Андрей Алексеевич Молчанов

Главное управление

© Андрей Молчанов, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

Часть первая

Глава 1

Очень тяжело, муторно и постыдно просыпаться в утренних сумерках камеры предварительного заключения.

Особенно с похмелья, усиливающего чувство вины как за свой добровольно отравленный организм, так и за пострадавший от твоих раскрепощенных алкоголем поступков общественный порядок.

Ободранная сухость в горле, словно я сжевал рулон наждачной бумаги, сведенный судорогой желудок и глупая моя голова, тяжелая, как пудовая гиря.

Рядом со мной, уткнувшись лицом в обширный, от стены до стены, дощатый настил, этакую общественную кровать на взвод правонарушителей, храпело единственное, слава богу, неизвестное существо. Лохматое, в грязных джинсах и ободранной синтетической куртке. На свешенной с настила ноге неизвестного болтался стоптанный ботинок с прилипшим к подошве окурком, другая нога была нага, даже без носка. И отличала ее грязная мозолистая пятка.

Что же я вчера натворил?

И вспомнилось. Разрозненно, отрывочно, но волосы на голове сразу встали у меня дыбом от этих воспоминаний.

Вчера я стрелял в человека. И не просто стрелял, а стрелял на поражение, в голову, и попал.

А предшествовали меткому выстрелу обстоятельства сугубо житейские, на поводу у которых я легкомысленно пошел. Дернул меня бес поехать на машине к приятелю на день рождения, хотя жил тот в двух километрах от моего дома и я мог к нему вполне протопать пешком или же поймать левака. Ведь знал же, что буду там выпивать! Знал и то, что разойдемся поздно, но хотел, со всеми удобствами усевшись в машинку, тихими переулками дорулить до дома. Вероятно, с какой-нибудь залетной дамой, снятой на празднестве.

Вот и дорулил. До первого перекрестка, где столкнулся с машиной. Как – не помню. Ударил в водительскую дверь. И в звуке удара было что-то жуткое, словно нутром ощутил, как за крашеной жестью и виниловой обивкой хрустнуло что-то живое и беззащитное.

Насчет беззащитности я, правда, ошибся. Из машины, отплевываясь матюгами, степенно извлек свои телеса дядя внушительных габаритов. И хотя был я, увы, пьян, однако уяснил мгновенно и убежденно, что и для дяди трезвость не норма жизни и состояние его сродни моему, словом, того же поля ягодка.

А покуда он, грязно выражаясь, выбирался из своей помятой колымаги, я последовал его примеру, одновременно отзванивая своему ближайшему дружку Юрке Шувалову, милицейскому оперу. Произнес кратко, услышав его сонный голос:

– Попал в аварию в нашем районе, я пьяный, выручай… – И тут же дал отбой, ибо в последующий миг мой нечаянный оппонент достал из-под полы куртки «Макаров» и, разевая пасть, заорал в мой адрес типа: «Стоять, падла!» – наведя ствол на меня.

Я остолбенел на минуту, но тут из «Макарова» хлестнул оранжевый клин огня, и над моей головой, туго уходя в ночное небо, пропела пуля.

Я не знал, что имел в виду этот мужик: то ли напугать меня предупредительным выстрелом, то ли прострелить мне череп, – и среагировал механически. Выхватил из кармана газовый «Кольт», доставшийся мне по случаю, метнулся поближе к противнику и выстрелил практически в упор в его наглую физиономию.

И – обалдел. Ибо физиономия мгновенно превратилась в кровавую маску. Он взвыл, выронил свой «Макаров», обхватил ладонями лицо, а далее, как по мановению волшебной палочки, рядом с нами затормозила милицейская машина, в фиолетовом отсвете мигалок возникла искаженная злобой сиреневая, как у утопленника, морда патрульного, и тут сзади на голову мне словно обрушилась бетонная балка. Ну и все. Тишина и покой. И только сейчас испарившееся в никуда сознание начинает неохотно возвращаться к воспаленным от алкогольных излишеств нейронам, ведущим перекличку и подсчет невосполнимых потерь в своем личном составе.

Но что же случилось? Почему этот мужик умылся кровью от выстрела из газовика? Отлетели фрагменты гильзы? Но не могли они причинить ему такие увечья… Или померещилось мне в ночной темени этакое обилие крови?

Впрочем, ответ на этот вопрос мне, безусловно, прояснят, на гадания можно времени не тратить.

Я горестно вздохнул. Всю жизнь тюряга ходила за мной по пятам, но, чувствуется, теперь зацепила своим когтем прочно, не открутишься.

Впервые я едва не угодил в колонию для малолеток еще в школе, хотя детство мое и юношество были вполне благополучными, как и семья, в которой я вырос, обитавшая в тихом спальном районе Москвы.

В семнадцать лет со мной произошла вопиющая нелепость: возвращаясь после уроков с однокашниками по домам, мы, резвясь и дурачась, хлопая друг друга портфелями и кидаясь снежками, постепенно утрачивали в своих шалостях чувство меры. Удары становились все чувствительнее, а снежки – крепче и злее. Очередной снежный ком болезненно угодил мне в физиономию, и я, в то время перворазрядник по самбо, провел обидчику злую стремительную подсечку, отчего он, поскользнувшись на гололеде, совершил немыслимый пируэт, воткнувшись головой в асфальт. Итог: смещение шейных позвонков, сотрясение мозга, возбуждение уголовного дела влиятельными родственниками пострадавшего и тяжкое его закрытие стараниями моих родителей и баснословными по тем временам деньгами.

Но я навсегда запомнил, когда милицейская машина увозила меня от дома в отделение к дознавателю, свое страшное осознание неотвратимого падения в цепкую, долгую бездну неволи.

Я ежился в холодной тряской клетке, куда, как в душегубку, тянуло серным выхлопом из проржавевшего глушителя, и думал поникло, что вот и окончилась школьная моя безалаберность с родительской заботой, первыми влюбленностями, таинством распития портвейна в подъезде на подоконнике, походами на подпольные рок-концерты и посиделками с дружками и вскоре мне предстоит выживание в безысходной тюремной казарме.

Обошлось. Хотя как сказать? Меня исключили из комсомола, а потому в приемной комиссии института, куда я поступал, сделали все, чтобы завалить меня на экзаменах, а вернее, выставить мне трояки, хотя отвечал я на твердые пятерочки, но экзаменаторы, проникнувшись инструкциями сверху, бесстыдно выводили мне всякий раз удовлетворительно, не более того. Об этих инсинуациях партийно-комсомольского подполья мне проболталась секретарша приемной комиссии, возвращая аттестат.

А тут подоспело мое совершеннолетие, и я ахнуть не успел, как после домашнего блаженства, котлет и салатиков с крабами, уютной кровати и незабвенных подруг угодил на призывной пункт.

То ли я вызывал в военкомате подозрения в своем тайном желании отвертеться от исполнения священного долга, а такое желание у меня определенно имелось, как и знакомый врач, давший мне надежду на откос по медицинским показаниям, но, так или иначе, на следующий день после дня рождения на порог квартиры заявились участковый и лейтенант из военкомата, предписав мне следовать за ними.

Как раз шел призыв, в который я столь трагически вписался.

Я попал в армейские силки, как зазевавшийся суслик в пасть удава. И первое свое пробуждение под казарменным сводом, на верхнем ярусе панцирной койки, за пару минут до подъема, запомнил как самое тягостное из всех своих пробуждений: вот тебе солдатские нары и два бесконечных года неволи и тягот. Безысходных.

Однако то пробуждение в сравнении с сегодняшним – благое событие. Ибо, чувствую, на сей раз двумя годами поражения в правах я не отделаюсь.

Существо на настиле всхрапнуло томительно, после, приподнявшись на локтях, надсадно откашлялось и наконец обернуло ко мне свой лик.

Это был скуластый, патлатый парень лет тридцати, с узким лобиком и тонкими потрескавшимися губами.

Парень обвел бесстрастным взором помещение, в котором находился, равнодушно кивнул мне, ощупал себя деловито – видимо выясняя наличие телесных повреждений, затем осторожно соскреб ногтем с носа коросту засохшей крови и хрипло, как бы для себя, изрек:

– Ну, как всегда. Приплыли. Все понятно. – Прищурился задумчиво, а после обронил в пространство: – Друг, закурить есть?

Я отрицательно покачал головой. Затем сказал:

– У тебя окурок к подошве прилип.

Парень, отчего-то не удосужившись башмак снять, ловко, по-обезьяньи вывернул свою щиколотку обеими руками, будто проводил на ней болевой прием, и отсоединил сплющенный бычок от подошвы.

На отсутствие второго ботинка внимания он не обратил.

Затем, морщась в каком-то раздумье, порылся в кармане куртки и вытащил из него серую замусоленную спичку.

Я не без любопытства наблюдал за его действиями. Передо мной находился, без сомнения, бывалый человек, и его навыки в преддверии моих тюремных перспектив, кто знает, может, и следовало перенять.

Парень внезапно надул пузырем сизую от недельной щетины щеку и резко, как бритвой, мазанул по ней головкой спички.

Спичка загорелась. Я сглотнул слюну от удивления, едва не закашлявшись.

Вскоре в камере поплыл табачный дымок.

– За что устроился? – по-товарищески протягивая мне окурок, вопросил собрат по несчастью.

Я отмахнулся от его любезного предложения. Ответил:

– Ушел в пике, ничего не помню.

– Вот и я тоже, – грустно поведал он. – Жду вспышек памяти или сведений со стороны. Пили у Люськи, да, было… Потом пошел за добавкой. Дальше – короткое замыкание. Но коли нас упекли не в вытрезвуху, а в реальную ментовку, значит, мы втюхались в историю с продолжением.

Дверь камеры отворилась.

– Колокольцев Юрий, на выход…

Я протер слипающиеся глаза. Молоденький, тоненький милицейский сержант, стоящий у входа в камеру, словно перенесся из прошлого, из далекой армейской учебки, и снова вытряхивал меня из сонного забытья в безрадостную действительность: дескать, вставай, новобранец, труба зовет! Да, труба мне. Поскольку не новобранец я, а задержанный и зовет меня следователь.

Видимо, это карма. И на сей раз я и впрямь буду сидеть. И поделом!

Руки за спиной, щербатая плитка милицейского предбанника под ногами, лестница на второй этаж, серые проплешины на истертом паркете, размытое спросонья и с похмелья пространство тесного коридора, наконец, дверь с табличкой.

Ну, держись, дружок.

А вот и дознаватель. Первое впечатление окрыляет. Женщина лет двадцати пяти, личико открытое, симпатичное, свежее, милицейский мундир с капитанскими погонами без складочки, макияж безукоризненный, а какие колени выглядывают из-под юбочки, так славно облегающей безупречный изгиб бедер, какие колени…

А вот колец на ней златых – множество, причем одно со скромным, но явно натуральным бриллиантом. Значит, дорогой следователь, обласканный, цену себе знающий, и уж наверняка не без почитателей прелестей, скрываемых за казенной одежкой… А тут я – с опухшей мордой, с перегаром и с горячим уголовным грехом за спиной. Нет надежд на совместный ужин с этой красавицей, а уж мечтам о прочем и вовсе отбой!

– Колокольцев Юрий Петрович… – констатировал следователь, цепляя небрежно перламутровым ноготком одну за другой лежавшие на столе бумаги, с моей персоной соотнесенные. – Что же вы так… неаккуратно?

– Карма, – сказал я без юмора.

– Твердой поступью идете на серьезный срок, – вполне дружелюбно продолжила она.

Положительные сексуальные эмоции начали стремительно угасать. Теперь мне хотелось одного: припасть к запотевшему бокалу с пивом. Последствия вчерашних возлияний жестко брали свое, свербя в иссохшем нутре и нудной болью распирая череп.

– Итак, все ясно, – продолжила она с терпеливым вздохом. – Забыв, что смесь алкоголя и бензина крайне опасна, и возвращаясь на личном автомобиле домой в нетрезвом состоянии, вы совершили аварию, причинив имущественный ущерб гражданину Серосливову, находящемуся ныне в травматологическом отделении городской больницы за номером тридцать шесть…

– И чего с ним? – бесцеремонно перебил я ее тираду.

– Перелом трех ребер, трещина бедра… И многочисленные глубокие повреждения тканей лица дробовым патроном из незаконного, принадлежащего вам револьвера «Кольт» западногерманского производства.

– Как… дробовым? Это же газовая стрелялка…

– Дробовая и одновременно газовая, – пояснила она покладисто. – Патроны калибра девять миллиметров внешне отличаются лишь материалом гильз. У газового патрона они медные, у дробового – латунные. Уж коли носите ствол, разберитесь, как он стреляет и чем… Кстати, вам действительно не повезло: в барабане боевой патрон был один, остальные – так, для вони… По случаю, чувствую, вам игрушка перепала.

– Но жив, главное, этот-то?..

– Это главное, точно… – Она улыбнулась снисходительно. Губы у нее были сочные, даже припухлые, словно зацелованные, без следа помады, но очерченные самой природой безукоризненно, как рисованные. – Но вот второстепенных элементов набирается столько, что все главное и позитивное они перекрывают с лихвой. Начнем с физиологии…

– Имеете в виду нетрезвое состояние? – заторопился я с оправданиями. – Так я вам по этому поводу тоже деталь вставлю в смысле пояснений… Когда потерпевший из машины выполз, я его очень объективно рассмотрел… И хотя он полученными повреждениями некоторым образом маялся, но я по ста признакам уяснил: человек еще круче меня погулял. Его-то освидетельствовали? Да и ехал он, шляпа, с выключенными габаритами, отчего я его и не углядел в темноте. К тому же нарушение обоюдное…

– Это кто вам сказал? – Пауза. – Я, кстати, с Шуваловом час назад говорила… – Последнюю фразу она произнесла нейтрально, словно бы невзначай обронила. И потупила глазенки свои ясные, с давно изжитой, увы, наивностью. – Как вы ему вчера позвонить-то успели…

Я кивнул потерянно, в который раз с благодарностью вспоминая своего тезку и приятеля еще со школьной поры. Ныне капитан милиции, он служил в каком-то захолустном подразделении в области. Однако многими полезными связями обладал. И, видимо, теперь пытался благодаря им смягчить мою участь.

– Так вот, – продолжила она. – Серосливов был трезв, на то существует медицинский документ. А насчет нарушений… Что вы там про обоюдное? Вы под «кирпич» ехали…

– Никакого отродясь «кирпича» в этой местности не было!.. – возмущенно начал я, но она перебила:

– Висит там «кирпич». Но не висел бы, соглашусь, если бы Серосливов не был заместителем прокурора района. Понял? Теперь въезжай, в какой «кирпич» ты въехал! И кому рожу разворотил из левого ствола! – В голосе милашки в милицейском мундире внезапно прорезались бескомпромиссные служебные интонации.

– И чего будет? – спросил я, преисполняясь беспросветной обреченностью.

– Будет уголовное дело. И подписочка о невыезде… Это Шувалову спасибо скажи. А то бы окунули тебя в камеру по подозрению в покушении… Ну, кое-какие детали насчет подписочки тебе твой друг объяснит…

– Это я понял, – послушно кивнул я.

– И что еще? Договаривайся с потерпевшим, вот.

– А получится договориться?

– Если повезет, – покачала она головой недоверчиво. – Если очень повезет. Но в любом случае это будет… – И с сокрушенным искренним выдохом прибавила: – Ну… очень дорого!

Я подписал необходимые бумажки, забрал документы и деньги, на удивление оставшиеся в сохранности, и вышел из сырого тепла милицейской шарашки в серую промозглость февральского денька. Все вокруг было словно замазано кистью в затхлой известке: и дома, и заснеженные пустыри, и небо, и даже разноцветные машины лились блеклым, как манная каша, потоком в зев магистрального туннеля.

А через считаные минуты я уже сидел за столиком в пивном ресторане и тянул ледяное вожделенное пиво, заедая его колечками кальмаров, запеченных в колючем песочном кляре.

Владела мной тупая усталость и отрешенность, мысли были короткими и редкими, как свиная щетина, и я с огорчением покосился на озарившийся неоновой вспышкой экранчик телефона. Из бездумия моего приятного одиночества меня пытался истребовать некто, наверняка причастный к случившейся накануне беде. Я угадал: звонил спаситель, тезка Шувалов.

– Ну, злодей, отпустили тебя?

– Сказали передать тебе спасибо.

– Передашь. И не только мне, и не только на словах. Чтобы вечером был дома, подъеду.

– Дело серьезное?

– Нерадостное.

Отложив телефон в сторонку, я пригорюнился.

Да, теперь уж точно достала меня тюряга!

Недаром мне говорил один битый мужик в мою бытность работы в артели на золотом прииске: все зэки, как правило, после второй ходки возвращаются в зону. В лучшем случае тень этой зоны всегда висит над ними, и только оплошаешь, накроет она тебя неумолимо. Как коршун зазевавшуюся мышь. Видимо, существует некое притяжение тюрьмы. И возвращаются в нее разно: кто по дурости, кто по недоразумению, а кто уже настолько к зоне привык, что дом она ему родной, а воля – так, сон, а во сне чего не начудишь, чтобы проснуться в безопасности, в родной реальности решеток и двухъярусных коек.

Вот и меня, много раз чудом не срывавшегося за опасный край, три раза пребывавшего под следствием, томило предчувствие: как-нибудь где-нибудь, но не примечу волчьей ямы, свержусь в нее… И молил про себя: не дай Бог!

А он взял да как дал!

Однако на Бога грешить нечего. Наши неудачи нами же и выпестованы.

Обидно другое: сейчас излет бесноватых девяностых, уже порастративших былую лихость, но с явными отголосками прошлых криминальных войн, убийств, грабежей и разбоев, которых успеть бы учесть, не то что раскрыть. И на таком бурном фоне общественной жизни мое отступление от норм закона эпизод в общем-то серенький. Тем более позавчера в нашем же районе в экипаж милицейской машины, пытавшийся задержать нарушителя, тот бросил гранату. И скрылся. А вот мне, голубю мирному, крылышки мигом склеили.

Кто знает, может, гранатометатель этот был обкуренным недоумком и сейчас крестит лоб, недоумевая, как его пронесло легким пухом над милицейской бездной. И может, сидит сейчас в этой же пивнухе, в ус не дует… А вот я попался, и пощады мне никакой. Не угодил я чем-то высшим управляющим иерархам, загнавшим меня по случаю в непролазную колею.

Хорошо, и в самом деле умысел на теракт не шьют, все-таки прокурора покалечил.

За окном пивнухи – то же куцее разнообразие серых тонов, вялое соревнование их ущербных оттенков. Надо бы посмотреть, что с машиной, ведь стоит, брошенная, в злосчастном дворе, того и гляди разграбят. Но на это нет ни сил, ни желания.

Посмотрев на свою физиономию в зеркале милицейского туалета, я понял, что на работу сегодня идти некому, ибо в зеркале показывали ужасы, и лучшее, что можно сделать, – предаться тихому пьянству и размышлениям о грядущей горькой доле. Вернее, как выпутываться из ситуации, чреватой увесистым сроком заточения. Ведь статей целый букет!

Как ни крути, но длительная побывка в колонии за комфортабельную доставку своего туловища из гостей к дому рисовалась мне неотвратимо и убежденно. Как будто из всех дурных предчувствий уже вылепился на тайной кухне судьбы и тут же зачерствел в каменной грозной коросте пудовый кирпич приговора, должный шмякнуться мне на темя. К тому же ясно без подсказок, что срок могут дать по верхнему краю, учитывая прокурорский статус пострадавшего.

Я пребывал в унынии, но никак не в смятении и страхе. Мне даже было по-человечески жаль прокурора, но, с другой стороны, вряд ли ему было жаль меня, а потому на поддержку с его стороны надеяться не приходилось. Единственный выход – откупиться. Но во что будет оценен ущерб? Все мои ценности – квартира и полиграфическая лавочка в полуподвале у метро. Там у меня ксероксы, обслуживающие потребности залетной публики. Лавочка, открытая на паях с партнером Изиком – бакинским пронырой, пытающим счастье в столице, – приносит доход, окупающий мои весьма рядовые потребности, но уж никак не ту взятку, которая покрыла бы отступные следствию и покалеченному законнику. Мир правоохранителей от меня далек, но, по слухам, мыслят там финансовыми категориями, далеко превосходящими мои фантазии. И нейтрализовать дензнаками сегодняшний переплет в состоянии разве владелец какой-нибудь нефтяной скважины. Но те, у кого она есть, передвигаются на персональных машинах и ответственности за случившиеся аварии не несут.

Однако, несмотря на текущий черный момент, кое-что мне придавало хоть вялого, но оптимизма. Во-первых, основной ценностью бытия я полагал свободу и этой ценностью в настоящий момент обладал. Мой жалкий бизнес, мой старенький автомобиль и моя типовая квартирка, похожая на одну из сот в улье города, рассматривались мной как некоторые базовые достижения, но никак не краеугольные камни бытия. Во-вторых, у меня был паспорт с действующей американской визой, и уже завтра я мог прибыть в город Нью-Йорк к постоянно проживающей там маме.

В Америку меня никогда не тянуло, но, если уж выбора не будет, помучаюсь на чужбине, тем более муки такого рода с точки зрения обитателя исправительной колонии увиделись бы верхом блаженства. А как отмаюсь по верхней планке возможного приговора, так и вернусь. Хотя тут не загадаешь, не один годик придется провести в чужедальних пампасах. Наконец, в-третьих. Мой закадычный дружок Юра Шувалов, светлая голова, что-нибудь да придумает. Парень он из среды деревенской, родители его и до сей поры живут в подмосковном селе, а в столицу еще ребенком его забрала на воспитание и иждивение бездетная родная тетка, уговорившая сестру приютить мальчишку у себя в городе. Да и что ему могла дать спивающаяся, с каждым годом пустеющая и в те давние времена деревня?

Недавно тетка отошла в мир иной, и Юрке досталась ее квартира, где он жил, как и я, в условиях холостяцкой вольницы.

Юрка донельзя ушлый и прожженный тип. И, несмотря на то что милиционер, авантюрист и та еще пройда! Помню, еще в сопливые школьные времена то и дело втягивал меня в мелкие, но отчаянные аферы: то в троллейбусах сдачу с платы за проезд собирали – мол, граждане, всю мелочь давайте сюда, мы в кассу гривенник по ошибке зарядили… Ну, с троллейбуса на троллейбус по трешке за вечер набирали. Для двух третьеклассников – богатство! Классе в четвертом продавали поддельные билеты в парк культуры «Сокольники», в пятом – меняли у иностранцев пионерские значки на жвачку и импортные сигареты. Я, собственно, составлял другу компанию, не более того. Нажива меня не интересовала, мошенничество откровенно тяготило, но как не поддаться пламенным убеждениям моего неутомимого в поисках приключений товарища? Натуры, без сомнения, преступной. С другой стороны, бытует утверждение, будто преступник и полицейский – две стороны одной медали. Наверное, так. Вот и занесло прирожденного афериста на службу в милицию. Окончил он престижный юрфак МГУ, но никаких могущественных связей для устройства на теплое местечко к поре распределения не обрел, а потому подался в простые опера. Хотя ныне двоюродный его дядя выбился не куда-нибудь, а в вице-премьеры государства Российского. Правда, с отдаленным по кровному родству племянником не общался и судьбой его не интересовался совершенно.

Пожалуй, Юрка – единственный человек, с кем мне было всегда легко и просто, кто всегда поспешал на подмогу и воспринимал все мои просьбы как личные проблемы. А потому в нынешней ситуации надежды на него я возлагал значительные.

Из пивнухи побрел домой в унылости зимнего московского пейзажа, держась подальше от дороги, подернутой жирной черной пленкой, к конгломерату из химикатов, сажи и грязи. Чистота на улицах Москвы имеет два состояния: либо когда грязь замерзает, либо когда засыхает.

Тусклое небо, тусклые панельные коробки, влажные коряги деревьев, переплетшие ветви словно в замершем соитии, протухший от выхлопов и соленого дворницкого песка снег. Выцветший в тихую убогость мир. Элитная среда московского прозябания, благодать сирости. А вот стальная дверь знакомого полуподвала, бывшей подсобки местного жилуправления. Что ныне за ней – неизвестно и неинтересно, но часть моей жизни за этой дверцей осталась.

Когда-то здесь был подпольный цех, где во времена совдеповского дефицита с двумя бодрыми лоботрясами мы клепали высококачественную бижутерию. Работа была творческой, отчасти даже художественной, с элементом добросовестного копиизма высокохудожественных западных образцов, но окончилась печально: условным сроком за незаконное предпринимательство. Я был на подхвате, а потому получил лишь годик, а затем судимость мне сняли, ибо социализм начал перерождаться в капитализм и данное преступление в прозревшем прогрессивном обществе стало почитаться за праведную норму бытия. Лоботрясы же, ныне уважаемые владельцы сети ювелирных магазинов, угодили на пару лет за решетку. В их новое партнерство мне хода нет, я третий лишний. Впрочем, бедовали они в одной зоне, что способствовало сплочению их дальнейших коммерческих планов.

Накануне вынесения мне приговора умер отец, так что кто с корабля на бал, а кто с суда на похороны. Мама погоревала с годок, а после, будучи женщиной симпатичной и бойкой, познакомилась с заезжим американцем и отправилась ковать свое счастье в город Нью-Йорк. В ту пору кончались смутные восьмидесятые.

После отъезда родительницы в моем распоряжении осталась двухкомнатная квартира, некоторая сумма денег от реализованной криминальной бижутерии, правильная сексуальная ориентация и кучка знакомцев, близких к прежнему бизнесу, что были устремлены на добывание хлеба насущного в точности и сообразности с многочисленными статьями УК. Более того, меня тянули в набирающие силы бандитские группировки, в контрабанду и мошенничества, но я выбрал иной путь: поступил на заочное отделение юридического института по специальности «уголовное право» и устроился работать шестеркой в районный суд.

Покрутившись поблизости от уголовной среды, я уяснил, что она мне абсолютно чужда и инородна. А судимость моя была не более чем роковой нелепостью, превратностью судьбы, зловредным изыском фортуны. Мир жулья и разбойников я попросту презирал. В нем никогда не было созидательности и правды. Зато сколько угодно лжи, подлости и жадности. Всякого рода «понятия», подменявшие «кодекс чести», были смехотворны своей вычурностью и нелепицей по сравнению с тем, на чем они произрастали. Воровское «благородство» и участие к ближнему – то есть к подельнику или сокамернику – всегда держались на выгоде, расчете и в любой момент могли быть вывернуты наизнанку.

В суде я отработал год на медяках зарплаты, а после подался по наущению одного из знакомых матери, бухгалтера крупной золотодобывающей артели, в Сибирь.

Вот там началась жизнь! Меня окружали потрясающие типажи! Все как один стальные мужики с изломанными, удивительными судьбами. Многие умницы и эрудиты. Упертых уголовников среди них не было, но прошедших зону – в изобилии. И жизнь среди них закалила и воспитала меня как самый высший жизненный университет. И пахали мы до седьмых потов, и случалось у нас стычек и приключений без счета, но дружба наша была крепка, а коллектив нерушим. И кто был суетен, вороват или характером жидок, вылетал из него в первую же неделю общей работы и сурового таежного общежития.

Деньги я заработал немалые, но в последующих финансовых кризисах они обратились в прах, а после рассыпалась артель, ибо добывали мы золото, а получали уже никчемные бумажки, потому пришлось возвращаться в Москву.

Институт с грехом пополам я окончил, но после вольных хлебов идти на тягомотную копеечную службу не пожелал. И устроился, дабы присмотреться к окружающей меня жизни, грузчиком в большой продовольственный магазин, поближе к вкусной и здоровой пище. Познакомился с парой девушек, поставил на новые колеса мамины «Жигули», на которых халтурил по настроению, и начал приводить в порядок давно не освеженную ремонтом квартиру. При замене слива кухонной раковины пришлым сантехником обнаружилась трещина в подводящем шланге. За шлангом поехали в магазин.

По пути у ограды детского садика сантехник приметил сиротливо стоящую тумбочку, видимо вынесенную на тротуар за ненадобностью.

– Точь-в-точь как твоя под мойкой, – поглаживая чумазым пальцем дыбившуюся под носом ржавую похмельную щетину, сообщил он. – Но твоя – того, подмокла с полу от перелива, подгнила, покосилась. Давай эту на заднее сиденье… Влезет, точно. Заменим рухлядь на свежак!

Свежак оказался мебелью, вынесенной из здания детского сада с целью перевозки в иное учреждение, и представлял собою социалистическую собственность и несомненную материальную ценность.

Из окон нас заметили какие-то нянечки и даже, как следовало из протокола, криками пытались пресечь наши деяния, но пресек их патруль, встретивший нас на выходе из магазина.

Смех смехом, а статья об открытом хищении (грабеже) госимущества по предварительному сговору группой лиц означала для лиц большую драму. В очередной раз я едва не влился в ряды контингента колонии общего режима, но выручило чудо: дело рассматривалось в суде, где я некогда разносил бумажки, судья меня помнила с положительной стороны, и все вновь обошлось условным сроком, так что со скамьи подсудимых я был опять лояльно выдворен в неверные объятия ее величества Свободы, изменившей мне сегодня уже всерьез и бесповоротно с прокурором Серосливовым…

Ну а далее я открыл полиграфическую лавочку на паях с трудолюбивым кавказским человеком, случайно подвернувшимся мне на жизненном пути.

В последнее время, правда, он донимает меня своей неуемностью, планами по расширению бизнеса, призывами к закупкам новой аппаратуры, съему огромного помещения аж на самом Арбате и прочей деловой активностью. А я, откровенно обленившийся сибарит, чувствую себя гирей на его ногах. Он активен, как скаковой жеребец. Он хочет много денег. Он представитель того племени мусульманских тихих завоевателей, что постепенно и неотвратимо заполоняют не только Москву, но и всю Европу. Они не пьют, они умеют и любят работать, они смело и радостно рождают детей, свою смену (у Изика их уже четверо), они заботятся о детях! – они чтут и кормят родителей, и они в итоге возьмут верх. А вот мы вымирающий вид, деграданты. Лентяи, жулики и краснобаи. Лишенные идеологии, забывшие свои корни, не творцы и не производители, а крохоборы от торговлишки нефтью и лесом, должные стать в ближайшем будущем прослойкой между мусульманами и китайцами. Интересно, кстати, чем руководствовалась моя мама, переезжая на Запад? Насчет большой любви к будущему супругу – это едва ли. Простецким желанием оказаться в благополучной стране с социальными гарантиями? А вот это – бесспорно. Но мне кажется, есть тут и еще один затаенный мотив, причем главный. Ее постоянно и планомерно за ломаный грош использовала и обманывала страна: своими выспренними лживыми лозунгами, уравниловкой, тайной полицейщиной, бездушной властью, чиновной спесью, блатом и кумовством, сгоревшими банковскими вкладами, наконец. И чего она не могла простить стране никогда: канувших в лагерях репрессированных родителей. А когда все поменялось и провозгласили свободу, она посчитала, что все вернется, ибо снесли надстройку, но на прежний фундамент те же кирпичи лягут, и цемент для них замесят по старому рецепту. Так, по крайней мере, выходило из ее разрозненных реплик. И пусть не идея двигала ею, а инстинкт, суть ее переезда была в отрешении именно от темного нутра нашей чванливой и жестокой Российской империи. А вот рафинированный империализм представился и убежищем, и благим горизонтом. И что забавно – со своим трудолюбием, ответственностью, скромными бытовыми пожеланиями и стремлением учиться новому она растворилась в Америке, как сахар в воде. Ее обожал муж, ее окружали новые друзья, она работала бухгалтером в крупной компании, и ей ежегодно повышали зарплату, она в считаные месяцы заговорила на английском, причем благодаря своему музыкальному слуху почти без акцента, она вросла в чужую почву как в родную, словно бы для нее и предназначенную. Но главное и обидное для меня: она не только не хотела навестить Родину, но с искренним ужасом отторгала от себя даже саму идею такого визита. А вот мне, недоумку, возможно, наша страна дураков казалась землей обетованной. И на призывы мамы к воссоединению я реагировал вяло, хотя разок и навестил ее американские пенаты.

Визу, правда, получил со скрипом. Дал, простодушный чудак, положительный ответ в анкете относительно судимостей. И консул попросил принести копии приговоров. Ознакомившись с последним, где фигурировало слово «грабеж», поднял на меня испуганно толстенные линзы роговых очков, молвив:

– Да вы же… гангстер!

– Но я же к маме… – промолвил я.

И визу дали.

Впечатления от визита были приятными и пресными, как от рахат-лукума после кружки пивка. Уютный бруклинский домик в пляжной зоне океана, примыкающий боковыми стенами к себе подобным; задний дворик с зеленой лужайкой и разноцветьем клумб; тихая улочка, обсаженная вековыми деревьями; морской кристальный воздух.

Супруг мамы, сухопарый доброжелательный ирландец, профессор медицины, принял меня по-родственному, хлопотал о каждой мелочи и каждодневно убеждал остаться, но веяло от него такой добропорядочной скукой и пунктуальным распорядком, что утомился я в предупредительности его до невозможности. А эти чинные компании местных розовощеких обывателей с их сходками на шашлык, именуемыми «пати» и «барбекю»; картинный ужас при виде сигареты в моих руках; металлокерамические улыбки, вопросы о том, есть ли в России мамонты, чем балалайка отличается от банджо и построят ли демократы мавзолей для Горбачева и Ельцина согласно известной исторической аналогии. Наконец, бесконечные дебаты о налогах, страховках, акциях и деньгах.

А местечко – вполне. Все заборы – в гроздьях винограда, теплынь курортная. Вышел в шортах с удочкой к океану – и уди рыбку. Ялта. И даже не верится, что в часе езды Манхэттен с его небоскребами и выспренними авеню. А поблизости дислокация крепкой русской общины, Брайтон-Бич. Если жить там – английский без надобности. Там уже колбасно-ананасная американская Одесса, соседствующая с нашей опять-таки американской Ялтой.

В общем, красота и симметрия, удобств куча, но через неделю я уяснил: пора домой, погуляли. Я даже не знаю, как описать свое состояние после проведенных за океаном трех недель. Я… заболел. Я энергетически ощущал свою оторванность от России. И никакие американские витамины восстановить образовавшуюся во мне болезненную пустоту, выкручивающую все нутро, не могли. И я рванул назад. И уже на следующий день по возвращении, оглядев знакомый заснеженный дворик, блаженно понял: дома!

После я много раз ездил по миру, но, когда убываешь за моря и долины с убежденностью обязательного возвращения, она, как прививка, спасает тебя от разлуки с корнями. А в Америку-то, чего греха таить, я ехал с тайной мыслишкой остаться… И мыслишка эта прививку изничтожила. Так или иначе, но я определился: жить мне суждено в России, а потому и будем здесь жить. Но моим большим американским достижением явился краткий и яркий любовный роман, продолжающийся до сих пор, и кто знает, что сулящий в туманном будущем.

Эффектную брюнетку звали Леной, и была она подругой мамы, хотя по годам являлась моей ровесницей. Но по уму и хватке превосходила десяток наимудрейших евреев и не то что коня, а слона могла остановить на скаку. Владела рестораном и парой магазинов, ездила на новеньком «Бентли» и буквально купалась в успехе и здравии. И просто не верилось, что деревенская девчонка из уральского села, набравшись наглости, без гроша в кармане приехала с каким-то танцевальным ансамблем в Штаты, осталась на улице, но выжила и выкарабкалась из трясины на свой солнечный газон. Чего это ей стоило – оставалось только догадываться. Хороший повод для догадок представлял ее супруг, от которого было двое детей: авторитетный итальянский мафиози. Уже пару лет они проживали раздельно, однако сохраняли весьма дружеские отношения.

– А чего расстались? – спросил ее я.

– Да все само собой изжилось, – равнодушно пожав плечами, объяснила она. – Прошла любовь, остались хлопоты. Обычное дело, никто не в претензии. На детей денег дает, оставил мне дом… И в делах помогает. Нормальный мужик. И я его понимаю: сорок с небольшим, вокруг двадцатилетние девки, своя яхта, каждый день праздник, а тут какая-то старая баба, детские сопли…

– Какая же ты старая? Тебя в кино снимать надо!

– Я уясняю сверхзадачу твоих комплиментов, Юра. Но ты просто не видел его девок.

И не увидел. И видеть никого не хотел после трех дней и ночей, в течение которых мы не вылезали из постели. И помани она меня, я бы остался. Но манить меня в свою жизнь она не стала. Сказала:

– Ты не из этих… Не из эмигрантов. Тебе в России жить надо. Тут ты гость, а приспосабливаться начнешь – хребет согнешь. Буду по тебе скучать. Но тебе соскучиться не дам. В России бываю каждый месяц по делам. Примешь в гости?

И залетала ко мне теперь эта дивная яркая птица постоянно, и жила у меня, моталась по своим неведомым мне делам, а после уезжала, оставляя меня счастливого, опустошенного, надеющегося на следующую с ней встречу и живущего в ожидании ее.

Я любил ее. Но отстраненно, понимая, что брак с ней был бы ошибкой. Органически совпадающие друг с другом любовники, собеседники и просто близкие люди, мы были разделены в общности бытия хотя бы своими характерами. Она была лидером – жестким, властным, подчинявшим вокруг себя всех во имя своих желаний и капризов. А я не терпел покушений на свою свободу. Широта ее жизни и трат заставляли меня лишь беспомощно воздыхать, а вступать в роль муженька-приживалы, рано или поздно должного влачить лакейскую лямку, ничуть не вдохновляло. Это великолепно понимала и она, тактично не замечая мою бедность и не выпячивая свое великолепие.

Мы стали ближайшими друзьями, и она поверяла мне все, как действительно родному человеку. Ох, Ленка! Как оказалось, ее связи с криминальным миром России и Штатов были всесторонни, и пользовалась она ими изощренно и твердо. Гнала в Нью-Йорк контрабанду, на корню скупив таможни по обеим сторонам границы, устраивала жаждущим визы и настоящие американские документы не без помощи своего муженька, отмывала деньги, поставляла кокаин в великосветские американские круги и спекулировала недвижимостью в Нью-Йорке.

Много раз она пыталась пристроить меня в какой-нибудь приличный бизнес, но что-то меня неизменно пугало, да и не хотел я быть ей чем-то обязанным и не стремился в ее деляческий клуб с его вычурными изысками и непомерными аппетитами, откровенно чуждыми моей натуре. Да и чего пенять на жизнь? Бизнес шел ни шатко ни валко, но на хлеб с икрой хватало, холостяцкая моя жизнь разбавлялась мелкими амурными приключениями, плыл я по теплому течению обстоятельств и стремительного времени, ни в чем себе не отказывая, ни к чему особенному не стремясь, и был, в общем-то, счастлив. К алмазам и злату был равнодушен, равно как к особнякам с сияющими палатами, а потому к большим деньгам не лез, ибо где большие деньги, там и большая беда. С биографией моей и судимостями карьера мне не светила, на большие предпринимательские проекты не хватало ни связей, ни мозгов. То есть упорно и принципиально я отрекался от желаний власти, миллионов и славы. Вялый, аполитичный мещанин. А скажите, куда стремиться и зачем? К высокой цели и к идеалам? Был бы рад. Только этот горизонт пуст. И сподвижников нет. Выросло и окрепло новое поколение, чье сознание напиталось чужой музыкой, фильмами и прочей поп-культурой. Это поколение потребителей, ни в грош не ставящих своего ближнего. И достаточно сесть в вагон метро, чтобы увидеть у каждого второго юнца наушник, через который в его мозг долбит ритмическая бессмыслица, а когда поезд вырывается на открытые просторы, то видишь стены гаражей и домов, размалеванных иностранными буквами. Настенная живопись – точно такая, какую я видел в трущобах Нью-Йорка. И по стилю, и по содержанию. А ведь кто-то вложил все это в мозги дурачков. Кто-то весьма умный. Понимающий, что и бомб не надо, и подрыва экономики даже, а только приучи племя молодое к извращениям и к эрзацам, и исчезнет в нем все живое и чуткое, и уж за Родину на амбразуру никто грудью не ляжет. Каждый будет в своей конуре высиживать. А коли горит конура рядом – плевать. Впрочем, даже интересно. Тем более мы живем в предвкушении катастроф. Мы упиваемся ими. И каждый раз, включая телевизор, ожидаем чего-то горяченького. Но ясное дело – чтобы случилось оно в безопасном отдалении от нас. И ничем я не лучше иных жителей моей страны третьего мира. Где главная цель – заработать на кусок колбасы. Или на «Мерседес» и на кусок колбасы.

Вот и для меня спокойная, размеренная жизнь, не отягощенная никакими конфликтами и нервотрепкой, дороже всего. Потому что дает мне главное: свободу. Свободу от каких-либо обязательств, кроме оплаты жилья, телефона и уборки в квартире. Другое дело – теперь это главное находится под нешуточной угрозой.

Под вечер прибыл озабоченный Юра со спортивной сумкой на плече, из которой извлек закуску, бутылку водки и пластиковый пузырь с пивом.

Прошли на кухню. Я принялся за стряпню, выслушивая новости по поводу своей персоны. Новости касались горестного будущего, связанного с решетками, конвоем и существованием по тюремному расписанию. Впрочем, излагал их румяный и бодрый Юра с неизменным своим юморком и ерничеством.

– В общем, пятерочка тебе светит, несомненно, – заключил он. – Этот Серосливов сказал помощнику: посадка этого гада, то есть тебя, дело моей чести. Вот так. Я через своих людей на помощника сразу же вышел, но тот пошел в отказ. Никакие, мол, деньги не компенсируют и прочее. Суд здешний, районный, председатель суда – сестра тещи потерпевшего, типа того. Комментарии излишни.

– У меня круги перед глазами от твоих фраз… – отозвался я.

– Скоро на заднице будут.

– Это от чего?

– От параши.

– Ты сюда веселиться пришел?

– А мне действительно весело, – сказал Юра. – Ибо, вероятно, все к лучшему. Но тут многое зависит от тебя…

– А от Серосливова?

– А от Серосливова только то, чтобы он не настаивал на твоем аресте. Но меня предупредят в случае чего. Пока время есть…

– И что даст это время? – Я разлил водку по рюмкам. Чокнулись.

– Мы ведь реалисты, правда? – напустив на жизнерадостную морду серьезность, многозначительно вопросил Юра, отправляя в зубастую пасть шмат ветчины. – И понимаем: тебе надо линять в Америку. В международный розыск тебя за эту ахинею не объявят, ограничатся федеральным; в компьютерах у погранцов ты покуда не значишься, да и не возникнешь там в ближайшее время, обещаю. Так что выход из положения ясен.

– Мне он был ясен, когда я очнулся в камере, – отозвался я злобно, расстроенный его игривостью, граничащей с издевкой. И коснулся машинально макушки – чувствительно припухлой от удара, видимо, милицейской дубины, в народном жаргоне «демократизатора».

– Ну и собирай шмотки, – сказал Юра. – Лично я тебе очень даже завидую.

– А вот я себе – нет, – отозвался я и вновь пощупал шишку. Здоровая, от души приложили, хорошо, кость крепкая, без сотрясения обошлось, не тошнит. Даже от пива. – То есть категорически нельзя открутиться? Я поговорю с маман, ее супруг парень небедный… Еще знакомая у меня есть там… Тоже девка не с паперти. Ну, отработаю в итоге…

– Хорошо, иди договаривайся с прокурором, – сказал Юра. – Только если тебе еще и взятку пришьют, до суда из камеры ты не просочишься. Но если и договоришься, объявят тебе тысяч сто… В американской, естественно, валюте. Не пойдет муж твоей мамы на такие траты, равно как и знакомая твоя. Удавятся, а то я не знаю американцев. Да и как ты вернешь эти деньги? Бизнес твой – шелуха, квартира слова доброго не стоит, машина – рухлядь… Отработает он, ха!

– Неужели сто тысяч? – вопросил я без особенного, впрочем, удивления.

– Ты плохо знаешь расценки в нынешней правоохранительной системе, – отозвался Юра. – Уж поверь мне на слово… Твоя подписочка, кстати, стоила десятку, по-сиротски. Но с этим мы разберемся постепенно… Я уже проплатил.

– За эти деньги я мог слетать в гости на «боинге» с черной икрой и с коллекционным шампанским… И не на соседнюю улицу, а в Австралию.

– Ну, как известно, у крепкого задним умом и жопа болит, и душа, – бессердечно пожал плечами Юра. – В общем, собирайся за океан. И не понимаю, что ты здесь забыл?! Что здесь хорошего? Чиновничий деспотизм, милицейский беспредел, бандитские наезды, засилье всякой швали из бывших республик… Продукты, вещи – сплошные подделки и дрянь. На каждом углу – мошенники. Ради чего здесь оставаться? Чтобы, как ты привык, летом ездить на рыбалку на Волгу, по грибы туда же, а зимой книжки читать, водку пить, фильмы глядеть один за другим? Ну и с девушками… соответственно.

– Да, все это ко мне относится, – согласился я. – Я примитивная, аморфная натура, привыкшая к нашей убогости и тихо затаившаяся в своем укромном уголке, который мне мил, как ничто иное.

– Во дела! Кому нужны возможности – Бог не дает! – стукнул Юра кулаком по колену. – А кому все в руки прет, те от возможностей рыло воротят, чудеса, да и только! Да я бы на твоем месте… Да еще при обилии своих корешей в Нью-Йорке, кто сейчас по штуке в день заколачивает там на всяких наших интеллектуальных фокусах… И ведь звали меня! Уже на подхвате, стажером, ту же десятку в месяц обещали… А за десятку в месяц… да я пчелу в жало! Эх, проклятое посольство, срезали на взлете!

Я хмуро кивнул. У Юрки было два отказа в получении американской визы. Третий и последующие давались автоматически. Так что попасть в Штаты он мог, только устроившись в ракетные войска.

– Так ты и раньше намеревался, значит… – промямлил я. – Родине изменить, сука.

– Прицел был, – кивнул он. – Но сначала, конечно, хотел посмотреть, взвесить…

Тут он взглянул на меня как-то странно, невидяще, и задумался, будто впал в ступор. После налил себе водки, одним глотком опорожнил стопарь и сказал неуверенно:

– А хочешь, я помогу вернуть тебе столь милый твоему сердцу быт? Только подвал новый найдешь и ксерокс там поставишь, чтобы на прозябание хватало. А с азера своего получишь долю за выход из бизнеса. Интересно излагаю?

– Очень…

– Тогда продолжу. Мне здесь все обрыдло. Отдел наш разгоняют, потому что народ из ментовки линяет, и остатками нашего личного состава укрепят иные периферийные подразделения. А у нас в отделе пять человек осталось, все увольняются. Я в этом смысле единственный, у кого есть перспектива. Перевожусь в центральный аппарат, причем на хорошее место, но об этом позже. Итак. Предложение: я беру твой паспорт и уезжаю в страну эмигрантов. А ты берешь мой паспорт, переезжаешь в мою квартиру и становишься мной. Всего-то дел.

– Я… милиционер? – исторг я нервный смешок.

– Стоп-стоп-стоп! – Юра помахал в воздухе распяленной пятерней. – Не вся сказка сказана. Тут много технических подробностей. И с документами надо все решить, и квартиру твою продать, и машину, и объяснить тебе кучу всего, чтобы ты в дерьмо с разбегу не въехал… Но в милиции служить тебе и не надо. Месяц-два посидишь в министерстве для отвода глаз, щеки пораздуваешь, а после – рапорт об увольнении, и свободен.

– В каком еще министерстве?

– А это отдельная история, – со значением произнес товарищ. – И вот какая. Месяц назад отбросил коньки мой дед в деревне. Ну, съехались все родственники на похороны – благо час на электричке от Москвы пилить, не упаришься… Подъезжает и мой двоюродный дядя со своим кортежем. Он же и ресторан местный снял под поминки, и все проплатил… Дед в нем души не чаял, нянькался с ним все его детство. И он деда любил. Даже когда в вице-премьеры выбился, не раз его навещал. Ну, стол, поминки, я в милицейской форме, чтобы обратно на машине в Москву без приключений доехать… И подзывает меня мой вице-дядя, обнимает за плечи по-родственному, интересуется судьбой и по пьяному делу и общему нашему кровному горю сетует, что времени у него нет за судьбами близких уследить, аж стыдно ему за это. Ну а я ему плачусь: не жизнь в милиции, а чернуха, а потому придется мне вскоре уходить в неведомые дали народного хозяйства. А он: не торопись, я тебе придумаю синекуру. Вот телефончик моего помощника, напомни о себе дня через три. А помощник позвонил мне уже назавтра. И сообщил, что переводят меня на полковничью должность в министерство. С одновременным повышением в звании. В секретариат заместителя министра. Бумажки перекладывать, по телефону отвечать.

– Тогда на кой же хрен тебе сдалась Америка? Ничего себе – полковничья должность, министерство…

– Мечты убогих, – откликнулся Юра. – Что стоит место какого-то референтишки? Ни горячих денег, ни реальной жизни вокруг. Пустая трата времени. Ну, приду я в это министерство. На слухах закулисных, мол, племянник вице-премьера, продержусь какое-то время, может, майора получу с ходу, как обещается, а дальше? Случись чего с дядей – повисну в вакууме. А то и сожрут, коли дядя напортачит чего на своей козырной должности и будет низвергнут из колоды… Мгновенно меня опять в какую-нибудь третьеразрядную ментовку засунут, а она мне – во где! – И он чиркнул ногтем по горлу от души, аж малиновый след прошел.

– Так чего время терять? Возьми да уволься, – рассудил я.

– Три дня назад не поздно было, – сказал Юра. – А сейчас это целая чехарда. Я уже не там, но еще не тут. Это сделаешь ты, оказавшись на моем месте. Или езжай в Штаты, какие проблемы? Мне туда с сегодняшней фамилией никак…

– И ты вот так без приглядки, как в омут, готов перепрыгнуть в Штаты?..

– Другие пригляделись. Говорю же: у меня там знакомых – рота. Примут как родного. И если они выжили, то уж я-то выкарабкаюсь, не сомневайся.

– И чего вам эта Америка далась? – в искреннем недоумении посетовал я. – Совершенно чужеродная…

– Да прекрати, – перебил он. – Чего тут-то родного? Свиные рыла чинуш и парламентеров? Да меня уже тошнит от этих быдловатых спесивых физий номенклатуры! Селедка и водка? Их и там навалом! Что еще? Нищета и разруха тебе любы как часть российского пейзажа? Ты из Москвы в любом направлении сто верст отмахай и как на машине времени в девятнадцатый век прибудешь. Нет здесь ни правды, ни ценности жизни человеческой. И паразит на паразите у власти. Ненавижу это государство! Оно как псих со справкой: никаких обязательств ни перед кем и ни за какие свои действия не отвечает. А наши выборы? Что парламентские, что президентские… Как и в коммунистические времена – фарс для рабов, потомков рабов. Я так понимаю, что твоя личная природа с энергетикой Америки не совместилась, оттого и прибыл ты к родному сортиру. А если бы нашел там дело стоящее, да еще и бабу такую же – хе! – так бы мы с тобой тут и сидели, больно бы тебе надо было!

– Ты предлагаешь аферу, – сказал я. – Как всегда, впрочем.

– А ты к ней склоняешься. Как, впрочем, всегда, – парировал он, и мы невесело и коротко хохотнули.

– Не, – сказал я. – Разоблачат меня – раскрутят так, что башка отлетит. Надо заглянуть в кодекс, чего нам там светит за такое сальто-мортале?.. Самый прикольный, доложу тебе, прайс-лист для любителей экстремальных увлечений.

– Больше того срока, что ныне тебе в форточку заглядывает, не получишь, – ответил Юра. – Есть риск, конечно, коли снова в криминал вляпаешься и твои пальчики откатают…

– Зато у тебя какой риск! – возразил я. – Случись со мной здесь неурядица, депортируют и посадят рядом на лавочке в клетке!

– Да хрен там! – взбодренный алкоголем, ответил он легкомысленно. – Пока в посольстве отпечатков пальцев не берут. И на въезде в Штаты тоже. Хотя и грозятся ввести процедуру… Ну, пока грозятся, я приеду и растворюсь. Мне тут Лева Шкиндер звонил, приятель мой, обещал сделать документы через неучтенный труп. Чистые, тоже без отпечатков в криминальных анналах. Причем авансом. А он серьезная рыба, я его по здешним делам знаю. Так что я-то прорвусь… Ты за себя беспокойся.

Внезапно ко мне пришло воспоминание из детства: мы, сопляки, лазали в ботанический сад воровать яблоки. Дело было чрезвычайно опасным: после окончания рабочего дня охрана уходила пьянствовать, но спускала с цепей огромных злобных псов, блуждающих по территории.

Юрка мгновенно выдвинул гениальную идею, незамедлительно им реализованную: взял соседскую течную суку и отправился с ней якобы погулять. Затем бесстрашно проник вместе со мной на территорию сада, где нас тотчас окружили здоровенные лохматые кобели. Нами, однако, они ни в малейшей степени не интересовались, крутясь вокруг породистой дамы из немецких овчарок и склоняя ее к сожительству. Юрка кобелей покровительственно и нагло пинал, они с покорным визгом отскакивали в сторону, а я тем временем неторопливо собирал урожай.

– И как ты предлагаешь провернуть это дело в его техническом аспекте? – поневоле увлекаясь его идеей, но и с сомнением вопросил я.

– Начнем так: свое личное дело из кадров в конверте я выдерну, дабы лично в кадры министерства его перевезти. У нас там одна баба, старший инспектор, я с ней пару раз переспал, она уговорится. Фото в деле мы переклеим в момент. То же и паспортов касается. Есть у меня умелец из подучетного контингента. Агент-фальшивомонетчик… Я у него год в обучении был, страшно интересное ремесло, доложу тебе. Решил приобрести гражданскую специальность. А вдруг сгодится? В той же Америке. Так вот. Далее остаются семечки: продажа твоей квартиры, ибо мне понадобятся подъемные, представление тебя соседям… А родителей я редко вижу, отоврусь занятостью по службе, долгосрочными командировками, а как документы в Штатах выправлю, навещу стариков. Звонить им буду, интересоваться… Не проблема, забудь.

– Ну ты и фрукт!

– Зато не овощ…

– Комбинация, конечно, интересная… – промолвил я задумчиво, и в самом деле захваченный внезапностью и изыском предложенного жизненного обмена, но еще ничего для себя не решивший.

– Есть один скользкий момент, – неожиданно серьезным и вдумчивым голосом произнес Юра. – Мои прошлые связи. Я их отрежу. Скажу, переехал служить в другой город, и на том потеряюсь. Остаются лишь дружки-менты. Но практически все они рассосались в гражданской массе. А устойчивых отношений у меня ни с кем не было. Тут на нас играет время разброда. При советской власти, трудясь в стабильном коллективе, я бы незамедлительно оброс кучей сослуживцев во всех конторах и, сев в министерское кресло, целый месяц бы выслушивал поздравления. А сейчас? Всучат личное дело, как спасательный круг на палубе тонущего корабля, – и привет! Кстати, кадровик наш тоже о пенсии рапорток начертал, что весьма кстати.

– Я – и в ментовке! – продолжал недоумевать я. – Лжедмитрий Четвертый! Попадья в доме терпимости!

– Расширишь свой кругозор, – вздернув картинно бровь, отозвался Юра, в очередной раз наливая водку по рюмкам. – И снова тебе повторю: покантуешься там пару месяцев – и на свободу. Чего ты переживаешь, в самом деле?.. Да и не единственный это прецедент в своем роде. Вспомни хоть пресловутого Леньку Пантелеева. Ведь служил же он в ЧК… Вообще замечено, что уголовники, попадавшие в органы, работали там очень эффективно. Вот только как информировать твою родительницу?..

– Какой я еще уголовник?.. – насупился я.

– В настоящий момент – самый натуральный, – урезонил меня Юра.

Ах да…

– С маман надо работать по факту, – сказал я, все больше и больше проникаясь сомнительной идеей. – Предварительный шум ни к чему. Да, вот еще. Встретил я в Штатах одного парня. Набедовался тут донельзя и рвался туда что есть мочи. Ну и дорвался. И сказал он мне так: представь, ты заблудился в тайге, голодал, измерз и вдруг оказался в тепле и уюте, но там, где ты оказался, морг. В нем ты в качестве, например, санитара, а не покойника, но в какой-то момент тайга видится милее…

– И тебя понял, и того парня, – сказал Юра. – Лентяи вы и миросозерцатели. Никакой внутренней и внешней динамики. Отсюда интеллигентские штучки. Время на раздумья у тебя до утра. Приеду рано. Возьму фотоаппарат с черно-белой пленкой и мундир. Встанешь к стенке, сделаем фото к моему бывшему, надеюсь, личному делу. К обеду фото будет готово. После обеда поедешь в кадры. А вечером я проставлюсь солидно и обстоятельно на твоей новой квартире.

– Э-э, я еще ничего не решил!

– Ты уже решил все, дружок. Я хороший опер, я все просек. Жаль, что Родина реально теряет в моем лице квалифицированного бойца.

– А что приобретет Америка?

– Живой, подвижный ум, – сказал Юра. – А вот куда он будет приложен – пока загадка.

– А если тебя, то есть меня, все-таки объявят в международный розыск?

Юра покровительственно покривился:

– Повторяю… На сегодняшний день статейкой ты не вышел для этакой чести. Вот если бы твой Брюхосливов или Сливобрюхов коньки откинул… Тогда бы привет! А вот на розыск федеральный можешь рассчитывать, как на мою дружбу. Ну, на посошок – и до скорого!

Уснул я на удивление быстро и спал отдохновенно и всласть, а на утренний телефонный звонок товарища и на его контрольный настороженный вопрос, дескать, вклеивать ли в дело мое фото, или я передумал, буркнул почти механически:

– Ну, давай… Приезжай на фотосессию…

А в середине рабочего дня, получив на проходной министерства пропуск, я шагнул на зарешеченную территорию страшного милицейского учреждения, неся под мышкой запечатанное в бурую казенную бумагу подметное личное дело.

В голове витала и свистела оглушительная пустота. Но никакого страха я не испытывал. Правда, встретившего меня в кадрах подполковника едва не назвал «гражданином начальником», но мысль об оплошности вовремя опередила нечаянное слово.

– Сегодня тяжелый день, – сказал подполковник. – Указания насчет вас получены, но к работе приступите послезавтра, ваш непосредственный начальник в командировке. Пока обойдетесь пропуском, с ксивой торопиться не будем: представление на майора уже распечатано, но когда погоны вручат, тогда разом все и обтяпаем. Потерпим?

«Всю жизнь терпел», – хотелось брякнуть мне, но сподобился я лишь на короткий кивок, слегка удрученный его определением служебного удостоверения как «ксивы», причем произнесенным безыскусно и деловито, как нечто само собою разумеющееся. Видимо, уголовный жаргон в милицейской среде прижился не вчера и на благодатной почве.

Через час я был у нотариуса, где выписал какому-то Юркиному дельцу доверенности на продажу своей квартиры и машины, после чего последовал на новое место своего обитания.

Реинкарнация при жизни. Старт с середины чужой дистанции. Прыжок на встречную крышу другого поезда. А всех эмоций – одна бесконечная усталость… Хватило бы завтра сил вещички перевезти.

Глава 2

Как в бреду пролетел первый месяц моего пребывания на государственной службе.

Министерство, казавшееся мне из своего обывательского мирка зловещей и всеведущей организацией, на деле оказалось той же конторой, что и всякая другая: сейфы, столы и клерки, – единственное, каждый имел в домашнем или в служебном шкафу униформу с погонами. Но практически ничем от иного чиновного люда местные обитатели не отличались. Большой писчебумажный механизм. Были в нем, естественно, оперативные структуры, но функции надзора, назначений и указаний преобладали над непосредственной милицейской работой. Работа шла в подразделениях низовых, а здесь квасилась, как сельдь в бочке, бюрократическая служивая масса. И что странно, производила она впечатление толпы сугубо гражданских изнеженных обывателей, и любой патрульный сержант казался мне куда более убедительным и грозным в своем милицейском статусе, чем десяток здешних паркетных полковников.

В секретариате заместителя министра мне был выделен стол и стул, канцелярские причиндалы и служебный телефон. Секретариат состоял из нескольких кабинетов, смежных с просторной приемной генерал-полковника, где в ожидании рандеву томились генералы рангом помельче, познавая, возможно, глубину долготерпения тех, кого они сами мурыжили в своих предбанниках.

Мое же личное общение с высоким руководителем свелось к сдержанному кивку, которым он меня удостоил по пути в хоромы своего кабинета.

Далее началась работа. Заключалась она в приеме поступающих бумаг, их обработке, разносу документов с резолюциями по кабинетам начальников управлений, телефонным согласованиям различного рода проволочек и нестыковок. Через неделю моего вхождения в должность я с недоумением начал понимать, что с моими обязанностями без особенного труда могла справиться более-менее толковая восьмиклассница, научи ее двум заветным формулировкам в общении с начальством: «Слушаюсь» и «Разрешите идти». Более того: окажись на моем месте какой-нибудь слабо говорящий по-русски шпион, и он бы продержался в подобного рода коллективе.

Я и в самом деле чувствовал себя шпионом в глубоком тылу врага. И боялся слово лишнее ляпнуть, хотя перед вступлением на скользкий путь Юра прочел мне не одну лекцию о милицейских структурах, их работе и пару раз устроил мне дотошную экзаменовку. Однако я понимал, что проколоться можно на мелочи, а потому и в курилке с сослуживцами предпочитал в отношении своего прошлого, а вернее, прошлого моего дружка давать ответы односложные и неопределенные. Но суть их сводилась к тому, что здесь, в министерских кущах, я остро скучаю по былой живой работе «на земле», о которой и ведать не ведал. Мне с пониманием сочувствовали. Я держал язык за зубами, ежечасно впитывая кучу различной информации, и ни к какой самодеятельности не стремился. Рассуждать о чем-то, опираясь на свои знания о милиции, почерпнутые из газет, кино и детективов, а также из опыта своих личных задержаний и отсидок в «обезьянниках», я справедливо опасался. Увы, с милицией мне приходилось сталкиваться по другую сторону приложения ее усердий. И эти мои знания о той, другой, стороне также не стоило афишировать.

Мне очень хорошо и явственно помнилось, как в пионерском лагере один из старших парней обучил меня десятку приемчиков из якобы джиу-джитсу: заломам кисти, локтевых суставов, пальцев и голени. И в школьной беззлобной возне на переменках я этими приемчиками успешно и элегантно пользовался. А когда пришел в секцию самбо и попал в пару к третьеразряднику, то в свободном тренировочном поединке решил продемонстрировать усвоенное искусство схватки в полной уверенности в его неотразимости и эффективности.

Я едва успел протянуть руку к запястью противника, как был сражен точной подсечкой и, едва поднялся на ноги, улетел кувырком от переднего подхвата. Затем – бросок через бедро, через голову… Я шмякался на ковер, как куль с песком, не понимая, каким образом меняю свое, казалось бы, устойчивое положение в пространстве. А когда попался на стандартный болевой прием, забыл про всякое изысканное доморощенное джиу-джитсу. Я, дилетант, нахватавшийся вершков, столкнулся с выверенной стройной системой, созданной кропотливыми вдумчивыми профессионалами, и основой системы являлось использование малейшего промаха противника, чтобы мгновенно и точно повергнуть его наземь.

Утром я еле поднялся с кровати. Болели все мышцы и кости. Померил температуру. Тридцать восемь. А вечером пошел на тренировку. И снова был жестоко бит. Но изучил несколько захватов и технику передней подножки.

Через полгода я снова работал в паре со своим первым противником. И три раза подряд с треском приложил его о настил.

– Ничего себе, – изумился он, в очередной раз вставая на ноги. – Поработал ты над собой. При таких темпах через год в чемпионы выйдешь…

Не вышел. Начал покуривать, сбил дыхание, забросил спорт. Однако приобретенные навыки неоднократно пригодились в жизни. И главное, одна из истин уяснилась прочно: вступая в новую систему, изучи ее, дабы не полететь вверх тормашками от первого ее тычка. А в нашем ведомстве при всей его тягомотной рутине таилось, как я подозревал, множество скрытых капканов. А посему выбранная мной роль покладистого молчаливого скромняги виделась мне самой приемлемой для выживания и дальнейшего внедрения в среду обитания. Кроме того, все свободное служебное время я посвящал тупому и упорному изучению внутренней документации, правовых актов, аналитических записок, попадавшихся мне на глаза, а также приказов, регламентирующих оперативно-разыскную деятельность.

Моя юридическая подкованность несколько раз подвигла меня тактично подправить некоторые формулировки начальства и сослуживцев, что самым положительным образом сказалось на отношении ко мне в коллективе, ложно, вероятно, принявшим мою эрудицию самоучки за вдумчивый профессионализм.

Мысли о скором увольнении сменились убежденностью в необходимости выдержать некоторое время: мне казалось, что подача рапорта вызовет черт знает какие, но подозрения, а чем подозрения могут закончиться, тоже неясно. А потом – куда идти?

Дивиденды от полиграфической лавочки закончились, Изик выплатил мне круглую сумму отступных и с радостью со мной расстался. Партнер-бездельник, добровольно отлучивший себя от громадья его планов и будущих сверхдоходов, являл для него подарок судьбы. Теперь он был полновластным хозяином, откупившимся от захребетника. Найти второго такого Изика и заново строить бизнес представляло задачу весьма непростую. А в сегодняшней ситуации, как я с удивлением постигал, стоило ли куда-то рыпаться? Хоть небольшая, но зарплата; удостоверение – индульгенция от тех же гаишников и уличных ментов-потрошителей; работа не бей лежачего; куча смазливых девчонок из своего же ведомства – знакомства с ними, правда, я заводить из осторожности разоблачения на бытовом уровне не спешил; наконец, здоровый образ жизни: ранний подъем, обливание из тазика холодной водой и – никаких вечерних злоупотреблений. Я посвежел лицом и пьянел от трезвости мыслей и ясности мироощущения. Кроме того, я чувствовал, как во мне просыпается какой-то нездоровый интерес к милицейской стезе, и на работу шел как начинающий актер на спектакль с первой собственной ролью. И играть ее надлежало прилежно и точно, набираясь мастерства в скромных импровизациях и на аплодисменты не рассчитывая.

Как и в каждом коллективе, в нашем секретарском кружке плелись интриги, витали сплетни, дружили против кого-то и враждовали из-за доступа к начальственным телам. Меня, считавшегося родственником вице-премьера и первым кандидатом в фавориты всемогущего шефа, поначалу приняли с откровенным недружелюбием, но вскоре оно сменилось недоуменной лояльностью.

Искушенная в аппаратных играх челядь замминистра, выкручивавшая свои интересы в поделенных между собою сферах, в момент сожрала бы любого, покусившегося на вотчину их компетентности, я чувствовал это шкурой, без пояснений. Эти моложавые или же откровенно пожилые полковники обладали звериной хваткой, и от них исходила явная угроза, как от львов, охраняющих завоеванную территорию. Несмотря на разницу в возрасте, все они были схожи родственностью своих натур и характеров: подтянуты, бесстрастны, обстоятельны и значительны, как, впрочем, все опытные лакеи. Юмор здесь считался плохим тоном. Краем уха, проходя мимо курилки на лестнице, я услышал историю о своем предшественнике, который на вопрос бухгалтерши, пришедшей к генералу с его зарплатой в конверте и поинтересовавшейся: «Принимает ли шеф?» – обронил в ответ: «Да, бухает по-черному». Спустя неполный час его должность преобразовалась в вакансию.

Здесь никто не открывал своих карт, но малозначительные, казалось бы, детали окружавшей меня обстановки наводили на размышления. Недавний день рождения нашего генерала собрал в приемной вереницу поздравителей, тянущуюся аж из конца коридора. Пышные букеты, глянцевые пакеты с подарками, чья общая стоимость, как я мгновенно уразумел, соответствовала цене средней московской квартиры. Да и наш секретарский клуб тоже отличали элегантные костюмы, явно не с распродаж турецкого ширпотреба, швейцарские часы с корпусами из драгметаллов и личные, высокого класса автомобили. Откуда это бралось? Оттуда, из жизни за нашими стенами.

Сюда, в тихую приемную, тянулось много нитей из милицейских низовых недр, от просителей из бизнеса, и здесь, в кабинетах, ничуть не похожих на суровые отсеки карательного механизма, с коврами, канделябрами и новомодными аквариумами с экзотической фауной, тихо, буднично и незаметно обстряпывались ведомственные и вневедомственные сделки. Но я и ухом не вел на доносившиеся изредка шорохи из этого деловитого подполья.

Я сразу же дал почувствовать окружавшей меня публике свое полное безразличие к устоям ее служебного бытия, не лез ни к кому ни за дружбой, ни за покровительством, ни за помощью, ни с вопросами. Таежный старательский опыт выживания среди немногословных, грешивших, естественно, торговлей левым золотишком крутых мужиков, где каждое слово и поступок могли стать тебе приговором, включился, как дремлющий до поры механизм, упредитель глупости, корректор эмоций, прививка хладнокровия, оберег от гордыни.

Я не совал нос в высокие кабинеты, все свои действия согласовывал с непосредственным начальством, был корректен и предупредителен даже с молоденькими девочками-делопроизводителями, не стеснялся посоветоваться в неясных вопросах с сослуживцами и сидел себе тихой мышкой в своем уголке, благо имел компьютер с бесплатным интернетом. Рабочий день, не обремененный особыми трудами, пролетал незаметно. Доставали, правда, всякого рода «усиления», когда приходилось то высиживать на работе до полуночи, то жертвовать выходными.

Начальство очень любило объявлять «усиления», проводя их, подозреваю, на теплых дачах у телевизора или за столом с собутыльниками. «Усиления», следуя логике их инициаторов, подстегивали коллектив к несению службы в боевом режиме и давали понять, что мы винтики военизированной организации, в любой момент должной подняться в ружье. Правда, ни ружья, ни пистолета у меня не было, хотя закрепленное за мной оружие скучало где-то в недрах министерского арсенала, и его невостребованность была очевидна настолько же, насколько мое никчемное присутствие на «усилении» за компьютером с текстом интересного романа или за игрой в переводного дурака. Подобное времяпрепровождение не приветствовалось, но и не каралось, будучи всеобщим занятием в свободные минуты. Иногда позволялись разговоры на отвлеченные темы. К примеру, о растущих ценах, о светских скандалах, о ценах на автомобили.

– Ты-то на какой тачке ездишь? – спросили меня.

– Ну… Скажу так: по надежности лучше не бывает, – чванливо ответил я. – Великолепный аппарат. Дорогой, правда. Одно техобслуживание в цену «мерседеса» выходит. Но не мой, я пользуюсь…

– Понятно-понятно! – В издевке интонации намек на моего дядю, на подарки его любимому племяннику. – А все же. Как аппарат зовется?

– Аппарат зовется поезд метро.

– Нет, серьезно?..

– Вполне серьезно.

Я и в самом деле ездил на службу на метро, так было удобнее. Полчаса дороги, без пробок и проблем с парковкой. Правда, порой удручала давка и малоприятные запахи человеческой скученности.

Иногда в общении с сотоварищами я позволял себе беззлобные иронические реплики и даже откликался в беседах на общие темы – не сидеть же день-деньской угрюмым букой в берлоге отведенного тебе закутка?

Спустя месяц своего пребывания в лоне МВД я получил звание майора, скромно отметил его с начальником секретариата и с помощником замминистра в ближайшем ресторанчике и, весьма укрепив этими посиделками позитивное к себе отношение, продолжил походы на службу.

Отринувший Родину опер Юра убыл к американским берегам, отзвонив мне, сообщил номер своего тамошнего телефона и настоятельно порекомендовал также обзавестись парой новых сим-карт, что я и сделал. По старому мобильному телефону мое местопребывание легко вычислялось ведущимся за мной розыском, и комбинацию его цифр предстояло категорически забыть; один из новых номеров предназначался для ведения праздных переговоров, другой – для приватных. Тем более теперь меня вполне могли прослушивать всякого рода службы, что принуждало к особенной бдительности. А потому я обзавелся и третьей сим-картой – для переговоров с мамой.

В перемены, произошедшие в моей жизни, я ее посвящать не стал, а Юрка подтвердил, что легализуется в Штатах без ее помощи, опираясь на собственные связи. В этом я нисколько не усомнился, полагаясь на хитроумие его и змеиную изворотливость. Не нашлась еще рогатина, способная прищемить ему хвост.

Единственным человеком, которого я все-таки решил посвятить в тайну своего нового бытия, была Лена. Ей отчего-то я доверял убежденно и слепо и даже надеялся, что на новой стезе она способна меня поддержать и указать верные ориентиры в дальнейшем движении сквозь милицейские дебри. Да и с кем еще я мог поделиться, рассчитывая на сопереживание и дельный совет?

И когда в очередной раз я встретил ее в аэропорту и по дороге домой поведал о перипетиях своих социальных трансформаций, она лишь загадочно улыбнулась, сказав:

– Идейка смелая. И тут есть над чем поработать.

– А я не зарываюсь, как думаешь?

– Я думаю, что мне всегда нравились смелые парни. – И, блеснув весело своими карими бесшабашными глазами, поцеловала меня, обдав теплым ароматом изысканного парфюма.

Дела в Нью-Йорке, как я понял, у нее пошли наперекосяк, бизнес хирел, и на сей раз она летела через Россию в Таиланд за какими-то таблетками для похудания, пользующимися в США диким спросом, но запрещенными для ввоза, ибо содержали не то наркотические составляющие, не то личинки глистов – в подробности я не вдавался.

Это был, видимо, какой-то очень выгодный бизнес: поклоняться золотому тельцу за пригоршню долларов наживы и мотаться через половину планеты практичная Лена за здорово живешь не стала бы. Таможенные барьеры она миновала благодаря личной находчивости, а именно: перед их преодолением натирала луком глаза и заправляла в нос перец. Чихающая и исходящая нездоровыми слезами пассажирка у американских стражей границы, патологически опасающихся всякого рода инфекций, вызывала лишь одну реакцию – категорического отторжения. Общаться с заразной особью не желал никто, Лену пропускали вне очереди, и от ее багажа шарахались как от чумного. Однако последнюю партию, присланную ей из Азии в Нью-Йорк почтовым грузом, конфисковала таможня, она попала под суд как контрабандистка и теперь висела в пограничном компьютере, что означало ее непременный личный досмотр при каждом въезде в Штаты.

– Достали, суки, – глядя в зеркальце и подводя губы, равнодушно сетовала она. – Придется менять технологии. Мне дали концы на московской таможне, прилетела на переговоры. Сколько, правда, с меня будут тут драть за услуги, совершенно неясно.

– При чем здесь наши торговые стражи границы?

– А теперь таблетки полетят транзитом. Таиланд – Москва, Москва – Нью-Йорк. Уже как российский экспорт. Витамины для крупного рогатого скота. В Штатах таможенника на грузовом терминале я купила, отдаст мне карго без досмотра и ручку поцелует.

– А если что? Риск того стоит?

– Обстановка серьезно переменилась, – поведала Лена. – Муженек мой собрался заводить новую семью, на детей дает, но в упор, а тут я попала на штраф с задержкой по уплате налогов, потом в полицию замели: выпила бокал вина у подруги и поехала с младшеньким своим домой. А по дороге – облава: дышите в прибор. Подышала. Наручники и суд. Так бы все ничего, а под градусом, да с ребенком, – это уже статья. Еле отвертелась от срока. Так что теперь у меня в ихнем мусорском компьютере два эпизода. Будет третий – сообщу адрес тюрьмы. – И она поплевалась через плечо заполошно.

– То есть пошла темная полоса, – констатировал я.

– Кто знает, – качнула она плечом. – Может, мы думаем, что она темная, а впоследствии выяснится, что была она светленькой, как лунная дорожка, и зря Бога гневили.

– Не нравится мне твое настроение…

– Да и у муженька, кстати, дела не блеск, – поведала она. – Мне тут его один бывший соратник поведал, что не поделили они в своей итальянской шарашке не то бизнес, не то деньги. Что, впрочем, одно и то же. Все дерьмо в мире из-за денег образуется. И какую несообразность ни копни, всегда в них все упрется. А мой прошлый хоть и хорохорится, но, чувствую, неуверенно как-то, а значит, жди чего угодно.

– И чего ждать? Пристрелить могут?

– Да это вообще не проблема, – сказала она. – Кино про мафию видел? Только воспринимал его как кино. А в жизни-то нашей кондовой так все на самом деле и есть, только без художественных изысков. Так что детектив, возможно, и низкий жанр, но только в глазах литературных эстетов. В реальном мире он сродни прозе быта. В общем, не будь дурой, пошла я и застраховала супруга на пару миллионов.

– А он знает?

– Естественно. Я ему в лоб сказала: случись чего, детей мне тянуть. А страховку плачу из своего кармана, с тебя не убудет. Кстати, – хихикнула стеснительно, – бумаги он на автопилоте подписал, а после на встречу со мной уже с охраной прикатил, весь на измене, ты понял? В общем, ужас! – оптимистически заключила она.

– Насыщенно вы живете, – сказал я. – Действительно, прямо внутри детектива.

– А ты? – подмигнула она. – Уж кто бы вякал.

– Да ладно, – отмахнулся я. – Влачу растительное существование. Вся моя романтическая ментовка – стол да компьютер. В жилконторе и то интереснее, наверное.

– А как же преступники, погони и расследования?

– Да мы же теоретики, – сказал я. – Нам об этих погонях телевизор в приемной рассказывает. Это где-то там, внизу происходит. А на нашем олимпе сквозняк из форточки – уже событие. В болоте штормов не бывает. Но, с другой стороны, потонуть в трясине легче, чем в океане.

– Зато у вас генералы произрастают за столами и креслами, а в погонях да перестрелках и до майора не дорасти. Так что скучай до генерала!

– Слишком много таких конкурентов за столами, – сказал я. – Но вот насчет того, чтобы до полкана доскучаться – это у нас с гарантией. Самое популярное звание. Иди по коридору, каждый второй встречный – потенциальный командир полка. Но и со взводом не управится, навыков нет. Так что по справедливости и по сути наш милицейский полковник – средненький лейтенант. А уж генерал паркетный если и достоин полковничьих погон, то с натяжкой. Но в России любят раздавать громкие звания. Да и проще полковника дать, чем зарплату повысить. Тщеславие в русском человеке куда сильнее практичности. Я, знаешь, какой тут разговор краем уха слышал из кабинета шефа? «Дадим, мол, ему генерала, но далеко от Москвы…» – «А поедет?» – «За погонами? Хоть в тундру, хоть в прерии».

– Видишь, ты уже набираешься знаний…

– Пока я набираюсь безрадостной информации.

Вскоре Лена убыла за своими криминальными таблетками, а я продолжил пустую трату однообразных дней, удручаясь их серостью и своим ленивым привыканием к той клетке, в которую себя загнал.

Я чувствовал себя как в самолете: тошнит, а выйти некуда. И теперь понимал подвижного и неуемного Юру, наверняка не вылезавшего из афер и приключений в устройстве своей новой жизни в чужедальней экзотике далекой страны. Да, Юра знал, что ожидало его в министерской затхлости, и не зря, видимо, поменял на шальной воздух свободы унылость теплых казенных стен. А вот я повелся, дурак… И теперь подумывал всерьез о том самом рапорте, способном выкинуть меня, уставшего от рутины и безделья, в океан настоящей жизни… Только какой? Ее надо было придумать хотя бы в общих чертах. А что придумаешь, если в голове – пустыня идей?

Устроиться на какую-нибудь службу? А чем иная лучше нынешней? Заняться бизнесом? Но весь мой опыт в бизнесе – сдача порожней посуды, предтече нынешнего кешбэка, да и тут меня умудрялись надуть. Полиграфический подвал – исключение, там бизнес держался исключительно на моем азербайджанском партнере, на чьем энтузиазме я паразитировал.

К тому же в сегодняшнем своем положении мною испытывалась несомненная защищенность от множества неурядиц, которые, в чем я не сомневался, с нетерпением поджидали меня на гражданской свободе и грозили новым сроком. Тюрьма определенно скучала по мне. И ведь как странно: я всегда воспринимал уголовный мир с неприятием и настороженностью, но постоянно влипал в передряги, вольно или невольно меня в этот мир втягивающие и отождествляющие в глазах законопослушных граждан как, несомненно, криминальный элемент.

Армия была ничуть, наверное, не лучше тюрьмы в своем жесточайшем распорядке дня, кормежке из помоев и тухлой селедки и, конечно же, диктате наглых отмороженных сержантов. До знакомства с издевательствами старослужащих дело у меня попросту не дошло.

А случилось так.

Как и полагается, до принятия присяги мы, салажата, обретались в подготовительной роте артиллерийского полка, где изучали строевые движения, устав и общее устройство всяких снарядов и пушек. Я не выпендривался, держался замкнуто и молчаливо, с крикливыми сержантами не конфликтовал, но, когда один из них предложил мне постирать его портянки, улыбнулся ему задушевно и объяснил, что его вонючую мануфактуру я простирну только для того, чтобы распустить ее на удавку. А вот кого поутру на удавке, прикрученной к койке, найдут, угадай, сержант?

Сержант угадал. А я – нет. В частности, не угадал, что между мелкими командирами и офицерами учебной роты царит полное взаимопонимание и круговая порука. И – попал под могучий пресс армейского начальственного беспредела: придиркам не было числа, из нарядов вне очереди я не вылезал, но, когда за отказ чистить сортир лейтенант вмазал мне в челюсть, я снова припомнил навыки самообороны без оружия и в полной мере их применил. Подбитый глаз и сломанный нос парадоксально трансформировали плоскую наглую морду выпускника военного училища, придав ей скорбные черты невинно пострадавшей жертвы. Эта перемена была довольно смехотворна, и даже ротный ржал в кулак и блестел глазами глумливо, но спускать дело на тормозах не стал.

С одной стороны, мне повезло: присяги я еще не принял, трибуналу был не по зубам и таким образом избег мук дисциплинарного батальона, заточение в котором в срок службы не входило. Повезло и с другой стороны: находясь на гауптвахте в ожидании дальнейших тюремных перспектив, я посвятил двух сидевших со мной товарищей по заключению в содержание самиздатовских книг Солженицына и Шаламова, поверхностно изученных мною еще в школьную пору. Пересказ содержания запрещенной литературы я сопроводил комментариями в адрес советской власти, к которой, кстати, не питал никогда ни малейшего пиетета. Еще с детства я органически противился всей этой лживой пионерско-комсомольской шелухе, повседневно навязываемой любого рода начальством, а память о моих репрессированных и сгинувших в лагерях дедах и бабках преклонению перед коммунистическим режимом не способствовала ни в малейшей мере. Прадеда моего, кстати, раскулачили и отправили на Соловки тогдашние совдеповские хунвэнбины за роскошь: двенадцать венских стульев и граммофон.

Слушатели мои оказались благодарными и памятливыми, быстро сообразив: сдав меня как идеологического врага, можно получить снисхождение. Что и исполнили в совместном подлом сговоре, одухотворенном идеей патриотизма. Но в этом-то и заключалось мое поразительное везение! Уже готовый сменить зеленую форму новобранца на черную спецовку с биркой ЗК, я благодаря доносу переместился в особую категорию преступного элемента, ибо теперь на побитой морде взводного опытный взор особиста различил признаки идеологически враждебного рукоприкладства. Тут-то и нарисовался для начальства великолепный выход из создавшегося казуса, а именно: сложность юридических проволочек в оценке конфликта между лицом гражданским и армейским, определение всякого рода юрисдикций элементарно закрывались процедурой психиатрической экспертизы невменяемого лица, то есть – меня. Экспертиза предполагала дальнейший срок принудительного лечения в психушке, так что армия избавлялась от смутьяна, а порок подвергался наказанию.

Мудрейшее, надо заметить, решение!

Армейская психушка, ассоциирующаяся в моем сознании с одним из кругов ада земного, оказалась достаточно безобидным учреждением, где лояльное поведение пациентов прямо и справедливо влияло на степень их свободы и даже привилегий – таких как прогулки по территории и посиделки у телевизора в холле после ужина. Кормежка – стандартная армейская баланда, душ – без ограничений, в палатах – чистота и порядок, только койки и тумбочки привинчены к полу.

В палате нас было пятеро. Мое представление публике прошло корректно и отчужденно. Парочка, сидевшая на угловой кровати, похоже, вовсе не обратила на меня никакого внимания, занятая тихим, вдумчивым разговором. Один из собеседников был тучен, толстогуб, длинные седые космы свисали к его покатым плечам, взор был туманно-тускл и то и дело скользил по потолку, неизменно, впрочем, останавливаясь в итоге на своем визави – худеньком, со впалыми щеками человечке. Тот взирал на своего собрата по несчастью почтительно и тревожно, словно в опасении пропустить хотя бы одно из роняемых им невнятных слов. Время от времени он вздергивал вверх палец, как бы обозначая паузу в монологе старшего товарища, лез в карман облезлого больничного халата, доставал из него блокнотик с ручкой и судорожно что-то записывал, мелко и часто кивая остреньким подбородком.

За этим неясным мне по своей сути тандемом искоса и мрачно наблюдал лысый сутулый тип с презрительным взглядом, почитывающий, лежа на койке, газету. Молодой розовощекий крепыш с открытым лицом и смеющимися глазами, представившийся мне как Гога, просто и спокойно пояснил:

– Ты не бойся, у нас здесь тихо. Это, – прибавил с самым серьезным видом, указав на тучного человека, – Бог. С ним Ангел, он записывает, значит, изреченные мудрости. А это, – перевел жест на унылого лысого, – Семен Петрович Подвидов, заслуженный военный разведчик.

– И лежу тут с дураками, – подал голос разведчик, если, конечно, он и в самом деле был таковым.

Гога, лейтенант военной юстиции, призванный в армию после института, пытался от службы откосить, симулируя какой-то сложный тип шизофрении: дескать, как надеваю шинель, сразу же падаю, отказывают ноги из-за ощущения невероятной тяжести верхней армейской одежды.

В отличие от него, которому шизофрению следовало доказать, мне таковую шили по заданию сверху, и главное тут было не отнекиваться, а вот остальные персонажи обретались в больничных покоях, вероятно, по праву и объективным показателям. Бог и Ангел были очевидными подарками для психиатрии как науки, а внешне корректный и ироничный Подвидов в редких припадках конспиративной откровенности утверждал, что является секретнейшим агентом Политбюро партии и сюда его упекли враги, жаждущие, как он утверждал, развалить Советский Союз, насадить капитализм, разрушить армию и КГБ, капитулировав перед Америкой. В те времена звучало это, мягко говоря, диковато, а вот впоследствии я немало озадачивался как его пророчествами, так и загадочностью его водворения в психушку. Впрочем, дар ясновидения данного персонажа ничуть не противоречил его медицинскому диагнозу, в чем я убедился в ближайшие дни.

Однако на пребывание в среде душевнобольных я не сетовал.

С вердиктом в отношении моей персоны никто не спешил, меня навещала мама с гостинцами, а Гога, раздобывший дубликаты ключей у одной из медсестер, с которой временно сожительствовал по ночам в ординаторской, таскал из ближайшего магазина портвейн, покидая территорию через прореху в заборе. В библиотеке была уйма интересных книг, уколами меня не пичкали, так что чем не санаторий? Скучновато, конечно… Но больничную скуку я с новым товарищем всячески пытался преодолеть. В частности, Гога усердствовал в разнообразных невинных розыгрышах, демонстрируя в их организации изощренную сатирическую фантазию и верно угадывая реакцию своих жертв, идущих у него на поводу по продуманному до мелочей сценарию.

Очередной жертвой оказался разведчик Подвидов. С воли Гога получил настоящий конверт правительственной почты, а после, пробравшись в ординаторскую, отпечатал на машинке письмо. Содержание его заключало в себе благодарность от Политбюро партии пламенному коммунисту Подвидову С. П., выражение поддержки в его нелегкой участи борца с тайными силами империализма, обещание скорого, на днях, вызволения из медицинского учреждения и сообщение о секретном указе Президиума Верховного Совета СССР о награждении разведчика Звездой Героя, соответственно, орденом Ленина и присвоением ему звания генерал-майора госбезопасности. Ну и в качестве премии – приятная мелочишка: автомобиль «Волга». Венчала письмо подпись генерального секретаря коммунистической партии.

Письмо разведчику Гога принес из очередного своего похода за портвейном, поведав ему на ухо, что конверт вручен неизвестными лицами, подловившими самовольщика на улице.

Аккуратно конверт вскрыв, Подвидов ознакомился с текстом. По прочтении документа лицо его исказилось безумной гримасой восторга, а глаза завороженно остекленели от торжества высоких мыслей.

– Ну, теперь я покажу им… – произнес он, вставая с кровати и убирая конверт за пазуху.

Мы не успели и слова сказать, как Подвидов покинул палату, в которую вернулся только через неделю – исхудавший и бледный, как наши больничные застиранные простыни.

Шутка вышла жестокой: распаленный разведчик отправился к главврачу, вылил на его голову чернильницу, а затем ткнул в живот доктора горшок с кактусом. Безобразие пресекли шкафообразные санитары, уволокшие несостоявшегося орденоносца в ватный карцер.

– Ну, как дела? – осторожно поинтересовался Гога у вернувшегося страдальца.

– И ты меня спрашиваешь, сука? – со зловещей улыбочкой ответил тот. И вдруг вытащил из-за пазухи длинный кухонный нож.

Откуда он взял-то его?

Между тем Подвидов, по-прежнему нехорошо усмехаясь, повертел нож перед нашими носами. И – пожелал всем спокойной ночи.

Дверь в нашу палату уже была закрыта изнутри, и предстояло выбирать: или стучаться, вызывая дежурных санитаров, или рискнуть молодыми жизнями, оставшись в ночной темени с вооруженным, горящим жаждой мести сумасшедшим.

Пришлось колотить в дверь, что вызвало переполох в нашей палате.

– Так вы еще, сволочи, и спать не даете?! – подскочил на кровати Подвидов и, выхватив страшный тесак, ринулся на нас, отчаянно отбивающихся от него подушками.

Узрев оружие в руках безумца, Ангел завопил, как сирена при воздушном налете, и взвился на тумбочку, разбудив Бога, вцепившегося зубами в лодыжку Подвидова.

SOS из больничной ночи был услышан всей дежурной сменой, и санкции последовали незамедлительно: утро застало нас, обколотых и благостных, привязанными за ноги и за руки к рамам кроватей.

Собрался высокий врачебный консилиум.

Мы с Гогой лежали и помалкивали, Подвидов грязно, хотя и вяло, агонизирующе материл весь белый свет, а наш вседержитель интеллигентно и сонно отвечал на вопросы врача.

– И когда, собственно, вы почувствовали себя Богом? – вопрошал врач.

– Когда я стал молиться и вдруг понял, что разговариваю сам с собой… – последовал вдумчивый ответ. – И с тех пор душа моя непрерывно скорбит о слепоте человечества, погрязшего в кромешности своего зла, в его несокрушимом капкане…

– Вот и у меня тоже… – внезапно откликнулся Ангел.

– А у вас-то с чего? – неприязненно озаботился врач, покосившись в его сторону.

– Так… ведь это я – Бог!

Видимо, события прошедшей ночи каким-то образом повлияли на личностную самооценку нашего сотоварища.

Бог-старожил недоуменно обернулся в сторону своего бывшего евангелиста. Вопросил с оторопью:

– Как?.. И ты?..

Выносивший за нами утки волонтер, смиренный косарь от армейской повинности, обыкновенно не произносящий ни слова, с каменным лицом целиком погруженного в себя страстотерпца, не удержавшись, прыснул крысиным смешком, разрушив таким образом всю суть своей легенды.

– Этого говноносца – в часть! – рявкнул глава консилиума, злобно шевеля кустистыми бровями. – Раскололся, симулянт! Разведчика – в карцер! А с этими антисоветчиками… Волчий билет в зубы, и чтоб дух их растаял!

На этом моя армейская эпопея крайне благополучно и скоропостижно завершилась. Чему я был несказанно рад. Ведь если сравнить жизнь с книгой, то армия – это две страницы, вырванные на развороте интереснейшего сюжета!

Я попал на учет в психдиспансер и в анналы районного КГБ, при этом давно и прочно числясь на контроле местной милиции и вышестоящих над ней инстанций. Что, в общем-то, не огорчало. Ущемление в части некоторых прав не ограничивало основную свободу действий.

Да… было о чем мне вспомнить, сидя за чиновным столом в Министерстве внутренних дел, ох было!

Генерал вызвал меня к себе под вечер, когда все шестерки из его своры, куда, впрочем, на щенячьих правах входил и я, посматривали на часы, не чая, когда сиятельный начальник наконец-таки свалит и можно будет разойтись по домам, к женам и к телевизорам.

Подобного рода вызов породил в стае немало разного рода версий и недоумений, ибо с чего большому шефу понадобился какой-то мелкий майор? Но когда генерал-полковник распорядился принести чай для двоих, а затем еще печенье и конфеты, в головах челяди бесповоротно утвердилось: неспроста! И даст нам еще этот племянник вице-премьера жару, проявит свою сущность, маскируемую ролью безропотного простака!

Все это я без труда прочел на бесстрастных мордах стражей приемной, когда в пугливом образе покорного пса, не ведающего, каков будет каприз хозяина, посеменил к высоким двойным дверям его покоев.

Тучный лысоватый шеф, одетый в гражданский костюм, крутился в своем кресле, беспечно разговаривая с кем-то по телефону – одному из десятка, подобно боевым машинам в походе, расставленных на приставном столике. Небрежно махнул мне рукой, затем матюгнулся в сторону своего собеседника, мол, занят, отстань, и указал мне на кресло – ближайшее к нему за столом заседаний.

– Ну, Юра, как служится?

– Замечательно, товарищ генерал…

– Не скучно у нас после «земли»?

– Это – есть… – произнес я осторожно.

– Ну, в принципе, да… – внезапно озаботился он, надув щеки. И, выждав, когда секретарша установит поднос с чаем и затворит за собой дверь, продолжил, усаживаясь напротив: – Отзывы о тебе положительные, работник ты дисциплинированный, коллективом принят… Но, если скучно, давай подыщем тебе местечко погорячее, тем более есть тут перспективы развития, будем некоторые службы укреплять…

– Как скажете, – промямлил я.

– Ну, это я подумаю. – Крепкими волосатыми пальцами он разломал румяную баранку, прихлебнул чай, выдохнув горячий парок. – Может, коньячку? – предложил доверительно с подмигиванием.

– Да ну что вы… – Я искренне испугался. Выйди я с запахом в приемную, наживу десяток врагов.

Он усмешливо посмотрел на дверь. Качнул головой понятливо. Вновь взял бараночку – одноразовый эспандер.

– Ну, в общем-то, верно, – заметил с добродушием. – Чего на волков говядиной дышать? Если брюхо не порвут, то холку натреплют. Но ты, коли чего, не дрейфь, знаю я этих интриганов продуманных… Лично ко мне и без стеснений, я их всех рассужу… – И кулачком маленьким, но твердым пристукнул по столешнице, опасливо екнувшей.

Я вдумчиво кивнул, полагая, что разговаривать со старшим по званию лучше всего молча.

– Скажу прямо: помощь твоя нужна, – непринужденно продолжил он. – Ты чай-то пей, не брезгуй…

– Да что вы…

– А я вот что, остро необходима поддержка Николая Ивановича по деликатному вопросу.

До меня мгновенно дошло: я должен оказать протекцию кому-то или чему-то через своего якобы дядю. Кранты. Можно писать рапорт. Прямо сейчас. После чая с баранками. Дескать, принесите счет, все было вкусно.

– Какой вопрос? – спросил я недрогнувшим голосом.

– К нему в аппарат утверждают некоего Федяевского, – как по писаному продолжил он. – Николай Иванович в курсе, но… Есть, короче, доброжелатели, сеются сомнения всякие, а Федяевский – мужик стоящий и крепко в дальнейшем поможет. Нам поможет! – добавил глубокомысленно. И указал пальцем мне в грудь со значением, а после перевел его на себя. – Это я тебе отвечаю.

Такая его доверительность и прямолинейность, как я сразу же уяснил, предусматривала ответ, исключавший всякую обтекаемость формы и лукавство в содержании. И даже неверный тон ответа означал начальственное разочарование в моей персоне и дальнейший карьерный провал.

Я спокойно отхлебнул чай. Поставил чашку на место. Произнес сухо и веско:

– Сделаю, что смогу.

– Когда? – Он смотрел на меня в упор, не отводя взгляда многоопытного, неотступного, как росомаха, хищника. Такие и выбиваются в милицейские генералы из самых жестких и сообразительных оперов, неутомимых и властных стратегов, без оглядки шагающих по трупам.

– Сегодня.

– Хмм… – Он озадаченно дернул бровью. – Ну, что же… Дерзай. Если какие вопросы, вот карточка, тут мой мобильный. И не стесняйся называть меня Владимиром Иосифовичем, имя у меня такое…

Это была уже высшая степень доверия. Номер мобильного телефона шефа знали единицы из непосредственно к нему приближенных.

Я вышел из кабинета со звоном в ушах. И, видимо, с таким мрачным выражением физиономии, что мыслишки шестерок мгновенно сбились с ориентации, растеклись в стороны слепым разбродом, как ручей, перегороженный брякнувшейся на него бетонной плитой. Но, конечно же, ни вопроса, ни намека. Маскообразные физиономии прожженных аппаратчиков. Должностные лики. Шкатулки с дутыми секретами. Говорящие статуи, часть декора приемной.

Из служебного сортира я незамедлительно позвонил Юре в Америку. Сортир, как мне говорили, прослушивался службой собственной безопасности, поскольку совмещал в себе курилку и, соответственно, место праздных бесед. Однако говорил я иносказательно, не обозначая ни имен, ни должностей фигурировавших в моей грядущей катастрофе лиц. Разве, на минуту отлучившись в коридор, назвал полушепотом фамилию соискателя Федяевского.

Юра отмежевываться от моих проблем не стал, хотя и всерьез озаботился весомостью поставленной передо мной задачи. А потом сказал:

– Хрен с ним, поговорю с дядей. Скажу, коли меня сюда благодаря ему занесло, пусть поможет, чтобы не вынесло. Край, скажу, выручи.

Я выслушивал его, тупо изучая висевший над писсуаром листок с отпечатанным текстом, озаглавленным как «Рекомендация по использованию писсуаров».

«Для тех… которые вышли из леса или спустились с гор» – так начинался текст, а дальше следовала приписка местных остряков:

«Или для тех, кто написал эту рекомендацию».

«Не рекомендуется бросать в писсуары окурки от сигарет и папирос».

Приписка:

«Косяков. Их потом чертовски трудно раскуривать».

«Обертки от конфет и жевательной резинки».

Рукописные добавления:

«Использованные кондомы и упаковки от них.

Агентурные сообщения и записки».

«Настоятельно рекомендуется справлять в писсуары только естественные надобности».

Стеб:

«А именно: мыть ноги, голову, подмываться и даже писать!»

Постскриптум шариковой ручкой:

«После отстоя пены нажать на белую кнопку. Ждать результата необязательно».

Ответный звонок Юры застал меня по дороге к дому.

– Обещал буквально сегодня… – запыхавшимся голосом сообщил Юра. – Еле прорвался к нему через помощника, гадюку непробиваемую… Так что надейся. И меня информируй. Я такие истории страсть как люблю.

Последняя его реплика сподобила меня на нервный смешок.

Рабочий день закончился, я нырнул в переполненное метро и покатил к дому. В вагоне уселся рядом с каким-то типом, от которого явственно тянуло алкоголем. Напротив веселилась компания молодых парней в распахнутых куртках и драных джинсах – весело гогоча и пихая друг друга в бока. Компания была вызывающе шумной, но явно беззлобной.

Поддатый гражданин взирал на попутчиков с консервативной неприязнью армейского старшины, хотя ребята никого не трогали и нецензурной лексикой не злоупотребляли. Однако их раскованная манера поведения и небрежность в одежде явно угнетали ретрограда, и в какой-то момент он рывком поднялся с места, предъявив на обозрение публике краснокожую ксиву.

– Документы! – произнес зловеще, напустив свинца во взор и вырастая до вагонного потолка перед смятенными весельчаками.

Я сразу же скучно уяснил себе суть этого пьяного куража тупого «земельного» мента, упивающегося своей начальственной спесью.

Находившаяся поблизости публика смиренно опустила глазки долу. Связываться с взъерепенившимся мусором никто не хотел. А мне к горлу подкатила веселая злоба. Ведь и я еще недавно не посмел бы и пикнуть, и вышел бы поникшей овцой из вагона, и мучился бы потом от сознания своего бессилия утихомирить вот такую сволочь с номерным документиком…

На лицах ребят проступил недоуменный испуг.

Поезд между тем тормозил на станции «Площадь революции», где в вечном подземном покое, среди багрового мрамора аркад обретались бронзовые изваяния самоотверженных рабочих, солдат и колхозников. Обманутых вкладчиков в дело построения коммунизма.

Бдительного мента со свистком во рту среди статуй не было, в героическом срезе эпохи данный образ отсутствовал.

Я привстал с места, бесцеремонно потянул нетрезвого блюстителя за рукав и сунул в его удивленно обернувшуюся ко мне рожу свою министерскую ксиву. Сказал твердо, цементируя слова презрением и силой:

– Пшел вон, кретин пьяный, или завтра погоны на стельки пустишь!

Узрев в моем удостоверении формулировку «референт заместителя министра», страж порядка мгновенно скукожился, растерял начальственную стать и рыпнулся к выходу. Но уже за стеклом захлопнувшихся дверей я узрел его прощальный взор, обращенный ко мне. Взор был в состоянии расплавить вольфрам. Но я легко и радостно его выдержал. Впервые я урезонил сволочь с милицейскими полномочиями, дал пинка зарвавшейся держиморде, каковым, впрочем, несть числа, и впрок ли им такие уроки – вопрос. Сколько раз я сталкивался с этими урками в погонах, у которых вместо ножа, приставленного к боку, имелась вежливая формулировочка: мол, гражданин, пройдемте для выяснения вашей наличности…

Домой, однако, шел гордый, в превосходном расположении духа.

Поднялся на свой этаж, вышел из лифта, с брезгливым негодованием втянув в ноздри смрад родного подъезда: смесь хлорки и теплого, приторно-резкого запашка от испарившийся за батареями мочи случайных, по нужде, пришельцев.

Аммиачно-оранжерейная атмосфера планеты Венера.

Едва вставил ключ в замочную скважину, уловил какое-то движение у себя за спиной, но, прежде чем осознал зловещую суть его, был прочно прижат к дверному полотну напавшими на меня неизвестными громилами, чья весовая категория на порядок превышала возможность отпора с моей стороны.

Я попытался дернуться, отрывая прилипшую к холодному и шершавому дерматину обивки щеку, и мысли понеслись вскачь: «Вычислили! Арест, наручники, кончена история!» – но в следующий миг на горло мне морозно и колко легла отточенная сталь ножа, и сипловатый голосок нашептал:

– Тихо, дурик! Дверцу растворяй и вперед, не доводи до греха…

И я, с некоторым облегчением уяснив, что дело пахнет квартирным разбоем и как-нибудь вывернемся, послушно открыл дверь, после чего был выпихнут в полумрак прихожей. Следом завалились еще четверо, направляющими тычками сопроводив меня в гостиную и повелев сесть в кресло. Подвинув стул, напротив меня разместился лысый, с шишковатым черепом тип в длинном, едва ли не до пят, кашемировом пальто. Рожа у типа была зловещей, а черные, навыкате глаза блестели злобным сарказмом.

– Ну что, Юра, думал, все с рук сойдет? – изрек он, оскалив мелкие желтоватые зубы.

Я ошибся с версией разбоя: окружившие меня типажи замерли выжидательно и посягать на целостность моего имущества явно не спешили. То есть ко мне заявились стандартные братки с целью неясных пока разбирательств.

– Да, я Юра, – сказал я по возможности твердым голосом. – Будем знакомы, поскольку вижу вас впервые.

– Так это ж не он, – прозвучала внезапно вялая реплика из-за моей спины.

Главарь бандитов, нахохлившись, как старая ворона в своем пальто с распахнутыми отворотами-крыльями, повел настороженный взор в сторону подавшего голос соратника.

– Как это? – спросил, невольно поперхнувшись и коротко, недоуменно кашлянув.

– Ну, я все понял, – сказал я. – Вам опер нужен? Который тоже Юра?

– Предположим, – сухо ответили за моей спиной, затем щелкнул выключатель, и полутемную комнату озарил свет.

– Так, а я здесь при чем? – произнес я равнодушно. – Я купил эту хату, а Юра съехал.

– Куда? – последовал резонный вопрос.

– В Америку, – честно ответил я.

– И куда именно в Америку?

– Не доложил, – сказал я. – Но оставил номер своего телефона. Можете ему позвонить. Он ответит, я пробовал.

Боковым зрением я различал внешние приметы братков, отмечая их явную провинциальность и даже ущербность. На одном красовалась широкополая шляпа, словно позаимствованная из реквизита служащего итальянской мафии времен Великой депрессии, а другой переминался в круглоносых черно-белых туфлях из того же пошлого гардероба. Столь откровенное подражание киношным стереотипам меня озадачило – современных бандитов давно отличал привившийся вкус к «Армани» и «Валентино».

– Вот крыса… – донеслось определение в адрес моего дружка, а следом разразилась эмоциональная дискуссия. Из ее фрагментов я уяснил, что Юра хитро подставил под удар милиции тайную базу одной из группировок, а после того, как помещение очистили от задержанных бандитов и провели в нем поверхностный обыск, вновь пробрался туда, нашел заначку и тиснул из нее немалые, чувствовалось, ценности.

По обилию информации, выложенной на голом чувстве, мне окончательно стало понятно, что вломились ко мне неучи и неумехи, еще не постигшие основы сомнительной профессии, на которую сподобились по убожеству своему и темноте. И веяло от них неуверенностью, угловатостью и неслаженностью, что, впрочем, не уменьшало нависшей надо мною опасности. Эти, в отличие от профессионалов, были непредсказуемы, они полагались на экспромт и не скрывали эмоций, а потому могли обрушить все кипевшие в них страсти на мою безвинную голову.

– Что же, – оборвал словопрения мрачный главарь, – давай позвоним ему в Америку, где тут у тебя телефон?

– Слушай, – сказал я, преисполняясь злости и мигом вспоминая стиль своего общения с хулиганами. – Я тебе повторю: я не при делах. И если ты здесь с вопросами, а не с гоп-стопом, то вспомни понятия и звони со своего аппарата, я не фраер локшовый, чтобы ваши заморочки своими бабками закрывать.

– Ты чего там о понятиях базаришь? – взвизгнул психованный голос за спиной. – Ты кто, тля, в натуре?!

– У меня три приговора, и как слова говорить, научен, – отозвался я. – Вон шкаф. Первый ящик. Там копии судебных бумаг, ознакомься.

Тут я уяснил, что по оплошности и той же лени своей природной не уничтожил ни старый свой паспорт, ни иные документы, должные находиться или в состоянии бездоказательной золы, или, по крайней мере, вдали от места моего обитания.

Изучить документы группировщики не побрезговали. Я же, в опасении нечаянной порчи моей шкуры по недоразумению, продолжал давить монологом.

– И если надо, – вещал я мерным голосом, – на вопросы ваши за меня ответят воры. Слепой и Татик. Только надобно знать, с кем я сейчас непонятку разруливаю.

Известные воровские клички я произнес с полной внутренней уверенностью, ибо этих неведомых мне персонажей хорошо знала деловая Лена. Кроме того, ее муженек-итальянец принимал их в Штатах по общим мутным делам, и, коснись чего, на их протекцию я мог бы теоретически рассчитывать. Хотя для залетевших ко мне ершистых воробьев калибр этих пушек был несообразно масштабен.

– Так у тебя все условно… – произнес бандит, вскользь ознакомившись с финальными строками документов.

– Потому что по уму разведено, – жестко ответил я.

Глава кодлы очевидно озадачился и резко сдал командные позиции, обратившись ко мне уже вполне дружеским тоном:

– Да я вижу, что ты парень правильный и очком не жидкий, чего заводиться? А что у мента хату купил – бывает. А он это… Знакомый твой?

– Опять ты меня на дешевку… – вздохнул я горько. – Еще скажи – дружок закадычный. Купил через барыг этих… Риелторов, вот.

– Ты извини, но, может, каких близких корешей его знаешь? Сильно он нас, брат, киданул, по-живому порезал, падла…

– Ты когда что-нибудь покупаешь, продавцу анкету даешь заполнять? – спросил я.

– Ладно, пиши телефон в Америку, – сказал главарь, грызя губу.

И я, не испытывая никаких угрызений совести, добросовестно начертал номер мобильного телефона Юры, передав клочок бумаги бандитам.

– В Штаты он слинял, падла! – ворчал главарь, удаляясь со своей кодлой в прихожую и далее на выход. – Думает, не достанем мы его там, вылупеня шершавого! У меня там такие знакомые черти сидят, они ему задницу наизнанку вывернут! Не знает, с кем связался!

Включив экран домофона, я еще с минуту наблюдал за уголовниками, в ожидании лифта размахивающими руками и проклинающими кинувшего их мошенника. В посулы ему несусветных и неотвратимых кар, равно как и во всемогущество всякого рода заокеанских дружков-уголовников мне абсолютно не верилось, поскольку и найди они Юру, вытащить из него деньги на территории США виделось мне задачей практически невыполнимой. Во-первых, в силу его изворотливости и отваги, а во-вторых, в мгновенном реагировании на факт вымогательства тамошних правоохранительных органов, расправлявшихся с публикой, только что меня покинувшей, скоро и безжалостно.

Но, так или иначе, тесным общением с сегодняшними незваными гостями из крысиной социальной ниши я был немало удручен и понимал, что легко отделался, если еще и отделался. И ни малейших теплых чувств к Юре не испытывал. Вот так подставил!

Едва сдерживая клокочущее во мне негодование, позвонил ему и, не стесняясь в выражениях, изложил события недавнего былого и думы о нем.

– Кто-то меня, видно, засек, – пропустив мою тираду мимо ушей, задумчиво откликнулся Юра. – Но что было – то было. Не серчай, не думал, что доберутся. Видишь, как вовремя я свалил, а ты сомневался… Хе-хе!

Ну, как и о чем говорить с этим моральным уродом?!

Я запер дверь на все замки и завалился спать. Завтра предстоял нешуточный денек. Решит ли проблему с необходимым мне назначением вице-премьер? Меня с головой накрывала волна страхов и беспокойств, зародившаяся в неведомых пространствах чужих человеческих страстей.

Однако следующий день прошел спокойно и сонно. Толклась прежняя водичка в нашей секретарской ступе, генерал вращался в сферах, шестерки травили байки, витийствовали о жизни и вообще, отрываясь от компьютеров, на чьих экранах высвечивались карточные пасьянсы и эротические пейзажи, но вот стукнули из комендатуры: «Прибыл!» – и погасли экраны, лица облагородились усердной сосредоточенностью, зашелестели бумаги, совершил первый оборот маховик пустой суеты, а следом по-хозяйски широко отворилась дверь и вошел шеф: в форме, с серпастым, еще советским знаком почетного сотрудника, орденской планкой, золотыми трехзвездными погонами и в струящихся к лакированным узконосым башмакам лампасах. Обозрел суетную ущербность нашу лакейскую, прижмурился на миг досадливо, суть ее уяснив привычно, но, найдя в ней соответствие величию своему, смилостивился. А после, будто припомнив что-то, повел набрякшим желтым веком в мою сторону, сказав кратко:

– Ты… За мной! – И секретарше, уже проходя кабинетные двери: – Чай и прочие пряники…

Я побрел следом, загривком ощущая стылые взоры сфинксов канцелярии. Как бы хотелось им сейчас да туда, к двери, чтобы прильнуть хоть к щелке скрипучей ухом, с лакированным дубом сродниться, вибрациям речи внимая… Но! Много народа в секретариате, и, несмотря на общность желания, разобщенность карьер сговора не допустит. А если родится сговор, то и иуда в нем появится непременно.

– Ну, ты, присаживайся, – небрежно, по пути к своему командному креслу тиснув мне руку, сказал генерал, но внезапно поменял маршрут, подошел к настенному шкафу, открыл створку, достал оттуда початую бутылку коньяка и две рюмки. Далее, наклонившись к селектору и ткнув кнопку, брякнул грозно: – Лимон порежьте!

Ну, конец мне от нашей братии, приговор уже зреет, наливается завистливыми желваками на всех рожах…

Уселся начальник в кресло, жирной спиной потянулся, по волосикам височным реденьким кончиками пальцев прошелся и вдруг помягчел лицом, морщинами деятельными разгладился и засмеялся ласково, нежно даже. И с прищуром глаз посветлевших обратился ко мне, головой дернув в игривости:

– Ну, плут ты, Юрка, плут. Но спасибо, удружил. Был сегодня у Николая Ивановича, вызывал… – Тут в голосе его проскользнула торжественная нота, участливо подчеркивающая величину упомянутой всуе власти. – Взгрел, понимаешь, меня за этот твой… протекционизм, понимаешь… Майор, говорит, у нас, оказывается, государственными назначениями дирижирует… А я ему: виноват, поделился проблемой… Ну, все подписал, короче. – И, не дожидаясь ухода хлопочущей над подносом секретарши, продолжил: – А я на тебя тоже подписал бумагу. Полчаса назад, у самого министра. Поздравляю, подполковник. Ну, чего ты как в ступоре? Давай пять!

Я пожал его маленькую энергичную кисть, никак не соотносящуюся с тучностью сложения и хоть заплывшей жирком, но явной тренированной мускулатурой то ли бывшего боксера, то ли борца: нос и уши у него были плотно и ломано приплюснуты явно не с рождения.

Пронесло. Ай да Юркин дядя! Сыграл по писаному номенклатурному правилу: взъярился картинно на зарвавшегося родственника через третье лицо насчет протекционизма, дав понять через генерала мне, что этот трюк ему не по нраву, а самому генералу тем самым обозначил, чтобы впредь с таким номером на арену большого цирка не совался.

Но так или иначе я выиграл серьезную схватку.

– Ну, будем! – Он разлил по рюмкам коньяк, а затем, усмотрев мой невольный взгляд на дверь, прикрывшуюся за обслугой, махнул ладонью: – Не заморачивайся! Не того полета птицы, чтобы тебе робеть. Я тебе обещал место? А значит, сделаю, у меня не заржавеет. Кстати. Николай Иванович в приказном, понимаешь, порядке… Хватит, говорит, ему в министерстве штаны протирать, боевой парень, подыщи работу под стать. Ну, я прикинул, предложил… А Николай Иванович горячо одобрил! В Главное управление пойдешь. Начальником отдела. Там сейчас серьезная команда формируется. И свой человек мне на этой кухне пригодится. Займешься оргпреступностью. Нечего тут ягодицами ерзать на посиделках канцелярских. Ну, давай по второй, за погоны, и иди отмечай дальше. В качестве дополнительного поощрения для опохмелки даю тебе на завтра выходной.

Я стоял оглушенный. О, непринужденное коварство высших сфер! Ходы троянским конем, подковы от него в подарок жокеям, едва ли приносящие счастье… Искусство управляемых рикошетов решений. Вельможная милость замены четвертования петлей.

Мой псевдодядя с изыском дал мне пинка, ответив моему тонкому ходу аппаратного дилетанта грубым намеком мастера властных интриг, отправив меня с пулеметной фабрики в боевой пулеметный расчет, из проектировщиков комбайнов – жнецом на поле некошеное.

Я вышел из кабинета, уткнувшись в выстроившуюся очередь соратников с заготовленными поздравлениями. Внутреннее негласное радио уже сработало, весть о моем повышении в звании уже просочилась в наш закуток и определилась в надлежащей реакции на нее.

Узрев мою физиономию в проеме двери, очередь весело завиляла хвостом, и я тотчас оказался в дружественном и чутком окружении милейших и обходительных сослуживцев.

На меня незамедлительно обрушился ушат лжи и лести относительно заслуженной оценки руководством моего трудолюбия и непревзойденной полезности в деятельности министерства.

Лица лучились от избытка сопереживания и уважительного подобострастия. О моем новом назначении в низовое подразделение камарилья еще не ведала. Однако, следуя приличиям и традиции, пришлось вести особо приближенных из белых подворотничков в ресторан, где предстояла работа, суть которой заключалась в освоенной мной роли: ни слова лишнего, ни жеста суетного, ни смеха пустого. Правила поведения ответственного офицера органов в среде себе подобных я, похоже, начал уверенно и творчески осваивать. И не такая уж это простая задача для человека эмоционального, искреннего и думающего.

Спустя неделю генерал отрядил меня на новое место службы, дав на сей счет необходимые указания тамошнему начальнику.

Отзвонив Юре и привычными иносказаниями поведав о своем повышении в звании, услышал равнодушное:

– Ну а чего удивительного? Обычный бартер. Ты им услугу на миллион, а они тебе погоны из дежурного ящика, что под столом, их там немерено, картонок этих, в тряпичной вязи, резинками перетянутых. Министр, кстати, своей властью полковника любому с улицы выписать может, а уж тебе-то – какая проблема? Ты и в штате, и в самых высях, и, кто знает, какие поручения исполняешь, так что по адресу, согласно прописке. Но все равно поздравляю. Хотя так и так скоро на выход… Рапорт заготовил?

– Ты чего по телефону… это…

– Да кому мы нужны… Ха, чувствую, напугали тебя изрядно правилами надлежащего поведения в вашем серпентарии…

Я хмуро поведал о случившихся служебных переменах и о своем переводе в боевое подразделение. И здесь тон его, умудренный и снисходительный, резко сменил октаву, наполнившись заполошной растерянностью:

– Ты куда суешься, дурак? Это же не бумажки перекладывать! Это из кондукторов в машинисты! Другая работа! И ты в ней хоть какие нюансы, но должен знать! Согласно твоему прошлому. Тут не сыграть! Не кино! Да я бы не справился! Не-е, так мы не договаривались. Какой ты опер?! Раскусят в два счета! Не по Хуану сомбреро!

Дальнейшие его визги и причитания я выслушивать не стал, оборвав связь. Для себя же решил: глянем осторожно на новое место, потолкаемся там денек-два, а после коли признак малейшей опасности учуятся, то и завершим эпопею этим самым ударным и окончательным рапортом. А в то, что вот так, с ходу, меня разоблачат, мне категорически не верилось. А верилось глубоко и убежденно, что все удастся, ведь поднаторел я в игре на чужом поле, уяснил правила, и, самое удивительное, захватила и приворожила меня эта игра, хотя азартом я никогда не отличался.

Противовесом увольнению был и прежний кондовый вопрос: как кормиться на воле?

Ну? И кто даст ответ? Нет ответа. А на советы все охочи. Так что совет советом, а обед обедом. И вообще, чем дальше в лес, тем фиг вернешься.

Глава 3

Управление встретило меня атмосферой деловитости, спешки и взбудораженности: сотрудники сновали по коридорам и этажам, толклись на лестничных пролетах, обсуждая рабочие вопросы, парадная дверь не успевала закрываться, пропуская и выпуская спешащий куда-то люд.

Здесь бурлила большая и горячая работа, что чувствовалось уже при входе в просторный холл учреждения, где у стенки с поднятыми руками и вывернутыми карманами покорно раскорячились какие-то задержанные жулики под надзором затянутых во все черное, как ниндзя, с автоматами наперевес, спецназовцев в масках. Следующие мимо сотрудники на этой мизансцене даже не задерживали взгляда, что свидетельствовало о расхожей банальности сего рабочего момента.

Начальник управления Решетов, лысоватый сутулый верзила с тяжелым взглядом, принял меня без проволочек. Он уже выходил из кабинета, одетый в длинное кожаное пальто, с кепкой в руке, но вернулся обратно, предложил присесть за стол для заседаний и сухо произнес:

– Дело ваше читал, знаю, что стремитесь к оперативной работе. Очень хорошо, хотя и странно. У нас ведь тут служба не по расписанию. И требовать с вас буду без скидок на министерское прошлое. Идете на сложный отдел – этнические группировки. Весь Кавказ, Украина, Молдавия… Спать стоя умеете? Научитесь.

Тут зазвонил телефон, и он снял трубку. Выслушав собеседника, молвил:

– Молодцы, так держать!

Обернулся ко мне, пояснил удовлетворенно:

– Крупного бандюгу срубили. День прожит не зря. Так вот, – решил продолжить, но тут опять зазвонил телефон, и он снова отвлекся. – Да, здравия желаю… Что? Да, мне только сейчас доложили… А в чем дело? – Лоб его пошел морщинами озабоченности, и я понял, что речь идет о задержанном злодее. – Как?! – В следующий момент выдохнул он. – Вы уверены? А у кого он на связи? Так, есть такой, знаю… Да решим, конечно, не беспокойтесь…

И положил трубку разочарованно.

– Агента припутали? – сообразил я, уже нахватавшийся знаний о некоторых оперативных таинствах. – Теперь надо думать, как его отмазать?

– Святое дело, – вздохнул он, глубокомысленно кивнув на трубку. – Ладно, сейчас идите к себе, знакомьтесь с операми, входите в курс. В семь часов вечера – совещание. Представлю вас своим замам и другим начальникам отделов, начнете врастать в коллектив. Он у нас единый. И без этого никак. Срубили армянскую банду, а их концы в Польшу или в Чехию тянутся, значит, иди к нашим международникам, соображайте совместно, как быть дальше. Выплыла воровская крыша – в отдел по ворам в законе. Оружие конфисковали – к ребятам по его незаконному обороту… В общем, перезнакомитесь со всеми за неделю на горячих темах, гарантирую. Ну, пойдемте, провожу, все равно на выход…

И мы двинулись по просторному, залитому светом коридору мимо вытягивающихся офицеров, удостаиваемых бесстрастными кивками главного потрошителя всех бандитов, лобастого упрямого волкодава, никому не дающего спуску, и я тоскливо понимал, что по бездумию и беспечности попал в водоворот неведомой и жестокой реальности, чье постижение потребует всех моих сил.

Кроме того, о непредсказуемости и коварстве Решетова меня предупредили мои теперь уже бывшие соратники по приемной. Доброжелательный к тебе сегодня, завтра он мог подставить тебя под служебное расследование и влепить выговор за любой пустяк. Заставлял собирать брошенные мимо урны чужие окурки собственных заместителей, дабы те, обозленные и униженные, гоняли личный состав в хвост и в гриву, следя за порядком. Достижения подчиненных он забывал быстро, а промахи помнил, как слон обиды. Лишней писанины, правда, не любил, знал, как она выматывает оперов, но зато свирепо требовал реальных результатов работы. Попасться лишний раз ему на глаза в конторе никто не стремился, выволочку можно было получить за прыщ на носу.

От всего его существа исходила тяжелая угрюмая угроза, отзывавшаяся у меня звоном в затылке и дрожью в коленях. Может, он пришел в наш мир из опричнины и в глубине души его теплились воспоминания о дыбах, пытках каленым железом и корчащихся на колах и кострах законоотступниках. Только сейчас, шагая с ним по коридору и проникаясь его уверенностью и внутренней силой, я понимал, что этот зверь способен разорвать меня в ошметки, не моргнув взором. Моей охранной грамотой была протекция замминистра и сомнительный статус племянника вице-премьера. Но что представлял я собой для него, помеси дракона и тигра? Тихую мышку, пропахшую канцелярией, министерского перемещенца с оперативным опытом длиною с клюв воробья… Возможны и другие определения. А два прыжка из звания в звание в течение считаных месяцев виделись достоинством сомнительным. Таким образом, напрашивался вопрос: как скоро меня сожрут? В моем положении присутствовал и иной минус: коли я переведен сюда с благожелательной подачи высшего руководства и вхож в семью правительственного чина, почему оказался здесь, а не остался в министерстве? С какой целью? Внятным ответом мог быть один: для карьеры в действенной боевой структуре. Но если так, я представлял опасность для всего руководства Управления, в любой момент способный посягнуть на то или иное из его кресел.

Я понял это только сейчас, досадливо уяснив сиюминутность и безалаберность своего отношения к жизни.

Руки мой новый начальник мне на прощание не подал, буркнул, указав на дверь отдела: «Вам туда», и поспешил вниз по лестнице, мимо пугливо жмущихся к перилам и к стенам подчиненных.

А я, в очередной раз распрощавшись с милицейской карьерой, наивный мошенник, щепка в шестернях карательной машины, подумал, что еще час назад мыслил как шофер такси, идущий на гонки болидов в качестве пилота в надежде, что его навыки помогут выиграть чемпионат у профессионалов. Впрочем, можно выиграть гонку и поневоле, коли откажут тормоза.

Неверной рукой я толкнул ведущую в отдел дверь и не удивился бы, обнаружив за ней гильотину, вежливого палача и трибунал с заготовленным для меня крайне неприятным вердиктом.

Но за дверью оказались столы с компьютерами и сидящие за ними молодые люди, почтительно привставшие при моем появлении – видимо, уже сработала негласная служба внутреннего оповещения.

Опера встретили меня доброжелательно, мой заместитель провел меня в отдельный кабинет, где мне предстояло руководить отныне боевой когортой подчиненных.

В течение всего дня я изучал основные направления работы и текущие приоритетные дела, с опаской постигая, что погружаюсь в безграничную и бездонную трясину российского криминала, чьи масштабы в своей самонадеянности ранее не мог представить себе даже в общих чертах.

Каким образом наше Управление численностью в армейский батальон может хоть как-то противостоять этой орде, не говоря о том, чтобы нанести ей серьезный урон, являлось загадкой. Но опера были парадоксально оптимистичны в перспективах и в результатах своей деятельности, и ни тени уныния на их лицах я не заметил. Значит, в нашей боеспособности существовали некие несомненные секреты. Но какие? Хотя возьмем гаишников и водителей. Одних – считаные тысячи, других – миллионы. И все миллионы без исключения проходят через лапы обладателей полосатых палок.

Листая принесенные мне документы, я задавал обтекаемые вопросы, боясь насторожить сотрудников некомпетентностью, и никаких собственных волевых решений не выказывал, полагаясь на всесторонний опыт доставшихся мне в подчинение тертых и вертких профессионалов, от которых, как и от Решетова, веяло непоколебимой уверенностью и силой.

Собрав под вечер в своем кабинете ведущих сотрудников, я объявил:

– Отдел работает продуктивно, но расслабляться не будем. Новаций не опасайтесь. Если в чем-то ошибусь – поправляйте смело. И вообще, рассчитываю на вашу помощь. Теперь готов выслушать ваши пожелания.

– А какие пожелания? – пожал плечами один из оперов – молоденький, низкорослый крепыш. – Чтобы там, – кивнул на потолок, – не мешали работать.

– Ну, в этом я посодействую по мере своих сил.

– На что и надеемся, – донеслась ленивая ремарка.

Я посмотрел на часы: через пять минут мое представление у генерала: вот, товарищи, министерский прыщ, перенесенный на наше здоровое туловище… Ну, раскланяюсь, заверю в добросовестной будущей работе… Именно так мне все теоретически и представлялось. И еще, что можно спросить с человека в его первый рабочий день?

Вежливо постучавшись в дверь, вошел мой заместитель – плотного сложения лысоватый мужик с непроницаемым лицом, немногословный, хмурый, но, чувствовалось, исполнительный и надежный служака.

– Вот папочка… – положил передо мной документы. – Почитайте на ходу… Я там кое-что обобщил в справках, пригодится. А это шефу на подпись, надо улучить момент, чтобы он подмахнул, иначе застрянем в делах на полпути…

Я взял документы и пошел в приемную, на ходу листая бумаги и лихорадочно пытаясь постичь их смысл.

Очень хотелось домой, к телевизору, к пиву, к домашним тапочкам и к уюту дивана; голова кружилась от обилия информации и впечатлений, а к возникающим сомнениям в своей дееспособности хиной примешивалась досада: ради чего я сунулся в эту круговерть? Еще сегодня утром я был человеком, отвечавшим лишь за себя и за свои куцые служебные обязанности, а теперь уже всем должен и, заикнись о нормативах рабочего дня, окажусь в глазах окружающих презренным изгоем.

В приемной толклись суровые рослые мужики. Всем за сорок. Чугунные люди, я таких ментов раньше не видел. Особая порода. Именно порода. Те, из отделений, с которыми мне приводилось поневоле общаться раньше, – дворняжки по сравнению с этими волкодавами. А министерские вальяжные интриганы и вовсе казались плюшевыми игрушками в сравнении с этой насупленной, налитой спокойной угрозой ратью. Недаром мне говорили, что в свою контору Решетов набрал элиту милицейского сыска, прошедших все тернии гладиаторов.

Совещание затянулось допоздна. И мое короткое представление утонуло в нем, как камень в омуте. С меня тотчас потребовали ответов по всей текучке отдела – как смежники, так и начальство.

«Вникаем», «работаем», «возьмем на контроль», – выкручивался я, то и дело обращаясь к шпаргалке, мудро выданной мне заместителем, и исходя потом под пристальными взорами полицейских профессионалов. Форы для новичков в их кругу не существовало. Коли назначен на место, месту соответствуй, это я уяснил сразу.

Но отболтаться мне все-таки удалось, равно как и получить массу сведений о работе нашей могучей конторы.

И когда задвигались стулья в окончании диспутов и выволочек, я ужом проскользнул мимо костюмов и мундиров к уставшему, а оттого казавшемуся еще более мрачным шефу и доверительно сунулся к нему с бумагами:

– Очень надо подписать…

– Давай завтра.

– Завтра уже пойдет работа.

Скользнул стылым взглядом по тексту, потянулся за золотым паркеровским пером, подписал, выцедил через неприязненную заминку:

– На, забери. Хорошо начинаешь, настойчиво.

Уже на «ты».

И тут я понял: завтра я уже буду запросто отвечать на рукопожатия собравшихся здесь людей и приложу все усилия, чтобы стать среди них своим парнем, ибо судьба дает мне этот невероятный шанс, и я обязан им воспользоваться, мне жизненно необходимо утвердиться здесь, на территории своей будущей судьбы. И иного выбора душа моя не желала, ибо выбор этот был не случаен и утвержден, как мне казалось, кем-то находящимся куда как выше всех земных чиновничьих олимпов. И может, в итоге я начертаю когда-нибудь тот самый рапорт о добровольном своем увольнении из этих стен, но до окончательной даты, проставленной на нем, пройдет еще тьма времени, которое и составит мою жизнь.

Глубоким вечером я уже собрался домой, но, проходя мимо помещения, где обреталась компания оперов, машинально нажал на ручку двери. Та раскрылась. Все сотрудники, несмотря на поздний час, находились на месте, сгрудившись возле телевизора. Но смотрели они не футбол, не кино, а видеозапись послания вымогателей своей жертве, у которой три дня назад похитили ребенка.

На видеозаписи и был запечатлен ребенок – мальчик двенадцати лет, перепуганный до икоты, заклинавший родителей выплатить за него выкуп, иначе бандиты отрежут ему голову.

Опера уже в сотый, наверное, раз кадр за кадром просматривали ленту, пытаясь найти хоть какие-то детали, способные навести на след преступников.

Я невольно присоединился к просмотру.

– Да никаких зацепок! – раздраженно промолвил мой заместитель, остановив кадр на паузе.

И тут… Что значит свежий, не замыленный взгляд!

Меня посетило как бы благословение свыше. И уже рвались слова с языка, но я удержал их, тщательно прикинул, насколько весомы мои соображения, а потом произнес:

– Так и чего головы ломаем, не пойму?.. Они же этой съемкой себя слили…

Взоры подчиненных недоверчиво уставились на меня.

– Возвращай по кадру назад… – приказал я. – Не то, дальше… Не то. А вот здесь – стоп! Ну. Смотрите внимательно…

Прошло полминуты.

– И чего особенного? – раздался вопрос. – Мальчишка. Стул. Штора. Сервант с посудой.

– А теперь внимательно смотрим на верхнее стекло серванта, – сказал я.

– Вот это да! – донеслось с восхищенным присвистом.

В стекле отражением от оконного проема размыто и блекло виднелся силуэт моста, перекинутого через Москву-реку.

Фрагмент изображения укрупнили.

– Дом на Павелецкой набережной, – твердо констатировал один из оперов. – Я рядом живу, не спутаю… Кстати. Так это же… практически вид из окон моей хаты! Этаж – от четвертого по шестой, судя по всему… Ну, дела! Ищу заложника, а он в соседней, может быть, квартире, за стенкой!

– Тогда работаем! – изрек мой заместитель. Обернулся ко мне, сказал с уважением: – А у вас красиво начинается первый день на службе…

В три часа ночи меня поднял с постели звонок телефона. Звонил опер, которого я если и видел сегодня, то мельком и запомнить-то не успел.

– Работали по Ниязову, он засек наружку, открыл огонь из автомата. У нас ранен Олег, Ниязов убит, но там пуля в квартиру залетела и рикошетом хозяину в плечо… Едет местная прокуратура, надо решать вопрос, пуля наша…

Я заполошно тряхнул головой. Какой Ниязов? Какой Олег? Какая прокуратура? И что значит – решать с ней вопрос? Кто бы мне его еще вчера решил с Серосливовым?..

– Пуля бандитов, – тупо сказал я. – Наши пули к мирным гражданам не залетают. Раненых сопроводи в больницу. С хирургом договоришься, не маленький.

– Понял…

– Утром у меня.

– Есть, шеф!

И завертелась карусель новой моей жизни! Мыслишки о том, чтобы спрыгнуть с нее в трясину окружающей среды, окончательно отошли на второй план и казались уже трусливыми и пустыми. Я был захвачен бурлящей в отделе работой, потоками информации, абсолютно недоступными обывателю, и, кроме того, во мне укоренилось ощущение защищенности и значимости. Всю жизнь подо мной качалась, бросая меня из стороны в сторону, зыбкая почва неопределенной, шедшей наобум жизни. И вдруг я оказался на твердыне утеса, омываемого бессильными волнами внешних житейских бурь. Я был в коллективе, где каждый поддерживал каждого, обладая при этом силой и властью. И, в отличие от министерства с его интриганством, подсиживаниями и двуличием, наша контора представляла собой спаянный стальной кулак. Ни зависти, ни стукачества, ни карьеризма. К тому же мне крупно повезло с толковыми, образованными подчиненными, и угнетало только одно: среди них я был самым слабым и неумелым, и потому оставалось играть роль степенного и заботливого шефа. И с этой ролью я умудрялся справляться.

При всей своей причастности к МВД наше Управление представляло собой организацию самостийную, неконтролируемую и живущую не столько по закону, сколько по схожим с воровскими «понятиям». Одно из понятий, провозглашаемых открыто, на публику, было следующим: мы идем не от преступления к преступнику, а наоборот. То есть нейтрализуем негодяев до того, как они нагадят, а не после.

Это означало профилактику, слежку и внедрение в среду организованного криминала как офицеров, так и агентов, и наши методы были сродни оперативным постулатам разведки и контрразведки. Расследования по принципам традиционного сыска, конечно, проводились, но только по крупным или политически весомым делам. Рутину работы по ежедневному валу остальных преступлений несли подразделения низовые, к которым относился и МУР. Его сыщики нас недолюбливали, считая, что мы ни за что не отвечаем, но снимаем самые жирные сливки. В районных отделах, сосуществующих с нашими периферийными структурами, нас откровенно боялись за лютость, отчужденность от всей остальной милиции, а прокуроры сквозь зубы отзывались о нас как о тех же бандитах. Кое в чем я был готов признать их правоту: действовали мы жестко, на результат, вопреки законным уложениям, но все свои хулиганства отыгрывали умело, изящно и нагло.

Нарушение принципа круговой поруки и обета молчания означало мгновенное отчуждение раскольника от коллектива. К тому же, как в лучшие времена госбезопасности, у нас на службе пребывал прокурор, собственный, прикомандированный, быстро улаживающий все шероховатости в отношениях наших подразделений с его ведомством.

Я, захваченный беззаветным революционным воодушевлением в борьбе с преступными гадами, был немало обескуражен, когда, пребывая в кабине сортира, стал свидетелем разговора зашедших в туалет оперов.

– Слышь, – сказал один, – как ночью в контору ни приеду, гляжу на окно нашей прокурорской «крыши», а там сутки напролет настольная лампа горит. Во, труженик, а?!

– Так ему надо много успеть, – с удовлетворенной одышкой пояснил другой сотоварищ. – Вылети он отсюда, с такой строкой в трудовой биографии едва ли будет принят в объятия коллег юриспрудентов. Мы же для них преступная группировка номер один. Тут его последний причал. И место создания личного пенсионного фонда. Два раза меня, кстати, отмазал…

– Дорого? – раздался тревожный вопрос.

– Ну… тачку свою пришлось продать.

– Серьезно разводит…

– Ничего, дело наживное…

Этот диалог навеял меня на неприятные размышления, всерьез омрачившие одухотворенность моих чистосердечных рабочих порывов.

С другой стороны, я понимал, что мелкопоместная алчная возня бытует в любом коллективе, что цельным натурам порой приходится уживаться с отщепенцами, но, как бы то ни было, главную свою линию контора уже несколько лет гнула бескомпромиссно и отважно.

Организованные банды, плодящиеся как грибы под теплым дождичком снизошедшей на страну демократии, заполонили все сферы общественной жизни, подминая под себя устои самой власти, а потому, дабы устои сохранить и свой неприкосновенный статус соблюсти, власть и учредила контору, дав ей карт-бланш на уничтожение обнаглевшей нечисти, собрав в наших стенах отборных бойцов.

Мы понимали никчемность своих действий в пределах закона, в муторных расследованиях, в пикировках с судами и с адвокатами. Нам нужен был ежедневный, топорный результат. И достичь его можно было лишь стравливанием между собой группировок, воров в законе, тонкими провокациями, внедрениями в преступную среду своих людей и беспримерным силовым нажимом на болевые точки многочисленного противника благодаря нашему хитроумию. И противник крошил себя в кровавую труху собственными же стараниями.

При этом наша мощь и всеведение крепли день ото дня.

Нас ненавидели и боялись, нас кляли власти предержащие, но верховные правители не принимали никаких мер, дабы урезонить зарвавшихся милиционеров, сколотивших самую настоящую спецслужбу. И я постепенно понимал, отчего это так. Разгулявшаяся организованная преступность, набравшая жирка, стремилась в политику, а им, верхним, не нужны были умные, ни перед чем не останавливающиеся конкуренты. А противостоять волкам могли лишь волкодавы.

Да и кто были лидеры группировок, вылезшие из-под обломков рухнувшего СССР? Прошлый советский плебс, обреченный влачить существование в социальных низах, злые дети спившегося окраинного пролетариата. Однако проявившие себя в вакханалии перемен и свобод как волевые личности, отчаянные и храбрые, как талантливые организаторы, схватывающие все на лету умники. Только с угольно-черным знаком минус, определяющим их сущности.

Вырвавшись из нищеты и убожества, они хотели красивых игрушек: машин, особняков, золотых часов, а после, насытившись мишурой, власти. Они были раковыми клетками, неуклонно прессовавшимися в опухоли. А мы иммунной системой, взявшейся за правое дело горячо и бескомпромиссно, пытаясь унять лихорадку, колотившую организм государства.

И вскоре я понял, почему не только остался на своем новом поприще, но и привязался к нему. Меня захватило и увлекло большое дело. Правильное. Я впервые очутился в окружении людей, целиком этому делу посвященных и принявших меня в свой круг. Наконец, каждый день я получал знания. И не только о тонкостях оперативной работы и о криминальных злодеяниях, но и о самом механизме власти.

Однако высокие порывы, поначалу окрылявшие меня, мало-помалу отходили на задний план, оттесняемые правилами большой милицейской игры, которую я вел на отведенном участке, где пересекались сотни интересов иных людей. При этом мой интерес заключался в удержании собственной позиции, что означало мою адекватность интересам тех, кто эту позицию укреплял и поддерживал.

Мои бывшие министерские сослуживцы, канцелярские крысы, решая в нашу пользу вопросы в своих эмпиреях, остро нуждались в поддержке с «земли», и первый звонок от соратника с прошлого места службы прозвучал не с целью осведомиться, как я там, на новом месте, а был проникнут глубоко практическим мотивом.

– Есть дело, надо увидеться.

Встретились в кафе неподалеку от нашей конторы.

Соратник был деловит и на предисловия не отвлекался.

– Есть у меня двоюродный братец, он коммерсант, – сказал он. – Профиль – экспорт. На него наехали чечены. Ты занимаешься этнической темой. Проблема такая: чечены опекают конкурентов братца и хотят получить еще одну дойную корову. Братцу нужен отбой от посягательств и постоянная «крыша». Будет платить десятку зеленых в месяц. За сегодняшние хлопоты – пятьдесят. Мне… – поиграл бровями, – две с десятки, десять с полтинника.

– Ты заботливый родственник…

– А что делать?

Вот и секрет министерской крысы. Разруливай ситуации чужими руками, ни за что не отвечай, моя хата с краю, мой офис в центре, но мои дивиденды бессрочны.

Я поймал себя на мысли, что до этого момента был совершенно бескорыстен в своем служении принявшей меня в свое лоно системе. И предложение бывшего коллеги по канцелярскому цеху мне категорически претило. Но та уверенность и обыденность, с которыми предложение прозвучало, имели основательные корни, и я нутром почувствовал, что, прояви я к нему праведную принципиальность и отрешенность, окажусь очень скоро за бортом, нажив себе ярлык тупого дуболома.

Тем более при всей своей ущербности и порочности подобного рода сотрудничество с коммерсантами во всех милицейских кругах считалось своеобразного рода нормой в условиях пещерного российского капитализма.

Бюджет нашей конторы был скромен, наверху считали, что мы способны прокормить себя сами, правда, каким образом, не уточняли, а потому выработалось у нас два принципа работы и жизни. Принцип первый состоял в том, что в сговоры с бандитами мы не вступаем, рубим их как чертополох, взяток не берем, но вот с коммерсантами разбираемся иначе. Хотите спокойно зарабатывать свои миллионы – поддержите тех, кто способен обеспечить вам безопасность и покой, компенсировав своими пожертвованиями скупость государства. Модель извращенная, по сути, та же бандитская, но, увы, вписавшаяся в мораль того российского общества, что сложилась в тяготах нашей переломной эпохи, чей благостный финал казался недостижимым, как край горизонта.

Потому скрепя сердце, брезгуя в душе, предложение я, увы, принял. И вскоре был представлен молодому подвижному человеку по имени Дима.

Невысокий бодрый толстячок с короткой блондинистой шевелюркой, словно стелившейся по его голове, он был постоянно жизнерадостен, смешлив, без устали сыпал анекдотами и прибаутками, сорил деньгами и вечно куда-то спешил, словно сам сгорая от своей неуемности. В тонкости своего бизнеса посвящать меня не стал, сказав, что на производственной ниве проблем для него не существует, но вот личной безопасностью и притязаниями бандитов он удручен чрезвычайно. Тем более домогательства приняли крайний характер: на днях Диму похитили и увезли за город, поместив на сутки в подвал особняка. Слегка помяли, пригрозили отрезать конечности бензопилой, но впоследствии отпустили, дав пять дней на сбор кругленькой суммы, которой, как он стоически утверждал, будучи в заточении, на сегодняшний момент у него нет.

Я кивал глубокомысленно, про себя же смекая, что Дима преподносит отделу бесплатный подарок: раскрытие очередного вымогательства. Работка непыльная, безыскусная, как простудный чих: несколько задокументированных встреч с бандитами, эпизод передачи денег, а дальше финальная точка, которую ставит СОБР, то бишь специальный отряд быстрого реагирования. В ход идут удары прикладами, тяжелые башмаки, наручники, и затем деморализованные вымогатели оказываются в клетке. Рутина. Однако непонятно по каким соображениям, но весьма бескомпромиссно Дима настаивал лишь на вразумлении бандитов, без доведения дела до суда. Подобная постановка вопроса нам категорически не подходила, но, как известно, заказчик всегда прав. Пришлось выкручиваться, прикрывая самодеятельность акции легендами определенных оперативных соображений. Моральная сторона дела при этом ущерба не несла, ибо само дело было правое.

Присутствующий при окончательном разрешении своих недоразумений Дима глубоко проникся жестокой убежденностью наших действий и проплатил за перспективы дальнейших услуг сразу за полгода вперед. Однако впечатляющая простота подобных операций была, конечно же, кажущейся. За театральным действом арестов и задержаний, предъявлений обвинений и тонких допросов таилась закулиса с непредсказуемыми подвохами, и коммерсант, доблестно сдавший бандитов правосудию, рисковал головой. Тем более когда речь шла о свирепых чеченских группировках.

Они заполонили Москву в начале девяностых, базируясь на юго-западе города в гостинице «Салют», открыв магазин «Вайнах» и пытаясь подмять под себя не только столичный бизнес, но и существующий организованный криминал. Численных сил у горцев хватало. Но главным их козырем был тот вакуум, в котором они обретались, ничего не имевшие и ничем никому не обязанные. При первом же конфликте с «солнцевскими» кавказцами было нагло, но справедливо замечено:

– Ребята, подумайте… У вас здесь жены, дети, дорогие дома и дорогие машины. А что у нас? Ничего. Так кто чем рискует?

Это уже потом начались операции с банковскими авизо, чеченские капиталы вложились в недвижимость и бизнес, разделились сферы влияния, и началась криминальная дипломатия между сообществами, но начало чеченского вторжения в столицу, да и не только в нее, было отчаянно агрессивным. И поневоле вспоминалась советская эпоха, когда в Москве из всех кавказских пришельцев выделялись лишь анекдотические фигуры торговцев хурмой и мандаринами, всеми презираемые, как ущербные и малочисленные паразиты, не имеющие никакого будущего среди строителей коммунизма. Да и куда им было деваться за пределы рыночного прилавка? Паспортный контроль, прописка, обязательное трудоустройство, никаких сверхдоходов, а прояви коммерческую жилку, прописку обеспечат в резко континентальном климате исправительной колонии. И не рвались горцы в Москву, разве что в качестве туристов. Купить барахлишка, осмотреть труп Ленина, звезды Кремля – и обратно к баранам и горным вершинам, подальше от неподкупной и суровой московской милиции. Но как только броня советской власти пала с тела государства, горные орлы слетелись на поклев беззащитного тела и принялись терзать его упоенно и ненасытно. Препятствий на своем пути они не терпели, и любое сопротивление жертв приводило их в ярость.

Однако, сидя под нашей уютной «крышей», Дима мог чувствовать себя комфортно и весело. Мои опера знали все кавказское закулисье, его внутренние игрища и планы, и спустя три дня через агентуру горцы, заинтересованные в мести подлому «коммерсу», получили рекомендации не рыпаться, дабы не попасть под пресс нашей конторы.

Свора, недовольно урча, отступила. В их темных, но сметливых умах давно была уяснена истина, что противоборство с государством, которое мы полномочно и твердо представляли, приведет исключительно к плачевным результатам. Мы заявили о себе как о силе, не способной прогибаться под самым наглым напором, и потерять в схватке с нами голову желающих не находилось. Наш грозный и безжалостный авторитет был незыблем. К тому же бандиты давно уяснили наше пренебрежение ко всякого рода юридическим проволочкам и формальностям. Да и как иначе уничтожить и рассеять народившуюся криминальную армию? Опираясь на кодексы, тягомотину следствия и всякого рода доказуху? Мол, закон превыше всего? Болтовня дилетантов! Ибо даже самый пламенный правозащитник, получи по голове в подворотне, сразу побежит в ненавидимую им милицию и потребует высшей меры социальной защиты для посягнувших на его жизнь и кошелек лихоимцев.

Так что нам поневоле пришлось обратиться к истории ВЧК. Мы числились сотрудниками милиции, но на деле были спецслужбой, а значит, пренебрегали кондовыми разрешениями тех или иных ситуаций. Главным же козырем в действии госбезопасности всегда была ликвидация. Принцип, далекий от христианской морали, но единственно эффективный в схватке с вражескими ордами. Так что нашей основной задачей было устранение активных преступных лидеров. Руководимые ими своры, потеряв вожаков, превращались в хаотичную массу, уничтожающую друг друга в конкуренции и дележе наследства лидеров. Будь политическая воля, мы бы за месяц не моргнув глазом поставили к стенке всю активную криминальную сволочь, но принципы якобы демократического государства такую роскошь исключали. К тому же всех бандитов не перестреляешь. На месте тщательно прополотых сорняков обязательно появится молодая поросль. Так что оптимальной представлялась иная концепция: столкнуть бандитов лбами, заставить их самих расправиться друг с другом, в итоге оставив на криминальном рынке контролируемых через агентуру вожаков, чутко реагирующих на появление новых конкурентов и безжалостно крошащих их. И закон соблюден, и лоск демократии сияет в торжестве своем, и нам труды облегчены, и безвинных жертв спасено без числа.

Избавление Димы от возможных претензий к нему со стороны чеченской братвы обеспечивал опер Вова Акимов – высоченный здоровяк с голубыми, вечно улыбающимися глазами, пройдоха и виртуозный комбинатор.

– Значит, так, – усаживаясь передо мной, доложил он. – Держу я на связи одного «чеха». Личность многогранная: хам, подонок, патологический ворюга, тормозов никаких, но стучит исправно. На взаимовыгодной основе: материалов на него у меня вагон. Организму этому всего двадцать годков, щенок. Но зубастый. Так вот, одного за другим грабанул он двух авторитетов. Представь, банальный разбой. И еще сказал им: если своим сявкам вякнете, себя же и обгадите. Я, пацан, на гоп-стоп вора поставил! В общем, один промолчал, а второй не стерпел. И вчера моего «чеха» прямо на стоянке у гостиницы из «Макарова» сделали. Три пули, одна прошла в сантиметре от сердца. Его как в больницу привезли, он на последнем дыхании попросил врача мне позвонить. Представляешь? Прихожу сегодня в реанимацию, а он глазами ворочает, очухался, сучонок. «Мне-то чего звонил?» – спрашиваю. А он: «А больше и некому… Свои спросят: кто стрелял, почему? Что отвечать? Посоветуй».

– И чего насоветовал?

– А он у тех на подхвате, кто нашего Димона потрошить решил.

– Кого-кого?

– Диму. Хороший парень, кстати… Ну вот. И я придумал, что скажет этот крысеныш своим корешкам. Он скажет, что зацепила его на стоянке наша контора, наказала ему от Димы за сто верст держаться, а он, как полагается отморозку, начал грубить и тут же схлопотал выговор с занесением в грудную клетку. Чем не дополнительный аргумент в пользу Димки? – И Акимов невольно посмотрел на новенький «Брегет», на днях презентованный ему нашим подопечным.

Дима, надо признать, был действительно щедрым парнем, ибо через неделю, в день моего рождения, под окно мне пригнали свеженький годовалый «Мерседес» с поздравительной открыткой, прикрепленной к рулю.

– Реакцию на дополнительный аргумент необходимо отследить, – сказал я. – Дима, как и каждый порядочный человек, страдающий от засилья криминала, нам очень дорог.

– Еще бы! – откликнулся Акимов с добросовестной интонацией.

И мы оба многозначительно поглядели на потолок, ибо кабинеты нашей конторы добросовестно прослушивались и службой собственной безопасности, и чекистами, а возможно, бандитами и иностранными разведками.

Посягательства криминальных группировок на наши тайны были регулярны. Машины их наружного наблюдения и хлопчиков с высококачественной техникой хранители нашей конспирации отлавливали регулярно, а вот на днях, как сообщили на совещании у генерала, из канализационных дебрей под нашим зданием был извлечен самый натуральный шпион, пытавшийся приладить аппарат для считывания информации к нашим секретным подземным линиям связи.

Не знаю, какие тайны деятельности конторы интересовали зарубежные спецслужбы, но, видимо, праздными мотивами их любопытство не диктовалось. Хотя и там наверняка существовал определенного рода, как и у нас, производственный план, дутая отчетность о доблестях и разного рода работа на неясную перспективу, дающая возможность сачкануть и втереть начальству очки.

С другой стороны, один из наших оперов недавно драпанул в Швейцарию, мигом получил там убежище и наверняка не задаром. Однако во мне подобная благосклонность суровых иммиграционных властей богатейшей страны вызывала на сей момент лишь недоумение: какая была ценность в этом перебежчике? Слишком далеко от политики, науки и обороны, то есть от всего того, что интересует разведку, стояла наша контора. Результаты нашей деятельности освещались в прессе, агентура состояла из разнообразного жулья и конкуренции с завербованными Лубянкой господами не выдерживала никакой, а тайная оперативная кухня основывалась на известных всем профессионалам банальностях. Впрочем, по недомыслию своему я мог и заблуждаться, тем более представители госбезопасности крутились в наших стенах постоянно, и с ними мне довелось познакомиться с первых же дней пребывания в конторе: наши рабочие интересы порой пересекались плотно, особенно и непосредственно касаясь чеченской общины.

Война на Кавказе полыхала, ей не виделось конца, угроза терроризма в столице висела в самой атмосфере, город заполонили фальшивые доллары, источник которых находился в беспокойных горах, связи тамошних боевиков и обосновавшихся в Москве бандитов крепились и умножались. В финансирование бойни включались банки, рынки, нефтяные шарашки, процветала контрабанда оружия и наркотиков. Кроме того, федеральная служба контрразведки, ФСК, которую наш генерал именовал фанерно-спичечным-комбинатом, была задвинута по своему влиянию на второй план президентом Ельциным, с прохладцей относившимся к чекистам.

– Какие им еще деньги нужны на развитие? – возмущался он. – За все годы, которые я Свердловской областью руководил, ни одного шпиона не поймали, а жрали в три горла!

Террористическими веяниями, согласно своей юрисдикции, занимались чекисты, но раздутый штат их департамента, ведавшего проблемами организованной преступности, маялся бездеятельностью. А потому по решению сверху к нам были прикомандированы опера с Лубянки – дескать, хоть в рейдах совместных пускай поучаствуют для поддержания формы, рассмотрят ваши ситуации с точки зрения собственных интересов, может, нароют что-либо толковое…

В моем отделе постоянно отирался некто Латвиненко, пришедший в ГБ из конвойных войск и крутившийся среди нас явно с коммерческими целями. Этот тип вызывал у меня настороженность и омерзение провокационностью, жадностью и абсолютной беспринципностью своей натуры, однако отношений с ним я старался не портить. Во-первых, он спелся с помощником генерала Соколовым, числящимся на оперской должности в моем отделе и причастным к множеству тайных делишек шефа; во-вторых, подвизался на услугах у олигарха Сосновского, кого с Решетовым связывали теснейшие деловые и политические интересы. Встань я поперек им – не удержался бы на службе и дня. Кстати, еще три столпа сегодняшней империи – Ходоровский, Гуслинский и Волоколамский – активно финансировали нашу контору. И не только с целью защиты своего бизнеса силами Управления. Они ставили на Решетова, как на фигуру, способную выбиться в преемники высшей власти. И против такого альянса рыпаться не приходилось, хотя я, как и любой нормальный русский человек, без всяких сомнений понимал безоглядную паразитическую порочность этих типажей, ничего общего с интересами и болями моей страны не имевшими. И вопрос, кому же служит Управление, начинал неприятно меня удручать. И мой прежний пыл потихонечку истачивался зародившимся скепсисом. Утешало одно: с бандитами на своем уровне мы все же боролись, и боролись небезуспешно.

Опер по особым поручениям из нынешнего ЧК, Вадим Тарасов, попавший в госбезопасность из ГРУ и временно осевший у меня в отделе, сразу же приглянулся мне. Это был статный парень: высокий, плечистый, с гибкой пластикой прирожденного гимнаста, волевым лицом со шрамом, пересекающим щеку, и высоким, абсолютно правильной формы лбом. Ощущение могучей внутренней силищи, исходившей от него явно и непринужденно, порой завораживало.

Он не допускал ни малейшей небрежности в одежде, щеголял в дорогущих костюмах и изящных штиблетах, нося в заплечной кобуре неуставной ТТ, а в пристежке на голени – малыша «Вальтер ППК». Это был боевой опер, прошедший Афганскую войну, с орденами Красной Звезды и Красного Знамени, но не успокаивающийся и поныне: он то и дело вылетал в Чечню на боевые операции и засиживаться в кабинете не любил. Между нами сразу возникла взаимная симпатия и доверительность. Да и мои опера приняли его в свой круг, отдавая должное напору и смелости его решений, абсолютному бесстрашию и мгновенной реакции на любую закавыку в общей работе.

Вероятно, подметив наши укрепляющиеся с Вадиком отношения, после очередного совещания у Решетова шеф нашей внутренней безопасности, седовласый умудренный полковник, отчего-то с первых дней расположившийся ко мне, доверительно отведя меня в уголок приемной, на полушепоте произнес:

– Юра, осторожнее с этим Тарасовым, прошу тебя…

Зная о взаимном недоверии милиции и госбезопасности и о возможных провокациях, я встрепенулся:

– А что такое? Подставит?

– Там… полная беспринципность! – донесся ответ. – Этот… если надо убить, так ухом не поведет… В кровище по макушку.

Я кивнул на раскрытую дверь приемной, в проеме виднелся широкий, застланный по плинтусы узорчатой ковровой дорожкой коридор, по которому удалялись в кабинеты отсовещавшиеся соратники:

– А тут что… другие?

– Ну… – неопределенно отозвался он. – Грехов у всех много. Но откровенных убийц у нас… наперечет, я бы сказал…

Вот так да! Я говорил шутя, а он-то – всерьез… И с кем же я работаю?

– Я понял, – сказал я, всем видом дав понять, что уважительно вник.

– Вот и смотри. Заведет в историю – не отмоешься.

Поразмыслить над словами многоопытного особиста я не успел, отвлек телефонный звонок. Как чувствовал – Дима!

– Мою квартиру слушают, я уверен, – донесся до меня его трагический шепот. – Был у меня тут разговор с женой по одному поводу, и тут же конкретно отзвонили на предмет услуг… Это не совпадение! Прошу срочно проверить. Мне каждый раз приходится выходить с телефоном на лестничную площадку. Про секс даже не говорю. Я под микроскопом врага. У меня стресс, бля!

Шизофрения! Я бы так и озвучил этот факт, но тут же вспомнился «Мерседес», ежемесячное вспомоществование, и чувство долга перебороло искренние эмоции.

Пошел к Акимову, объяснил ситуацию.

– Ну, привыкнешь сопли коммерсантам утирать, это не самое страшное, – отмахнулся он. – Сейчас съездим, все провернем…

– Но это же с техотделом договариваться, а у них такие расценки по частному сектору, как я слышал… Да и вообще весь день насмарку!

– Спокойно! – Акимов полез в шкаф, стоящий в углу кабинета, набитый сломанной, но еще не списанной с баланса офисной техникой, порылся в нем и извлек оттуда какой-то радиотехнический прибор неизвестного мне назначения, но вида внушительного и явно отдающего военными технологиями.

– Что такое? – спросил я.

– Уже год тут валяется, – сказал Акимов. – Откуда взялся и чего собой представляет – загадка. Хорошо, не выкинули…

К Диминому дому мы подъехали через двадцать минут. Я вылез из машины, удерживая прибор под мышкой и скручивая в ладони скользкий шнур питания.

По пути к подъезду Акимов бестрепетной рукой отломал подвернувшуюся под руку антенну у одного из припаркованных автомобилей. Смущаться, впрочем, было некого. У дома находилась лишь парочка бомжей, сидевших на своих мешках у мусорных баков и поедавших сырую рыбу, подобно богатым японцам.

– Ты чего хулиганишь? – возмутился я.

– Все по делу, двигай к объекту… Слышен денег громкий шелест, это лох идет на нерест… Давай-давай!

Звякнула цепочка, в дверной щели мелькнуло бледное лицо Димы, тут же просветлившись при виде своих штатных спасителей, и мы вошли в его респектабельные хоромы с мраморной плиткой прихожей и золочеными канделябрами.

– Значит, так… – водружая прибор в гостиной на основательный дубовый стол с резной окаемкой, начал Акимов. – Где сеть питания?

И пока Дима суетился в поисках удлинителя, воткнул в одно из технических гнезд прибора автомобильную антенну, что придало аппарату окончательно внушающий доверие вид.

Щелкнул тумблер, замигали многочисленные сигнальные лампочки, отображающие неведомые нам процессы электронного организма, а затем побежали, ломко меняясь в своих показаниях, жидкокристаллические цифры на застекленной панели.

– Сканирует все радиочастоты известных шпионских жучков, – уверил Акимов уважительно разглядывающего прибор Диму. – Осмотрим все помещения, включая сортир. Выявим даже пассивные микрофоны.

– Во техника у вас, а?! Чтоб я тут…

– Стараемся, старик. Мы же ценим твою благодарность.

После тщательного изучения всех закоулков квартиры Акимов, выведя нас на лестничную площадку, озабоченно резюмировал:

– Один пассивный микрофон в гостиной. Кто и как его воткнул, думай.

Дима вновь помучнел лицом.

– И что делать?

– Завтра приедут спецы, найдут «клопа». Тут уже требуется иная аппаратура и специальные навыки.

– Сколько будет стоить? – привычно сработал у Димы чуткий коммерческий иммунитет.

– Договорюсь на тысчонку, сам понимаешь – работа специфическая крайне…

– А если он пассивный, как же он… передает? – обнаружил в себе склонность к анализу Дима.

– По стенам, по батареям, – лениво ответил Акимов. – Транслирует вибрации по вторичным сетям.

– Вот гады! Я так и знал! – Он с надеждой вгляделся в наши непроницаемые лица. – Их надо вычислить!

– Займемся…

Обратно прибор в машину нес Акимов. Любовно похлопывая его по крышке, бурчал:

– Целый бизнес открывать можно, а Корнеев его все на помойку хотел… Спрятать надо подальше, пригодится еще. Коммерсанты – они все мнительные, как барышни после акта безоглядной любви…

– А микрофон-то ты зачем приплел?

– Пусть технари завтра съездят, доиграют все роли, – ответил он, водружая аппаратуру в багажник. – Пятьсот им обломится на бедность, остальное нам на кефир.

– Мне не нравится твой поступок…

– И мне не нравится, – сказал он весело. – Но что бы случилось, если бы мы ничего не нашли? Уверяю, Диму охватило бы разочарование. Понимаешь? Вот тогда бы он нам точно не поверил! У него же мания, игра воображения… А мы по этой игре равнодушным ломом! А так – и нужность свою укрепили, и бензин оправдали, и новый жизненный импульс придали человеку. И к технарям теперь – всегда и пожалуйста…

Вернувшись в контору, я побрел в свой отдел, заглянув к операм.

Все столы помещения были заставлены копировальной техникой. Народ трудился в поте лица, раздевшись до маек: копировали два миллиона долларов, изъятых на сделке с наркотиками. Ксерокопии американской валюты следовало приобщить к делу как вещественные доказательства, а миллионы отправить в бюджет. Вскрытые пачки валюты россыпью валялись на полу, скрипели и моргали лампочками аппараты, выплевывая страницы с обезображенным наплывами перегретой краски ликом Бенни Франклина. Никогда, кстати, не занимавшего должность президента США.

Черты его, утратившие масонскую благочинность после осквернения копировальным механизмом, походили на фоторобот разбойника с большой дороги.

– Шеф, прошу, побудь пока здесь! – обратился ко мне мой заместитель, наравне со всеми тянущий лямку типографского батрака. – С утра ни крошки во рту! Мы скоренько в столовку и обратно. А то замок на двери как на почтовом ящике. Вломится кто-нибудь из соседей, а потом недочет образуется, это ведь еще те шустрилы…

– Ну да, – сказал я. – А если уже недочет? Тогда вопрос: кто в кабинете присутствовал помимо вас? Разбирайтесь сами. А обед – посменно. – И я с ленивой начальственной оттяжкой затворил за собой дверь.

Я уже не очень-то и обольщался праведностью своих оперов, увы, расторопных на всякого рода финты и фокусы. Нашли дурака! Хотя, если пропадет пачка-другая долларов, эти умники твердой рукой закроют недостачу фальшивками, их у нас в изобилии, а спишут все на махинации наркодилеров. Если уже этого не сделали, с них станется, ведь идейка лежит на поверхности…

К вечеру ко мне явился заместитель, поникший от трудов праведных. Поведал грустно:

– Пятьдесят тысяч долларов нуждаются в экспертизе. Явный левак.

«По десятке на нос, нормально», – прикинул я, уже не слушая дальнейших его разглагольствований о необходимости возбуждать параллельное дело об операциях с фальшивой валютой, пусть и проведенных в рамках уголовной сделки.

До службы собственной безопасности этот факт, естественно, долетит, меня вызовут на ковер, я пожму плечами, заявлю, что к валюте даже не прикасался, а операм доверяю, после моего ухода все обменяются понятливыми улыбками, да на том все и закончится. Впрочем, для упреждения допросов и расспросов, руководствуясь принципом оповещения о непоправимо бушующем пожаре самим поджигателем, надо немедля отзвонить в отдел наших общественных связей. Сегодня же газетчикам и телевизионщикам преподнесут новость о задержании крупной партии героина. И, соответственно, о преступниках, пытавшихся крайне недобросовестно расплатиться за товар с поставщиками. Журналисты за предоставленные горячие факты нашей пресс-службе негласно, но исправно платили, так что взаимовыгодное сотрудничество было налицо.

Я представил себе диктора, глаголющего как по писаному:

– Думаем, эти ничтожные пятьдесят тысяч долларов, канув в казну наркомафии, растворились бы в ней без следа, на что, собственно, и рассчитывали…

Ну и так далее.

Я набрал четыре цифры на телефоне внутренней связи:

– Привет заведующему связями с народом! Срочно в номер…

Глава 4

Коммерсант Дима, клявшийся, что с проблемами своего бизнеса разберется сам, ибо чистота и законопослушность его как частного предпринимателя должна быть отмечена правительственной наградой, на самом деле бессовестно меня обманывал. Он действительно занимался экспортом. Но экспортом… пустоты. В бумагах же пустота оформлялась в качестве тяжелого машиностроительного оборудования, дорогостоящих приборов, иных практических достижений отечественной промышленности, но на деле автомобильный, железнодорожный и авиационный транспорт перевозил за рубеж рухлядь и лом, а порою и не перевозил, сбрасывая хлам на ближайшей свалке. Дима же, пользуясь коррупционными связями на таможнях и в налоговых инспекциях, успешно получал так называемый НДС – то бишь налог на добавленную стоимость, списываемый при перемещении произведенного в России товара за ее пределы. Стоимость товара исчислялась миллионами, и миллионами же исчислялись получаемые жизнерадостным Димоном куши. Так что чеченские бандиты, зачиная свои домогательства, справедливо рассчитывали на безропотность жертвы – крупного экономического преступника. Однако вмешательство нашей конторы спутало им все карты. С одной стороны, возникал очевидный вопрос: кого и почему защищают борцы с оргпреступностью? С другой стороны, слухи о нас блуждали противоречивые, и, следуя им, особенно удивляться подобного рода несообразности не приходилось. Однако вероломные чечены пораженческой позицией не удовлетворились, сподобившись на изысканную месть подлому коммерсанту, ранее, кстати, о чем Дима деликатно умолчал, плотно с ними сотрудничавшему. Именно чеченская братва помогала ему со связями среди налоговиков, включавших в свой график выплат и предоставлявших первоочередные квоты шарашкиным конторам нашего подопечного, оформленным на паспорта бомжей, покойников и лиц, находящихся в заключении. Настоящая же суть бандитских притязаний заключалась в увеличении доли процентов от криминальных доходов. Вот почему умник Дима, оправдываясь перспективами вероятного отмщения со стороны бандитов, не желал процедуры их ареста и дальнейшего следствия, моментально бы выявившего все эти обескураживающие факты. Но внезапная месть все-таки его настигла: чеченцы через свои каналы непринужденно слили всю информацию о жульнических манипуляциях Димы в МУР, где ее истинность мгновенно подтвердилась, и радостные сыскари ринулись на лов хитрого карася.

Чеченцы подбросили им и горячую оперативную информацию: Дима должен был отправлять очередное сфальсифицированное карго через купленный с потрохами таможенный пост, известно было время оформления груза, гарантировалось присутствие при таинствах этого деяния самого отправителя, так что две машины с Петровки немедленно рванули в указанном направлении за легкой добычей.

Ничего не подозревавший Дима с двумя подельниками и ответственным таможенным чином попивал тем временем кофеек под косячок в одном из кабинетов терминала, то и дело названивая водителю фуры, застрявшей на окружной дороге из-за прорванной ненароком покрышки.

Звонок внутреннего телефона разрушил царившую в кабинете идиллию. Звонили с проходной, сообщив, что на терминал нагрянул МУР.

Муровцы, кстати, изрядно прокололись, спросив при въезде на территорию, где находятся представители фирмы «Тяжэкспресс», не понимая, видимо, что вторгаются в сферы тотальной круговой поруки, и упреждающий сигнал тревоги грянул в кабинете незамедлительно.

Квартет жуликов дружно ринулся к окну, узрев входящих под козырек парадного входа угрюмых мужчин и стоящие неподалеку милицейские машины с боевой окраской. Машины стояли у груды ящиков с надписями Made in China, отправляемых в Китай как гуманитарная помощь населению, пострадавшему от недавнего землетрясения.

У таможенного чина скатились к носу глаза, и, трагически присвистнув, без объяснений и комментариев он кабинет покинул, оставив проходимцев на волю рока.

На раздумья оставались секунды. И предоставленной форой по времени троица не замедлила воспользоваться. Как солдаты, поднимающиеся по команде «В ружье!», они скинули цивильные пиджаки, облачившись в висевшие на вешалке мундиры таможенников и даже водрузили на головы фуражки. Дима, которого сыщики могли опознать, спрятался в платяном шкафу, мгновенно замкнутому на ключ.

Милиционеры, распахнув заветную дверь, застали за ней непринужденно прихлебывающих кофе государственных чиновников в униформе, поглощенных изучением ведомственных документов.

Далее прозвучали естественные вопросы о представителях компании «Тяжэкспресс» и об их актуальном расположении во времени и пространстве.

– Так они уехали полчаса назад, – прозвучал небрежный ответ. – Водитель фуры терминал перепутал, они во Внуково отправились, оттуда груз и уйдет, так и договорились. Ругались тут страшно… А что случилось-то?

– Да мы с завода, представители, – уныло соврали сыщики. – Не ту продукцию отгрузили, теперь вот мечемся…

– Так спешите же, разгильдяи! – донесся суровый совет. – На всех парусах! Иначе никаких концов не найдете!

– Это точно! – с горячностью подтвердили сыскари, проникнувшись тайным смыслом финальной рекомендации и живо кинувшись вон.

Выбравшись из недр казенного шкафа, Дима отер неверной рукой пот со лба, тупо глядя на истово крестящихся подельников, затем троица через черный ход выбралась наружу, далее через прореху в заборе покинула терминал и, поймав попутку, покатила в столицу, растаяв в ее дебрях. А к вечеру Дима уже сидел в ресторане, нервно пил текилу и давал неформальные чистосердечные признания столь любезному его сердцу Акимову, рассчитывая на его дружеский либерализм.

Из ресторана новоиспеченные дружки отбыли на квартиру знакомых проституток, где перекантовались до утра. Утром помятый Акимов покатил на работу, а Дима объявил, что останется у доброжелательных девочек до вечера. К вечеру мы были обязаны определиться относительно его дальнейшей судьбы, а покуда проходимец решил вкусить все прелести жизни, заказав на дом роскошный обед с шампанским и заплативший шлюхам за их дальнейшую благосклонность.

В нюансы случившейся с Димой передряги Акимов посвятил меня за обедом в служебной столовке, на десерт. И я едва не поперхнулся компотом, возмущенный двуличием доставшегося нам под опеку афериста.

Откашлявшись, я просипел, что негодяя такого рода надо сажать без оговорок и проволочек, вторым планом поражаясь своей приобретенной идейности, вполне, кстати, на сей раз натуральной.

При доверительной обеденной беседе присутствовало еще одно лицо – Вадик Тарасов, от которого Акимов секретов не имел, ибо, как было мне известно, их связывали давние и таинственные дела.

– Ты не спеши, – шепотом урезонивал меня Акимов. – Чей он братец, помнишь? МУР из министерства урезонят. Это на уровне верхних решений. А с операми сам договорюсь, я там восемь лет отпахал, каждую сволочь знаю. Я и другое выяснил: информация попала в московскую управу ГБ. Но тут уж включится Вадик…

– А…

– А бюджет отмаза – полмиллиона.

– Неправильно это все! – запальчиво высказался я.

– Ну да. А «мерс» твой новый очень даже правильный…

– Но он же нас развел, паскуда… Я, мол, порядочный… А сам всех нас по порядку!

– За что и поплатится, – сподобился на реплику невозмутимый Вадик. – Материально. – И безразлично подмигнул мне стылым глазом, вставая из-за стола.

Беленький воротничок модной рубашки в легкий, с зазорчиком, прихват туго охватывал его загорелую крепкую шею, а синий деловой костюм шелково струился по атлетическому торсу в сухих тренированных мышцах, что перекатывались под тонкой дорогой материей, будто под кожей скакового жеребца. В петлице пиджака отливом золота высокой пробы – крошка-знак спаянного со щитом меча, центр композиции личности.

Я обреченно махнул рукой и пошел к раздаточной за дополнительным компотом.

Стараниями Решетова столовка для сотрудников у нас была бесплатной. Овощи и мясо поставлял какой-то рыночный деляга, бывший мелкий азербайджанский опер, втеревшийся в доверие к начальству благодаря своему милицейскому прошлому и нынешнему коммерческому статусу. За поставляемую бесплатную говядину и свинину ему даже разрешался въезд личного автомобиля на территорию конторы, по которой он прохаживался с хозяйским видом. Эта крысиная морда активно взаимодействовала с нашими тыловиками и, видимо, обстряпывала с ними какие-то делишки, за что и пользовалась привилегиями – в частности внештатной ксивой Управления, выписываемой Решетовым лишь избранным. Пару раз айзер пытался подъехать ко мне с какими-то скользкими рыночными вопросами, но, опасаясь провокаций, я его недружественно отшивал, говоря, что принимаю исключительно официальные заявления.

Другой штатской личностью, постоянно отирающейся в конторе, был глава некоего правоохранительного фонда Абрикосов: сутулый детина с жирными ляжками, прыщавой мордой и сальными волосами. С тонких и широких, как у сома, губ его не сходила доброжелательная улыбочка, картавящий голосок звучал заискивающе и подобострастно. Этот аферюга отличался утонченной вежливостью и безукоризненным тактом в общении. При беседе он наклонялся всем корпусом, как клюв нефтяного насоса, уважительно внимая каждому слову собеседника.

Бизнес Абрикосова был незамысловат, но доходен: конторе требовались дополнительные безналичные деньги на внутренние нужды, которые он с удовольствием предоставлял. Деньги же в его фонд поступали стараниями наших оперов, нагибавших подопечных коммерсантов или состоятельных лиц типа Димы, обратившихся к нам за помощью. Перечислялись средства якобы на благотворительные цели, по официальным письмам фонда, без упоминания всуе нашей конторы, с припиской «Налогом на добавленную стоимость не облагается». Сам Абрикосов происходил из отставных «колбасников», то бишь оперов из прошлой системы отделов борьбы с хищением соцсобственности, ОБХСС, что во времена недоразвитого коммунизма получали свою мзду за лояльность продуктами питания из подшефных магазинов и баз, производящих социалистическое распределение кормов для быдла и дефицита для избранных.

Боевые сыскари, не понаслышке ведавшие, что такое бандитские ножи и пули, относились к «колбасным» коллегам с давней устойчивой неприязнью. Однако в условиях коммерческой современности именно эти деятели с усвоенными специфическими навыками возглавили колонны милицейских паркетных парадов.

Сынок Абрикосова трудился в нашей конторе, естественно, в одном из экономических отделов, так что принцип преемственности поколений его папаня, трепетно заботящийся о семейном достатке, уверенно обращал в традицию.

За свои услуги фонд, естественно, взимал процент, на который Абрикосов процветал и пах фирменной парфюмерией, делясь наличными дивидендами с руководством или оплачивая его бытовые прихоти. Мне от щедрот Абрикосова полагался бесплатный мобильный телефон, прослушиваемый службой собственной безопасности. За это сомнительное благо отдел был обязан ежемесячно отчислять в фонд сумму, равную стоимости новенькой иномарки экономического класса, причем план данного сбора средств был незыблем, громогласно обсуждался на всех совещаниях у генерала, и недоносчики оброка предавались анафеме. Налог вменялся каждому оперу, и эта вопиющая несообразность, прямо противопоставленная самой сути правоохранительной морали, отчего-то получала благодать от всех контролирующих инстанций, готовых сожрать нас за мелочовку любой индивидуальной выгоды. Здесь проглядывал лицемерный лик совдеповской системы с завуалированным волчьим оскалом и ее партийной дисциплины, нашедшей себе адекватную ипостась в новой коммерческой действительности. В общем, где совок, там и мусор…

С другой стороны, о сотрудниках Решетов заботился, выписывая премии от фонда бедствующим служакам из бухгалтерии, канцелярии, кадров, комендантского взвода, опять-таки создав бесплатную столовку и медпункт, распределяя бесхозный конфискат, чей ассортимент был безграничен: от «шампанского» до шампуня. Да и вообще от «А» до «Я» – то бишь армянского коньяка и японских телевизоров. Кроме того, на внебюджетные средства реставрировалось здание Управления. Голые, покрытые масляной краской стены и сгнивший дыбившийся паркет сменили хоромные отделочные материалы, ковры, двери красного дерева и отменная сантехника. Появилась, стыкуя этажи, мраморная лестница с коваными художественными изломами и налитым золотым лаком дубом перил. Уместилась в пролете уютной капсулой из нержавейки моргающая цифровым табло кабина мягкого лифта. Все это благодаря личным и тесным связям шефа с нефтяным магнатом Ходоровским.

Строилась изящная часовня возле серых кубов зданий нашего министерства благодаря пробудившемуся религиозному чувству членов «солнцевской» преступной группировки, хотя, принимая во внимание природу и источники основополагающих экономических связей Решетова, ему пора было зачинать знаковое строительство новой синагоги.

В курилках же, пожимая плечами, сотрудники, приближаясь к обсуждению означенных тем, равнодушно для себя выводили: конечно, воруют там, наверху, но ведь и нам жить дают…

Того же мнения простодушный обыватель был о главе города, молясь на него в ожидании очередных прибавок к социальным подачкам и превознося его щедрость. При этом не понимая, что подачки, включенные в расходную часть городского бюджета, – политическая акция, окупаемая долгосрочностью нахождения мэра при деле и, вообще, ничто в сравнении с доходами от корпораций его воистину дорогой супруги. Успешно пользующейся служебным положением своего муженька.

И я, посмотрев на белесый развод, отметивший мысок моего ботинка, след улицы, ее полива противоледным средством, отходом производства одной из компаний деловой мэрши, щедро оплаченной городом как полезный ядовитый продукт, поднялся из-за обеденного стола, также производства той самой дамы, и, тяжко вздыхая думам вослед, пошел к себе на этаж, наткнувшись у двери кабинета на кучку сотрудников, поджидающих меня со своими заботами. К бесконечности их потока я уже привык. Подписать нескончаемый вал документов – от заявления на отпуск или разрешения на получение загранпаспорта до оперативных сверок и справок. Дать добро на вербовку, выклянчить у начальства спецназ или наружку, дежурную машину или ресурсы прослушки, согласовать внедрение в группировку, ознакомиться с делами разработок, озвучить решительные команды к действию… Словом, перечислению моих обязанностей не виделось конца. Как и количеству всевозможных ходоков. Таким же ходоком к начальству был и я.

На отделе висели десятки дел. Порой навязанных свыше. К примеру, заместитель генерала, знаток немецкого языка и личный друг шефа берлинской полиции, взяв себе с утра за правило почитывать германскую прессу, наткнулся в ней на статью об убийстве семерых вьетнамцев в их общежитии. Вьетнамцы в Берлине занимались нелегальной продажей сигарет, приходивших в страну контрабандой, и мафиозные разборки на этом поприще были делом обыденным. Но столь массовое и наглое убийство, конечно же, впечатляло. Убийц было двое, но, покидая место бойни, один из них оставил отпечаток пальца. Тут-то нашему заму пришла в голову инициатива: сравнить отпечаток с имеющимися в наших анналах. Мысль здравая: масса вьетнамцев переехала в Германию из бывшего СССР, а здесь в милиции из них побывал едва ли не каждый второй. Отпечаток из Берлина прислали, мы его отработали, и случилась удача: убийцу установили. Но! По соображениям берлинской полиции страну он успел покинуть, уехав на родину, а значит, транзитом минул Россию или еще находился в ней.

У нас свой иностранный отдел, и ему бы этим заниматься. Но среди окружения убитых мелькали некие чеченцы, и дело спихнули к нам. Предстояло провести работу во всех вьетнамских гнездовищах в Москве. Где взять людей и, главное, агентуру? Вьетнамцы замкнутся, и ни угрозы, ни посулы с обетом молчания их не сдвинут. Хорошо, смилостивились коллеги-смежники, взявшись за дело на паритетных началах. Теперь предстояло выбить камеры слежения, установив их во всех вьетнамских общежитиях: мало ли, мелькнет на входе физиономия, которую идентифицирует компьютер?

Помимо этого, на контроле начальства несколько разбоев, три вымогательства, дело о незаконном обороте оружия, но его я спихну в надлежащее подразделение, что еще из горячего? Стычка дагестанских ухарей с измайловскими? Разборки азербайджанских рыночных кланов?

И никакой личной жизни. Хорошо, прилетевшая на днях из Америки Лена навела в квартире порядок, приготовила обед и утешила меня в одиночестве моем и полном служебном забвении себя как мужчины, должного стремиться не только к прекрасному в общем, но и к прекрасному полу в частности.

Лену постиг развод поневоле: ее итальянского супруга, как она и опасалась, застрелили сотоварищи, ныне шла тяжба между вдовой и родственниками погибшего о разделе имущества, но два миллиона страховки, загодя и сметливо ею оформленной, она получила. Некоторая игривость ее повествования в отношении случившейся трагедии заставила меня задуматься о разнообразии мотивов страховочной предусмотрительности, и думы эти неприятно озадачивали. Я сподобился лишь на два вопроса:

– А за что все-таки его… того?

– Да кто же знает эти итальянские расклады?..

– А что насчет поиска убийц?

– Тишина.

Я принес неискренние соболезнования, не очень-то, впрочем, и заботясь правдивостью ее ответов. Я был всецело погружен в события, происходящие на работе, в их поминутно меняющийся калейдоскоп. Ни телевизор, ни столь любимые мной новинки кино я не смотрел, время на сон и работу было расписано по минутам. Да и жизнь вокруг меня затмевала сюжеты любых кинолент, то и дело развертывая коллизии, придумать которые не смог бы самый изощренный сценарный ум. А я, ассоциируя свою персону с персонажами всем известного телесериала, каждодневно чувствовал себя и Штирлицем, и Мюллером одновременно.

Перед концом рабочего дня опера доставили мазурика-осетина, разыскиваемого нами уже полгода за продажу поддельных банковских векселей. Действовал мазурик в составе группы дружков, чье местонахождение требовалось установить.

Мазурик назвался сначала именем, указанным в изъятом у него паспорте, но, когда выяснилось, что паспорт поддельный, сознался в обмане и обозначил свое правдивое наименование. Однако в истинности его я усомнился и, кивнув на задержанного операм, вышел из кабинета, из которого незамедлительно донесся вопль, схожий с тем, когда кошке крепко наступят на хвост.

Я лишь удрученно качнул головой, направляясь из застенка в свои кабинетные покои.

Взопревший Акимов в светлой рубашке, темной от пота, с завернутыми по локти рукавами зашел ко мне через час, утомленно признавшись:

– Весь отдел вот такой… Уже три раза устали его мутузить. А он десятую фамилию называет и точно врет. Упорный. – Взглянул на часы, сообщил: – Вадик повез Диму на свою хату конспиративную, ждут нас там. Чего с осетином делать будем? Надо же оформлять… Витька Корнеев сказал, что все устроит. Но сейчас-то его куда девать?

Я припомнил, что в подвале нашего учреждения стоит в одном из бетонных отсеков тренажер с чугунной платформой, сломанный усилиями наших геркулесов-спецназовцев.

– Там тренажер в подвале, – сказал я. – Знаешь где? Ну вот. Прикуй его на пару часиков, пусть покемарит в темноте, а Корнеев приедет, отвезет его в камеру на Петровку. Меняй рубаху, помчались.

Конспиративная квартира, где временно был поселен мошенник Дима, располагалась в старом московском доме, отличаясь простором трех комнат, высокими потолками, нежилой аккуратностью и скромной мебелью семидесятых годов двадцатого века, словно только что ввезенной сюда из магазина.

Дима пил с Вадиком коньяк на кухне, травил очередной анекдотец, однако, увидев меня, поперхнулся сопутствующим повествованию смешком и принял вид смиренного агнца, пугливо вращая бараньими, навыкате, зенками и вопросительно поднимая брови к белесой коротенькой шевелюрке, словно стекающей с его круглого, как глобус, черепа.

– Сука ты гнусная, – начал я, пнув каблуком в ножку табурета, на котором сука восседала.

Дима поджался в ожидании удара посущественнее, но Акимов, мягко приобняв меня за плечи, потянул обратно к двери, увещевая:

– Погоди, сейчас все проясним, а то сделаешь из человека котлету, я же тебя знаю…

От слов милицейского провокатора, игравшего привычную роль, Дима конвертировался в испуганно сопящий куль.

– Посажу тебя, гада! – запальчиво вещал я, сверкая очами. – И они, – оттолкнул опера, – не помогут!

Губы у Димы затряслись, мелко причмокивая, а с носа сорвалась капля нервного пота.

Наконец наигранные страсти утихомирились, хотя я сидел мрачен, как изваяние демона в заброшенном капище, и последующий разговор комментировал лишь ядовитыми репликами.

– Мы не знаем, сколько средств уйдет на латание дыр, – вещал Акимов. – МУР, прокуратура…

– Прокуратура-то откуда? – сметливо встрепенулся Дима.

– Там уже в курсе, не беспокойся…

– Еще наша контора… – неторопливо вставил Вадим.

– Ребята, но я же сказал: полмиллиона хоть сегодня… – Дима сидел перед нами, как на толчке, смирный и натужно-задумчивый.

– А почему не говорил, что с «чехами» в одной упряжке дела тянул?! – рявкнул я.

– Ну, я даже как-то постеснялся…

– Ага! Ворюга застенчивый!

Дима скорбно поиграл складками обвисших от недоразумений последних дней щек.

– Тут он мне кое-что интересное порассказал, – вновь вклинился в разговор Вадим. – Когда его «чехи» похитили, они отвезли на свою базу в Барвиху. А ведь мы этой базы не знаем.

– В багажнике меня везли, – поторопился добавить Дима услужливо. – С мешком на голове. Ну а в мешке дырка небольшая. Так я когда из багажника… То есть когда меня… Вот. И смотрю так в амбразуру эту, а местность знакомая, я мимо часто проезжал, магазин еще на углу и студия загара. «Зебра» называется, потому хорошо запомнил… Смешно, да? – Он хихикнул привычно, но поддержки не нашел и продолжил виновато: – Ну, когда в подвал вели, троих видел абреков, все с калашами, а потом крышка захлопнулась…

– Что ж ты про калаши-то молчал? – не выдержал я. – Это же целое дело.

– Ну, подумаешь, автоматы…

– Продолжай, – наклонил Вадик свой непреклонный борцовский затылок, переходящий в литую шею.

– И вот начал слышать я голоса, – воздев глаза в потолок, сказал Дима.

– То есть? – на мгновение оторопел Акимов.

– Ну, звуковые волны проходили через края люка…

– Ага…

– Говорили, что приедет их старший, какой-то Иса. Через две недели… О! – ткнул пальцем в висевший на стене календарь. – Уже, значит, через три дня. Ну, я так понял, герыча привезут на базу и надо готовить наличные под расчет.

– Ну! – торжественно выпятил грудь Вадим. – Это Диме многое прощает, коли окажется истиной.

– А что потом было? – спросил я.

– Потом бензопилой грозили…

– Еще о чем они говорили?

– А, да все невнятно… К тому же они то по-своему, то по-русски… Трудно стыкуется. А когда еще с мешком на башке, да в подвале… – И он шмыгнул носом сокрушенно.

– Ну ладно, дальше – наши дела, – подытожил я, вставая с табурета.

Заперев Диму в конспиративном логове ЧК изнутри, вышли на улицу, усевшись ко мне в машину.

– Можем обойтись без расходов, – сказал Вадим. – Всем все понятно? Или пояснить?

Мы с Акимовым молчали. Нам все было ясно. Завтра с утра Акимов оформит официальное заявление Димы, и с ним я пойду к генералу. Аргументы таковы: во-первых, планируется весомая операция, во-вторых, существует агент на перспективу, готовый указать адрес секретной чеченской базы, но агент, увы, погряз в грехах, и дело за малым – звонком Решетова начальнику ГУВД Москвы, дабы тот утихомирил муровцев.

– В крайнем случае посадим дружков Димы, – произнес Акимов. – Если уж нужны жертвы на алтарь. И закроем еще одно дело.

– А их показания? – выразил я сомнение. – Сдадут ведь Диму…

– Какие еще показания?! В тюрьме устроим их как на курорте, срок по минимуму, на зону придут с воровской малявой… Мало? Они еще и приплатить должны!

– Да и приплатят, – поддакнул Вадим.

– Значит, завтра мне в пасть ко льву?

– У тебя должность такая, брат.

На прием к Решетову я попал только к вечеру следующего дня. Генерал выглядел утомленным, мысли его, чувствовалось, витали где-то вне Управления, но по мере моего доклада он постепенно возвращался сознанием к делам насущным, хватко улавливая нюансы ситуаций и расставляя ловушки вопросов.

– И сколько они украли в общей сложности?

– Изрядно.

– Что значит «изрядно»?

– Дело в МУРе, а жулики, пока не припрешь, правды не скажут. А как их припрешь, если дело в МУРе?..

– Он просит гарантий? Ну, дайте их. На словах.

– Я верю, что он действительно пригодится нам в дальнейшем как агент…

Недоверчивый прищур. И хлесткий вопрос:

– И много шерсти с овцы состричь решили?

– Если так будет поставлен вопрос, все пойдет на нужды Управления, товарищ генерал.

– Знаешь, Юра, – он откинулся в кресле, – мой нюх не обманешь, есть тут еще одно дно, есть, чувствую. Чего ты мне извилины мозга шпаклюешь? Или колись, или иди себе… И передашь агента своего нашим экономистам, понял? Они с ним торговаться не станут. Тоже мне, хранитель секретов выискался! И сколько украл, и где у чеченов база – все выложит! Я лично проконтролирую.

– Тут есть нюанс, вы правы, – сказал я, чувствуя, что еще мгновение – и конец всем нашим интригам и Диме заодно. – Его родственник – ответственный офицер МВД.

Решетов рассмеялся: коротко и хрипло, с демоническим торжеством.

– И кто таков?

– Маркелов.

– Из секретариата? Ах, вот как. Ну, – хмыкнул, – теперь конструкция в пазы уместилась, теперь верю. Бойкий мальчонка Маркелов, наслышан. Мастеровой мелких интриг. Далеко не пойдет, но в деловых полканах досидит до седин. Или до плеши. – Усмехнулся словно бы сам над собой. – Да, крепко ты своего кореша Маркелова этим агентом за яйца прижмешь. На всю его оставшуюся жизнь. В поденщине он теперь у тебя. – И, не отрывая от меня, бесстрастно выслушивающего эту нелицеприятную тираду, взора, где вспыхивающая насмешка сменялась ледяным безразличием, снял трубку, сквозь зубы распорядился:

– Люда, с начальником ГУВД соедини…

А мною овладело стылое, безразличное презрение к этаким умопостроениям шефа, составлявшим, вероятно, один из стереотипов его мышления. Мне и в голову не могла прийти столь подлая мыслишка. Вот оно, мусорское сознание, построенное на шантаже, двуличии и выкручивании рук ближнему. Мне невольно вспомнились мои прошлые вертлявые дознаватели и следователи с их каверзами, и всколыхнулась в душе темная, привычная ненависть безответного арестанта к чванливым вертухаям.

Дуализм. Морали и текущего бытия.

Между тем, оперируя небрежными рублеными фразами, Решетов в два счета разрешил все проблемы со своим генеральским собратом. Брякнув трубку на рычаг, подытожил:

– Дело из МУРа заберешь к нам завтра. Дальше химичьте сами. Но, если там группа, кем-то надо пожертвовать. Благотворительность – категорически не наш профиль.

– Само собою…

– А теперь присядь. – Кивнул мне на стул, а сам встал из кресла, подошел к одному из шкафов, раскрыв дверцы секретера, вытащил бутылку американского виски, лед из стоящего внизу холодильника, плеснул желтого кукурузного самогона в рюмки, покрутил в сильных узловатых пальцах хрустальную граненую ножку и выдохнул почти смиренно: – За удачу во всех наших начинаниях, Юра, за удачу…

Ошпарил мне спирт глотку, разлился уютным теплом внутри, но в голову не ударил, каждый нейрон мой был настороже, не позволяя окутать себя успокаивающим алкогольным парком.

Зверь, выразивший благосклонность, в любой момент был способен ощериться вновь, пружиной метнуться к незащищенному горлу расслабленного простака, растроганного коварной его лаской.

– Вопрос у меня к тебе, – произнес он безразличным голосом. – Вопрос такой: а зачем ты здесь?

– Вопрос простой, – сказал я, минуя надлежащую паузу. – Здесь настоящая работа. Здесь я в своей стихии. И если честно, то и не думал, что найду здесь то, чего не хватало в жизни.

– А чего не хватало?

– Большого дела. Азарта. И тех людей, которые сейчас вокруг меня.

– Во как! – не то изумился, не то огорчился он убедительности моего тона. – Значит, карьера не главное, так?

– Она может быстро закончиться, если претендент ей не соответствует, – сказал я. – Предложите мне сейчас место вашего зама, и я откажусь. Почему? Да вы меня завтра же съедите за некомпетентность.

– У нас на Руси в замы как раз берутся те, кто глупее начальников, – парировал он. – С такими спокойнее.

– Глупее, но с набором необходимых навыков, – прокомментировал я. – Чтобы начальнику за двоих не трудиться.

– То есть слабаком в профессии себя считаешь?

– Считаю, что должность начальника отдела – пока мой предел. Это называется разумная самооценка.

– Ну что ж, точно фехтуешь, – сказал он, вновь наполняя рюмки и вылущивая в них из пластикового корытца прозрачные, без мути солей, кубики льда. Водопроводную плебейскую воду тут не использовали, берегли здоровье.

Затем спросил вяло, с тяжело дающейся вежливостью:

– Закуски сообразить? Лимончик там?

– Вкус виски испортим, – отреагировал я.

– Да какой там вкус… Ладно. И позиция твоя мне нравится, коли не врешь, и работа… Во. – Перегнувшись к своему рабочему столу, он вытащил из папки какой-то плотный бланк с шапкой из разноцветья флагов, звезд и умещенной ниже вязью письма. – Благодарность министра внутренних дел Азербайджана. Возьми себе.

– Это за что? – спросил я, недоумевая.

– Да хрен его знает. Каких-то бандитов вы повязали, под чужими личинами скрывавшихся.

Из кутерьмы дел выплыло воспоминание: да, в самом деле, двое боевиков, взявших фамилии своих новых русских жен, растворились было среди населения Москвы, но прошел стучок, нагрянули мои парни по указанным адресам, и отправились затаившиеся было разбойники по месту совершения своих прошлых деяний, на историческую родину.

– Не припоминаешь, что ли? – искренне удивился Решетов.

– Вспомнил, – кивнул я. – Но ведь это так, рабочий эпизод.

– Я поначалу никакого опера в тебе не почувствовал, – поджал он губы. – Вообще странное впечатление сложилось…

– Какое же?

– Не из нашего профсоюза человек, гость залетный… И впервые ошибся. Да и не только я. Месяца не прошло, а в седле ты уместился как влитой в него. И коней гонишь, не загоняешь. Вот и выпьем. Чтобы ты узду чувствовал и стремена. Потому что и сам рабочая лошадь. Дядя-то как? – спросил нейтрально.

Я пожал плечами.

– Нечего сказать? – Вопрос хлопнул, как выстрел, и я сразу понял – ох, не праздный это вопрос, а злонамеренный и давно созревший в коварной его голове.

– Занятой человек… Общаемся редко… – проронил я.

– Да вы вообще не общаетесь! – рассмеялся он мне в лицо. – Ты для него никто, условный родственник, проверено. И выкинули тебя к нам, дабы подальше от сфер отдалить, так понимаю. А то начудишь там чего, а на него – тень… Но это я знаю, другие по-иному мыслят. И ты язык не распускаешь, родство не выпячиваешь, во вранье не усердствуешь. За что хвалю. Так что вывод: опора твоя единственная перед тобой сейчас и находится, уясняешь? Все, – добавил, поморщившись. – Свидание закончено. Свободны, подполковник.

Развернувшись на каблуках из стойки «смирно», я, не оборачиваясь, со служебной папкой под мышкой отправился к двери, ощущая спиной изучающий взор зверюги.

Он мне не верил, точно. Отслеживал мои реакции, затеяв привычное театрализованное действо. А я не верил ни ему, ни действу. Потому пока и выживал в этих стенах. Хотя разоблаченная тайна о моих, а вернее, Юркиных прохладных отношениях с вице-премьером наполняла меня досадой и опаской: если вскрылось это, ведь и подлинная моя персона выявится ненароком… Что тогда?

Бежать, бежать, бежать! Или пронесет?

Ленка домой еще не приехала, но на лестничной площадке, увидев, как я открываю дверь квартиры, встрепенулась заполошно какая-то дама, поспешившая спуститься ко мне вниз по лестнице.

– Простите, а где Юра? – нервно осведомилась она.

– Какой Юра? – ответил я осторожным вопросом.

– Шувалов…

– Он в Америке, – промямлил я, предчувствуя неладное.

– Как?! И когда вернется?

– Он уехал туда жить.

– Жить вообще? – Глаза ее ошарашенно округлились.

– Ну и в частности, наверное, – прибавил я.

На глазах неизвестной особы навернулись слезы. Вдруг я заметил, что она весьма миловидна, со вкусом одета, но вот что-то с фигурой… О, да она же беременна!

Тут же в моей голове выстроилась версия, получившая мгновенное подтверждение: из дальнейших пояснений незваной гостьи следовало, что ее и Юру некогда связывали близкие отношения, должные закончиться законным браком, однако случился разрыв, и влюбленная пара распалась. Сегодня же, по ее убеждению, размолвку предстояло преодолеть ввиду двух непредвиденных обстоятельств: ее сегодняшней непоправимой беременности и вернувшейся любви к виновнику оной.

Этого мне не хватало! То бандиты, то залетевшие дамочки…

Девку, конечно, было откровенно жаль, но все, что я мог для нее сделать, – дать номер телефона несостоявшегося супруга и отправить восвояси с наилучшими пожеланиями. После чего позвонил в Америку, сообщив с нескрываемой злобой новость об очередном визите с очередной претензией.

Хорошо, пострадавшие от инсинуаций Юры приходили за сатисфакцией по его домашнему адресу. А заявись они в Управление?

Меня прохватил горячечный озноб. Я снова ощутил себя беспечным гулякой по краю пропасти.

– Что ж, – отозвался несгибаемый в своей стрессоустойчивости, имеющей нецензурный аналог, Юра. – Пусть рожает. Пренебрежение законами природы не освобождает от уплаты алиментов, и я готов поддержать ее материально. Конечно, когда обрету надлежащую финансовую форму. Телефон ей дал? Ну и ладно. Как служится?

– Не жалуюсь.

– А вот это действительно сюрприз, – сказал он. – Ума не приложу, как ты там крутишься.

– Уже так раскрутился, что не остановить, – сказал я. – В дело включился внутренний генератор. А как в Америке?

– Не очень, – донесся грустный ответ. – Перебиваюсь в теневом секторе. Так что у нас с тобой полная перемена ролей. Очень боюсь ментов. Но познакомился с одной толковой бабой. У нее магазин на Брайтон-Бич. Просится замуж. Ее возрастная категория смущает, но, думаю, придется сдаваться. Нужны документы.

И тут меня озарило!

– Не спеши, – сказал я. – Сведу тебя с одной подругой, она непременно поможет. И с документами, и с работой. Такая же аферистка. Споетесь, как два соловья. Через пару дней она будет в Нью-Йорке. Зовут ее Лена.

Тут дверь распахнулась, и во всем блеске своего обаяния и зрелой женственной красоты в квартиру впорхнула моя американская подруга, припав ко мне налитой вдовьей грудью.

– Привет, Ленок. Только что говорил с Америкой…

– Звонило твое второе «я»? И как оно там?

– Бедствует потихоньку.

– А ты дай мой телефон, поможем твоему другу.

– Документы ему нужны.

– Ну, учитывая мои связи с организованной итальянской общиной…

– Но он слаб материально…

– Они с удовольствием дают авансы деловым людям, попавшим в стесненные обстоятельства. Как и твои чечены.

Последующие два дня я мотался по вьетнамским общагам вместе со смежниками из иностранного отдела в попытке найти след лиходеев, совершивших убийства в Германии. Один из них, некто Фам, был нами установлен со всей определенностью. Входил он в клан контрактных убийц из Юго-Восточной Азии. Заказы поступали через посредников, далее следовал выезд исполнителя из Азии в Европу или в Америку, проведение им акции и срочный отход на собственную территорию, где у душегубов имелись особняки, обеспеченные семьи, а порой и бизнес: магазинчик, ресторан, турбюро.

Россия в данном случае была пространством неизбежного транзита. Переправлялись убийцы через бывшие республики СССР, прибывая туда с одними документами, а в Россию – уже по другим. В Москве документы порой менялись снова, и далее на Запад конспираторы отбывали уже под иной личиной. Качество паспортов было отменным: к визам, печатям и всякого рода отметкам – не придерешься. Бизнес, ведающий нелегальной иммиграцией, не жалел денег на техническую базу и выученных специалистов.

В углу моего кабинета покоился объемистый чемодан, конфискат, содержащий в своем чреве как бланки всевозможных паспортов, так и клише, специальные клеи, защитные знаки, пленки и прочие изыски. С помощью этих средств в течение считаных минут можно было соорудить весьма достоверный документ любой азиатской или европейской державы. Были в чемодане и бланки американских паспортов.

Я читал справку, составленную моим усердным писакой замом для отчета Решетову:

Май Тхи Тху Хыонг, 1969 года рождения, уроженец г. Нам Ха, бомж, в г. Москве проживал с октября 19… без регистрации по неустановленному адресу. При личном досмотре у него обнаружено и изъято:

– 31 поддельный паспорт республики Вьетнам.

– 23 поддельных паспорта республики Кампучия.

– Поддельная печать с надписью «Консульская служба МИД Вьетнама».

– Лист оргстекла с двумя выгравированными печатями круглой формы для изготовления оттисков на паспортах.

В ходе проведения специальных оперативно-разыскных мероприятий по пресечению каналов нелегальной переправки иностранных граждан на территорию России пресечена деятельность транснациональной преступной группы, специализирующейся на незаконной эмиграции в страны Западной Европы.

Изъято:

– 26 паспортов Тайваня, 10 паспортов республики Сингапур, 23 паспорта Японии, 10 паспортов Ирландии, 1 паспорт Португалии, 16 печатей консульской службы КНР, 7 штампов пограничной службы Шереметьево-2, 2 печати МВД России №№ 332, 460…

Я оторвался от текста. Что-то меня тревожило, что-то я забыл сделать… Но что? Так, не отвлекаемся.

…В аэропорту Шереметьево-2 при пересечении государственной границы России задержаны участники транснациональной преступной группировки: Нгуен Донг, Гран Ван Хиен, Нгуен Тхе Нам, Бин Хонг, Нгуен Бин, Фам Фыонг, Буй Ван Си. У данных лиц изъяты поддельные паспорта граждан республики Вьетнам.

Время и место их проживания в Москве устанавливается.

Да хрен мы чего установим… Обнадеживает другое: один из задержанных вьетнамцев нашего немецкого убийцу опознал и, вдохновленный некими льготами своего арестантского содержания, поведал, что видел этого парня у своего знакомого, проживающего в Москве на съемной квартире и пробавляющегося торговлей.

Торговца сейчас трясли опера. Вот расколют ли? В принципе, выбор у него невелик: либо выкинут голого и босого обратно на историческую родину, либо – живи в Москве, стучи потихоньку…

И словно в такт моим мыслям разлилась трель звонка местной связи.

– Все выложил наш вьетнамец! – донесся бодрый оперской баритон. – Злодей сейчас в Ташкенте, завтра вылетает сюда. На следующей неделе должен ехать в Польшу, оттуда – в Берлин. Видимо, получил новый заказ.

– А куда денем свидетеля? – поинтересовался я. – Его надо изолировать. Брякнет дружкам, что их тут ждут, ищи ветра…

– Давно нам пора свои камеры устраивать, – горестно вздохнул сослуживец. – Ну да ладно, придумаем что-нибудь. Пристегнем к какому-нибудь делу в качестве подозреваемого, устроим на нары. А там – пардон, обознались.

Ну-с, это утрясли. Действительно, где содержать задержанных? Во дворе у нас были отстроены гаражи, но их превратили в клетки, куда после рейдов свозили братву, скопом отгружая ее в ожидании разбирательств по сетчатым отсекам. Братва роптала: просидеть зимой на морозе ночку под запором на улице было непросто.

И тут я вспомнил! Вот что меня подспудно тревожило! Мошенник-осетин! Отвез его Корнеев в предвариловку? А вдруг…

Я позвонил в отдел. И точно! Мои раздолбаи про все забыли, и задержанный три дня назад мошенник все еще томился в подвале, прикованный к тренажеру. Меня пробил озноб. Я вызвал Акимова:

– Срочно в трюм! Вы сошли с ума, идиоты! А вдруг он там коньки отбросил?

На лице Акимова мелькнула тень озабоченности, а затем последовала фраза:

– Да, закрутились, недоработочка налицо. Устаем от нагрузок.

– А если там покойник?! – орал я.

– Ну, значит, в районе найдут труп неизвестного бродяги…

Впрочем, осетин оказался жив, претензий не высказывал, после душа и чая с бутербродами попросил бумагу и ручку, а далее написал чистосердечное признание на двадцати страницах, включая эпизоды преступлений, совершенных на протяжении последних восьми лет его активного участия в разнообразных мошеннических преступных группах.

Закончив повествование о своей одиссее, арестант вежливо обратился ко мне:

– А письмо маме могу написать? Вы перешлете? Обещаете?

– Клятва нужна? Каждый по зубу даем…

– Ага… – Он покрутил в уставших от писанины пальцах ручку и, высунув язык в стараниях сочинения преамбулы, перешел от жанра протокольно-повествовательного к эпистолярному.

Заглянув через его плечо, я узрел текст:

Дорогая мама! Я пишу вам медленно, потому что знаю, что читать быстро вы не умеете…

Наверное, скоро я сяду в тюрьму, и надолго. Но думаю, что чем больше срок, тем меньше судимостей…

Я, еще промокавший салфеточкой рабочий пот со лба, сподобился на снисходительную усмешку, тут же сменившуюся немалой озабоченностью, ибо запиликал мобильный телефон, высветив вызов замминистра Владимира Иосифовича. Я уж и думать забыл о его существовании, на дальнейшие контакты с ним в силу своей убогости категорически не рассчитывая.

– Срочно, – сказал он. – Через час у «Октябрьской» будет стоять машина. Номер: два-девять-семь. Ноги в руки, понял?

Машина была гражданской, шофер невзрачный, неопределенного возраста. Молча кивнул мне, развернулся через две сплошных с благословения предупрежденного наверняка гаишника и отвез меня в гостиницу «Академическая», до которой было рукой подать от места нашей встречи. Нагромождение подобных конспиративных таинств слегка озадачило. Но последующий разговор с Иосифовичем, встретившим меня в гостиничном номере, все прояснил.

– Положение у тебя вскоре будет сложное, – сказал он. – Решетов заигрался, вошел в откровенный конфликт с министром, совершенно распоясался и обнаглел. И, несмотря на все свои связи, будет снят. Материалов на него уйма, но для принятия решения кое-какой конкретики не хватает. Помоги, в накладе не останешься.

Я вопросительно посмотрел на него, давая понять, что и мне нужна кое-какая конкретика в отношении личных перспектив.

– Звание – полковник, должность – начальник оперативно-разыскного бюро, – без раздумий выпалил он заготовленный текст.

– И что мне надо делать? – глупо спросил я.

– Как это что?! – Тон его стал недружественным, и весь он ощетинился, как настороженный дикобраз. – Давай информацию. Или ничего не знаешь про крышевания, про захват контроля над новым нефтяным портом, про контрабанду оружия?.. А как он твоих подопечных чеченов со славянами сталкивает? На нем трупов висит, как на кремлевской елке стекляшек. А то и иголок… А ты тут лоб морщишь! Сидишь на всей этнике, в отделе у тебя его помощник, а сам как бы не при делах? Или шутить со мной вздумал?

Я сделал скорбное лицо, проникновенно поведав:

– Ну, вот когда я у вас в аппарате работал, что про вас знал? И кто из тех, кто был рядом и, может, что-то знал, со мною чем-либо делился? Так, бытовые слухи…

– Какие? – прищурился он.

– Кто жена, кто сын… С кем наверху дружите… Отношения с министром… Самые, кстати, распрекрасные… Так и здесь. Между мною и Решетовым – пропасть. А то, что помощник его у меня числится, так он и к бухгалтерии мог быть приписан, и к дежурке, какая разница?

Я говорил, лихорадочно соображая, что угодил в жернова. Однако точно понимал, что Решетов, от которого я сейчас зависел полностью, куда опаснее для меня, чем заместитель министра. Что сделает со мной Иосифович за мою несговорчивость? Да ничего. Напустит на отдел какую-нибудь проверку, если всерьез озлобится, и даст указание чего-нибудь нарыть. Нароют, конечно. Понизят в должности. А что сделает Решетов за стукачество? Положи ему на стол такой факт – повезет, если уволят с работы. А могут уволить из жизни. Но откровенно расплеваться с заместителем министра мог только неразумный верблюд. Хотя сказать что-то любезное для его слуха я действительно не мог. Разве о контрабанде нескольких сотен ружейных стволов, которую через подведомственный Решетову терминал протащили мои опера в качестве грузчиков. Но с доносом я не торопился хотя бы потому, что доносчиков презирал.

– То есть не получается у нас разговора, – безрадостно подытожил мой бывший начальник.

– Почему? – удивился я. – Задача понятна. Другое дело, мне придется привлечь к ней людей более осведомленных. Но! С вашего благословения я их заинтересую определенного рода вознаграждением. Официального характера.

– Остро нужна информация по «АвтоВАЗу», – сказал он. – По выдавливанию из дела местной братвы и замены караула.

– Намекаете на его дела с Сосновским? – уточнил я.

– Вот! – Он возмущенно округлил глаза. – Знаешь ведь! А играешь в целку-незабудку!

– О том, что они друзья, пол-Москвы знает. И толку? – парировал я.

– Хорошо, работай. И помни, новостей от тебя жду уже завтра.

В прощальном его рукопожатии я почувствовал вялое недоверие к своей персоне.

А в вестибюле конторы меня подхватил под руку Тарасов, повел вглубь по широкому мраморному плацу, непринужденно повествуя о какой-то чепухе, а сам, улыбаясь, шипел через уголок рта:

– Только что стукнули: наружка за тобой из конторы увязалась, так что, если был на встрече какой, тебя срисовали. Делай выводы.

Я рассеянно и равнодушно кивал, соображая: звонок, полчаса паузы, затем встреча у метро… Слишком быстро сработано, слишком…

– Я что, в разработке? – полушепотом вопросил я.

– Насчет наружки нет, – сказал Вадик. – Так, пустили хвост по горячей наводке…

– Надо посоветоваться, – сказал я. – Похоже, я влип.

Совет провели в кафе возле метро. Наше неразлучное трио было в прежнем составе, включая Акимова. Правда, после моего визита к Решетову в наших отношениях возникла некоторая натянутость: Тарасов, дабы выгородить Диму, настаивал, что ему надо занести своим коллегам изрядную сумму, а мы с Акимовым подозревали, что сумму он прикарманит, да и при чем здесь какие-то коллеги, если вопрос улажен Решетовым? Возникнут инсинуации, нажалуемся ему. Однако Тарасов продолжал давить, и в ответ на его откровенно мошенническое вымогательство я сказал, будто Решетов приказал отдать ему триста тысяч на нужды фонда, а вот оставшиеся двести будут поделены на равные три части. Такое заявление вызвало взрыв злобного негодования, но проверять мои слова осмелился бы разве что сумасшедший.

Я поведал соратникам о встрече с Иосифовичем.

– Сегодня же дуй к Решету и сдавайся, – сказал Акимов. – Другого выхода нет. Снять его, может, и снимут, но до того момента он тебя превратит в фарш и переварит. А насчет наружки не дергайся, тебя если пасут, то из профилактики или по оперативному стуку. Из того же министерства вполне могли отбарабанить, там ушей не счесть.

– А с Иосифовичем чего делать?

– А мы ему справочку отпишем, – озарился вероломной улыбкой Тарасов. – Ему же нужна самая обычная телега, чтобы наверх переслать. Ну и сделаем. По поводу терминала нефтеналивного со своими местными чекистами свяжусь, они в курсе всех пасьянсов.

– А насчет «АвтоВАЗа» я весь расклад знаю, – вставил Акимов. – Там наши ребята из «славянского» отдела впрягались, уже сегодня фактуру подгоним…

– Ну и передадим справочку, – подытожил Тарасов. – Присочиним там ужасающие непроверяемые подробности, тому обучены, на том держимся. А ты Акимычу очередное званьице выхлопочи под эту писанину…

Решетов принял меня поздним вечером с документами на подпись. После получения необходимых резолюций я подал ему лист бумаги с написанной на нем фразой «Опасаюсь разговора в кабинете», намекая на вероятность прослушки.

Кивнув равнодушно, он встал из-за стола, и мы вышли в опустевший коридор. Я коротко пересказал ему разговор с замминистра, холодно сознавая, что все детали этого разговора превосходно ему известны.

– И чего делать будем? – спросил он, взирая на меня искоса.

– Жду ваших указаний.

– Получишь данные от Соколова, – буркнул он. – Их и переправишь. – Помедлил. В раздумье качнул головой, вновь испытующе зыркнув на меня. – Что же, ставки сделаны, – произнес устало. – Смотри, как бы не ошибиться. Может, вернее тебе было бы другим угождать…

– Ну, вы же мне объяснили, кто у меня единственная опора, – без энтузиазма сказал я. – А я вам поверил.

– Что же, блаженны верующие, – произнес он. – Только истинно верующие, ты это запомни!

На том и расстались. Дезу от Соколова я получил на следующий день. Ознакомившись с ней, Тарасов и Акимов скривили презрительно физиономии: в доносе грубо покрывались клеветой высокие персонажи, наверняка впоследствии должные ознакомиться с кляузой и непринужденно доказать свою непричастность Владимиру Иосифовичу. Таким образом Решетов явно и бессовестно подставлял меня, обменивая свою сиюминутную благосклонность ко мне на мою дальнейшую катастрофу.

Теперь никаких мук совести по поводу своей двойной игры я уже не испытывал. Мы сляпали собственную убойную справку, и Акимов отвез ее по адресу, получив гарантии о своем скором повышении в звании. Все это прошло обыденным эпизодом в захватившей нас подготовке к операции по ликвидации тайного чеченского логова.

Глава 5

Тарасов, видимо жаждавший отличиться по службе, запустил по своему непосредственному руководству пулю о вероятном разоблачении гнездовища террористов; пуля, поскакав рикошетом в начальственных лубянских кабинетах, полетела обратно к нам и застряла окончательной точкой в решении о плотных совместных действиях, чего Вадим, назначенный старшим от ГБ, и добивался. Сути его яростных инициатив я понять не мог, но их двусмысленность, судя по блудливым огонькам в глазах сотоварища, интуитивно обнаружил. Какой-то неясный личный интерес он тут определенно выкручивал, но меня это не заботило, тем более он тянул на себе весь груз черновой работы.

На чердаке соседней пустующей дачи его стараниями расположился пост наблюдения с камерами, в том числе ночного видения; отрабатывались приезжающие машины и визитеры, сканировались разговоры, ведущиеся в доме. Вернее, их обрывки, если беседы велись непосредственно у оконных проемов. Однажды мелькнула фраза: «Деньги за Герыча». Фраза подтверждала слова Димы, но что-то в ее неуклюжем построении настораживало. Может, речь шла вовсе не о героине? Я не замедлил выразить свое сомнение по данному поводу, хотя сослуживцы пребывали в безоглядном оптимизме, а предстоящая операция вырисовывалась чистенькой и гладенькой до разочарования, без пальбы и даже без средней тяжести рукоприкладства.

СОБР – специальный отряд быстрого реагирования, на нашем местном жаргоне «собрята» – только и ждал команды «фас», но Тарасов терпеливо дожидался обозначенного Димой дня, хотя всякого рода грузы в особняк завозились, и пощупать их у всех чесались руки. К тому же прослушка подтвердила, что, как и ожидалось, неведомый, но авторитетный Иса должен приехать в субботу вечером, и мы надеялись на большой улов в виде тюка с героином.

Ощущение возможной накладки все-таки не отпускало меня, и, в очередной раз выслушав мое нытье, Акимов предложил:

– Если боишься, что в деле возникнут трупы, а товара не будет, есть страховочный вариант: пусть «чехи» снова похитят Диму. А мы освободим заложника. На это спишется любой провал. Еще и по медальке получим.

Диму было жаль, но в очередной раз пожертвовав неприкосновенным запасом своего гуманизма, я дал согласие.

Через агента мы запустили слушок, будто за свое спасение Дима нам не заплатил, а, нагло надув, исчез с правоохранительного горизонта. Но мало того что исчез! Напоследок он кинул один из второстепенных банков на три миллиона долларов, о чем мы запустили дезу через специализированную телепрограмму, освещающую достижения отечественного криминала. А для поддержания сущей правдоподобности такой информации нами был задержан один из алчущих Диминой кровушки бандитов и пристрастно допрошен на тот предмет, не приложила ли руку к исчезновению коммерсанта кавказская мафия?

Чечен клялся мамой, хлебом и Богом, что Диму никто не обижал, но в миндалевидных глазах его то и дело мелькал злорадный огонек, суливший неотвратимую месть подлому коммерсанту, отныне беззащитному, как мышь в серпентарии, и мы были уверены, что через считаные часы бандиты выставят своих дозорных во всех местах, где ранее мелькал их шустрый партнер.

Между тем Дима, полагая, что находится под нашим несокрушимым покровительством, вел светский образ жизни и, не изменяя привычкам, каждую субботу обедал в ресторане «Скромное обаяние буржуазии», заказывая после десерта мартини и любимую гаванскую сигару «Бэкгаммон», подаваемую в алюминиевом чехольчике, схожим по размеру и форме с пенисом средней величины.

До сигары, впрочем, на сей раз дело не дошло: невзирая на протесты обслуги и охраны, в зал ворвались пятеро небритых людей, явно спустившихся с гор, нанесли, не вдаваясь в пояснения, почетному посетителю побои и, подхватив обмякшее тело под микитки, проволокли его в направлении грозного черного джипа. Джип, в чей багажник кануло, призывая о помощи, тело, тронулся с места, и преследовать его никто не стал. Разве что машина нашей наружки.

О факте похищения, равно как и о неоплаченной трапезе администрация ресторана также стыдливо промолчала, так что, не будь ситуация управляемой, этот обед оказался бы для Димы последним.

Мы облегченно вздохнули, когда жертву привезли по прежнему адресу, водрузив в знакомый ей подвал. На немедленный допрос с пристрастием чеченские дознаватели, естественно, не сподобились, ибо предполагал допрос многие часы доверительности, напряжения интеллектов и кулаков, а между тем вот-вот должен был пожаловать ответственный гость, требовавший первостепенного внимания.

Мы томились в затхлости пыльного чердака, оборудованного под наблюдательный пункт, в ожидании долгожданной развязки. Двое оперов из ФСБ, присев на застланную газетой несущую балку, пили кофе из термоса и покуривали, стряхивая пепел в ржавую жестяную банку. Один из оперов читал какой-то замусоленный журнал, на чердаке обнаруженный, цитируя выдержки из него и одновременно комментируя их:

– Во дела, а?! У свиньи оргазм длится тридцать минут… Ни фига се… Хочу быть свиньей в будущей жизни. У сома двадцать семь тысяч вкусовых рецепторов. Там чего, на дне сплошные деликатесы? Тэк-с… Таракан живет без головы восемь дней, после чего умирает от голода. А я все о свинье думаю… Тридцать минут! Блоха может прыгнуть на расстояние в триста пятьдесят раз больше своего тела.

– Все равно что человек через футбольное поле, – удивился его напарник.

– Чего там поле! Тридцать минут! Повезло свинье! Ты только представь! Э… Слоны – единственные животные, которые не умеют прыгать.

– Так оно и к лучшему, наверное, – заметил напарник.

– Львы порой спариваются более пятидесяти раз в день.

– А ты говоришь – свинья… Недаром лев – царь зверей.

– Не, свиньей быть лучше, качество превыше количества. Слушай дальше: глаза у страуса больше, чем его мозг.

– Я знаю таких людей, – сказал напарник уверенным голосом.

– А у морской звезды вообще нет мозга.

– И таких людей я знаю. Кстати, а самое несчастное животное – осьминог.

– Это почему?

– У него ноги от ушей, руки из жопы, жопа с ушами и мозг, естественно, тоже в жопе.

– Да ладно тебе, остряк нашелся. Слушай, тут еще: люди и дельфины – единственные виды, кто занимается сексом ради удовольствия. Эй… а как же тогда свинья?

Ответа на сей вопрос чтец-популизатор не получил.

– Прибыли! – сообщил я, глядя, как к дому подъезжает грузный представительский «Мерседес», сопровождаемый машиной продажной дорожно-патрульной службы. Номерок на «Мерседесе» был полублатной, с двумя передними нулями, но с корявой серией.

Журнал был отброшен в сторону, и оперативники вмиг скучились у смотрового оконца, горячо задышав мне в затылок.

Между тем гаишники, убедившись, что заказ выполнен, тут же с места операции ретировались, счастливо избегнув задержания и неминуемых побоев, а «Мерседес» проследовал на территорию.

Прильнув глазами к окулярам бинокля, я наблюдал, как из машины сначала показался узорчатый модельный штиблет, утвердившийся на тверди земной, после высветился бритый череп, отделенный от шеи жирной складкой, и наконец из салона выпросталось туловище кавказца лет пятидесяти. Низкорослый, с тугим пузцом и коротенькими ручками, он напоминал упитанную блоху. Обрести ему устойчивое горизонтальное положение на дорожке, ведущей к дому, помог любезный верзила-охранник.

Хозяин дома заключил гостя в объятия, а прислуга тем временем извлекла из багажника два увесистых баула. Удлиненные угловатые формы этих баулов, их камуфляжный окрас и ощутимая даже издали гиревая увесистость пришлись мне не по душе. Это было оружие, не героин. А может, то и другое вместе?

Я заметил некоторую растерянность на лице стоящего рядом со мною Акимова, отличил задумчивую паузу в командной рации, находившейся сейчас в руках Тарасова, но тут грянула на выдохе его команда «Пошли!» – и началось!

Черные тени спецназовцев перемахнули через забор, приклады автоматов впечатались во лбы любезничающих между собой пришлых и местных охранников, а далее я увидел Тарасова в бронежилете – длиннорукого, верткого, как мурена, с пистолетом наперевес кинувшегося к парадному входу, за дверью которого скрылись гость и хозяин. За ним ринулись другие бойцы, и я понял, что самое время навестить площадку основного действа.

– Ну, – сказал один опер другому, – иди первым, а я за тебя отомщу…

И напарники покинули пространство чердака, торопясь влиться в сюжет горячего мероприятия.

Их примеру последовали и мы с Акимовым: неторопливо пересекли улицу, прошли через распахнутую калитку, мельком взглянув на корчившуюся под корректирующими ударами шнурованных ботинок на дорожке прислугу.

Уткнувшись окровавленными носами в бетонный настил, со сцепленными на затылках запястьями, бандиты, чувствовалось, были ошеломлены несуразностью такого налета, и полагаю, их куда меньше бы удивил прилет инопланетян на выстланный перед домом газончик с шелковистой травкой, нежели наш недружественный визит в заповедное мафиозное логово.

Мы поднимались по крыльцу, когда где-то в отдалении, на верхних этажах, хлопнули с явными паузами три выстрела. Гулких, пистолетных, без сухого автоматного подсвиста, а значит, стрелял не спецназ.

По лакированной веерной лестнице мы взбежали на второй этаж, очутившись в просторном холле, застланном узорчатым паркетом, с кожаной гостиной мебелью и проекционным телевизором. Из холла вглубь этажа расходились два коридора. В один из них, дергая по пути ручки дверей, ринулся Акимов. Я, помедлив в замешательстве, последовал его примеру, наугад ринувшись в другой коридор. По пути вытащил из кобуры пистолет, дослав патрон в ствол.

Одна из дверей была приоткрыта, я осторожно сунулся в нее и увидел Тарасова. Сбросив бронежилет, в расстегнутой рубахе, распаренный, как после бани, он судорожно пытался раскрыть заевшую створку окна. У ног его стояла объемистая, наглухо застегнутая спортивная сумка. Поодаль на полу, возле журнального столика, валялись недвижимо два тела, в которых я без труда опознал хозяина и его гостя. Под телами, упорно пропитывая светленький ковролин, медленно, словно нехотя, растекалась кровь, и запах ее – резкий, гниловатый, с металлическим душком – ударил мне в лицо вязко и липко, как ком глины.

– Проветриваешь? – повернул я во рту словно замороженный язык.

Тарасов зорко и холодно посмотрел на меня. На лбу его прозрачно набухали пупырины пота. И в этом его встрепенувшемся ястребином взгляде сразу же вспыхнул озлобленный расчет и досада. Не друг и не соратник стоял перед ним, а враг и помеха. Я понял это мгновенно, нутром, и ствола, направленного ему в грудь, с линии огня не убирал.

Тут створка окна поддалась, он улыбнулся мне вымученно, сунул голову в сумрак, царивший за домом, кивнул сам себе со значением, словно что-то различив в темноте, и, примерившись, швырнул сумку вниз. Раздался далекий шорох кустов, затем он обернулся в мою сторону и сказал, задушенно откашлявшись:

– Сейчас сюда туча народа приблудится. Закончим формальности, выйдешь из дома, с тыла перелезешь через забор, заберешь сумку и уедешь. Ты ведь на своей машине? Вот и хорошо. Объяснения потом…

В комнату вломились спецназовцы:

– Ну, чего тут у нас?

– Стреляли, кто быстрее. Я выиграл, – беззаботно поведал Тарасов, кивнув на трупы.

Только тут я заметил пистолет, косо покоившийся на мертвой ладони хозяина дома. И такая грубая и неестественная подложенность была в этом пистолете, что так и тянуло подправить ее нарочитую фальшь.

Командир спецназа оглянулся на теснившихся в проеме двери бойцов, приказал:

– Все по комнатам! Все проверить! – И, дождавшись, когда стихнет в коридорах рокочущий топот, отвернув с лица маску, продолжил:

– Слышь, Вадим… На стене вон кинжалы висят, возьми один, второй трупешник не вооружен, проблемы будут…

Откатав на рукоятке кинжала и на ножнах отпечатки пальцев убитого, мы спустились вниз, на первый этаж.

Фары подъехавших машин освещали двор, как киношные софиты.

Прибывшие эксперты, прокурорские, местные менты заполонили особняк, а я, сидя на лавочке у ворот, глядел, как группировщиков запихивают прикладами в тесное жестяное чрево автозака и сваливают на крыльцо кучу оружия из привезенных баулов.

Всхлипывающий Дима, сидя на стульчике на веранде, размахивал руками, повествуя о своих злоключениях участливо внимающему прокурору и ошарашенно осматривался по сторонам, как ослепленный прожекторами филин.

А мною владела озлобленная досада. Я понимал, что разрушил комбинацию Тарасова и в какой-то момент мог быть без трепета приплюсован им к тем двум покойникам на втором этаже. Что это за сумка, спешно брошенная им в кусты? Неужели он спер наркотики? Неужели это входило в его план? Но, если так, сумка сейчас же приобщится к делу, я не наркоделец и не пособник таковых. Кстати, следов наркотиков в доме покуда не обнаружено, а в привезенных баулах находились гранатометы. Так о каком же «Герыче» тогда шла речь?

– Вьетнамца нашего только что приняли, – выплыл из темноты голос Акимова. – Тебя вызывают в управу.

Рядом словно материализовался Тарасов:

– Вот и хорошо. А мы тут все сами докрутим. – И, многозначительно подмигнув, добавил с заботой в голосе: – Руки не обдери, когда на забор полезешь, перчатки надень…

– И куда-нибудь… в нейтральное место… – неожиданно поддакнул Акимов.

Я хмуро опустил подбородок в согласии, которого и не требовалось. Значит, эта парочка уже обо всем договорилась. Братья-разбойнички. Хитроумные, цепкие и беспощадные. Не ровня мне, который сейчас обмирал, трусил и дурными предчувствиями угнетался. Недаром они всякий раз с успехом внедрялись в самые суровые группировки. И бандиты почитали их за себе подобных и по ухваткам, и по характеру, и по тысяче признаков, адекватных их сигнальной системе.

Недавно, когда брали группу торговцев оружием, уловив лишь первое движение выскочивших из машин спецназовцев, Акимов, не раздумывая, пальнул из автомата в ляжку продавца стволов, хотя зачем – непонятно. Ни малейшей угрозы не было, торговцы стояли словно замороженные – руби их, как ватные куклы, а он все же пальнул. Полагаю, из удовольствия. Объяснил и отписался просто: показалось, задержанный потянулся к поясу, где могло быть оружие… А на мой вопрос о дурной жестокости выстрела пожал плечами, отсмеялся: дескать, прокурор у нас свой, начальство такую лихость и твердость одобряет, посему – отчего не покуражиться?

Я никогда не задавался вопросом, кто и по какой причине идет работать в милицию. Так все-таки за чем? За властью? За деньгами? За стабильным положением государственного служащего? За приключениями и романтикой? Как я уже уяснил, романтики в милиции долго не держатся. Что касается меня, то я угодил в нее по недоразумению. Наверное, основополагающий фактор – комплекс неполноценности, выраженный явно или тайно. И недаром основоположник нашей карательной машины Дзержинский говорил: в ГПУ идут служить либо святые, либо мерзавцы.

А потому в органы, полагаю, надо отбирать тех людей, кто никогда в них не устремлялся. За исключением жулья, разумеется.

Братцы по крови проводили меня до калитки, где, неожиданно скучившись, тепло, с имитацией полуобъятий со мной попрощались, неуловимыми движениями сунув мне за ремень, под фалды пиджака два увесистых ствола, воровато конфискованных, конечно же, из бандитского арсенала. Камеры наблюдения еще работали, и постановка подобной мизансцены была продумана их циничными умами привычно и непринужденно. Тарасов пояснил доверительно:

– Один тебе. Подарок. Беретта. – И, прежде чем я рот успел раскрыть, сделал легкий, балетный отступ назад, обернулся словно на смазанной оси и пошел обратно, канув в милицейскую суету, где уже растворился Акимов, бесшабашная забубенная голова, – привычно готовый отвираться перед прокурорской законоутверждающей въедливостью.

Пропетляв на машине по узким дорожкам поселка, я подъехал к тылу особняка. Кое-как перебравшись через забор, согбенно полез в кусты, на ощупь отыскав застрявшую в их ветвях сумку. Открыл ее. Доллары.

Так! Начало новой авантюры. И как быть? Явить собою олицетворение принципиальности, приобщив сумку с наличными к вещдокам? Но какой стороной обернется ко мне принципиальность подельников? Я поневоле припомнил устои прииска и тех криминальных компаний, с которыми капризами судьбы был косвенно связан. Одно и то же… Вот ведь, от волка пятился – на медведя напоролся!

И в следующий миг угрюмо осознал, что прежние мои симпатии и к Тарасову, и к Акимову безнадежно улетучились. Грустно.

По дороге в Управление заехал сначала домой, где взял ключи от гаража моего покойного папы, в который не заглядывал уже пару лет. Гараж был капитальный, бетонный, с воротами, оснащенными двумя сейфовыми замками, и находился на охраняемой территории в полосе отчуждения Казанской железной дороги.

Закинув сумку на стеллаж, прикрыл ее пыльным брезентом и забросал старыми покрышками. Далее порулил в контору.

Щурясь от летевшего в глаза света встречных фар, я без энтузиазма раздумывал о последующих разборках в отношении этих денег, канувших в неизвестность после нашего налета на представителей агрессивной чеченской общины. Судя по весу, долларов в сумке было не менее двух миллионов. Благодаря своей службе я теперь знал выражение подобных сумм в килограммах, и ввести меня в заблуждение было сложно. Однако за эти ценные килограммы можно было получить по бартеру в лоб девять грамм неблагородного тяжелого металла.

Волшебная защита милицейских погон в данном случае не работала: воры, укравшие у воров, беззаконны. И на что рассчитывали мои соратнички, я не понимал. Лично я рассчитывал исключительно на их витиеватую находчивость, многообразный опыт и способность любое дело вывернуть себе во благо. Как, впрочем, и во вред ближнему одновременно.

С другой стороны, пропавший после милицейского налета воровской общак, хранимый авторитетным жуликом Пашей Цирулем, так и не был найден, несмотря на бесчисленные претензии и разборки. Менты валили на дружков Паши, те – на ментов. А может, в этом недоразумении существовал и альянс интересов. Так или иначе, дело заглохло. Правда, под кучей трупов. Бандиты в поисках истины постреляли и порезали друг друга, как скот на бойне. Только кто им указывал направление поисков? Слишком уж планомерны и целенаправленны они были… А Паша, помещенный после налета в Лефортовскую тюрьму, быстренько там и скончался. Как, кстати, и большинство попадавших в нее авторитетов. Очень опасна тюрьма госбезопасности, и немногие из бандитов покидали ее престижные стены и застенки.

В итоге же истина, как ей и положено, осталась тайной.

Однако наше мошенничество откровенно сопрягалось с убийством, и тут вырисовывались вопросы, чьи крюки были способны вздернуть нас под ребра, например, законов кровной мести среди родственников покойных никто не отменял…

В ночном управлении меня встретил мой опер Корнеев. Доложил:

– Прибыл из Ташкента наш убивец, свинтили его, но там еще пятеро косоглазых летело, я распорядился всех до кучи притормозить. Словом, у кого особая примета «вьетнамец».

– И где они?

– Пятеро в клетке во дворе, наш в кабинете, вас дожидаемся…

– По-русски говорит?

– Уже заставили… Кстати, прибыл в страну под чужим именем. «Чехов»-то срубили?

– Два трупа противника, – сказал я. – Но заложник цел.

– Тогда героизм налицо…

Вошли в кабинет.

Вьетнамец при виде нас сохранил полную невозмутимость и недвижимость. Смуглая скула его отчетливо алела от произошедшего здесь рукоприкладства, но глаза были непроницаемо спокойны и даже сонны.

– Пальцы откатали? Сравнили? – спросил я у другого опера – Бори Твердохлебова, стоящего позади задержанного в расстегнутой рубахе с красноречиво закатанными за локти рукавами.

– Совпадение полное.

– Почему прилетели под иным именем? – спросил я.

– Я недавно сменил его, – напряженно произнес вьетнамец. – Это можно по закону.

– Ну, по закону вы его меняли или нет, выясним через посольство уже завтра, – сказал я. – Насчет отпечатков, оставленных вами в Берлине, вас уже просветили?

– Это ошибка, – проронил он бесстрастно.

– Правильно. Большая ваша ошибка!

– Нет, ошибка немецкой полиции.

– О как! – сказал я. – Ну, тогда будем разбираться. Переписываться, перезваниваться, уточнять… А вы покуда посидите в каталажке. И запомнится она вам надолго. Но есть и другой вариант: даете признание и отбываете в Германию. В интеллигентную атмосферу цивильной тюрьмы. Со здоровым питанием, удобными камерами с унитазами, отменной дисциплиной и множеством послаблений для примерных заключенных.

– Ничего не знаю, ни в чем не виновен…

Я опустился на стул, не чуя под собой ног. Денек выдался рабочим донельзя. Поднял глаза на Твердохлебова и Корнеева, напряженно вытянувшихся под моим взором. Рослые, высокие парни с блондинистыми шевелюрами, они были похожи на близнецов-братьев. Двое из ларца…

– Задержанных утром сдадите в иностранный отдел, – сказал я. – Наши хлопоты тут закончены. Но признательные показания не помешают…

– Этого имеете в виду? Так ведь кремень…

– Если в сердце дверь закрыта, надо в печень постучать… Хотя… Тренажер еще в рабочем состоянии?

– Естественно! – озарился понятливой улыбочкой Корнеев. И добавил философски: – Гайки откручиваются в любую сторону, нужно только приложить усилие…

С тренажером мы и в самом деле придумали славно. Проведя ночь в его стальных объятиях, в темном подвале, наполненном шорохом и писком крыс, издаваемыми прикрытым картонкой магнитофоном, поутру арестанты начинали трещать без умолку о своих прегрешениях и не могли остановиться, как заевшие грампластинки.

– Тогда отдыхайте, – учтиво кивнул я вьетнамцу, направляясь к выходу и вспоминая, есть ли у меня что-либо съестное в холодильнике.

Никакой личной жизни! Жениться, что ли? На Лене, к примеру…

В сумке оказалось два миллиона триста тысяч долларов. Я ожидал от Тарасова каких-то внятных объяснений по поводу того, каким образом в его руках очутились эти деньги и что произошло в комнате, но толкового разъяснения случившемуся не получил. Дескать, застал он жуликов при взаиморасчетах, а дальше сработал рефлекс хищника.

Врал, конечно. Наверняка идея присвоить деньги пришла ему, как только Дима ляпнул о готовящейся сделке. И мое долевое участие при дележе добычи им наверняка не учитывалось. Как и Акимова, вовлеченного в долю по безысходности сложившейся ситуации. Впрочем, кто знает, кроме этих пиратов, существовал ли между ними предварительный сговор?

Отныне ни к какому дружескому общению с ними я не стремился, цедя слова сквозь зубы, но изменение моего настроения сослуживцы относили к моей боязни разоблачения кровавой махинации, и только.

– Успокойся ты, – увещевал Акимов. – В доме целая кодла крутилась, поди вычисли, кто чего слямзил… А мы вышли оттуда налегке, уехали с прокурором, есть данные слежения, есть свидетели… А там и менты местные оставались, и эксперты…

– Отговорочки для дураков, – подытожил я, прикидывая психологию ушлых урок, их звериную интуицию и способность сразу же вычислить стукача или проштрафившегося фраера. – Кого-нибудь из нас «чехи» похитят, наладят дыбу – вмиг язычок развяжется… А тут еще кровь…

– Ну, будем действовать по обстоятельствам, – сказал Тарасов. – Но моя доля пятьдесят процентов, ведь главные вопросы ко мне…

– Да ты хоть все забери, – в сердцах плюнул я.

– Теперь это уже ничего не исправит, – задумчиво отозвался он.

И мы все трое, включая автора фразы, внезапно замолчали, пораженные ее гнетущим смыслом. Вот влипли!

Решетов, уже две недели мотавшийся по командировкам и отдавший дело по чеченской базе полностью мне на откуп, поначалу выслушал мой доклад с энтузиазмом – дескать, так держать! – и распорядился выписать нам премии в размере месячного оклада, но буквально через час снова призвал меня на ковер.

Он дышал нескрываемой злобой и слов в общении со мной не подбирал.

– Где, сука, бабки?! – орал он, набухая лиловой кровью и не стесняясь никаких прослушек и секретарш, суетившихся в кабинете с чаем и пирожками. – Вы знаете, кретины, чьи бабки сперли?! Недоумки, срань подзаборная! И он на меня еще зенки лупит, как новорожденный! Здесь кто идиот – я или ты?

– Товарищ генерал… При вашем опыте и знании людей вряд ли бы вы взяли к себе на работу идиота, – ответил я, вторым планом припомнив сентенцию: лесть – разменная монета, чье хождение в обращении зависит от нашего тщеславия.

А далее, проникновенно играя в незамутненную догадками невинность, я изложил свое полное непонимание природы возникших страстей. Не сдвинувшись ни на микрон с позиции кондового служаки, честно отработавшего по заданной теме.

Решетов сбавил обороты. Взор, обращенный на меня, отличало прежнее недоверие, но поток ругательств иссяк.

– Где данные технической записи? – спросил он.

– У чекистов, они ее вели…

– А с чего чекисты приклеились к задаче?

– Так они уже пасли место… По стуку. Антитеррористические веяния… Я ведь докладывал. И вы же сами дали добро на совместное…

– Ты мной не оправдывайся, дурогон! Нашел себе дружков с лубянской малины! Беспределом ЧК прикрыться решили? Так это плод вашего нахального воображения! Хрен угадали, умники! Та-ак! Данные наблюдения и все материалы ко мне на стол! Фамилии всех, кто там был, сюда!

– Да там полно народу толклось… Одних «собрят» целое отделение…

– Ты мне на спецназ не кивай! «Там!» Там дисциплинированные, наивные ребята, беззаветные служаки…

– Ага… – позволил я себе дерзость. – В прошлый раз в промзоне на складе заложника освобождали, а там штабель с пивом в жестянках… Полштабеля в карманах вынесли, я на минуту отвернулся… У них карманов у каждого, как у сто кенгуру… И вообще… Что за деньги? Чьи деньги?

– У-узнаешь в свое время! – протянул он со значением. – Вон пошел! Вприсядку, сука!

Вечером ко мне домой нагрянула служба нашей безопасности, произведя подробный безуспешный обыск, после которого я недосчитался кое-каких мелочей, но да ладно. Обыск прошел и у Акимова. На законность подобного рода действий мы, естественно, не роптали – издержки службы, понятно дураку. Но вот Тарасов, потрепанный домогательствами своих ведомственных инстанций, открыл тайную суть начальственного недовольства, и суть эта повергла нас в уныние беспросветное.

Раскрылась тайна фразы «деньги за Герыча». «Герычем» горцы именовали Сергея Герасимовича, ответственного чиновника, недавно похищенного в Чечне в районе боевых действий.

За возвраты заложников из горного плена успешно хлопотал устремленный в большую политику бизнесмен Сосновский, бесконтрольно выплачивая за вызволение страждущих бюджетные деньги, а поддерживал его благие начинания как официальный куратор Решетов. Таким образом, мы влезли, как хорьки в курятник, в бизнес высших сфер. Мы сперли доллары Решетова!

Никакой рапорт об увольнении теперь бы меня не спас. Наоборот, усугубил бы положение подозреваемого и лишил бы всякой защиты. Равно как и побег за границу.

Перед прослушкой мы разыгрывали разнообразные спектакли, должные доказать нашу непричастность к случившейся несуразице, запускали ходатайства через лживо сочувствующего нам Соколова, однако мощная машина сыска, перемалывавшая всякую деталь в поисках правды сермяжной, двигалась неумолимо и мрачно, как тяжелый танк в боевом рассветном походе.

Моя нервная система претерпевала серьезный урон. Я напрочь лишился аппетита и жил как во сне, не расставаясь с бронежилетом и табельным оружием. Мои подельнички тоже заметно поникли.

Умником оказался лишь коммерсант Дима, справедливо плюнувший на все наши заверения в обеспечении безопасности, скоренько перебросивший свои капиталы в банки Арабских Эмиратов, где у него имелись счета, и слинявший в благословенный район Персидского залива в компании своих дружков, на которых уже были заготовлены подписки о невыезде.

Таким образом, таможенное дело, висевшее на Диме, со скрежетом застряло, но я решил, выждав время, его попросту прикрыть. Ну да и не оно волновало меня, а конечный результат тайного беспощадного сыска.

И долго ждать себя результат не замедлил. Сыск вели люди серьезные, заинтересованные, и главный подозреваемый определился в их глазах безошибочно: жуликоватый чекист Тарасов!

Однако, несмотря на всю мощь и влияние пострадавшей стороны, Тарасов входил в Систему, крайне болезненно реагирующую на сторонние притязания к своим адептам. Более того, обладал родственными связями с одним из руководителей карательного всесильного ведомства. И беспардонно распять его на кресте сомнительных олигархически-милицейских претензий являло задачу скользкую и чреватую пламенным чекистским ответом. А посему меры к нему применились неформальные, выразившиеся в попытке похищения и дальнейшего водворения в неизвестный конспиративный подвал.

Оппоненты не учли одного: высочайшей боевой подготовки и редкостной реакции объекта. Похищавшие его возле дома кавказские боевики были разбросаны по сторонам, а выпрыгнувшие из подъехавшей машины их сотоварищи расстреляны кувыркавшимся на асфальте Тарасовым, как мишени в тире, из неуставного пистолета иностранного производства.

С копией его служебной объяснительной записки по данному инциденту мне довелось ознакомиться:

Интуитивно предчувствуя опасность, покидая место постоянной работы, я надел под пальто имеющийся у меня в служебном распоряжении бронежилет. У подъезда дома меня атаковали двое неизвестных лиц кавказской национальности, от физических домогательств которых я освободился с помощью знакомых мне приемов самозащиты. Внезапно из подъехавшего к месту моей обороны автомобиля выскочили вооруженные люди, но тут я увидел у двери подъезда пистолет «Глок» австрийского производства, видимо подброшенный туда неизвестными доброжелателями, после чего произвел огонь на поражение в прежних целях обороны в сторону направленных на меня огнестрельных средств нападавших лиц. Граждане, напавшие на меня у подъезда, тем временем вновь проявили боевую активность, в силу чего мне пришлось применить к ним действия аналогичного характера.

Смех смехом, а спустя сутки, не принимая во внимание лепет о предупредительных выстрелах в головы нападавших, в рамках статей о превышении необходимой обороны и незаконного ношения оружия, то бишь «Глока», похищенного, кстати, как выяснилось, из экспертно-криминалистического отдела, Вадима арестовали, поместив в Лефортово на попечение братцев-чекистов. Хотя, как выведал Акимов, заинтересованные лица настаивали на его водворение в уголовную тюрьму. Где, конечно же, он тут же попал бы под пресс невыносимых пыток.

Решетов со мной подчеркнуто не общался, но вскоре меня вызвал к себе его заместитель, рассеянно порылся в каких-то папках с бумагами на своем столе и буднично поведал, обратив ко мне свою картонную безликую рожу:

– Завтра отправляетесь с Акимовым в командировку. В Чечню. Дела сдадите заместителю. Вопросы?

Вопросов было много, но данный начальничек и при всем желании ответить бы на них не смог, слепо следуя распоряжениям, поступившим из соседнего кабинета, где обретался его шеф, любивший глупых замов и не склонный к комментариям по поводу своих решений.

Я вспомнил, как в детстве, будучи в деревне, где семья снимала на лето угол, залез в какой-то сарай, а когда выходил из него, проход мне загородил невесть откуда взявшийся ретивый конь. Повернувшись задом к проему, мотая перед моим носом хвостом, он недовольно пританцовывал, а я, пытавшийся проскользнуть мимо него, ожидая удара копытом и изноравливаясь технично увернуться, получил, чего не ожидал: коняга точно и смачно выпустил ядреные газы в мою хитрую физиономию. Их турбинно-залповый напор опрокинул меня навзничь, в кучу навоза.

Я произнес: «Слушаюсь!» – и отправился обескуражить новостью товарища по несчастью.

– А вот там нас будут убивать, – выслушав меня, произнес Акимов. – Если, конечно, мы не проявимся сейчас с инициативами. Тогда убьют тут. Чего они ждут сегодня? Метаний. В том числе с деньгами. Завещательных, так сказать, мероприятий. А вот хрен они угадали!

– И чего делать?

– Спокойно и достойно собираться на войну, – сказал он. – Мне даже интересно, честное слово…

Глава 6

Чечня встретила нас плотной летней жарой, хотя еще стоял август и зеленые пологие горы под крылом самолета уже подернула золотая поволока увядающей листвы.

В местном аэропорте, где толклись одни военные, нас никто не встречал, а в Москве заверяли, что из части за нами прибудет машина.

Я отправился в комендатуру, но дежурный сразу дал мне от ворот поворот, заявив, что перевозки командированных лиц до пункта назначения в его компетенцию не входят, связь перегружена более важными аспектами, а до части мы вполне самостоятельно способны доехать на такси. Во как!

Когда я вернулся в зал прилета, возле Акимова уже терся какой-то небритый тип в кепке с предложением транспортных услуг, но ожидание всевозможных подвохов заставило нас категорически и нецензурно от притязаний местного бомбилы отмежеваться, подыскав более безопасный вариант передвижения по неспокойным пространствам здешней местности.

Подозрительность и тревога владели нами с первыми шагами вступления в чреватую любыми опасностями чужую и непонятную среду, хотя ничего угрожающего в окружающей нас обстановке не отмечалось.

Светило солнышко, ветерок шуршал в кронах деревьев, синели далекие горы, а на площади перед аэропортом, как на базаре, шумела разноголосо суета, подъезжали и отъезжали машины, сновали запыленные бойцы в камуфляже и местная шушера в потертых кожанках и кургузых пиджачках, шла торговлишка пивом, сомнительными закусками и китайским ширпотребом с лотков.

– Может, все-таки рискнем с такси? – предложил я.

– Погоди… – напряженно ответил Акимов. – Головой еще нарискуемся, успеем… – Он не отводил глаз от предлагавшего нам свои услуги таксиста, рывшегося в багажнике своей помятой, словно веником покрашенной машинки с треснутым лобовым стеклом.

Таксист захлопнул багажник и вновь отправился в аэропорт, кривясь досадливо и на ходу массируя явно прихвативший живот.

– Жди сигнала, – произнес Акимов, расстегивая притороченный к поясу футлярчик с ножом, в чьей рукоятке таилось множество миниатюрного высокопрочного инструмента.

Он по-хозяйски подошел к оставленной таксистом машине, волшебно, в одно мгновение раскрыл водительскую дверь, покопался с полминуты под щитком приборов. Услышался стрекот стартера, а после зафырчал заведенный движок.

Приглашения мне не требовалось, хотя то, что мы совершали, прямо и безусловно соотносилось с определенной статьей в уголовном кодексе. Впрочем, коли припомнить прежние наши совместные деяния, это могло квалифицироваться как мелкая шалость.

Побросав вещмешки на заднее сиденье, я вальяжно повалился рядом с ними, расстегнул кобуру и вогнал на всякий случай патрон в патронник.

– Теперь жми, чего уж… – произнес горестно.

– Я же до ментовки в автосервисе подрабатывал, – шмыгнув носом, поделился Акимов. – По электрике и сигнализациям. Вот… знания налицо, ничто не забыто. Я тебе «Роллс-Ройс» уведу, не то что этот шарабан куцый…

Угон машины занял считаные секунды, но все-таки мне показалось, что вслед за нами ринулась какая-то тень, препятствуя нашему острому старту со стоянки, однако смутное это видение отнес к мнительности и страхам перед всякого рода ожидаемым ловушкам.

На первом же блокпосту, ничуть не удивившись нашему нахождению в местной машине, нам дали указания относительно дальнейшего маршрута, и, огибая внушительные выбоины на растрескавшемся асфальте здешних дорог, мы помчались навстречу простору.

Мчались шустро, справедливо опасаясь погони и возмездия, однако выигрыш во времени благодаря желудочным недомоганиям таксиста, видимо, у нас получился внушительный, и мы благополучно доехали до палаточного городка, бросив автомобиль неподалеку. Претензиями по поводу угона теперь мы не удручались: вряд ли нашлись бы охотники из местных бродяг сунуться с разборками в часть, набитую озлобленным ОМОНом.

А после спокойной поступью, наслаждаясь солнечным горным воздухом, добрались до места своего обитания, где наконец состоялась встреча с будущими сослуживцами. Машину за нами, оказывается, отправили, но по дороге каким-то непостижимым образом водила сумел проколоть сразу три баллона и ожидал теперь техпомощи где-то на подъезде к аэропорту.

Этот факт, понятное дело, всерьез нас насторожил. Однако первая ночь в армейском общежитии прошла спокойно, единственное – невозможно было уснуть от симфонических раскатов стоявшего под брезентовым потолком мужицкого храпа, а утром, после подъема и завтрака, облачившись в бронежилеты и получив боезапас к автоматам, мы отправились на прочес одного из поселков, где, по сведениям, могли обретаться боевики.

Мне вспоминалась армия моей юности, ничем не похожая на сегодняшний боевой коллектив много чего видевших и солоно хлебнувших в этой жизни парней. Никчемность тупого казарменного бытия и бессмысленной муштры безответных подростков, отбывающих унизительную повинность в чужеродной среде, пропитанной жестокостью и ублюдочной кастовостью сержантов и старослужащих, эта никчемность была налицо в поддержании, согласно разнарядкам, численности стада в защитной форме. Но с кем и как могли воевать мальчишки, поглощенные своим физическим выживанием и внутренними разборками, чьей природой являлось то ли желание поразвлечься, то ли выплеснуть ненависть к своему положению на своих же ближних?

А вот с теми, с кем я служил сейчас, горевать не приходилось по одной незамысловатой причине: мы были единым боевым братством, и наши беды и радости разделялись сообща. А учебные игрушечные войнушки нам заменяла война самая что ни на есть настоящая, где ближайший друг и средство жизнеобеспечения – твой личный автомат, а семья – сто тертых мужиков под боком.

Не знаю, какие планы нашего похищения или убийства планировались бандитами с подачи Решетова и существовали ли такие планы, но провести их в жизнь и для искушенных диверсантов, полагаю, было задачей каверзной. Палаточный городок по всему периметру охранялся заслонами бронетехники, сигнальными ракетами, поля вокруг были густо заминированы, а проход на территорию представлял собой охраняемый коридор. На ночь выставлялись внутренние ночные караулы, и тайно наведаться к нам в гости рискнул бы лишь смертник. По променадам мы не шастали, от коллектива не отрывались, а кроме того, посвятили товарищей, что с представителями чеченского криминала у нас принципиальные разногласия и есть вероятность их разрешения не в нашу пользу по месту нынешней дислокации.

Такая вводная была воспринята без тени юмора: нас окружали милицейские и гэбэшные офицеры, воспринимавшие кавказскую мафиозную братию как противника безжалостного и изощренного.

Работа наша сводилась к военно-полевым полицейским мероприятиям: зачисткам поселков, проверкам документов, обыскам домов, изъятиям фотографий, поиску оружия и идентификации боевиков. К примеру, подозрительных типов раздевали и, обнаружив на их плечах следы от оружейных ремней или же синяки от боевой отдачи гранатометов, сразу же отправляли в особый отдел для доверительных бесед без прокурора и адвоката.

Возможно, обыватель посчитал бы меня полным идиотом, поскольку дни, проведенные в Чечне, казались мне одними из самых счастливых и интересных в моей жизни.

Каждый из тех, кто окружал меня, был сильной и цельной личностью с богатейшей биографией. В наших отношениях не было ни мелочности, ни зазнайства, ни зависти. Наконец без всякого рода высоких слов и размышлений мы иссекали, бесконечно уверенные в своей правоте, злобную неистребимую опухоль на подбрюшье России. С перегибами, с огрехами, порой непомерно жестоко, но да и враг не щадил нас, жаля пулей при каждом удобном случае и перед кровью не пасуя.

Все мы понимали, что готовим плацдарм для новой местной власти, ибо какими бы хорошими или плохими мы ни были, хозяевами здешней земли нам не стать, да и зачем нам эта земля? Своей навалом. Здесь была чужбина. Номинально – чужбина российская, но никакими приметами славянских нравов не отмеченная. Мы были взаимно чужеродны с местной публикой. И знаться бы с ней не знались, если бы не обитала она по соседству с нашими рубежами, основывая вблизи от них свои разбойничьи гнездовища.

Здесь исстари властвовал культ наживы, убийств и грабежа, но никак не труда и культуры. Вот же достались соседи, чей пыл постоянно приходилось утихомиривать боями и кровью! Опасная каша кипела здесь постоянно, и, дабы она не лезла через края, приходилось лишь убавлять неугасимый огонь под чаном. И, убавив его, с почетом передавать контроль тем же бородатым управленцам, способным какое-то время держать ретивых соплеменников в узде. Естественно, оплачивая труды и главенство наместников из собственной имперской казны – так дешевле.

Но политика политикой, умозрения умозрениями, а поток живой и пряной жизни, как свежий воздух, бивший в лицо, наполнял меня смыслом, радостью движения, спортивной усталостью, негой здорового сна и теми впечатлениями, что, лежа на диване у телевизора, не получишь.

Я ни мгновения не тяготился ни своим палаточным бытом, ни жратвой из консервных банок, ни ночными тревогами, ни опасностью стычек с боевиками.

Октябрь перевалил за свою календарную середину, но решением из Москвы командировку нам продлили еще на месяц, что наводило на размышления о каких-то тайных планах наших недоброжелателей, руководимых, естественно, вероломным Решетовым.

На очередную зачистку одного из горных селений, куда, по сведениям, наведались для отдыха боевики, мы выехали колонной из двух машин, одного БМП и БТР.

В БТР помимо экипажа уместились мы с Акимовым и гэбэшный генерал Олейников, получивший шифровку, что среди бандитов обретается какой-то важный араб-финансист, решивший на свой страх и риск поучаствовать в горячем деле. Это был не кабинетный генерал. За его плечами был и опыт первой чеченской кампании, и Афганистан, и Ангола.

Удивительно, но, несмотря на звание и боевое военное прошлое, ни малейшей черты чванливого солдафонства и верхоглядства в нем не присутствовало. Мужик он был твердый, порою резкий в словах и в определениях, но неизменно доброжелательный, своим положением не кичившийся и с удовольствием разделявший наше скромное общество, чему мы были только рады. Нас впечатлял и юмор его, и рассказы о былом, и рассуждения на текущие животрепещущие темы, в которых авторитетам от политики, знакомым нам благодаря телевизору, а ему – лично, частенько и без оглядки давались нелицеприятные определения с доказательными подробностями.

Дорожка, тянувшаяся по холмам мимо рвов и откосов, худосочных сырых лесков на склонах, забиралась все круче и круче, БТР потряхивало на ухабах и вывороченных каменьях, и колонна невольно сбавила ход.

Акимов потянулся к фляжке с припасенным яблочным компотом, отхлебнул из нее, не касаясь горлышка губами, протянул мне, и тут в стальной бок БТР словно ухнула огромная кувалда, оглушившая нас спрессованным валом болезненных стремительных вибраций и повалившая на пол. Собственно, где пол, а где потолок, мы различили не сразу: машину завалило набок, и мы барахтались вперемешку с оружием и боезапасом, слепо пытаясь нащупать запоры люка.

Отдаленно, через броню, до нас донеслась череда минных разрывов и деловитый стрекот автоматных очередей.

Наконец крышка откинулась, в нос ударило гарью и каким-то странным, горячим цветочным одеколоном горного разнотравья, мы выпростались наружу, Акимов выкинул из чрева машины цинк с патронами, пребольно саданувший мне по колену; я подхватил его свободной рукой, а затем словно провал в сознании. И внезапное обнаружение себя в распадке валунов за обочиной, с пулеметом, всматривающегося в наплывающий горный склон, что искрился, как фейерверком, выхлопом автоматного огня. И с картинкой в глубине сознания, стоп-кадром, намертво запечатленным в памяти: протянутой мне фляжкой – протянутой там, в уже бесповоротно прошлой жизни.

Акимов, Олейников и двое бойцов укрывались под защитой замшелого камня поблизости. И когда только мы успели сюда переместиться?

Головные машины, видимо нарвавшиеся на фугас, жирно чадили, закрывая нас ядовитой ядреной копотью от обзора противника, но кое-кто из солдат выжил, с озлоблением паля из-за горевших кузовов по направленным на нас вспышкам.

– Ехали бы в БМП, труба дело, – услышал я голос Олейникова. – Разлетелись бы на запчасти. Броня спасла. Так, ребята, быстро оцениваем боезапас. Сзади, за кустами, проплешь, потом обрыв, туда не суемся, перебьют с высоты. Так что от снайпера не бегаем, а то умрем уставшими. Жмемся к камням!

В этот момент с горы ударила «муха», я в тот же момент от души пустил тяжелую очередь в апельсиновую вспышку, глубоко, нутром уверившись еще до достижения пулями цели, что попал, а в следующий миг спасительные валуны содрогнулись недовольно от распластанного удара снаряда.

Я мотнул головой, в которой будто звенела эскадрилья комаров. Один из наших бойцов лежал навзничь, у Акимова по щеке текла кровь, но он вел прицельную одиночную стрельбу, Олейников вставлял в автомат новые сдвоенные рожки, один из солдат отважно полз к БТР, из люка которого выглядывал угол другого цинка со столь необходимыми нам патронами.

На обратном пути его ранило в ногу, и пришлось повозиться, накладывая под плотным огнем давящую повязку из разодранной нательной рубахи и перетягивая ее ремнем.

Пули пели над нашими головами торжествующе и упоенно, словно наслаждались обретенной свободой полета, и эхо их, слепо уходящих в горный простор, свистело тугим разорванным воздухом.

Пулемет был тяжеленным, со зверской отдачей, явно для дота, а не для стрельбы из-за укрытия, патроны пожирал немилосердно, и каждая очередь стоила мне усилий, от которых отваливались руки. К тому же к нашей троице пристрелялись, и свинцовый рой жужжал рядом с моей физиономией, хлеща по ней колким крошевом сбитого камня. Саднило глубоко взрезанную им губу, кровь обильно заливала мне подбородок и шею.

Два жестких удара пуль в бронежилет лишили меня дыхания, и я лишь кхекал беспомощно, устремляя на врага громоздкую корягу пулемета с алевшим от перегрева концом ствола.

В какой-то миг меня посетило ощущение обреченности, стало горько, словно от детской обиды, и вспомнилось давнее, сладкое, как земляничное варенье, далекое бытие: школьные каникулы, деревня, теплая речка, лес с черникой и с белыми ароматными грибами, еще не распавшаяся семья с ее защищенностью и уютом… Где это? Куда ушло? И неужели мне суждено туда же, вслед? Уже сегодня?

И тут же срывающийся в хрип голос Олейникова:

– В землю, дурак, не вставать! Вертушки накроют!

А после – покачнувшийся в глазах горный склон, окутанный белым мглистым туманом от разрывов ракет, застланный их кинжальными вспышками, и закрывшие небо вертолетные брюшины с трепещущими над ними веерами лопастей.

Подмога пришла, и мы выжили, на удивление выкосив при слепой обороне едва ли не взвод боевиков. Повезло нам и потому, что сработал лишь один фугас из заложенных трех, но убитыми мы потеряли более половины ребят, а каждый второй был ранен.

– А может, это по наши души спектакль? – угрюмо предположил Акимов, после того как мы из медчасти брели к палатке. Он – с зашитым виском, вспоротым пулей, я – со скобками на губе, едва шепелявящий себе под нос.

– Тогда повезло, – выдавил я через уголок рта.

В свои злоключения, естественно не открыв правды о похищенных деньгах, мы доверительно посвятили Олейникова, наслышанного об этой истории и хорошо знавшего родственника Тарасова, своего генерала-сослуживца.

– Ну, если что и было, – сказал он, – то вынужден признать: вы явно не мелочитесь… Но лучше бы вам здесь не задерживаться.

– Командировку еще на месяц продлили, – скорбно поведал Акимов, осторожно ощупывая заскорузлые от засохшей крови нитки на шве, тянущемся через добела выбритый санитаром висок. – И вообще неизвестно, где пули умнее. Где Чечня или где Решетов.

– Завтра летите со мной в Москву, – отозвался Олейников бодро. – Вы же раненые герои, спасшие, так сказать, генерала… Представления на ордена у командира дивизии, так что примите поздравления. А Решетов, к вашему сведению, вчера с должности снят. Что сильно влияет на его возможности и полномочия. И упраздняет его предыдущие распоряжения.

Эта новость изрядно подняла нам настроение.

Вместе с нами в Москву убывала по окончании командировки целая рота бойцов. Вечером, крепко выпив, решили отметить свой «дембель».

Орава, гогоча, выкатилась из палаток, устроив салют. Стреляли из автоматов и пистолетов вверх. Я тоже подпрыгивал, орал и радовался вместе со всеми, покуда с небес, влекомая силой тяготения, мне за шиворот не упала тепленькая пуля.

И тут я невольно задумался, припомнив слова Акимова: насколько менее опасна по сравнению с Чечней для нас родная столица?

Глава 7

Москва встретила нас холодным осенним дождем, словно отсекшим солнечную даль еще таявшего за чеченскими горами лета.

Самолет в Москву прилетел поздно, и из аэропорта Акимов предложил поехать на ночевку к нему домой, благо рядом располагался ночной магазин, где двое заядлых холостяков могли купить провизии и выпивки, дабы отметить свое возвращение на сохраненных конечностях к родным пенатам.

Квартира Акимова меня впечатлила. И формой – сто пятьдесят квадратных метров в закрытом, охраняемом комплексе с подземным паркингом, – и содержанием. Мебель из дубового массива с искусной резьбой, персидские и кашмирские ковры на паркете отборной доски, плазменные панели телевизоров, совмещенная с гостиной кухня, напичканная всевозможной техникой, и парчовое убранство спален с широченными кроватями.

– Вот, вложился в свое время в недвижимость, – поведал он. – Решил, что пора пожить как человеку после мыканий по коммуналкам. Кстати, и ты подумай… Есть у меня свои застройщики, подыщем вариант…

– Что за застройщики?

– Надумаешь – познакомлю, – ответил он.

Я прикинул количество имеющихся у меня средств. И пришел к внезапному выводу, что благодаря своей службе и всякого рода оказиям вполне мог бы обзавестись подобным жилищем. Вот чудеса! То не знал, на какие шиши следующий день прожить, то не ведаю, куда деньги девать…

– Я уже надумал, – сказал я, озирая высокий потолок, отороченный изысками лепнины.

– Когда строительный бум начался, – поведал Акимов, хлопоча у плиты, – никто еще сообразить не мог, насколько выгодное рисуется дело. Коммерсанты подминали под себя строительные комбинаты, а коммерсантов в свою очередь – бандюги. Доходы блуждали шальные. Ну, пришла ко мне парочка деловых евреев, запутавшихся в отношениях с разбойниками, попросила защиты. А запутались они крепко, безвылазно, можно сказать. Ну, я и Баранов, сегодняшний шеф нашего убойного отдела, а тогда битый уже муровец, решили терпилам помочь. Ну и еще один проворный тип к нам подвизался, он в министерстве сейчас… Не будем лишний раз имена трепать. А денег у терпил – пшик, выжали их жулики досуха. Но зато ресурс связей – ого-го! Ну, вот мы и впряглись. На правах дольщиков. Бумаги, естественно, на родственников оформили, чтобы нам задницы жандармы из УСБ не порвали… В общем, теперь существует компания «Капиталстрой». Слыхал?

Я удивленно присвистнул.

– Еще бы!

– Так что сделаем тебе хату по сиротским ценам, – продолжил Акимов. – Сейчас новый дом с пентхаусами строится, возьми себе подходящую площадь, вложи дензнаки в стены, не жмись.

– А чего ж ты в ментовке колупаешься? – задал я невольный вопрос. – Сидел бы себе, палец слюнил да дивиденды считал…

– Думал, – кивнул Акимов. – Много думал. И понял: не смогу без погон и оружия. Без жизни рисковой. Без конторы. Увяну, сопьюсь или сдохну. От ожирения и тоски. К тому же как другу открою тебе: у меня бзик, как запой, так пару раз в год иду в казино и возвращаюсь оттуда гол и бос. Болезнь, вероятно. А домой вернешься без гроша, перекрестишься – хоть стены остались…

– Жениться тебе надо, – сказал я.

– А тебе? – Он досадливо поморщился от брызнувших со сковороды капель шипящего жира. – Нашелся наставник… – Затем продолжил сокрушенно: – Где их взять, толковых баб? Одни дуры и хищницы… Или – прелюбодейки с внутрисемейными заморочками. Есть у меня, к примеру, одна приходящая дама. Семья у нее, пара деток, муженек. Он-то, собственно, нас и свел нечаянным образом. У дамы бизнес торговый, муженек на подхвате, а вернее, на довольствии… Ну, был бандитский наезд, он через знакомых на меня вышел, я с урками разобрался, а он, результатом вдохновленный, под крышу ко мне попросился. Вернее, супругу свою отрекомендовал. И на первом же нашем представлении она мне глазки на прощание состроила и в карман пиджака визиточку с явным значением уместила. Ну, понял я – дело за малым… А что бизнеса ее касалось как такового, проблем там никаких. Все чисто и правильно, хотя денежно. Ну а эпизод с наездом бандитским – горестная случайность. И вот беру я деньги месяц за месяцем за красивые свои глаза, а потом этот самый роман случается, и неудобно мне уже с любовницы получать. Да и повторяю: не за что. А деньги мне ее муж возил. Ну, он тоже понимает, что платит за пустоту, и состоялся между нами в итоге прямой разговор: что, дескать, будем мы рассчитываться по факту устранения неприятностей, коли такие случатся, а налог на безопасность аннулируем. На том расстались. Но проходит, представь, год, звонит мне моя дамочка и спрашивает осторожно: уехал ли от меня ее муж? Я спрашиваю: а он что, приехать был должен? Конечно, он тебе ведь деньги за крышу повез, как обычно… То есть ты понял? Этот тип родную жену разводил на бабки! А она мне ни гу-гу, все вроде в порядке вещей.

– Ну, потом-то она взъерепенилась на муженька?

– А как взъерепенишься? Куда тут дернешься? Ничего ведь и не скажешь… У нас же с ней прямого контакта как бы и не было, все через него… Так откуда в таком случае информация? В трамвае встретились или на приеме в посольстве? Придумать-то можно было, да и придумалось бы… Она не захотела. Да и не расстроилась особенно, представь. Ладно, сказала, с меня не убудет. А его тоже понять можно: любовница новая, потому расходы усиленные, и тактика их компенсации соответствующая. А семья, говорит, – это свято. Чего из-за чепухи копья ломать? Он к тому же заботливый папа. В зоопарк с дитем ходит, букварь помогает осваивать… Такая вот либеральная жизненная философия. Но я бы на месте этого кобелеватого прихлебателя оказаться не хотел. Есть у меня еще пара близко знакомых рублевских жен с аналогичными историями. Но эти девочки попроще, от скуки сытости их на приключения тянет. Да и знаешь, почему они рублевские? Потому что раньше стоили рубль… Теперь оконцовочка сказанному: невезуха у меня с большой и вдумчивой любовью, Юрок. Из деревни, что ли, какую невесту вывезти?..

– Но деревню из нее не вывести…

– И это точно…

На работу мы приехали, всласть отоспавшись и застав там ожидаемый тарарам: снятие Решетова перевернуло вверх дном правоохранительный улей, и в своем будущем никто уверенности не испытывал. Часть конторы бурлила, пытаясь обрести гарантии и благосклонность нового начальства, другая замерла в тревожном беспомощном ожидании.

Не желая вслепую соваться в высокие кабинеты, я с целью ориентации в пространстве рискнул позвонить Иосифовичу.

– У тебя все хорошо, – буркнул он. – Функционируй, скоро увидимся. Привет Акимову твоему, скажи, что обещал – исполню.

Назначенный верховодить нашим доблестным управлением генерал Сливкин – полный, подвижный мужичок лет пятидесяти, отчаянный добродушный матерщинник – принял меня с неожиданной теплотой, сразу же подчеркнув свое расположение к моей личности, одобрив старания по службе и заверив в своей всесторонней поддержке.

В благоволении ко мне нового руководства сошлось много факторов: покровительство заместителя министра, мощные результаты работы отдела, несправедливая опала со стороны Решетова, о которой все шушукались по углам, и боевое крещение в Чечне. Кроме того, ущемить меня, племянника вице-премьера, едва ли бы кто и рискнул. И начальством я рассматривался не в качестве жертвы, а в виде возможной опоры, способной пригодиться в его передвижениях по скользким коридорам власти.

В конторе между тем хрустели кости неугодных, шла борьба за квадратные метры кабинетов и их удобства между новыми назначенцами и тасовалась кадровая колода командных звеньев.

С тоскливыми всхлипами пропадали в безвестность и никчемность прошлые шефы, а на смену им, горделиво расправив плечи, входили в просторный парадный холл пришлые варяги, надменно всматриваясь в предстоящее для освоения пространство.

Готовность к поддержке выразил мне и Олейников, после возращения из Чечни получивший звание генерал-лейтенанта и должность начальника одного из самых значимых управлений Лубянки. С орденами он нас не обманул, он вообще не был склонен к вранью и пустым обещаниям, как множество особей с лампасами, и вскоре нас с Акимовым удостоил вниманием наш министр, вручив ордена Мужества и новые погоны: мне – полковничьи, соратнику – рангом ниже.

Погоны, как и было обещано за надлежащую справочку, нам выхлопотал Владимир Иосифович, присутствовавший на процедуре нашего возвеличения. Новый начальник конторы генерал Сливкин вдумчиво аплодировал происходящему на его глазах действу, с нежностью взирая на своих осыпанных милостями высшего руководства подчиненных.

Большой дипломат и дока Иосифович сделал во имя упрочения моих позиций и последующий ход, пригласив меня и Сливкина в свой кабинет, где за коньячком спросил моего мнения, как, дескать, наладить действия Управления, изжив проклятое наследие бандита и коррупционера Решетова.

Я отделывался общими фразами, уповая на мудрость нового руководителя и его громадный опыт, хотя происходил Сливкин из мусорской касты «колбасников» и вряд ли видел вживую хоть одного вора в законе или же профессионального киллера. Однако, когда речь пошла о помощнике бывшего главы Управления Соколове, уволенном из органов и находящимся под угрозой ареста, я, пораздумав, решил заступиться за бывшего соратника. Мелкая сошка, прихлебатель, мошенник средней руки оказался в роли шестеренки, соскочившей с оси и тут же угодившей во вращение иных шестерней механизма, которого почитал родным, а ныне крошившего его как вредный и чужеродный хлам.

Попав в оборот бывших сослуживцев, нацеленных командой свыше на его уничтожение, некогда вальяжный и хамоватый Соколов вел себя несоответственно своей гордой фамилии, рыдая на допросах и унижаясь перед сопровождавшими его туда сержантами из комендатуры.

Рыдать-то рыдал, но изворачивался всячески, понимая, что до уголовного дела в отношении Решетова не дойдет, а за болтливый язык и «чистуху» его, пешку, участливо погладит по голове дознаватель, а завтра по той же голове последует удар в подворотне, нанесенный тяжелым тупым предметом и тех же свойств человеком.

Снятию Решетова предшествовал его конфликт с министром, слитый в прессу. Чего ожидал Решетов от этого дешевого скандала, кстати и не случившегося, прошедшего мимо внимания кого-либо, я не знал, но знал иное: вынос мусора из избы под ноги любопытствующей публике глава МВД воспринимал как прямое покушение на свою власть.

Но на заданный мне вопрос о Соколове я ответил тоном небрежным, не раздумывая, с грубоватой простецой:

– Да дать ему пинка, и пусть гуляет… Наболтает чего – не отмоемся. И себе навредим, и общественность взбудоражим. Ладно, если бы на Решетове это откликнулось. А так – он свое получил, чего ж дерьмо, за ним оставшееся, ворошить? Писакам всяким… антигосударственным на руку играть? Гонорары их увеличивать своим самобичеванием? Есть недостатки – значит, осознаем и изживем.

Я говорил, отстраненно понимая, что вполне овладел лексикой милицейского начальника и постижением его хитроватого, но все же бревенчатого менталитета. Положительно адекватного, впрочем, внимающим мне слушателям в генеральских кителях с золотыми погонами, чьи узоры отличало шитье витиеватое и путаное, как, собственно, и путь их обретения.

– Во, – упер в меня палец заместитель министра. – Моя школа. Правильно излагает, стратегически. Гляди, Сливкин, каких работников тебе отдаю! Ты начальником второго ОРБ кого утвердить хочешь?

– Его и утвердим, – быстро нашелся Сливкин.

– Верно, бля!

– А Соколова на улицу, на кислород! – горячо продолжил Сливкин. – Деятели, тоже мне! Фонд создали, чтобы свой рэкет узаконить! Рассадник вымогательства! А директор фонда особняк себе на Кипре купил, мне вчера доложили. С каких средств? Разбираться надо! Не милиция, а какое-то закрытое акционерное общество. Фонд при Управлении! Значит, правительство недорабатывает по зарплате сотрудников, так понимать?! Позорище! Полная дискредитация органов!

– А с губой чего у тебя? – словно не слушая тирады моего нового шефа, поинтересовался Иосифович.

– Чеченский поцелуй.

– Ну, давай гуляй, герой, – распорядился он и утомленно откинулся на спинку кресла в усталости, видимо, от сегодняшних своих милостей.

Оставив генералов для продолжения их бесед, не предназначенных для ушей посторонних, я вышел в знакомую приемную, покалякал о том о сем с бывшими коллегами и отправился в контору.

Назначение меня главой второго оперативно-разыскного бюро, ответственного за весь уголовный криминал, предполагало руководство многими отделами, в том числе и моим этническим. Его новым руководителем с подачи еще неостывшего от благодеяний Иосифовича следовало утвердить проверенного Акимова, отбив притязания на эту должность заполонивших контору подручных Сливкина.

Сливкину, понятное дело, такая моя активность встанет поперек горла, и чем в итоге аукнется в мою сторону, оставалось только гадать.

Прежняя наша гвардия, железные неустрашимые парни, громившие славянские группировки и выкашивающие воровские ряды, приход новых начальников, сплошь выходцев из «колбасной» среды, восприняли с презрением и враждебностью. Что ни говори, а Решетов, при всем его лихоимстве и перегибах, основное дело по ликвидациям бандитских сообществ вел планомерно, оперов защищал и правовые издержки оправдывал результатом. С приходом же Сливкина в атмосфере конторы сразу же утвердился пикантный душок тайной коммерции и осторожничающей дипломатии. Резкие инициативы вязли в ватной нерешительности нового боязливого начальства, был отправлен в отставку прикомандированный прокурор, на каждый чих требовалась резолюция.

Самые талантливые опера начали покидать контору.

Своим приходом на место шефа криминального ОРБ многие увольнения я предотвратил. Кадровый переворот бушевал в экономическом, то бишь «золотом» ОРБ, чьим шефом, естественно и по определению, был назначен человек Сливкина, некий Есин.

Из министерства в контору я торопился, озабоченный вчерашней встречей с сослуживцами Тарасова.

Вадима, как мне сообщили, титаническими стараниями Решетова на днях переводили из Лефортово в Бутырку, причем, как они полагали, не в камеру для сотрудников органов, а к отпетым уголовникам, должным обработать его по заданной программе. Противостоять такому решению мы не могли, а вот нейтрализовать его попытаться стоило.

Начальник отдела, ведающего ворами в законе – хозяевами зон и тюрем, пользовался у своих подопечных, возможно, натянутой, скептической, однако твердой репутацией «правильного мента». Со своим контингентом он работал корректно, хотя и твердо, но подлостей с подбросами оружия и наркотиков не допускал, а многочисленные попытки всучить ему взятку оканчивались провалом.

– Зарплата у меня маленькая, – объяснил он как-то одному из криминальных авторитетов свою позицию. – А семья большая. Деньги мне нужны. Но ты поясни всем заинтересованным: у меня много знакомых коммерсантов, нуждающихся в юридических консультациях. Я их даю, скажем, так. Но если возьму деньги у блатных, вам и уподоблюсь. И спрашивать вы будете с меня как со своего. По всей строгости. И правильно сделаете. Вопрос: так зачем мне себя терять? И лезть обеими руками в капкан?

Я обрисовал ему ситуацию.

– Слышал я о ваших злоключениях, – вздохнул он. – Но разбираться, кто там прав, кто – нет, не собираюсь. Просишь – сделаю. «Чехи», кстати, уже стрелки по данному вопросу друг на друга переводят, скоро, помяни мое слово, начнется отстрел подозреваемых… Если, конечно, Тарасов на себя ничего не возьмет. И подвигли «чехов» на внутреннюю измену, полагаю, его кореша-чекисты. Их методами отпахивает…

– А у нас методы другие? – заметил я.

– Мы тоже спецслужба, куда деваться… – пожал он плечами. – А вы с Акимовым вроде выпали из круга виновных… Но вот в Тарасове я и сам не уверен: акула без принципов. Но, опять-таки, если ты просишь…

Вечером он позвонил мне, устало сообщив:

– На месте все в курсе. Вывод у урок такой: правильного мента прессуют неправильные менты с подачи ненавистных славянской братве «чехов». И хотят использовать честных пацанов для опрессовки Тарасова втемную. Но, дескать, не угадали, умники. Оркестра и шампанского по его прибытии не гарантирую, но устроится как мирный подселенец. «Смотрящий» позаботится. Единственно, надо подогреть тюремных оперов, чтобы мышление сторон приобрело коллективный характер. Ведь отчеты наверх обязаны поступать, так? А в отчетах должна плескаться сплошная жуть… И составят отчеты повесть о несгибаемом чекисте.

– Это понятно, – сказал я, вспомнив об увесистой сумке с долларами, легкомысленно хранящейся в гараже.

Поместить деньги в банковскую ячейку я до сих пор не сподобился, опасаясь искусной наружки, сливов информации из банков и, соответственно, своего разоблачения.

Спустя несколько дней я столкнулся в холле конторы с Соколовым, подписывающим обходной лист. С темными кругами под глазами, трясущийся, небритый, в затертом свитерке, он являл ярчайший пример тех истин, что все проходит, а поднявшийся высоко падает больно.

Большинство бывших сослуживцев взирало на него как на раздавленного слизняка, что заставило меня сделать неутешительные выводы об истинной сути подлых натур сотоварищей, некогда угодливо пресмыкавшихся перед правой рукой тирана. Мне Соколов был глубоко несимпатичен, но пинать упавшего я не стал, и вовсе не из-за того, что упавший мог встать, – я попросту этого не умел.

Пожал ему руку, сказал тихо:

– Вроде твою карусель заклинило, соскакивай поскорей и нигде не светись.

– Спасибо тебе, – произнес он вдумчиво. – Выручил.

– Ты о чем?

– Сливкин сказал, ты перед замом министра хлопотал, и если бы не это, растерзал бы он меня… Вот сука, да? Но я для тебя, Юра, теперь… все что угодно! Запомни! Жизнь длинная, хотя проходит быстро…

– Если что – обращайся, – сказал я, сподобившись на повторное прощальное рукопожатие.

Изощряться в любезностях не стоило: во-первых, сам факт нашего общения мог бы поселить разнообразные догадки в умах, незамедлительно поделившихся бы с ними в кругу моих вероятных недоброжелателей, а во-вторых, через считаные минуты начиналось большое совещание у Сливкина, посвященное перспективам развития учреждения под стягом новых инициатив.

Я сидел в знакомом кабинете, где еще витала зловещая тень бывшего хозяина, вспоминая свой первый приход сюда и поражаясь уже привычной процедуре милицейского командного сборища.

Я знал все нюансы текущих проблем, подоплеку слов, интригу предложений, актерство реакций, затаенный смех, притворную покорность, вдумчивую глупость и выверенную уместность горячности возражений, не противоречащих генеральной линии.

Сливкин был отнюдь не дурак: ломать мощную машину, созданную предшественником, в планы его не входило. Он быстро уяснил, что оказался владельцем чуткого, налаженного механизма, способного обеспечить ему грандиозную тайную и явную власть. В его распоряжении были потоки живой закрытой информации, агрессивная свора выученных оперов, куча оружия и спецтехники, закаленный спецназ и, главное, прямое влияние на политику и бизнес. И как «колбасник» и прирожденный хозяйственник с прочными крестьянскими корнями, отраженными во всем облике его, он понимал: для поддержания власти, а значит, благополучия вассалов потребуются деньги. Именно деньги, а не бюджетный тощий мешок с медяками.

– Теперь о фонде, – сказал он. – Идея, безусловно, разумная. Нам надо озаботиться категорией малообеспеченных сотрудников, и мы озаботились уже. Но что тут главное? Контроль и прозрачность, верно я говорю? То есть руководитель обязан быть в курсе, кому и чего… Вот так, уважаемые. А налицо прошлые нарушения, загадочность налицо совершенно неясная. Так что фонд нужен, но новый. Без него, конечно, старт будет… неуравновешенный. – Тут он взглянул на меня, видимо припомнив свой вдохновенный монолог в кабинете замминистра о порочности всякого рода коммерческих образований в тени милиции, но я хранил уважительное внимание с признаками глубокого склероза, и он продолжил на вдохновенной ноте: – Отделам надо постараться укрепить материальную базу, опираясь на исключительно позитивный опыт. Накопленный накануне. Новый начальник фонда…

– Президент, – мягко поправил его заместитель.

– Президент! – согласился Сливкин. – Президента я выбрал какого надо, без дураков всяких, представлю завтра, парень свой, все, так сказать, будет путем… Вопросы?

– План бы уменьшить… по сбору… – прошелестела робкая реплика.

– Планы у нас всегда только увеличивали, – парировал на это Сливкин. – У нас, товарищи, впереди большие дела, а значит, расходы… Ворота вон заедают на въезде хотя бы… В сортирах вся плитка осыпалась, у меня в кабинете и то дверь перекошена… А впереди День милиции, опять-таки, надо отметить человекообразно: премии, цветы дамам, духи, может быть, какие… Милиция у нас народная, а потому народом должна и финансироваться. Проникнитесь, в общем. Тут отговоркам не место. Тут сразу видишь человека сознательного по результатам. Особенно из экономического нашего блока… Не зря же вы там… Ну все. Каждый, чувствуется, идеи воспринял как надо. Все свободны, все за дела! Сачкуют в армии! И не надо делать удивленных движений руками… А кому лень чесаться – пусть моется!

Глава 8

Все начальники в нашей стране ориентированы на те или иные властительные кланы. Если Решетов опирался на вылупившихся из экономических неразберих перестройки олигархов, то Сливкин всецело зависел от покровителей из мэрии, сумевших сконцентрировать в своих загребущих лапах такую власть и деньги, что мириться с их влиянием и прихотями приходилось даже президенту.

Москва питалась энергиями всей страны, обособляясь в государство при государстве. Здесь находились мозг и сердце России, сплетение всех периферийных интересов, регулятор их взаимодействий и конфликтов. Сподобься враг точным ядерным ударом уничтожить это сосредоточение клубка миллионов переплетенных нитей, страна превратилась бы в аморфную массу беспомощных территорий с тянущимися в никуда лохмами связующих тенет. Так что мэрия при всей своей наглой самостоятельности и кураже была скалой, о которую разбивались в клочья все валы федеральных возмущенных притязаний.

Секрет же непоколебимых позиций городских истуканов состоял в самой истории их появления у власти. Первый мэр – беспомощный и рыхлый, как студень в целлофане, выкинутый дурью революционных волн перестройки на пьедестал, книжник и теоретик, был сродни кляче, должной тянуть на себе железнодорожный состав. Причем под постоянным бандитским артобстрелом лихолетья девяностых. Ни хозяйственных знаний, ни твердого морального стержня, ни способности к анализу и новшествам, наконец, элементарного здоровья для пахоты сутками без роздыха у него не было. Зато развитым чувством самосохранения он, несомненно, обладал и, решив довольствоваться малым, подобно залетному мародеру, наткнувшемуся на случайную поживу, сгреб, что на поверхности блестело, и с мешком ломанулся в кусты за обочину пришедшей в упадок магистрали. А место его неторопливо и обстоятельно занял человек хладнокровный, мыслящий масштабно и на низкокалорийные навары не разменивавшийся. Подобрал себе соответствующую команду с талантом дальнего прицела, и город в считаные месяцы забурлил деловой активностью. А уже через пару лет хозяева столицы превратились в атлантов, чье удаление с постов грозило обрушением всего здания. И тот же президент, капризно бушуя в привычной нетрезвости, подвигавшей его на постоянные опалы, тронуть мэра боялся, как опасную мину, понимая, что не шестерня это, а вал, и выдерни его, застопорится с непоправимыми перекосами весь механизм. А по гарантиям и обязательствам мэра, превратившим серенькую нищую столицу в очередной Вавилон, не расплатится вся страна.

До колик, до раздутых ненавистью ноздрей раздражала чертом помазанных федералов оплывающая золотым жирком команда московских бояр – дородных умелых хищников. Понимали они, что популярность мэра, взращенная на его хлопотах о социальной защите жителей, дутая, как подушка безопасности, что допускаются чудовищные ошибки и промахи, завуалированные манной небесной сыпавшихся на столицу денег, но одергивали хозяина города с оглядкой, хотя порою и злобно. Однако заключение договора о том, что градоначальник не суется в президенты, продлило его неоспариваемую власть за непроглядные горизонты.

Впоследствии, если не случится кошмара ядерной войны или иной вселенской катастрофы, историки изучат многогранную деятельность московского наполеончика с семитскими корнями и подписанные им распоряжения и контракты. И пытливый ум родит шедевр авантюрного романа. А может, «Войну и мир». Только с представителями дворянства будет автору затруднительно. Дворянство у нас сплошь с быдловатыми чертами, а порой с откровенно свинскими. А потому и с высокими думами героев о судьбах Отчизны вряд ли чего состоится. А вот с линией окрепших и осовременившихся масонов у власти – пожалуй. Материала на выбор как на воскресной барахолке.

Возвращаясь же к незатейливому приспособленцу Сливкину, стоит отметить, что, выбрав основным своим ориентиром в качестве красноугольной иконы образ городского главы, обрел он опору устойчивую и подручную, как поручень в вагоне метро. И главной его задачей отныне было эффективно услужить столичному правительственному бомонду, затмив в своих верноподданнических услугах главу милиции города, сидевшего в одном из самых уютных карманов градоначальника.

Численность рати, находящейся под десницей атамана ГУВД, приближалась к армейскому корпусу, а влияние его на любые городские дела и делишки было существеннее, чем у министра.

Главное управление внутренних дел Москвы отличалось независимостью от министерства еще с давних коммунистических времен, поскольку как сейчас, так и во времена оные, командир столичных милиционеров был прямо связан с политическим руководством страны, кому также прямо и независимо оказывал услуги и выказывал подчиненность, подразумевавшую высочайшую поддержку его персоны на тот случай, если чего…

Это было одним из самых стабильных мест на жердях милицейского курятника.

Должность же Сливкина, как шефа конфликтной спецслужбы, отмечала куда большая неустойчивость, и ему каждодневно приходилось размышлять о дальнейших передвижениях в неизвестность, подгадывая для себя следующий насест и подходящее ему оперение – в качестве либо мундира, либо умеренно модного цивильного пиджака.

Я, раздолбай по натуре, волею судеб приближенный к номенклатурным играм, неожиданно осознал, что тоже очутился в категории «положенцев», должных хотя бы внешне поддерживать игру в карьеру и статус, причем признаки пренебрежения этой игрой мгновенно отчуждали тебя от среды как начальников, так и подчиненных. Ты сразу же становился отщепенцем, выпадая из обоймы, и тебя безжалостно растаптывали и господа, и холопы.

Голос Сливкина по внутреннему телефону звучал взбудораженно и крикливо:

– Срочно ко мне, одевайся, выезжаем, ждут!

Вот незадача… Кто ждет? Куда ехать?

Но вопросы такого рода в милиции начальству не задают.

Я надел пальто и поднялся к шефу, на ходу отстраняя кидающихся ко мне со своими проблемами сотрудников:

– Занят, позже…

Я знал: половина проблем решится сама собой, оставшуюся из другой половины треть разгребут своими силами начальники отделов, далее в дело включится мой заместитель, а к вечеру останется лишь самое наболевшее и актуальное.

В кабинете, уже облачаясь в генеральскую шинель, Сливкин уныло журил какого-то майора из экономического департамента:

– Я понимаю и жизнь, и людей и лицемерием трясти тут не стану. Опер, вообще-то, должен выпивать… Обязан даже. Но не в таких же количествах, дружок… Все, чаша терпения твоего руководства с треском лопнула. Но налицо твои былые заслуги… Принимаю их во внимание. И коли ты знаток борьбы с зеленым змием, отправляю тебя для усовершенствования твоих навыков начальником вытрезвителя. С ГУВД я договорился, тебя берут…

– Но…

– Какие еще «но»! Кру-угом! Вот так! – Бросил рассеянный взгляд на меня, пояснил: – Работа с разложенными кадрами, как видишь… Опустившимися в бытовом пороке до критических величин.

Мы вышли во двор, уселись в «БМВ» с синим номерным знаком, буковкой «К» на нем, обозначавшим нашу контору, и цифрами «001»; отъехали вбок чугунные ворота, застыл, отдавая честь, прапор из комендатуры, взревела сирена сопровождающей нас гаишной машины, вспыхнули рога красной и синей мигалок на крыше нашего «бумера», и понеслась гонка по встречной, под выбегающих перегородить движение постовых. Грозному движению нашей машины уступали дорогу все, даже черные кошки с пустыми ведрами.

Есть во власти, конечно, много удобств. Пусть суетных, сиюминутных, но да и жизнь наша такая же череда исчезающих в никуда мгновений. И некоторыми из них, право, стоит насладиться.

– Едем к вице-мэру, – объяснял мне Сливкин. – Сам точно не знаю, что случилось, но пахнет покушением…

– А ГУВД? – спросил я.

– Он решил – с нами надежнее. Вообще… наш профиль. Были бы хулиганы, тогда бы Петровка впряглась. А тут – едва ли не терроризм. Угрозы, понимаешь, поджог машины, конфликт на народно-хозяйственной почве… Сам услышишь, чего я, как попугай из народной сказки африканских племен…

– Товарищ генерал, у вас из носа чего-то торчит…

– Чего? О, бля… Спасибо! Подлец бы не указал, ценю!

Встречу нам вице-мэр устроил не на своем рабочем месте, а в тесной квартирке на Тверской улице, очевидно используемой им для приватных бесед. В коридоре нас встретил его помощник – тип лет сорока, ничего святого на роже. Он же впоследствии кипятил чай на кухне, резал лимон и вытряхивал пепельницы.

Хозяин принял нас дружелюбно, но сдержанно. Был он дороден, рассудочно медлителен в словах и в жестах, голос его звучал низко и властно, а умеренное косноязычие подчеркивало признак бюрократа, близкого сердцам народных масс.

Тайное логово вице-мэра было заставлено дубовой антикварной мебелью темных тонов, античными статуями на громоздких тумбах и всякого рода рыцарскими доспехами со знаками мальтийского креста, адептом которого, по слухам, он являлся. На столешнице серванта покоилась перчатка из кольчужной вязи, обрамленная ромбом древних кинжалов.

Меня, человека хотя не религиозного, но православного, окружающие детали интерьера навели на мысли тревожные и странные, продиктованные, вероятно, генетической памятью, запечатлевшей наследие предков, крещеных русских мужиков, бивших дубиной разнообразных рыцарей и пришлых мушкетеров без реверансов и раздумий, сообразно природной интуиции.

Удручавшая вице-мэра проблема касалась противостояния двух мощных компаний, конкурирующих в строительном бизнесе на территории столицы: «Капиталстроя» и «Днепрстроя». Одним из аспектов конкуренции являлось распределение территориально привлекательных площадок для возведения отдельных элитных домов и комплексов. Отвод площадей зависел от доброй воли отцов города, а их добрая воля – от величин взяток, компенсируемых впоследствии застройщиком из карманов покупателей и инвесторов.

Развод соперников по углам ринга и придание их стычкам приличий спортивной коммерческой соревновательности также осуществляла мэрия, регулируя баланс интересов.

Решение о выделении десятка площадок в центре города для корпорации «Днепрстрой», вначале планировавшихся для передачи их «Капиталу», серьезно подпортило настроение его владельцев, ринувшихся к вице-мэру с обидами и обещаниями более эффективной отдачи по всем ее направлениям. Однако вспыхнувшее недовольство городской верховод быстренько утихомирил, сказав, что на рынке каждой твари должно быть по паре, площадок еще уйма и «Капитал» в накладе не останется. Свои слова он незамедлительно подтвердил делом, начертав резолюции о выделении достойных пространств для инициатив пострадавших подопечных, и стороны, обоюдно удовлетворенные, расстались, любуясь друг другом.

Спустя же несколько дней на мобильный телефон вице-мэра стали поступать угрожающие звонки. Звонивший неизвестный говорил, что обещания надо выполнять, и половина площадок, выделенных «Днепру», подлежит возвращению «Капиталу». Невыполнение такого ультиматума сулит вице-мэру и его семье перемещение в мир иной.

Обо всех этих перипетиях вице-мэр поведал нам, тяготясь разменом своего величия на вынужденную доверительность с существами нижнего плана, подобно царю, ведущему консультацию с парой придворных проктологов.

– Потом, значит, – повествовал он сумрачно, промокая вспотевшую от невольного волнения лысину салфеткой, – окна квартиры расстреляли… Шариками такими… С краской. Всю панораму заштукатурили, суки… И не отскребешь, главное, хоть стекла меняй. И сразу звонок: первое, мол, предупреждение.

– Чего-то странное, – сказал Сливкин. – Или я дурак, или лыжи не едут… Несерьезный какой-то контингент вырисовывается. Вот – с вашим сослуживцем, ну… вторым заместителем – другое дело! Из автоматов, все как полагается…

Эти слова относились к иному вице-мэру, контролирующему в столице игорный бизнес и уже второй раз благополучно подвергнувшемуся вооруженному покушению.

– Тут-то да, все правильно, – согласился потерпевший, с достоинством умещая на край стола мосластые запястья. – Но ведь вчера у сына моего машина подорвалась. – Он посуровел желтушными вислыми брыльями гладких бабьих щек. – Настоящую бомбу подложили, полкило тротила, вот тебе и несерьезно! Это же бандитизм с антигосударственной подоплекой в своем корне зла!

Загнуть такое не смог бы и Сливкин.

– Корень прополем до археологического слоя, – тут же прокомментировал мой шеф.

– Вот именно, с таким масштабом глубокого бурения! – подтвердил вице-мэр, грозно шевеля седыми кустами бровей.

От приступа вельможного гнева праведного он словно раздался в тучности своих габаритов и теперь нависал над нами, как горилла над собранием услужливых макак.

– А с «Капиталом» связывались? – вопросил Сливкин.

– А как же! Но там приличные люди, они в шоке, можно сказать… А этот дятел снова трезвонит: давай площадки назад! Чушь какая-то…

– Может, бандитская крыша недовольна и свою игру крутит? – предположил я.

– Да что вы! Они ж с мусорами, – покровительственно отмахнулся он. – Ой, извините. Вырвалось как-то…

– Ничего-ничего, – покладисто высказался Сливкин. – Народный фольклор, что на уме – топором не вырубишь, так сказать… А я вот полагаю, что и хулиганы тут могли приспособиться…

– Не, – покачал я головой. – Откуда у шпаны номер мобильного вице-мэра? А тротил? А информация о площадках?

Тут меня посетило воспоминание об Акимове, тесно связанном с «Капиталом». Уж он-то наверняка был в курсе случившейся накладки и мог присоветовать толковую версию.

– Есть у меня на сей счет соображения, – сказал я. – Работу начнем сегодня же.

– А мне чего делать? – вылупился на меня испуганно вице-мэр.

Я искоса посмотрел на него – бывшего пламенного партийца, нынешнего адепта мамоны, прожженного проходимца, стяжателя и старого кадрового негодяя. И чего он не очутился в этой машине?

– Усильте охрану. А далее – по результатам наших изысканий.

– Молодой человек! – Голос его обрел доверительную торжественность. – Тут хоть и ваше руководство… Но хотел бы лично… Всегда к вашим услугам, любые задачи… То есть с моей стороны рассчитывайте на полную многосторонность…

И мы раскланялись.

– Во, с какими людьми тебя знакомлю, – сказал Сливкин, протискивая свое наливное брюхатое туловище в машину. – Столпы, так сказать, общественного развития. Монументы. Вверяют тебе сокровенные детали. Так что не подкачай. Я сейчас в Думу, а ты уж – пардон. Метро – вон, по-моему… На такси не стоит, в пробках намаешься. А дел у тебя – поспешать и поспешать, без проблем у нас только с проблемами…

Взревела сирена, «БМВ» озарился блеском мигалок, пересек поперек магистраль, сухо и требовательно крякнул милицейский клаксон, тесня нагло высунувшийся навстречу представительский лимузин с блатными номерами и с истошным воем пикирующего бомбардировщика, несшимся из динамика под капотом, Сливкин умчался к очередным опекаемым рубежам своего карьерного благоденствия.

А я привычно пошел к метро. Хотя мог имеющейся властью вызвать персональную машину, тот же «БМВ», но категорией попроще, за номером «005» и с одной синей мигалкой. Но к чему понапрасну пижонить?

Я ехал в вагоне, набитом несвежей человечиной, размышляя, что, несмотря на известного рода близость к Сливкину и к заместителю министра, нас разделяют пропасти. Мировоззренческие – само собой, но и пропасти иерархические. И расстояния в наших позициях – как от панели до подиума. Хотя если от панели до подиума – целая вселенная, то от подиума до панели – один шаг.

Спустя неполный час я собрал совещание, обрисовав случившийся с вице-мэром казус. И закипела работа.

Злоумышленник, подложивший взрывное радиоуправляемое устройство под автомобиль, допустил громадный промах, позволив зафиксировать свою персону камерой уличного наблюдения, вероятно не замеченной им.

Закладка бомбы производилась им поздним вечером, при свете фонарей, лицо на записи различалось плохо, но общие приметы злодея определялись со всей очевидностью: парень лет двадцати – тридцати, невысокий, щуплый, в обвислых драных джинсах и в бейсболке.

– Бомж, что ли? – ориентируясь на явственные прорехи в одежде, спросил один из оперов, вглядываясь в монитор.

– Мода сейчас такая, – отозвался другой. – За дыры в магазине приплачивают. Ручная технология, дополнительный труд.

– А на дырявые носки скоро моду введут?

– Доживем, думаю. Ведь никто и представить не мог, что скоро будет много татуированных старушек…

– Тут личный мотив, – внезапно произнес Акимов, вглядываясь в распечатку видеозаписи. – Этот пацан на профессионала не тянет.

– Почему так решил? – спросил я.

– Вор фраера чует, – был мне ответ.

Опера согласно закивали. По десяткам неуловимых примет, по манере двигаться, неуверенности и трусоватости, по суетливости с закладкой бомбы подрывник смахивал на новобранца, угодившего на боевые учения.

– Принцесса с лопатой, проститутка с младенцем, – окончательно подытожил Акимов. – Отрабатываем родственников вице-мэра, может, они кому насолили? По бытовым категориям? Далее «Капиталстрой». С ним уж я сам управлюсь, затем «Днепр». Если тут не группа, а подрывник-одиночка, законный вопрос: откуда у него информация? Значит, он мог мелькать в структурах. Вперед!

Через два дня таинственного диверсанта опознала одна из секретарш «Капиталстроя».

– Так это ж Владик, – сказала она. – Работал у нас курьером. Хороший мальчик, но легкомысленный, конечно. Вот адрес, вот телефон.

Владик, субъект двадцати двух лет, проживал в однокомнатной квартире, доставшейся ему в наследство от покойного деда и переоборудованной соответственно своему вкусу: комнату разделяла криво установленная стена из гипсокартона, отводя соответствующие помещения под спальню с музыкальным центром и телевизором и под мастерскую, заставленную компьютерами, гитарами и приспособленным под верстак письменным столом. Стол, увенчанный массивными тисками, в своих ящиках содержал кучи всевозможного инструмента, выдавая склонность хозяина к рукоделию.

Обои в квартире заменяли плакаты с мордами волосатых и татуированных кумиров тяжелого рока, однако Владик относился к категории панков: на голове его петушиным гребнем топорщилась вздыбленная шевелюра, отливающая всеми цветами радуги. В ухе висела серьга, а под губой был приколот металлический шар.

Визитом оперов он несколько обескуражился, но присутствия духа не потерял и, когда начался обыск, интеллигентно посоветовал:

– Под столом – ящик со снарядами, вы уж осторожнее, или я выйду, что ли?

Руководимый любопытством, с опергруппой в гости к Владику наведался и я, не без интереса изучая логово представителя поколения «пепси».

В ящике и в самом деле лежали ржавые снаряды времен Второй мировой войны, чья суммарная убойная сила могла разнести на куски половину домостроения.

– Зачем это? – не без опаски взирая на снаряды, спросил Акимов.

– Выплавляю тротил для рыбалки, – ответил Владик вдумчиво.

– А тротил откуда?

– С полей войны.

– А поля где?

Владик гостеприимно раскинул руки, определяя таким жестом необъятность просторов Отчизны и неохватность гремевших на них боев.

– С полями придется уточнить, – сказал я, кивнув Акимову: – Вызывай саперов!

Акимов тем временем извлек из ящика проржавевший «ТТ», отчетливо вонявший керосином от недавней, видимо, реставрации механизмов.

– Тоже с полей?

– Ну да…

Акимов сунул «тотошу» в свой портфель, вдумчиво покосившись на меня, обронил:

– Паршивый пистолетик, но свое дело он, надеюсь, сделает… Пойдет в фонд!

Наш тайный расходный фонд неучтенного при обысках оружия и наркотиков существовал для целей сомнительных, но эффективных, когда требовалось пришить дельце какому-нибудь криминальному умнику, стоящему поодаль от своих злодеяний, творимых руками подчиненных бойцов. Жертвовать хорошими стволами было жаль, а дееспособная рухлядь шла в дело бестрепетно.

– И на много меня посадят? – деловито осведомился Владик, скручивая косячок с травкой и нисколько при этом нашего присутствия не стесняясь. Впрочем, и мы не мелочились по пустякам.

– Машину ты взорвал?

– Ну… было дело.

– Чистосердечное признание напишешь?

– Куда ж деваться.

– А поля покажешь?

– Не жалко…

– Ну, тогда покури и поехали к нам.

– Бутербродик можно напоследок? А то с животом чего-то…

– Ни в чем себе не отказывай!

Изложенный Владиком мотив подрыва нас несколько позабавил, хотя, как и предполагал Акимов, носил он характер сугубо личностный и даже интимный. Владик был безответно влюблен в одну из референток главаря «Капитала», поначалу своим кокетством введшую его в ложное понимание взаимности чувств, но вскоре открылось, что референтка регулярно разделяет постель со своим шефом-миллионером и личность курьера из приемной интересует ее в той же мере, что и канцелярская принадлежность под носом.

Когда же домогательства Владика вошли в фазу активности, референтка обратилась за помощью к шефу, и курьер моментально убыл в отдел кадров за обходным листом, тем паче с вызывающими приметами своего облика в общей массе служащих он выглядел как стиляга среди бояр и держали его исключительно за неприхотливость и грошовую зарплату.

Должностенка у Владика была плебейская, никчемная, но ум подвижный, а потому из всякого рода разговоров и походов по различным инстанциям составились у него представления о деликатных частностях взаимодействий «Капитала» с различными лицами и ведомствами, и, немало уязвленный полученным пинком под зад, решил он «Капиталу» насолить, столкнув его владельцев с вице-мэром.

Акимов, непосредственно ведший дело и имеющий в «Капитале» серьезные интересы, докладывать о расследовании своим партнерам-бизнесменам не спешил. Как и не спешил с докладом к заместителю градоначальника дипломат Сливкин, сообщивший ему о задержании преступной группы, заверивший в обеспечении полнейшей безопасности, но уклонившийся от всякой детализации, покрытой, дескать, мраком оперативной служебной тайны.

– Чего получается? – рассуждал он, теребя подбородок. – Какой-то хмыреныш с перекосом в мозговой деятельности устроил такой вот тарарам в сферах, как говорится, высшего разума. Это даже неудобно рассказать на природе с друзьями. Тут нужно развить сюжет до неузнаваемости. Нас могут правильно не понять и сделать вывод боком. Ты хоть соображаешь, в какую сторону мы можем заплутать?

Я понимал: субъект преступления был мелковат, мотив смехотворен, вознаграждение отменялось ввиду несущественности угроз. Нашим византийским умам предстояло облагородить ситуацию, обставив ее живописными декорациями собственного производства. В том был заинтересован и Сливкин, и Акимов, должный поддерживать в «Капитале» мнение о своей деловитости, осведомленности, а значит, полезности.

– Дело обстояло так, – рассудил Акимов. – Владик – агент «Днепра», внедренный наряду с другими неизвестными в число служащих «Капитала». Завербованный втемную. Связь поддерживал через неустановленное лицо. Это же лицо еще накануне увольнения Владика передало ему бомбу. И инструктировало о звонках вице-мэру. Кто его курировал, Владик не знает, но однажды проследил, на какой машине уезжал наставник.

– И на какой?

– На одной из машин службы безопасности «Днепра». Как идея?

– А зачем «Днепру» вся эта суматоха? Коэффициент полезного действия – ноль!

– Не скажи. Тень на «Капитал» легла? Пусть временно. Легла! «Днепр» за это время подсуетился со своими интересами? Точно знаю: совпало. И еще осадок всегда остается. Как подспудное недоверие. Такую вот историю вице-мэру и следует обсказать. И уж Сливкин со своими оборотами речи все сделает филигранно. Как топором занозу прооперирует…

– А ты заработаешь очередные очки перед «Капиталом».

– А ты – квартиру по себестоимости. Или тебя ломает возводить напраслину на «Днепр»? Чернить хороших ребят? Или ты не знаешь, что они из себя представляют? Те бандиты, которых мы ловим, в сравнении с ними – малолетки сопливые.

Возразить было нечего. Уставной капитал «Днепра» частью состоял из финансов воровских общаков, частью напитывался из таких же воровских банков, а в учредителях его были главы таможенной мафии, легализующей свои наличные капиталы от махинаций с фурами, самолетами и железнодорожными составами через черные дыры строительного бизнеса.

Во время очередного доклада я, сохраняя безучастность лица и голоса, поделился со Сливкиным идеей Акимова.

– Крепко замесил! – после длительного раздумья отозвался начальник. – Значит, имеется только номер машины и известно, куда идут тайные нити. Имен не треплем, в скважины не углубляемся. Есть «Боржом» – пейте, производитель не опознан. Приятного аппетита. М-да. Тут есть о чем подумать, как говорили великий Карл Маркс и философ Сенека. И прочие мы в том числе. Но! А если уважаемый человек сподобится в «Днепр» с разборками полезть? Вот и выплывут все наши хитромудрии, как специфическая консистенция в проруби…

– Для этого «Днепру» надо добраться до истины, – сказал я. – То есть до меня или до вас. А это не котлован откопать.

– Ну, а этот… сапер… Как с судом, со следствием?..

– Хулиганские соображения. Исключительно. Зачем в его показания дела вице-мэра с «Капиталом» и прочими впутывать? Нам вставные новеллы без надобности. Мы романы не пишем. Нам бы с протоколами управиться.

– Вот не зря я тебя за человека считаю… Кладешь пасьянс точно в лузу.

– Запускаем пулю?

– «Огонь»!

«Поля войны» представляли собой, конечно же, метафору. В реальности же то место, откуда Владик таскал тротил, располагалось в нескольких километрах от скоростного шоссе Рижского направления, в перелеске, где когда-то был разбомблен авиацией немецкий обоз с боеприпасами.

Прошедшие с той поры десятилетия источили обломки телег, покрыли ломкой ржой разбитые колесные оси, упаковали в корявую коросту россыпи снарядов, валявшихся по обочинам прошлой, еле угадывающейся лесной дороги, выбелили лошадиные кости и зачернили закатившиеся в комья истлевшего брезента патроны. Опера нашли пару винтовочных остовов и груду противогазов, выперших из разбитого, сгнившего ящика. Бачки противогазов осыпались колкой занозистой трухой, резина масок скукожилась, закаменела, однако хранила едкие, без размывов, заводские печати с паучком свастики и распластанным орлом.

А неподалеку шумела дорога, виднелся холм с дачными новостройками, свистнула из-за леса и ушла с торопливым гулом неведомая электричка…

– Если мы красиво договоримся, – подал голос экскурсовод Владик, – покажу еще одно местечко. Немецкий склад в одной пещере под Рузой. В древних каменоломнях. Там этого добра – тонны.

– И много у тебя еще тайных краеведческих знаний? – спросил я.

– Имеются.

– Например?

– Ну, вы же сами спрашивали, кто ко мне за тротилом совался…

– Владик, мы же все обсудили… Получишь по минимуму. Машину ты поджог, взрывчатка не фигурирует… Срочок будет детский. Да и сейчас ты под подпиской, а не на шконке…

– Мне нужен условный. И я сдам вам целую банду. Машину на Юго-Западе с тремя братками две недели назад взорвали, это вам интересно?

– Вот как! Ну, тогда едем договариваться, – сказал я. Затем обернулся к операм: – Вызывайте саперов, что ли…

– Чего спешить? – донесся резонный вопрос. – Еще и год пройдет, и два, до этой помойки истории никто не доберется. Поедем в контору, там со всем и управимся.

Я рассеянно кивнул. И в самом деле, пора возвращаться в Москву. Сегодня вместе с Акимовым надлежало ехать в тюрьму к Тарасову, навестить сидельца. А до умилительной встречи с ним предстояло рандеву с Решетовым.

Я не ожидал звонка от своего бывшего шефа, ныне болтавшегося в Совете Федераций на двадцать пятых ролях. И тем более его просьбы о конфиденциальном свидании. В чем тут суть? Новый виток обсуждения темы пропавших денег? Скорее всего. Прощать эту круглую сумму он, конечно же, не намерен и, пока не взыщет ее, не успокоится. Значит, неминуема очередная нервотрепка.

Разговор с Решетовым согласно нашей давней традиции ведения закулисных бесед с минимальной возможностью их прослушки мы вели, чинно под ручку выхаживая в коридоре Сената.

На удивление, смысл нашего пусть краткого, но воссоединения заключался в просьбе низверженного в гражданский мир генерала оказать содействие одному из крупных азербайджанских группировщиков, заподозренному в заказе убийства конкурента по рыночному бизнесу и находящемуся в нашей активной разработке.

– Никого он не заказывал, все – напраслина, – говорил Решетов. – Вашими руками хотят удавить приличного парня…

Я не верил ушам своим. Подобного рода аргументами оперировали, как правило, партикулярные «ходоки» с депутатской риторикой, но никак не руководители милиции и спецслужб. Видимо, среда, в коей Решетов ныне обитал, привнесла в сознание и в формулировки его воззрений пустопорожнюю гуманитарную составляющую.

Однако мелочным критиканством я не увлекся, вдумчиво кивал, сам же соображая изнутри ситуации, что всполошились заказчики убийства и отмаза от него более из мнительности, чем от реальности угрозы милицейских потуг в проведении расследования. Исполнитель, судя по всему, канул в небытие, и ничем, кроме голословных утверждений вины подозреваемого, мы не располагали. Решетов ходатайствовал о деле мелком, но с моей стороны, дабы усугубить свою значимость, делу требовалось придать вес, а расследованию – таинственность.

– Там все очень сложно, – прокомментировал я. – Давят сверху, с боков… Но вы попросили, значит – я решил.

Не знаю, что руководило мной в занятии соглашательской позиции, но я интуитивно чувствовал ее единственную верность, хотя мог послать Решетова куда подальше и, развернувшись, уйти.

Весь он мне был чужд жестокостью своей, апломбом и вероломством, но словно какой-то тайный предусмотрительный советник нашептывал мне об опрометчивости внешних проявлений моего отторжения этого костолома с чугунной душой.

– Завтра с тобой свяжутся от меня, – нехотя проронил Решетов, – привезут сумму… Не хватит – звони без стеснений, скорректируем…

– Я все сделаю безо всяких воздаяний за труды, – отрезал я. – О чем вы говорите? Это я перед вами в долгу… – Тут я вспомнил командировку в Чечню и едва удержался от злой ухмылки.

– И привезут, и возьмешь, – ровным тоном произнес Решетов. – Дабы легче отбить атаки. Что я, Сливкина не знаю с его аппетитом обэхаэсовским? Скажешь, взнос в фонд от благодарной азербайджанской общины. Аранжировку додумаешь.

– Да, вот, кстати, – перебил я небрежным тоном, – что там была за история с этими чеченскими деньгами? Разобрались?

– Я разобрался, что ты в ней ни при чем. – Голос Решетова приобрел прежнюю жесткость и властность. – Но, судя по тому, сколько вокруг этой истории полегло народа, и полегло не без помощи славных гангстеров из ВэЧиКаго… – Тут он запнулся, досадливо дернув веком. – В общем, – продолжил с мягким сарказмом, улыбаясь длинно, – все истории имеют финал. Как и их участники. Главное – кто ставит финальную точку. А она, если о твоем вопросе, еще не поставлена. Но поставлена будет. И коли свидишься с дружком своим, Акимовым, передай, что, по моему мнению, голубое небо над головой лучше деревянной крыши. Пусть задумается. А вот с Соколовым, кстати, ты себя достойно повел, не как шавка науськанная, запомнится тебе это большим плюсом, обещаю.

Мы обменились крепким рукопожатием, на прощание он упер в меня тяжелый, давящий взгляд, определяя им как всю нынешнюю неочевидность наших отношений, так и дальнейшее неочевидное продолжение их.

А когда я выходил из дверей сенатского предприятия, затрезвонил телефон и в трубке заворковал стеснительный голосок сбежавшего в аравийские пески коммерсанта Димы.

Вежливо поинтересовавшись, как мое здоровье и дела, которые были ему близки настолько же, насколько мне – арабские барханы, он вышел на болезненную тему определения своего статуса органами правопорядка. И не зря.

Побег Димы и его компаньонов принес мне много проблем с закрытием повисшего дела, а потому совершенно бессовестно и даже убежденно я поведал ему следующее видение ситуации: никто не забыт, ничто не закрыто, но я, несмотря на подлое исчезновение уголовных фигурантов, держу линию их обороны. А уж коли суждено ей прорваться, неминуем международный розыск скрывшихся негодяев и, соответственно, сокрушительное возмездие.

– Так и я ничего не забыл, – сказал Дима. – Деньги получишь у братца в министерстве. А ежемесячные взносы – само собой. Приезжай в гости, я тут с недвижимостью развернулся… Предлагаю партнерство.

Я посмотрел на мокрую осеннюю улицу. Сгущались блеклые сумерки, накрапывал холодный безысходный дождь, морось размывала тухлые огни, тонули дома и куцые озябшие силуэты прохожих в угасающей серости вечера.

А ведь где-то синее море, алый закат над ним, жаркий томный воздух, перья пальм, пляж в ракушечной мозаике…

– Приглашение принимается, – ответил я.

И поехал в тюрьму, томясь душой, противящейся свиданию с негодяем и убийцей, впутавшим меня в отвратительную историю и нынешнюю вымученную солидарность с ним, законченным мерзавцем.

Дружный у нас коллектив, но хреновый.

Акимов ждал меня у входа в мрачное учреждение, и при мысли о своем возможном водворении в его стены по хребту моему пробежали, твердея, холодные мурашки.

Машина опера стояла неподалеку, и за нефтяным отливом затемненных стекол я узрел смазливую вульгарную мордашку какой-то блондинистой девки.

– Арендовал для товарища организм женского пола, – пояснил Акимов, ежась в пальто с поднятым воротником. – Пусть порадуется. Оперчасти свидание я проплатил, ты мне верни из его запасов… Ну, пошли, сначала мы с ним побазарим, а после пусть оторвется на горячем продажном теле…

И с пакетами, набитыми снедью, мы вошли в проходную, где нас уже встречал тюремный прапор с непроницаемой мордой терпеливого хранителя пенитенциарных коррупционных таинств. Он же сопроводил нас в одну из караульных подсобок, куда вскоре привели Тарасова.

Вадим выглядел на удивление свежо, лучился довольством и оптимизмом.

Суровые сокамерники, получившие надлежащие инструкции из высших эшелонов криминала, приняли его сдержанно, но вскоре, вероятно благодаря искренним личностным качествам, в среде отпетых бандитов Вадим завоевал симпатии и авторитет, а потому хорошо питался, выпивал по настроению, не испытывал нужды в душевых процедурах, смотрел телевизор и читал интересные книжки.

Решетов давил, как мог, через свои связи, пытаясь сломить дух и тело разжалованного чекиста, но вдумчивые доклады тюремных оперов уверяли, что жертва, находясь в условиях ежеминутного кошмара, тем не менее держится, на признание не идет, и, судя по всему, ущемления ее безрезультатны, ибо притязания к ней беспочвенны.

Из камеры Вадим вел телефонные переговоры с лубянскими дружками, пытавшимися сгладить шероховатости следствия, оказать давление на потерпевших и грядущий суд. Факт его связи с волей людьми Решетова вскрылся, после чего в тюрьму, а затем непосредственно в камеру грянула внезапная проверка из высоких сфер системы исполнения наказаний, но телефона, несмотря на дотошный обыск, не обнаружили.

– Котяра у нас в хате живет, – объяснил Вадим. – А телефон я специально самый миниатюрный себе выписал. Без всяких там фотокамер и прочих излишеств. Хотя полагаю, что лучше телефон с камерой, чем камера с телефоном. Оставил от него рабочую плату, подрезал ее по краям… Ну, если какой шухер, заправляю средство связи коту в задницу. Ходит он в раскоряку, шипит, как змей, когтями грозится… Но! Его не шмонают…

– А как же батарею заряжаешь?

– А в телевизоре транзисторы с аналогичным питанием. Подсоединяешься аккуратно, все дела. Как вы-то, расскажи лучше.

Я поведал сотоварищам о своей встрече с Решетовым.

– Ты еще этой гиене помогать запрягаешься! – возмутился Вадим. – Я в принципе не понимаю, где он учился на такую суку…

– Слушай, – сказал я. – Мне это ничего стоить не будет. А вот тебе, если что обострится, его снисхождение пригодится. И не надо презрительно морщить рожу. Верни тебя назад, на ту чеченскую хазу, – вряд ли бы ты на что польстился, покажи тебе сегодняшнее место обитания.

– Ну, бес путает, а мы платим, – сказал Вадим. – Хорошо, когда наличными. Но видишь, бывает, и собственной шкурой. Но да что толку в унынии, товарищи! Ошибки даны нам для просветления разума и обогащения жизненного опыта. А сейчас я хочу обогатить этот свой опыт трехчасовой оплаченной случкой в подсобном служебном помещении пенитенциарного заведения. Где моя ненаглядная?

– Сейчас прибудет, – пообещал Акимов.

Я посмотрел на часы. Подоспело время поторапливаться в аэропорт. Я вылетал в Берлин для закрепления бюрократических формальностей, связанных с расследованием дела вьетнамского душегуба, уже депортированного по месту совершения злодеяний.

Вадим обнял меня на прощание. И в ноздри мне полез тревожный, резкий и затхлый запах тюрьмы, которым он пропитался всеми порами; больной, могильный запах узилища: несвежего белья, хлорки, цемента, вываренных костей баланды и прогоркшего табака.

– Держись, головорез… – сподобился я на вымученную нежность.

А потом жизнь поменяла декорации, я летел в полутемном салоне самолета, пронизанном гудом турбин, смотрел на затылки пассажиров, утопленные в беленькие презервативы подголовных чехлов, и думал о той яме, в которую провалился без стараний вылезти из нее в безотрадную наружу.

Наверное, мне крупно не повезло в жизни. Я всегда стремился в круг людей честных, любящих свое дело, Отечество, болеющих за обойденных судьбой и бескорыстных в помощи и в помыслах, но, если и встречались мне таковые, близкие моему идеалу, отвращала их от меня мелкотравчатость мышления и кичливая нищета, производная их амбиций, лени и глупости. И уходил я к другим, веселым и находчивым хищникам. Чуждым мне еще более.

Волею судьбы вознесясь в слой силы и власти, я тайно желал большого искреннего дела, но попал в варево властолюбцев, интриганов, мздоимцев, воров и убийц. Надежда, что где-то рядом есть люди, чуждые корысти и способные к беззаветному служению долгу и высоким принципам, еще не истаяла, но витала она в равнодушном вакууме иного мировоззрения ближних, мечущихся в обретении благ насущных. И инерция этого метания как основополагающий закон бытия захватила и меня, хотя отныне блага эти сыпались со всех сторон и подбирание их более походило на забавную игру. Нескончаемый чемпионат по собиранию злата и попыток приумножить его. И уже исподволь охватившие меня опасения богача сохранить капитал, дабы в рыночных бурях не обратился он в черепки, а старания по его обретению – в досадную тщету.

Но ведь капитал обретался на ниве служения закону! При этом закон стал не уложением и мерилом праведной жизни, а инструментом довольно пошлого бизнеса. И вся страна воспринимала подобное как норму. Само государственное устройство провозгласило на ушко каждому истину выживания: давай на лапы меньше, чем воруешь сам в совокупности, и тогда, выгодами скомпенсировав потери, удержишься на плаву.

Там, куда я летел, в буржуазной Европе, жили куда более умные люди, хотя российские жулики отчего-то считали их туповатыми и категорически ограниченными обывателями. Там казнокрадство считалось не нормой, а преступлением, там не брали взяток ни полицейские, ни судьи, там не заседали бандиты в парламенте, а президенты не назначались по телевизору. И там нас не любили за действия, прямо противоположные такому наивному и благостному, с нашей точки зрения, мировоззрению европейского обывателя-дурачка.

То ли дело наш Иван-дурак! Парень не промах! Все у него по щучьему веленью, по его хотенью, все в руки идет. Лежи на печи да мечтай. И только поспевай сбывшиеся мечты учитывать.

Что-то от такого Ивана и во мне… Особыми трудами себя не обременяю, мундир ношу не по заслугам. И все никак в толк не возьму: то ли милость высших сил ко мне проявлена, то ли готовится для меня финал злого розыгрыша. Канет щука-волшебница в омуты дальние, застопорится на ухабе самоходная печь, и слетит дурак самодовольный в запале своем и кураже легкомысленном в яму зловонную и вязкую, канув в ней по макушку…

А может, перепутать карты злокозненным издевателям, погибели моей позорной ожидающим? Свернуть с маршрута? Ускользнуть по-воровски в подворотни безвестного бытия, осмотреться в них, замкнуться в уютном уголке да и жить-поживать, наблюдая боязливо и остро из щели убежища за бешеным коловращением мира?

Нет, захватила меня судьбища клещами калеными, неодолимыми, тащит и тащит в неведомые дали завораживающие, и нет мне отступа от клещей, да и не клещи это, а руки заботливые, небесные, каждый неверный шаг сторожащие… А потому – идем дальше.

Вернее, летим. Над полями, над долами, над заморскими лесами… Куда летим? Опять в тюрьму. В Моабит. Где томится косоглазый негодяй. Он мало чем отличается по нравственной своей величине от соратника Вадима Тарасова и сидит по справедливости, как и соратник, впрочем. Но! Это две стороны медали, которую мне повесят на грудь за задержание иностранного убийцы. Вьетнамец – сторона внешняя, а Тарасов – внутренняя, к сердцу близкая, от глаз посторонних укрытая. В том, видимо, и суть милицейской нашей нелегкой работы. Напоказ – одно, чужое и чуждое, а в темень заповедную упрячем надежно личное, корыстное, грязненькое.

И главное, в том наш внутренний закон. А вернее, закон для внутреннего пользования. И нарушитель его карается мгновенным и окончательным отчуждением и вне всякого закона оказывается.

Поживем еще так, потерпим?

А что остается?

Глава 9

Гостиницу мне немецкие коллеги устроили роскошную, с двухкомнатным номером и широченной кроватью под балдахином, на которой уместился бы слон.

Оставив сумку с пожитками в номере, отправился в компании местного своего куратора Фридриха, сносно говорившего по-русски, на поздний ужин в пивной ресторанчик.

Молодой подвижный парень, брюнет с жесткой проволочной шевелюрой и карими глазами, мой опекун более напоминал итальянца и нордическим нормам категорически не отвечал, о чем я ему нейтрально заметил.

– Что сделаешь, – сказал Фридрих. – Мой дедушка – армянин.

– Это как?

– Война, победители, все такое… Мне один русский сказал, что, если присмотреться к немцам рождения сорок шестого, увидишь целую коллекцию азиатско-славянских черт… Вот и я продолжил традицию: моя жена из Киргизии. В общем, гениталии всех стран, соединяйтесь…

Утром, уже в униформе, он заехал за мной в отель, и мы покатили в Моабит.

После вонючей и мрачной Бутырки германское узилище показалось мне учреждением санаторно-курортной категории. Простор, чистота, цветочки и фикусы, глянцевые полы, дезодорированный воздух и даже репродукции на стенах пастельных тонов.

– Наш подопечный в столовой, – сказал Фридрих. – На завтраке. Кстати, и мы тут вполне можем перекусить… Пошли.

Тюремная столовка мало чем отличалась от какого-нибудь кафе средней руки, и я невольно крякнул, вспомнив засаленные алюминиевые миски с баландой, просовываемые в обитые жестью раздаточные оконца дверей российских тюремных «хат».

Далее мой недоуменный взор скользнул по кухонным стеллажам с йогуртами, салатами, ветчинно-колбасной нарезкой, апельсинами и бананами, остановившись наконец на знакомом профиле моего подопечного, которого я узнал сразу, хотя он сидел вполоборота к нам, на мягком стульчике, в компании двух своих соотечественников.

Сидел вальяжно, откинув руку за низкую спинку седалища, скрестив ноги в резиновых шлепанцах, и о чем-то небрежно и отрывисто повествовал мрачно и понятливо кивавшим ему собратьям.

Но в какой-то миг, нутряным чутьем уловив наше приближение к нему, обернулся, сосредоточенно всмотрелся в лица, а после взгляд его неотрывно уставился на меня, зрачки залили радужку, словно готовясь выплеснуться наружу, а раскосые глаза округлились, как у совы. Отвалилась, будто подрезанная, челюсть. И в следующий момент, с задавленным возгласом слепого ужаса, пошедшим морщинами лбом и вздыбившимися, как шерсть на собачьем хребте, волосами, он, хрипя, повалился на пол, застыв бесчувственно.

Фридрих настороженно обернулся на меня. Спросил понятливо:

– Что же вы такое с ним делали?

Я вспомнил про тренажер в подвале и своих умельцев-рукосуев.

– Да так… Были, конечно, процедуры…

Спустя час, когда потерявшего сознание душегуба привели в чувство тюремные врачи, открылась причина его скоропостижного обморока: он подумал, что я приехал за ним, дабы забрать обратно в Москву, в наше неказистое славянское гестапо со стаканом кипяточка на завтрак, вылитым в штаны, звонкими «лещами» на обед, пряниками зуботычин к полднику, а потому и скрежетом зубовным на ужин.

Лично я вьетнамца и пальцем не тронул, но поскольку являл в его глазах предводителя прошлых дознавателей, жался он от меня пуганым птенцом к немецким надзирателям, словно пытался ими прикрыться, и било его как в лихорадке, а я только удивлялся нестойкости натуры профессионального душегуба, хотя удивлениям моим, судя по задумчивым взорам германских правоохранителей, мало кто верил.

Покончив с бумажными формальностями, покатили осматривать город, а после, оставив меня в одном из торговых центров неподалеку от отеля, Фридрих убыл на службу, а я, преисполнившись давно утраченных свободы и праздности, канул в пеструю берлинскую круговерть.

У меня еще оставалось два беспечных денечка, выгаданных в предположениях командировочных накладок и бюрократических проволочек, к счастью несостоявшихся. И в предвкушении сладостной оторванности от каких-либо обязательств и распорядков конторской суеты, видевшейся мне отсюда удручающей и угнетающей, я гулял по улицам, смотрел на низкое предзимнее небо, казавшееся отчего-то по-весеннему радостным, и думал, что мимолетность нежданного праздника сверкнет золотой нитью пролетевшей осенней паутинки и канет, съежившись в дальнейших буднях, но в ней-то и есть приближение к счастью и к смыслу, к хрупким радостям нашим.

С пешеходной улицы Вильмерсдорферштрассе я повернул направо, к S-bahn Шарлоттенбург, и оказался на Штутгартер-плац, где, как меня инструктировал в Москве один из великолепно знавших Берлин оперов, располагались исключительно русские магазины и самые дешевые бордели. Привели же меня, как нарочно, ноги в анклав соотечественников…

– Здорово, кореш!

И на меня вылупились знакомые глазищи Гены-Самовара, изрядно постаревшего, коллеги по давнему таежному старательству, соседа по верхней шконке двухъярусной кровати из сваренного уголка и проволок-пружин. Гена, как я тут же припомнил, до своего трудоустройства в артели тянул срок за изготовление фальшивых милицейских удостоверений.

– Ты… чего тут? – обомлело вопросил я.

– Живу, уже десять лет, – донесся ответ. – Жена – немка, дети – арийцы. А ты?..

– Турпоездка…

Мы стояли на тротуаре около входа в какой-то бутик и таращились друг на друга, как два ерша в коралловом аквариуме.

– Надо отметить, – механически предложил он.

– Сопротивления не последует, – сказал я.

И сошлись с опасным стекольным стуком пивные бокалы, и качнулась нежная пена, едва устояв в краях, и воспоминания возродили во мне утраченные образы потрошителей сибирских руд. И зашевелилась на языке лексика прошлых словоговорений на феньке, возрождаясь и крепчая в оборотах, и вспоминались нам годы трудные, выстраданные в тяжком труде, в пробуждениях по гонгу утренней рельсы, в прорыжевшей кирзе сапог, в постирушках рабочих «сменок», в барачных драках и разнузданных попойках по окончании старательского сезона. И надо же – когда-то, в юности, все это виделось мне вполне приемлемой нормой романтического бытия. Куда угодить ныне – не приведи господь! И тут же уколол душу страх – новый и предчувственный: коли здесь, в Берлине, столкнулся я нос к носу с прошлым своим, кабы не застигло оно меня окаянным ненароком в Москве, при погонах и прочих атрибутах, разоблачив лицедейство мое и в геенну ввергнув…

– Хорошо выглядишь, – вежливо, но не кривя душой, начал я беседу, вспоминая бледную истощенную физиономию моего собеседника, ныне отмеченную наливной розовощекостью.

– Отказался от углеводов, забочусь о здоровье, – поведал он, после чего смачно хлебнул пивка и закурил, закашлявшись.

– Это ты правильно.

– А вот ты какой-то другой стал… – прищурился на меня Гена.

– Ну-ка, – отозвался я, – пропиши портрет, как видится снаружи…

– Как сказал один мой гостек, когда я его тут в шикарный публичный дом отвел… «Вы такая фешенебельная, что мне нерентабельно…» Чиновность в тебе, основательность… Причем… Без обид только… Не знал бы тебя, сказал бы, что мент! Манеры, взгляд… Ну чистый опер с давлением на психику!

– В эту сферу мне нерентабельно соваться по утраченной на вольных хлебах выслуге лет, – рассудительно и лениво ответил я. – Но профессия, конечно, отпечаток накладывает.

– И в какую масть тебя занесло?

– Железнодорожный контролер.

– Чего так слабо?

– Думаешь, слабо? Из ста человек в электричке с билетами – десять. С остальных – по доллару, и езжайте себе. Электричка большая и не одна.

– Но и наверх присылать надо?

– Согласно усредненному арифметическому плану пассажиропотока.

– Слушай… А может, мне обратно в Россию?

– Велика Россия, но места контролеров…

– Какая тема! – всплеснул он руками, а затем, помедлив, добавил сникло: – А ведь здесь не приживется, обоюдосторонний контингент взаимно неадекватен… Тяжелые лохи.

– И как же ты тут, проворный и неуемный, каков жив в памяти моей нетвердой?

– А-а… Лавочка с булавочками. И еще чуть-чуть рисую евро.

– Так ты же раньше мусорские ксивы выписывал…

– Время способствует повышению квалификации.

– Смотри, дорисуешься…

– Экий ты правильный стал. Так и лезет из тебя контролер! Ладно, давай еще по одной…

– Давай. Но платить будем купюрами честными.

– Боишься?

– У нас недавно… – Я прикусил язык, едва не упомянув контору. – Недавно в электричке один тип другому на ногу наступил. А тот взъярился. Ну, слово за слово… А пострадавший – ментом оказался. И поволок обидчика в кутузку. Насчет выяснения личности и вообще оторваться в плане мести на твердой знакомой почве… А тот, косолапый, оказывается, в федеральном розыске. О чем рассказ? О том, что неохота влипнуть с твоей туфтой на ровном месте.

– А ты выйди, а я расплачусь…

– Тогда я далеко выйду.

В гостиницу я вернулся вечером, пал распластанно на аэродром кровати, но сон не шел, зато внезапно пробудился аппетит, и я отправился в ресторан, располагавшийся на первом этаже.

Интерьер ресторана отличала буржуазная европейская основательность: розовый мрамор стен, хрустальные купола люстр, начищенная бронза их крепежных цепей, вишневый бархат гардин, смокинг дородного метрдотеля и гибкие официанты в жилетках и в бабочках. Мельхиор подносов, ведерки с шампанским и крахмальная тяжесть узорных салфеток.

Декорация была под стать ухоженным едокам – благополучному племени бизнесменов с их чинными дамами, консерватизму вечерних туалетов и неспешных бесед, перемежающихся вдумчивым пережевыванием деликатесов.

И только за соседним столом вопиющим диссонансом этому степенному благолепию легкомысленно и нагло звенела посуда, выплескивалось на скатерть вино и доносились запальчивые разгульные выкрики бесшабашной компании, чье несоответствие подобающему воспитанному контингенту увиделось мне снисходительно и весело, как чья-то невольная отрыжка на вдумчивой панихиде.

Компания была русской, и, приглядевшись к ней, я узнал несколько знакомых лиц: известного, в дым пьяного кинорежиссера и сидевших рядом с ним двух столь же известных и настолько же пьяных актеров. Общество дополняли две блистательные дамы, вероятно, тоже из богемы, но держались они вполне трезво и, проникнутые благочинностью окружающей обстановки, то и дело одергивали своих сотрапезников, горячо и матерно обсуждавших свое, творчески и жизненно наболевшее.

Уловив мой пристальный взгляд, режиссер сметливо прищурился, затем внезапно указал на меня пальцем и произнес:

– Я знаю его! Точно! Мы были с ним в Сочи! Братан, ты же меня уносил в самолет… Чего ты там жмешься у стенки?! Сюда немедленно, стеснения бесполезны! – И каким-то мгновенным раздерганным зигзагом переместившись от стола к столу, он пал на меня, едва удержавшегося на стуле, и троекратно расцеловал, прослезившись.

Папа целовальщика, известный деятель театра и кино, один из столпов МХАТа, одарил своего отпрыска множеством оттенков своих черт и голоса, знакомых всем жителям России, родившихся по крайней мере в докомпьютерную эпоху и считавших его отечественным достоянием. Не исключением был и я, проявивший обескураженную благосклонность к продолжателю родительских традиций, и, захваченный вихрем кабацкого сумасбродства, был непринужденно вовлечен в его суматоху с твердым, правда, намерением, опрокинув рюмку за здравие присутствующих, покинуть чужое празднество. Тем более повод был мне неизвестен, а последствия его сомнительны.

Однако благоразумие свое я моментально утратил, оказавшись за столом по соседству с одной из женщин, чье лицо – прекрасное и тонкое – заворожило меня до немоты и смятения мыслей, как низвержение в космос, как распахнутый горизонт, как январская молния в бесноватой снежной круговерти…

Трепыхнулось сердце в горячечном волнении, схожем с испугом, а может, и был это испуг скорой потери того, что еще не обрел, но к чему всю жизнь устремлялся напрасно как к видению смутному, желанному, из забытого сна чудного, а оно вдруг возьми да облекись плотью своего великолепия, до которого рукой подать. Но – только через пропасть взаимной безвестности и ее отчуждения, нас разделяющих.

Я плыл и тонул в смеющихся серых глазах ее, я томился невозможностью прикосновения к ней, я ревновал к неизвестностям ее привязанностей и судьбы и понимал, что уйди я отсюда, прояви рассудочную нерешительность или глупую спешку – растает чудо, исчезнет навсегда, оставив мне вечную маяту и досаду.

И как под темечко ударила мысль: а вдруг все случившееся со мной, все трансформации и перемены были предтечей этой случайной встречи? А сейчас миг моего испытания, рубеж, за которым все таинства уготованной судьбы и счастья или же пустота проигрыша, возврат в никчемность из-за неловкости, робости и неспособности привлечь ее внимание.

Меня могли спасти либо погубить любое слово и жест, но где обрести верные из них в калейдоскопе обрывочных мыслей и в параличе всяческих идей?

Она смотрела вскользь, куда-то мимо меня, и урезонивала терпеливо и мягко буйствующего режиссера, на что-то пенявшего терпеливо воздыхающему турку-официанту, явно уставшему от чужеродности беспечного загула причудливых иностранцев в строгости его мраморной столовки с ее казарменно-великосветскими устоями.

А я в очарованном ступоре глазел, застыв, на золотистый рассыпчатый шелк ее челки, изящную гордую головку, нежные маленькие уши и светящиеся юной чистотой глаза.

– Очень тебя прошу… Доведи до сортира, – прошептал мне на ухо один из актеров, друг режиссера и актера, сына актера и режиссера. – Неважно чувствую, спасай, дружище. Ты единственный, кто на ногах. Вспомни Сочи, выручи снова, теперь – меня…

Ах да. Я же был в Сочи, о котором лишь слышал.

По пути в туалет я спросил провожаемое мною лицо, обмякло висевшее у меня на локте:

– А эта девочка… Ну, что рядом со мной… Кто такая?

– Как это кто?.. Актриса! – последовал вдумчивый ответ. – Ты не знаешь? Оля Чернова. Ха-ха… Чернова, а блондинка! Хотя так русая. Красавица, да? Но типаж рядовой, из череды породистого расплодившегося новодела. В семидесятых ей бы не было равных, сейчас… конкуренция. Во девки у нас пошли, на витаминах взращенные, а? Голова кругом! Но в искусстве нужен типаж с изюминкой. Мы не племенной завод. Стандарт по штангенциркулю не есть продукт творения. Нос бы ей раскурносить или разрез глаз растянуть… Симметрия, брат, враг художественности. Так ты о чем? Об Ольге? Конечно, актриса, кто ж еще… О, ты запал, точно! М-да. Многие западают, но все напрасно. – Раскрыв дверь кабинки, он, покачиваясь и вращая головой задумчиво, уставился на унитаз, как бы примеряя себя к его назначению. – Все напрасно, – повторил горестно. – Девица строгих правил, а кому эти правила для чего необходимы – загадка, брат! За-гад-ка! – И с этим невразумительным комментарием скрылся за дверцей, а последующие затем звуки, им изданные, заставили меня из подсобного ресторанного помещения не мешкая переместиться в основной зал.

И тамошнее зрелище, представшее мне, весьма меня позабавило.

Считаные минуты прошли, как я покинул гостеприимный стол своих новых знакомых, и вот лежал стол, перевернуто упершись к вышине потолка ногами, как околевшая лошадь, и объедки трапезы в черепках тарелок обезображивали каменный лоск половых узорчатых плит, а под колонной в углу, хрипя и мутузя друг друга, катались так и не пришедшие к согласию в кутеже и его обеспечении официант и строптивый режиссер, недовольный не то предъявленным счетом, не то удовлетворением своих капризов. Должных теперь, как мелькнуло у меня, бесповоротно истаять в полицейском застенке.

Беспомощно и наивно конфликт сторон пыталась утихомирить моя возлюбленная, о том еще не ведающая, тонкими пальчиками утягивая за брючину лягающегося режиссера, утратившего в пылу схватки башмак. Носок у знаменитости, как я заметил, был дырявый, а нога мужественно волосата. Иная артистическая пара присутствовала неподалеку, но в конфликт не встревала: дама, накрепко охватив своего кавалера, рвущегося на подмогу к товарищу, обвисла на нем, благоразумно препятствуя усложнению поединка. Тот брызгал слюной и словами, но удерживать себя, чувствовалось, позволял.

Публика взирала на конфликт с интересом, обмениваясь корректными репликами. Вероятно, относительно ужина с бесплатным шоу. А я любовался гибким станом Ольги, ее тонкими стройными ногами и милой потерянностью разочарованных жестов над сопящим и потным борцовским сообществом.

Словно из ниоткуда возникли полицейские, решившие, что покуда у слившейся в поединке парочки не появился младенец, ее необходимо разнять. Дерущихся растащили по углам зала, затем упирающегося режиссера повели искупать карму пьяницы и дебошира в служебное помещение, куда в качестве заступников последовала актерская парочка, а я остался наедине с совершенно потерянной Ольгой.

– Вы друг Миши? – спросила она.

– С чего вы взяли?

– Ну… Сочи…

– Он меня с кем-то спутал, а я не противился.

– Вот как… А… что теперь будет?

– Я постараюсь вытащить вашего коллегу…

– Ой! Я вас умоляю!

Я позвонил Фридриху, кратко обрисовал ситуацию, приврав, что хулиган, к сожалению, мой давнишний товарищ и руководит мной в просьбе о его вызволении принцип нерушимой мужской дружбы.

Пока Фридрих добирался до гостиницы, режиссера отвезли в кутузку, и нам с Ольгой пришлось ехать за ним туда, препоручив заботы о двух иных деятелях культуры оставшейся с ними подруге.

Разбирательство длилось долго, мы ожидали его финала на деревянной лавке в предбаннике полицейского участка, где мне было поведано, что творческая компания только что завершила съемки в Берлине, решив напоследок отметить их сегодняшним памятным вечером. Завтра – день отдыха, а потом предстоит возвращение в Москву – к новым художественным зачинаниям и к рутине театральных ролей.

Ольга, оказывается, трудилась в известном театре, без продыха снималась в сериалах и была несколько обескуражена моим неведением относительно ее личности. Однако я подправил дело, сказав:

– Я не знаю вас как актрису, но надеюсь получить приглашение на спектакль. Уверен, на сцене вы будете так же неотразимы, как в жизни. Приглашение состоится?

– Считайте, состоялось. И давай на «ты». Сидим, можно сказать, на нарах и в реверансах совершенствуемся… Так вот, а ты каким ветром в Берлине?

Я честно – а что, собственно, скрывать? – поведал о своей командировке, о вьетнамском душегубе и о героической стезе борца с тяжелым бандитизмом.

– Так вы работаете в милиции? – вопросила она уважительно.

– Я в милиции не работаю, – сказал я. – Я в ней служу.

– Это как? – удивилась она.

– Это так, что милиция у нас не работает, – ответил я.

– Да ладно вам шутить! – отмахнулась она. – Вот это жизнь! – продолжила вдохновенно. – Полная огня и аромата. Как здорово! Хотя, наверное, с одного холма другой всегда завлекательней…

– Да, взберешься на вершину, преисполненный высоких чувств, а там кто-то нагадил, – ляпнул я. И поправился торопливо: – А ведь по сути… Что у нас производство, что у вас… План и бухгалтерия. Нет?

Ответить она не успела: в дверях появился Фридрих, сообщив, что инцидент улажен, но в целях общегородской ночной гармонии режиссера оставят на ночлег в участке, а утром отвезут в отель на опохмелку и оплату ресторанного счета, включающего расходы по битью посуды и мировые чаевые за расквашенный нос турецко-германского подданного, выразившего готовность к примирению.

– В отель? – устало вопросил он, крутя на пальце брелок с ключом от машины.

– А мы погуляем, – внезапно сказала Ольга. – Кавалер не против? – И взглянула на меня насмешливо, конечно же все мои мысли в отношении своей особы уяснив и замешательством моим потешаясь.

– Если мне присвоили столь высокое звание, – сказал я, – то оно автоматически обязывает…

И до блаженного предрассветного утра мы бродили по холодному Берлину, плывя в его рекламном неоновом половодье, выныривая в дымный гомон пивных ресторанчиков, веселясь и болтая от души.

А я читал ей стихи, я знаю много стихов из давних книг, прочтенных в местах, весьма отдаленных от европейских столиц, их достопримечательностей и удобств. Там, в Сибири, в холодные неуютные вечера, под тусклым светом лампы над тумбочке они-то и скрашивали мой досуг. Телевизора у нас не было, от цивилизации мы находились на значительном удалении, ибо золото отчего-то таится вдали от пригодных для обитания человека мест.

«Мы разучились нищим подавать, дышать над морем высотой соленой, встречать зарю и в лавках покупать за медный мусор золото лимонов».

Или:

«Незабываема минута для истинного моряка: свежеет бриз и яхта круто обходит конус маяка. Коснуться рук твоих не смею, а ты – любима и близка. В воде, как огненные змеи, блестят огни Кассиопеи и проплывают облака».

– Милиционеры знают такие стихи? Откуда они, кстати?

– Оттуда, куда уже нет дорог… А вот, кстати, милиционер я по случаю, причем дурацкому.

– И как случился случай?

– Был мне голос: ступай в милицию, и будет тебе счастье.

– И счастье было?

– Оно нашлось несколько часов назад, в ресторанном чаду.

– Посмотрим, повторишь ли ты эти слова завтра.

Когда я проводил ее до дверей номера, она быстро и осторожно коснулась губами моей щеки, прошептав:

– Все, до сегодня… Не прощаюсь.

– Так ведь и я не прощаюсь, – нагло брякнул я.

– Поэтому – до свидания! – последовал игривый ответ. – А чтобы все расставить на свои места, скажу: я, видишь ли, такая самолюбивая дура, что не хочу размениваться даже с симпатичными и мужественными милиционерами…

Я вставил башмак в створку закрывающейся двери. Молвил грубовато:

– Надежды-то хоть есть?

– У тебя – есть!

И дверь, едва не прищемив мне нос, захлопнулась.

Ведущий форвард команды «Динамо»… Гол с пенальти. Горячий мяч, обжегший ухо. Один-ноль. Однако впереди второй тайм…

Я побрел к лифту, поглядывая с робкой надеждой на закрывшуюся дверь, но в бликах света, лежавших на ней, была стылая окончательность затвора и отчуждения.

И я приземлился на одинокий и равнодушный аэродром своей постели, подхватившей меня и укутавшей мечтательным туманом сна, и снилась мне Ольга.

А наутро меня разбудили актер и режиссер Миша, непонятно каким образом оказавшиеся в моем номере.

– Произвол и затмение! – восклицал режиссер, доставая из моего мини-бара банку пива и судорожно, даже тревожно ее заглатывая. – Этот хам меня оскорбил, а теперь мне выкатывают обязательные извинения и пятьсот евро форы! А это? – Он оттянул щеку, как при бритье, демонстрируя разливающийся по скуле синяк. – Это что? Бесплатное приложение к празднику жизни?

– Ты начал первым, старик, – покривился снисходительно его товарищ и также полез в мини-бар, достав оттуда пузырек с джином. – Не мелочись, не унижайся конфронтацией… Кто он? Лакей, потомок скотоводов. Лучше – дернем и забудем. – Отвинтил пробку, принюхался к содержимому пузырька. Произнес задумчиво: – Пить, конечно, надо в меру. Но надо… Да, кстати! – Указал в мою сторону. – Человек тебя спас, ты хотя бы его поблагодарил, а то куковал бы за сеткой… В изнеможении безалкогольного забытья…

Я с трудом приподнялся на подушках, спросил хрипло, мучаясь спросонья нутряной дрожью:

– Откуда подробности?

– Ольга все рассказала, – поведал актер и влил в себя джин, закатив обморочно глаза к потолку.

– Она уже встала?

– Оля? Это мы ее встали… Шипит, как утюг, рассержена девушка. Губы надуты до трех атмосфер. Но детали поведала, прояснила. Сейчас соберется, идем на завтрак. Ты тоже вставай, сегодня последний день, грех не отметить…

И мы славно догуляли наши берлинские незабвенные каникулы, и минуты их истекли стремительно и беспощадно, как все хорошее и доброе. В Москву мы возвращались одним и тем же рейсом.

И был самолет, салон, более похожий на театральные подмостки, где откалывал шутки-прибаутки под восторженный хохот и аплодисменты пассажиров пьяненький лицедей Миша, сумерки московской зимы, разочарованность окончанием праздника. И только одно меня грело тепло и упорно: я нашел ту женщину, в которую безоглядно и трепетно влюбился. И теперь она затмила всю безысходность и серость того бытия, в которое я возвращался.

Мы вышли в мутную слякотную прозимь, рвано и желто освещенную нутром аэропорта, тут же подкатил громоздкий джип, и режиссер спросил, обернувшись ко мне:

– Тебя подвезти?

– Нет, – качнул я головой, увидев свою служебную машину, стрельнувшую, обозначившись, синей, как пьезоразряд, молнией мигалки. – И насчет Оли, – добавил, взяв ее под локоть, – не беспокойся. Довезу в сохранности.

– Чего ж тут беспокоиться! – расплылся в усмешке, обнимая меня и с чувством перецеловывая из щеки в щеку, привычно нетрезвый Михаил.

И, уже ступая на хромированную подножку черного джипа и закидывая за шею сползший шарф, крикнул мне, не стесняясь пялившейся на него в узнавании и восторге публике:

– Женись на ней, Юрка, женись! Она согласная, верь мне! Она тебя и искала!

– Вот дурак… – произнесла Ольга растерянно и вспыхнула всем лицом.

А меня тоже словно кипятком обдало. Ах, Миша, Миша, какую ты сейчас нужную сцену отыграл шутя, походя, но искренне… Век мне тебя благодарить!

Я всмотрелся в ее ускользающие от меня глаза, сказал:

– Ну, поехали… Только перед тем как приехать, ответь: кто тебя ждет, куда едем?

– Мой ответ тебя вдохновит, – сказала она. – Я живу с родителями. Мама – домохозяйка, папа – журналист в отставке. Целиком посвящен халтуре на телевидении и нескончаемому обустройству дачи.

– Познакомишь с деловым человеком? Я парень мастеровой, может, советом ему удружу…

– С папой? Ты что, меня замуж брать собрался?

– Собрался, – сказал я. – Ровно сутки назад. И разбираться не собираюсь. Конечно, претендент я неказистый, известностью не отмеченный, сериалами пренебрегающий…

– Ладно, поехали, Юра, – перебила она. – Несерьезно это. Пройдет у тебя все завтра… Разная жизнь, разные люди…

Мы ехали молча, но, когда я положил свою руку на ее кисть, она отозвалась внезапным дрогнувшим жаром, и тут я понял, что отныне небезразличен ей, вопреки всем ее доводам и сомнениям. И если суждено быть нам вместе, то всерьез и надолго, как означил союз любви и единства народный фольклор.

– Завтра утром еду на съемки в Ярославль, – сказала она. – На три дня. Звони… Вернусь – увидимся. Да! Ты в театр хотел? Как раз по возвращении у меня спектакль…

– Вот и чудно! – вежливо кивнул я.

А следующим днем, срочно подгадав служебную командировку по делам, связанным с нашими периферийными интересами, я на той же служебной машине покатил на север Нечерноземья.

Проезжая Троице-Сергиеву лавру, вдумчиво перекрестился: пошли, Боже, удачи… А, прибыв в Ярославль, через местных ментов легко вычислил гостиницу с остановившимися там киношниками.

Вечером, вооружившись охапкой роз, постучал ей в дверь.

Дверь открылась, она вскинула на меня взор, высветившийся снисходительной улыбкой сбывшегося ожидания, и сказала:

– Я знала, что ты приедешь.

И приникла ко мне – открыто, безоглядно и поглощенно. А мне, дуревшему в аромате ее волос, спутавшихся с цветами, вдруг неожиданно и ошарашивающе увиделось, что в этом желанном миге мы, кажется, изжили все наше бытие, потому как он, миг этот, и был его сокровенным смыслом.

Глава 10

Грянула очередная пакостная зима, но обычному своему унынию, связанному с торжеством нашего гадкого климата и цементной серости безликих дней, я не предавался, ибо жизнь была горяча, осмысленна и наполнена радостными хлопотами.

Ольга переехала ко мне, напрочь преобразив мой быт. В квартире воцарилась чистота, домашнюю еду отличали кулинарные изыски, исчезли скопления нестиранных рубашек и белья, а на подоконниках появились цветы.

Этакой рассудительной последовательной хозяйственности, не упускавшей ни одной мелочи, я совершенно не ожидал от своей богемной спутницы жизни. Как и полного небрежения ею всякого рода побрякушками и тряпками из модных бутиков. Драгоценностей ей хватало бабушкиных, старинных, отмеченных печатью времени и воспитанного вкуса прошлых вдумчивых ювелиров, а гардероб свой она составляла порой и самостоятельными трудами шитья, дающимися ей не через необходимость, а как увлечение. Мои подарки, преподносимые ей без оглядки на цены, она принимала с благодарностью, даже с восторгом, но однажды попеняла мне на расточительность, что меня озадачило. Прошлые дамы счет моим тратам не вели, глубоко убежденные в правоте возрастания их величин, но никак не в сторону их уменьшения. Мое представление об актрисах как о взбалмошных капризных существах с завышенной самооценкой удивительным образом не совпало с реальностью. А может, мне просто повезло. Или я просто заблуждался поначалу.

Дело, таким образом, шло к свадьбе и дальнейшему семейному очагу. Чему я совершенно не противился. И что бы ни делал: сидел ли на совещаниях, выезжал с операми на места криминальных драм, ошивался на допросах или вербовках, регулировал проблемы подопечных коммерсантов, – все скользило мимо моего ошалевшего сознания, кроме Ольги. Я не мог оторваться от нее, она заворожила меня своих сухим стройным телом, пленительными изгибами бедер, твердыми, словно выточенными полушариями груди, запахом своим – солнечным, летним, томящим, яблочно-свежим…

У каждого мужика в судьбе бывает баба-наваждение, не обошло это счастье и меня. А что канет оно когда-то, растает, о том не жалелось, потому что не верилось ни в обветшание его, ни в утрату…

В нашем доме начали появляться персонажи из ранее неведомых мне сфер кино и театра, открывшие мне иную планету общественных интересов, весьма далекую от той, где обитал я. И порой с большой охотой и с нетерпением я спешил в новую компанию веселых вольнодумцев, небрежных в словах, в одежде и в кураже, после калейдоскопа из милицейских, чиновных и бандитских рож, составляющих мое служебное окружение. Но анекдотами и казусами моя служба была неиссякаемо богата, я в лицах повествовал о них, и полночный хохот гостей в моей квартире злил привыкших к тиши моего одиночества соседей, гневно лупивших мне в потолок спросонья.

Но как посторонним людям, так и близким описывал я внешнюю сторону своей работы, предпочитая секреты внутренней кухни оставлять при себе. Тут было две причины. С одной стороны, бахвалиться достижениями в хитроумной милицейской коммерции или оправдываться невозможностью отречения от нее было позорно и глупо, с другой – при всем цинизме окружающей нас жизни, ее торгашеской и хищнической сути, покорно принятой массами, многие из друзей Ольги, в отличие от меня, жили в ладу с совестью. То есть честно зарабатывая на хлеб насущный, пусть и черствый. И общаться старались с близкими по убеждениям и духу. А вот мне приходилось выкручиваться.

Деньги между тем сыпались на меня водопадом, Оля задавала вопросы, подозрительно щурясь в ожидании разъяснений, и мне пришлось соврать, что я консультирую в вопросах безопасности несколько серьезных компаний, для которых подобные дары не более чем подачки.

– Но это же неправильно! – сказала она с чувством и подбоченилась, вздернув подбородок воинственно. – Это же аморально и мелко!

– Ты в театре какую зарплату получаешь? – урезонил ее я. – Ты на нее проживешь? Во-от. Поэтому снимаешься в сериалах, от которых саму тошнит.

– Надо будет, проживу и на зарплату! От голода не помру, не война и не блокада. А сериалы есть и удачные, между прочим! О, а хочешь, я тебя консультантом устрою по милицейской теме, она сейчас самая модная… Много, конечно, не заплатят…

– К чему ты и пришла! – Поднял я палец. – Я тот же консультант, но с другим размером гонораров. Или ты думаешь, меня бандиты финансируют за сговорчивость и слепоту?

– В это никогда не поверю! Все равно, если бы ты представился мне при знакомстве уголовником с тремя судимостями…

– Э-э… Ну и аллегории у тебя…

– Да, тут я хватила. У тебя глаза честные. Глубинно-честные. Такие не сыграешь.

– Это да… Наверное… Какой из меня артист?..

Акимов устроил мне новую огромную квартиру, а когда при очередной встрече с вице-мэром тот поинтересовался моими текущими делами, я сказал, что совершенно не представляю, как обустроить покуда пустующее пространство жилья.

– Какая чушь! – изрек вице-мэр. – Тебе позвонят мои люди.

Люди позвонили, и на следующий день в новостройке закипела работа.

– Дайте смету, – попросил я главу рабочего люда.

– Смета – проблема начальства, – ответил глава.

– Это не твоя проблема, – сказало начальство, то есть вице-мэр. – Не отвлекайся от службы на пустяки.

Служба между тем катила по накатанным рельсам, и наш правоохранительный паровоз, ведомый бодрым машинистом Сливкиным, под матюги его командных выкриков летел в неизвестность, сметая на пути и разбрасывая по зонам злоумышленников, зазевавшихся мошенников, а также подставленных под движение броневого бампера фигурантов политического заказа.

Подрывник Владик действительно сдал нам банду, закупавшую у него тротил. На счету банды было полсотни трупов убиенных ими коммерсантов и конкурентов, и мои опера без устали рубили кровожадных братков, набивая ими тюремные камеры. Вадик также послушно подыграл нам в версии инсинуаций со стороны «Днепра» к «Капиталу», изложенной Сливкиным доверительным шепотом во внимательное ухо вице-мэра. Как и следовало ожидать, последствия навета проявились незамедлительно. «Днепру» перекрыли кислород в мэрии, а нашему экономическому департаменту предложили детально изучить хозяйственные основы строительной корпорации. И напрасно!

Уже при поверхностном анализе основ потянулись нити, ведущие к взяточникам в ту же мэрию, к их темным лавочкам, обналичивающим деньги для отцов города, и скороспелую инициативу расследования Сливкин немедленно прихлопнул, поменяв приоритеты и цели мероприятий устрашения.

Финансовая база «Днепра» состояла из капитала таможенного руководства, отмываемого на строительных площадках, и наши орудия, следуя воле наводчика, повернулись в сторону персон, ведающих потоками глобального экспорта и импорта.

Прямые ущемления персон были чреваты недовольством их покровителей-небожителей, а потому попаданий наших снарядов в высшие сферы Сливкин не допускал, нанося кинжальные удары по периферийным артериям криминального беловоротничкового бизнеса. Отчего, конечно же, резко иссякал животворный приток незаконных доходов в сферы, но претензии к нашей сугубо государственной деятельности могли выразиться лишь в адвокатском лепете и в заказных статьях демократической прессы.

Дельцы от таможни несли урон самолетами, вагонами и фурами конфискованных товаров, напрасно пытаясь подкупить твердокаменных оперов, настропаленных на абсолютную несговорчивость.

Неподкупность Сливкина впечатляла слабые умы, консервативный силовой блок пребывал в уважительном недоумении занятием столь твердой позиции, а шеф нашего экономического департамента, унылый верзила Есин, также адепт «колбасного» клана, умело дифференцировал ситуацию. Торговал свои индульгенции случайно попавшимся под руку таможенным жуликам, крутившимся возле большой игры на вольных случайных ролях, а весомый груз безжалостно конфисковывал, реализуя его на продажах в своих специализированных лавочках, им учрежденных и ему подотчетных. Сливкин, понятное дело, политике Есина не противоречил, ибо отвечала она их нерушимому партнерству и взаимопониманию.

Однажды, сунувшись ненароком в кабинет шефа во время отлучки секретарши, застал я там сцену скандала, вызванного разделом доходов, когда в оправдывающегося Есина с выкриком «Крыса ты голохвостая! Триста тысяч зажал!» полетела со стола пепельница, а следом за пепельницей чернильный прибор, и я затворил дверь поспешно и сел на стульчик у дальней стены, дождавшись, когда кабинет, неспешно и с достоинством, поправляя узел сбившегося галстука, покинет наш главный борец с расхитителями государственно-капиталистической собственности. Холодный хапуга с пастью белой акулы и с ее же повадками.

Есин и я занимали равные по номенклатурному значению должности, но верховодство экономическим блоком, в отличие от криминального, было куда весомее и общественно признаннее. Ибо количество тихо ворующего населения на всех нивах нашего народного хозяйства значительно превышало численность вымогателей, грабителей и убийц. Но кодекс, увы, сулил и тем, и иным места общего тесного проживания.

К тому же, раскрывая хозяйственные мухлежи, опера, как правило, выходили на бандитские группировки и сообщества, а мое ведомство, разоблачая группировки и сообщества, непременно натыкалось на их экономические рычаги. Так что бандитизм и экономика, как я безрадостно уяснил, существовали в нашей стране как категории взаимосвязанные и поглощающие друг друга.

В очередной раз из Америки приехала Лена. Новость об изменении моего семейного статуса ее не обескуражила, а, напротив, обрадовала, ибо привезла она новость ответную, опасаясь моей ревнивой реакции на нее: Лена вышла замуж. И за кого! За сукиного сына Юрку, с кем, благодаря моему невольному сводничеству, установились у них отношения поначалу деловые и доверительные, а после – искренне-любовные. Нашли в этом мире друг друга две авантюрные натуры, соединившись в семейном союзе. Некоторая досада от такого известия меня, конечно, кольнула, но так, отстраненно. Жизнь, как ни крути, все расставила на свои места логично и справедливо.

– Выручай! – сказала Лена. – Меня дико подставил один ваш таможенный черт. Взял деньги, а товар переправил с задержкой, перепутав рейсы и указав мой адрес, как адрес получателя. А я же в базе данных! Еле успела вывернуться. Едва груз забрала, все компьютеры замигали: контрабанда! Как ноги унесла – не помню. Скинула карго на склад, приезжаю домой, а там уже ФБР! Отовралась чудом! Причем треть товара куда-то исчезла. Еще в Москве. Ну, звоню этому хмырю, а он меня посылает… Зажравшаяся морда! Ничего не знаю, вообще – больше никаких дел…

– И чем я могу помочь? Рассмотреть твою официальную жалобу?

– Зачем? Я тебе кое-что выставлю… Моя подруга бывшая, Верка, кокаин в Москву возит. Тоже, профурсетка, меня кинула… Познакомила ее с этим таможенным козлиной, они и спелись. Доли мне никакой, одна морока. Судьба, видать, такая. Я бы стерпела, если б не последний кидок… В общем, знаю, когда Верунчик прилетает с кокосом, кто ее в аэропорту принимает, кто до дома везет… А дом – квартира этого деятеля. Как тебе?

– Так он в аэропорту работает?

– В аэропорту его шестерки! Он в Таможенном комитете заправляет! Важный чин, один из первачей…

– Я помогу тебе, Лена… – произнес я с чувством, сознавая, не без удивления, трепыхнувшийся во мне азарт устремленного искоренять зло правоохранителя.

Вот те на! Бытие и в самом деле определяет сознание. Кажется, я становлюсь милиционером…

– Ну, и как там твой муженек от второго брака? – переменил я тему.

– Попал тут в историю, чудом выкрутился, – поведала Лена. – Связался с какими-то охламонами, организовали дело: начали ставить камеры и лжеприемники карт под экраны банкоматов. Коды кредиток считывать… Сначала все резво шло, потом их вычислили. Полиция, наручники, но как-то он сумел откреститься. Видимо, оперской опыт, не иначе… А в полиции его поздравили с бракосочетанием: интересная, дескать, у вас семейка, с историей – закачаешься… На меня, конечно, намек мусорской… Но теперь Юра при деле. Общественно-полезном. Открыл лавочку, торгует авиабилетами. Представь, процесс идет. Вот… – И она показала мне ухоженный розовый пальчик, на котором сияло кольцо с внушительным бриллиантом. – Подарок к свадьбе, заботится мальчик…

Проводив Лену из аэропорта в отель, я вернулся на службу. И едва вошел в кабинет, затрезвонил внутренний телефон.

Из трубки, как перекипевшая кофейная жижа, поперла обильная начальственная матерщина Сливкина:

– Где тебя носит, тра-та-та!..

Не отрываясь от трубки, я лениво выпростался из пальто.

– Килограмм кокаина скоро возьмем, вот где, – сказал твердо. – Выявил лично, через иностранную агентуру, транснациональное преступное сообщество.

– О! – осеклась трубка. – Молодец… Всегда в тебя верил. – И, укоротив тон, Сливкин произнес уже ласково, примирительно: – Зайди, дружок, у нас проблемы. Неохватного свойства.

В приемной толклась куча народа в ожидании милости начальственного рандеву, как на скучном рауте. Кто-то лениво обсуждал текущие дела по углам, кто-то заигрывал с секретаршей, а какой-то гражданский, затесавшийся по рекомендации свыше то ли с жалобой, то ли с деловым предложением, склонив голову искривленно, тупо рассматривал столь модный нынче в начальственных приемных аквариум с живописным рыбно-суповым набором.

Я без стеснений, не оглядываясь на присутствующих, нажал на латунную ручку, проходя в кабинет и чувствуя на спине завистливые взоры низших по рангу.

О, волшебное чувство избранности и почитания. Избранности среди убогих и почитания среди челяди.

Среди прочих в приемной толкался и глава фонда Абрикосов, чудесным образом отодвинувший своим жирным бедром новую кандидатуру на пост распорядителя наших внебюджетных средств и оставшийся, видимо не без серьезной поддержки, на плаву в волнах своего порочного бизнеса.

Сливкин бодро поднялся мне навстречу. Осведомился, улыбнувшись широко, до мочек ушей:

– Народу в предбаннике много?

– У-у!

– Значит, дела идут! Ну, вот что… – Приобняв меня за плечи, повел в святая святых – комнату отдыха, где стояли кушетка, сервировочный стол в окружении пухлых кожаных кресел и телевизор.

Краем глаза я заметил пластиковую мусорную урну в углу со смятыми салфетками и поникшим на них презервативом.

Следом вспомнилась миловидная секретарша шефа.

Словно прочитав мои мысли, Сливкин торопливо усадил меня в кресло, спиною к урне, а затем, преодолев тучность свою, в художественно-гимнастическом па накрыл ее томом какого-то уголовного дела, до сего момента лежавшего на столике.

– Нагромождение несоответствий, – горестно начал он, озираясь по сторонам, словно отыскивая взором еще какую-либо сомнительную деталь обстановки. – Эти наши кредиторы из «Днепра» проявляют печалящую меня взволнованность. Очень активные долбоискатели. То есть у нас утечка! – Он трагически всплеснул короткими тучными ручонками. – Показания твоего бомбодела плавно перетекли в русло врага. Я насчет номера машины их службы безопасности и вообще легенды по существу… Возникли сомнения по ее сути. Крепнет элемент возмущения. Идут поиски истины. Из диверсанта могут извлечь наши пагубные инициативы… Он где, кстати?

– В камере.

– Еще не повесился?

Пауза. Подчеркивающая двусмысленность вопроса и заодно определяющая его однозначность.

А вот таких глубин грехопадения я в Сливкине обнаружить не ожидал… Ну и сволочь!

– Я понял задачу…

– В общем, напряги наш воровской отдел, свяжись с личными мозговыми извилинами…

– У нас все отделы воровские, – сказал я, не утерпев в себе издевку. И тут же поправился: – В хорошем смысле этого прилагательного слова. – И, не давая реакции начальника развиться в нежелательном патриотически-ведомственном направлении, продолжил: – Мы говорим о частностях. А глобальный вопрос таков: война с «Днепром» наплодит врагов. И при удобном случае они нам ответят. «Днепр» надо мирить с мэрией, пока они не помирились сами против нас.

Сливкин задумался. Глубоко, натужно. Аж глаза выкатил в пространство, как при потуге запора.

– И что предлагаешь? – молвил осторожно, через тугую свою хитрожопость.

– Предлагаю поручить эту комбинацию мне. А несчастный случай с подрывником только оголит наши позиции. Устранение симптомов не устраняет болезнь. Наоборот, усугубляет.

– А где же тогда крайний в центре? – прозорливо вопросил Сливкин.

– Главное, чтобы им не были вы, – сказал я. – Остальное – моя забота. А ваша – обозначить источник давления.

– Копает Рыжов, из министерства… Интенсивно. Как помесь крота с таджиком.

– Мотив работоспособности?

Тут я понял, что, невольно заразившись спецификой лексики Сливкина, вскоре могу перещеголять в них шефа.

– Он долетел до середины «Днепра». Самой, так сказать, золотой речной середины.

– Вот и понятно. Разрешите идти?

– Ты справишься?

Сливкин спрашивал не зря, и не напрасное опасение крылось в его интонации: Рыжов был всего лишь начальником отдела, но к нему благоволил министр в силу едва ли не дружеских отношений, и даже всемогущий Иосифович не стал бы вмешиваться в интересы этого парня, заправлявшего отборной опричниной от экономики, прямо обеспечивающей нужды ментовских верхов.

Я знать не знал, с чем мне придется справляться, но понимал иное: орудием в устранении проблемы все равно выбран я, да и нет тут иных кандидатов, а потому, как ни юли в тупике, вход и выход один…

– Приложу все усердие. Включая его резервы.

– А с меня – именное оружие, – откликнулся Сливкин и полез в карман, будто наградной пистолет находился именно там и сейчас он был готов мне его со значением продемонстрировать.

Из кармана, однако, он извлек носовой платок, просморкался вдумчиво и выдавил наконец тяжело, с простудным надрывом:

– Плачевны наши дела, но перспективны по мере творческих реализаций…

И уставился удивленно на том уголовного дела, прикрывающий грех в урне. Далее лицо его смягчилось пониманием уже забытой оплошности.

– Тьфу ты… – Обернулся ко мне, продолжил, как бы себя жалеючи: – Везде – проблемный материал. Торчит из всех углов. Какая-то западня… И еще десять мудаков в приемной. У каждого своя шкурная тема. Сил уже нету. Иссяк родник на народную жажду. Веришь?

– Нет.

– И правильно!

Из кабинета главы управления я вышел, коря себя за самонадеянные обещания, не подкрепленные ни одной рабочей идеей. Конечно, мне хотелось спасти жизнь незадачливого подрывника, отвести от него удар, не вешая лишнего греха на душу, но как теперь не подставить себя? Каким образом выйти на этого Рыжова? Что его связывает с «Днепром»? Хотя что – понятно. Банальные дензнаки. Ныне у нас жизнь простая, арифметического свойства, несмотря на ее кажущуюся сложность. Значит, надо искать подходы к Рыжову и пускаться в переговорный процесс… Или попытаться его перевербовать. Но у всех вербовок три основных направления: шантаж, идейные соображения, материальная выгода. Шантаж отпадает, подладить идейный мотив под ситуацию – все равно что влезть с балалайкой в духовой оркестр, а меркантильный мотив подразумевает перекупку объекта. Это опять-таки – деньги. А «Капитал» их платить не станет, он платит нам за решение подобных проблем и расширять штат своей крыши за счет ее недееспособности не будет.

Сунулся в кабинет Акимова – заперто. Проходивший мимо опер обронил, что тот в убойном отделе. Я спустился на этаж ниже, но в просторном помещении, где обретались специалисты по расследованию заказных убийств, сидел лишь скособоченно, в уголке, словно нарочито отодвинувшись от письменного стола, худенький молоденький паренек с сонно прикрытыми глазами. Мне неизвестный. Видимо, новый сотрудник.

– Где народ? – спросил я.

– Все на обеде… – Он откинулся затылком к стене и вновь сомкнул очи.

Вот наглец… Хотя бы поинтересовался, кто я таков. Поколение отморозков! И такие устраиваются в элитную милицейскую организацию! Каким образом, интересно?

Вчера ночью, когда я возвращался с Ольгой из гостей домой на своей машине, меня тормознули гаишники, я сунул им ксиву, и сопливый сержантик, ознакомившись с ее содержанием, высказался: «Прикольно…» – равнодушно мне документик вернув.

Во – реакции у молодого мусорского поколения… Чего там у них в мозгах? Никакого, твою мать, уважения к старшим по званию, это бесспорно!

Меня охватил начальственный гнев, но выйти наружу я ему не позволил, решив устроить выволочку начальнику отдела. А уж дальше сработает принцип расхождения карательных волн, что эффективнее.

Побрел в столовку, ибо ожидание подчиненных могло затянуться: обед в наших учреждениях – время суток, а не процесс.

У двери столовки увидел выходящих из нее Акимова и шефа убойного ведомства Баранова – громилу под два метра ростом, с кулаками-гирями и крупными, грубыми чертами раскормленной ряхи. Оба в щеголеватых костюмах, белых рубашках с шелковыми галстуками, утирающие бумажными салфетками лоснящиеся рты.

– У нас пополнение? – спросил я Баранова неприязненно.

– В смысле? – удивился он.

– Какой-то там новый опер… – Я указал на дверь убойного отдела.

– А… В оперской общаге? Так это ж киллер… Час назад его приняли, сейчас качать будем.

– Да он же за столом, в кабинете…

– Так он к батарее прикован, ты не рассмотрел.

– А если откуется?

– У меня наручники японские, замки буквально сейфовые, – вдумчиво уверил Баранов. – Проверено временем, беспокоиться не о чем.

– Вот как раз и есть о чем, – сказал я. – Коли вы «Капитал» окучиваете, позвольте изложить новости…

И мы неспешно продефилировали взад-вперед по нашему монументальному мраморному залу первого этажа, ведя вполголоса задушевную производственную беседу.

– Помнишь, я говорил, что, когда мы на «Капитал» подписались, нас трое было? – спросил Акимов. – Так вот. Третий – Рыжов. Гладкая такая гнида. Ростом с сидящего кобеля. Только он ничего не делал, где риск – сразу в кусты. И потому был нами из коллектива органически отторгнут…

– И?..

– Поскулил, перестал здороваться за руку, а потом каким-то образом запрыгнул в «Днепр». И присосался там крепко. Все давление на «Капитал» – от него. И нам персонально гадит как может. Минуту назад о том говорили, аппетит себе портили… – Кивнул на помрачневшего Баранова. – Настрочил, кстати, на нас телегу в министерское УСБ, прикидываем, как отплевываться.

– Переговоры возможны?

– Исключено. Враг на века.

– И как же тогда…

– Давай так… – Баранов положил мне чугунную ладонь на плечо. – Достал он нас до самых до окраин нервной системы, но отношения тут сугубо наши, старинные, и мы их или наладим, или расторгнем. Как – нам и знать. А потому задача такая: выходи на службу безопасности «Днепра» и в ближайшее время назначай им встречу. А день и время встречи согласуем.

– О чем им со мной говорить, если у них есть Рыжов?

– Будет о чем, – сказал Баранов внушительно. – Это я обещаю. И никто, – покачал пальцем, – в этой конторе, да не только в этой, не скажет, что я словами пробрасывался… Так что идите, товарищ руководитель, занимайтесь своими делами. А там и с другими утрясется…

Спорить с ним я не стал. Не знаю, какие планы роились в головах этих гангстеров от милиции, но в одном сомневаться не приходилось: если эта парочка задумывала комбинацию, то исполнялась таковая непременно и бесповоротно.

И я занялся коррумпированным таможенным деятелем, получив на него от Лены общие установочные данные. А когда эти данные обросли деталями, почерпнутыми из наших ведомственных источников, снова воззвал к Акимову и Баранову, ибо персона имела прямые родственные связи с одним из главных учредителей «Днепра», чьей основой были украденные пограничные подати и, соответственно, те дяди, кто податями распоряжался, вкладывая их в основательный бизнес.

– Если мы возьмем его с кокаином, это будет такой удар по «Днепру», который уже не простят, – говорил я угрюмо горбящимся на стульях за столом заседаний подчиненным. – Одно дело, арест левых грузов, другое – переход на персоналии… Это война. И Сливкин на нее не пойдет.

– Ты не обязан ему докладывать про всю бодягу, – сказал Акимов.

– По разработкам – нет, – согласился я. – И то вопрос! Но по реализации обязан! И когда доложу, он навешает мне за то, что я его не ввел в курс до того, как мы этого хмыря принимали на свой борт и опускали в трюм. А после все вывернет наизнанку. В том числе лично пойдет замирять «Днепр» и «Капитал». Выслужится везде!

– Когда прибывает контрабанда? – лениво спросил Баранов.

– Через три дня.

Соратники долго и непонятно переглянулись.

– Думаю, управимся и пасьянс сложится, – сказал Акимов раздумчиво.

– Ты кому говоришь и о чем?! – подскочил я со стула.

– Мы внесем твои поправки в общий план мероприятий, – слегка дрогнула в усмешке отвислая губа у Баранова. – Готовь прием наркоторговцев, а там все и образуется…

– Что за загадки?

– Все загадки разгадаются в свой срок, – рубанул воздух рукой Акимов. – Лишних разговоров вести не будем. Боюсь сглазить ситуацию. Отдай нам ее на поруки… Ты же знаешь: мы тебя не подставим.

– Но почему бы не объяснить мне…

– Слова – это вибрации, – произнес Баранов, смешливо моргнув обоими глазами. – А вибрации влияют на мироздание. Человек же – вообще резонансный контур…

– Да… пошли вы! Контур! Ты по физике небось дальше трояка и не продвигался, а разглагольствуешь тут как член-корреспондент…

– У меня твердая четверка, – парировал он. – Я, кстати, всегда склонялся к точным наукам.

– Вот и шел бы в инженеры.

– А я и есть инженер-проектировщик от практической юриспруденции.

Я лишь вяло отмахнулся:

– Пшли вон…

А через три дня, когда утром я выезжал из Управления в аэропорт, дабы проконтролировать приезд курьера с кокаином и расстановку сил по фиксации его дальнейших контактов, еще на лестнице меня остановил один из начальников отделов и, изумленно качая головой, поведал:

– Слышали новость? Рыжова-то… У нас раньше работал… Вчера грохнули.

По моему хребту поползла шершавая крупа гусиной кожи.

– Кто? Как?!

– Вход в подъезд, лестничная площадка. Без особых затей.

– А… кто занимается?

– Министерство поручило нам, у нас самый квалифицированный отдел. Баранов, естественно!

Я ринулся в убойный отдел.

Баранов сидел за столом, внимательно изучая какую-то служебную бумагу, – сама невозмутимость, застывшая скала опыта и всеведения матерого правоохранителя.

– Как понимать? – спросил я терпеливым голосом.

Он поднял на меня спокойные, залитые усталостью и скукой глаза. Дернул плечом, словно сгоняя назойливого слепня.

– А пойдем выйдем… – предложил вежливым тоном.

– А пойдем.

– Ты куда-то торопишься? – Он накинул пальто.

– В аэропорт.

– Вот я и провожу. До ворот.

Несмотря на всю свою монументальную массивность, от которой веяло носорожьей силой, говорил он неизменно корректным, обезоруживающе дружеским тоном – что с коллегами по работе, что с бандитами, также, впрочем, его трудам сопричастным.

Речь свою он начал уже в коридоре, тихо, но веско роняя слова:

– Ты меня спрашивал, о чем с тобой люди из «Днепра» беседовать будут? О двуликом Рыжове, вот о чем. Который получал с двух подносов и всех подносящих между собой ссорил. Но, полагаю, получал он с кого-то еще, кому тоже насолил интриганством своим и жадностью. За что и поплатился.

– Чего ты мне мозги паришь? – сказал я укоризненно, отворяя тяжеленную входную дверь учреждения и выныривая из затхлого люминесцентного тепла холла в прохладную сумрачную тишину мягкого обильного снегопада. – Какого ты там третьего конструируешь? Что за миф?

– Это ты так их будешь парить шефу, – уверил он меня мягко. – Был третий, был. И мы упорно выясняем, кто он такой. А сегодня до кучи задержим таможенного вертихвоста. После чего разговор с «Днепром» пойдет с позиции очень серьезной силы. Но на доброжелательных интонациях. А затем людям протянут руку дружбы. И они к ней прильнут.

Я тупо смотрел, как нежные сливочные хлопья снега оседают на плечах его пальто и густой, уже обильно засоленной сединой шевелюре.

– А Сливкин все проглотит, – продолжил он назидательно. – Как только задержишь злодея – находи меня. Тут же будет звонок из Администрации нашему командиру: дескать, поздравляем, с этими негодяями давно пора кончать. – Добавил доверительно: – Смена грядет в таможенном руководстве, большая смена, а тут ты ненароком побеждающей стороне сильно удружишь…

Так вот почему дело по Рыжову передали нам… Заказное убийство, заказное расследование…

– Продолжить? – спросил он, уловив мое замешательство.

– Любопытно послушать.

– Через неделю хозяева «Днепра» превращаются в обычных коммерсантов. Заинтересованных отныне в нашей милости. А поймут они этот прискорбный факт уже сегодня. Шах и мат.

– А исполнитель по Рыжову, конечно же, подберется…

– Всех найдем, – сообщил Баранов убежденно. – И посредника, и заказчика… Только бы руки не связывали.

– Да уж, идейный ты мой… А со мной, значит, предварительно ничего не обсуждается? Я у вас – мальчик на побегушках по руководству…

– Иногда руководство, – дрогнул он в улыбке лиловой губой, – в которое, кстати, входишь и ты, в своих опасениях и предосторожностях губит на корню самые эффективные инициативы. Тому пример – Сливкин, – поправился дипломатично. – А подтверждение примеру – твое умолчание ему о том, кого сегодня ты закуешь в наручники.

Удовлетворившись этой отповедью, я отправился в аэропорт.

Видеотехника к моему приезду уже зафиксировала проход очаровательной дамы, облаченной в изысканную шубейку, через таможенный пост, равнодушный кивок дежурного таможенника в ее сторону; далее дама уместилась в поджидавший ее «Ягуар» и покатила в город.

Нам повезло: вместе со всеми своими чемоданами и баулами заморская гостья сразу же направилась к своему попечителю и одновременно любовнику, впившемуся в нее с порога, как упырь в ангелицу.

Через пару часов, вдумчиво прослушав шумы и диалоги в квартире, дав парочке насладиться как желанной встречей, так и «дорожкой» изысканного наркотика, спецназ, уже имевший подобранные к замкам ключи, проник в юдоль греховных страстей, и деловитых любовников повезли на медицинское освидетельствование.

Пакет с кокаином, тщательно взвешенный и опечатанный экспертами, отправился в хранилище вещдоков.

В мой адрес из уст задержанных изрыгались хамские угрозы, несшие в себе, вероятно, предпосылки всамделишных неприятностей, а потому торжества победы над злом наркоторговли я не испытывал. Тем более знал, кому кокаин предназначался: богемной накипи и рублевским зажравшимся куклам. Да хоть бы они им занюхались, исчадия богемно-коммерческого рая, перед грядущим своим переходом к вратам преисподней…

Вечернее заседание у Сливкина началось с минуты молчания по павшему от рук подлого профессионального убийцы сотоварищу. Горевали, омрачив рожи, настолько искренне, что впору было в связи с трауром перевести все мониторы конторских компьютеров в режим черно-белого изображения.

В мою сторону генерал не глядел. Зато, выслушав доклад о проведенной операции по задержанию ответственного таможенного чина, вылупился на меня с негодованием:

– Почему не озвучена фамилия в предварительном порядке ознакомления?!

И тут же, как по заказу, словно повинуясь палочке невидимого дирижера, грянули звонки по телефонам спецсвязи, повергшие его в смятение и оторопь.

– Да, как раз разбираемся, – лепетал он, хватая одну трубку за другой. – Элемент ошибки не исключен… Так точно… Кто виноват – к ответу…

Изредка он поднимал на меня взор, полный невысказанной, в силу обстоятельств непреодолимой силы, матерщины.

Когда телефонная буря мало-помалу улеглась, Сливкин, отдышавшись, вопросил меня неожиданно терпеливо и даже иезуитски вежливо, прикинув, видимо, что в конфликте сторон может обнаружиться тайное дно:

– Шувалов! Фигурант мог являться объектом провокации, что следует из раздавшихся комментариев. Есть такая версия в ваших запасах мозгов?

Взоры коллег испытующе скрестились на моей особе.

– Фигурант был организатором стабильной переправки кокаина через территорию США из Колумбии, – ровно поведал я. – Мы бесспорно изобличим его и доведем дело до суда.

– Такой персонаж пригодился бы в качестве информационного фонтана, – подал голос экономист Есин, уловив конъюнктурные веяния.

– И источника питания, – подтвердил я с саркастическим энтузиазмом. – По мощности и отдаче способного перекрыть возможности фонтана. С финансовыми плюсами, перевешивающими нравственные минусы. Но тогда возникает наивный вопрос: у нас совещание сотрудников милиции или консилиум дорогих адвокатов?

Сливкин хотел выплеснуть из себя нечто возмущенное, но поперхнулся словами. Остальное собрание взирало на меня задумчиво, но без неприязни. За все мое недолгое время службы в конторе меня могли упрекнуть в рискованной дерзости операций, в пренебрежении к авторитетам и служебным уложениям, обходе законов, но никак ни в корыстолюбии и угодничестве разного рода чинам.

Для большинства заседавших здесь деятелей моя персона, взявшаяся из средних глубин социального дна и перевоплощенная в удачливого функционера, являла собой в свободе своей случайности молчаливый укор в осквернении ими тех принципов ясного служения профессии, которые они голословно провозглашали на всех собраниях и которыми каждодневно пренебрегали из-за сиюминутных шкурнических выгод. Но идеал предначертанной и преданной ими судьбы, пусть и утраченный, болезненно напоминал им о себе в очередных отступлениях и лукавствах, как убитый абортом ребенок.

– Даже принимая в виду ваше происхождение… – сглотнув слюну, начал заместитель Сливкина, видимо намекая на мое родство с вице-премьером, покуда, слава богу, неразоблаченное в широких массах, – мы тем не менее не можем позволить…

– Такие вот, знаете, ремарки с галерки! – запенился, как шампанское, Сливкин. – Я уже устал от того, что каждая пипетка у нас мечтает стать клизмой! – Но тут грянул последующий звонок. Долгожданный. Из Администрации.

Сливкин выслушивал неизвестного собеседника, привстав из кресла по стойке «смирно», искаженной приступом острого радикулита.

– Есть представить к поощрению, – выдавливал он задушевно. – Есть – так держать! Есть – игнорировать всячески…

Положив трубку, оглядел жмущееся в пиджаках и удавках галстуков собрание подчиненных, произнеся вдумчиво и властно:

– Да, подтвердилась причастность. Мы не ошиблись в постановке вопроса. Но погорячились в дебатах… – И указал на меня пальцем, из чего следовало, что в дебатах погорячился я.

– Пусть он неправ, зато без задних мыслей, – мгновенно уяснив перемены в верхних слоях номенклатурной атмосферы, ляпнул в мою защиту первый зам.

Я тяжело вздохнул. Вот же работенка! И бандитов надо уместить за решетку, и дела их до суда довести через тернии защитников, доброхотов, откупных, прокурорских рогаток, начальственные сомнения, политические соображения… То есть выполнить план, остаться живу, не попасть в опалу да еще выкрутить что-то для отделов и, что греха таить, себе в карман. И найди мне хотя бы одного опера, выпадающего из этой схемы. Было бы интересно увидеться.

По окончании совещания мне, вполне естественно, было предложено задержаться.

– Как же с Рыжовым-то так? – растерянно спросил меня Сливкин, волшебно утративший спесь, еще минуту назад першую из него упорным поносом, и горделивый стержень генеральского возвышения над толпой холопов.

– Разбираемся, – сказал я равнодушно, рассматривая пальцы рук. – Я ж не всевидящий…

– А почему нам поручили?..

– Бывший наш товарищ, – нехотя ответил я. – Так сочли выше.

– Серьезно ты месишь… – Он кивнул на телефон, украшенный позолоченным алюминиевым гербом.

– Послушайте! – произнес я дерзко и зло. – Зачем эти концерты для посторонней публики? Я же вам обещал примирить стороны… Что и делается. С громадным, замечу, трудом!

Тут-то до Сливкина дошел итог комбинации.

С минуту он молча блуждал по кабинету, ошарашенно крутя головой, приседая, гукая, как ребенок, и изредка всплескивая руками.

– А вы вот, помнится, говорили что-то о наградном оружии… – игнорируя его ошарашенные танцы вприсядку, продолжил я, мечтательно вглядываясь в синие сумерки за окном, задернутые шторами мягкого снегопада. – Мне лично нравится «Стечкин»… Постараетесь?

Он обернулся ко мне. Произнес горько и, кажется, искренне:

– Только чтобы меня на него… мишенью не выставили. Не удивлюсь ведь теперь.

– Да вы не переживайте, – уверил я его. – Все для вас, все для победы.

– Тупой инструмент – плох, острый – опасен, – произнес Сливкин сокрушенно. – Как слить их в консенсусе?

– Заострить кувалду, – сказал я. – Получится колун.

– Тогда мы проигнорируем ювелирные работы, – заметил он здраво. – А они самые дорогие. А поленья четвертовать для отопительного сезона на даче будем, когда пенсия подоспеет. В общем… хватит тут фигурировать образами! – Подбоченился неожиданно, стряхнув с себя минутную благость. – Диспут художественных выдвиженцев какой-то! Плеяда китайских метафор! А вот я конкретно спрошу: где окончательный результат задания? Одно непонимание его конца. Сплошная панихида с танцами, как бы сказал поэт. А ты еще со «Стечкиным» привязался. Не дорос!

– Разрешите дорасти?

– Да неужели нет?

На службу безопасности «Днепра» я вышел, не утруждая себя поисками общих знакомых и обретением их рекомендаций. Хотя и при таком подходе не требовалось серьезного приложения усилий: все московские менты и чекисты так или иначе знали друг друга, и любая охранная структура, нашпигованная отставниками, никогда не теряла связей с дружками при власти и при погонах. Но в данном случае я без затей позвонил тамошнему охранному начальнику и предложил приехать ко мне в контору.

Лишних вопросов он не задавал и явился в назначенное время. С достоинством уселся на предложенный ему стул. Был он пенсионером от лубянского клана, генерал-майором. Ранее его специальностью в КГБ была дезинформация и пропаганда. После отставки работал по специальности: занимался связями с общественностью – сначала на телевидении, после – в одном из прогоревших банков, кинувших вкладчиков. То есть ухо с ним предстояло держать востро, как с человеком всестороннего опыта, умеющего просчитывать ходы противника, эмоций не выказывать, а произносимые слова взвешивать. В том числе и чужие. Ну и соврет такой – недорого возьмет.

Наверняка после рукопожатия со мной он, повинуясь выработанному рефлексу, незамедлительно включил диктофончик, но данное коварство меня не заботило, ибо последующую мою речь можно было без купюр публиковать в газете в качестве передовицы.

– Наша с вами общая задача – обеспечение безопасности граждан и бизнеса, – начал я. – А одна из ваших внутренних задач – установление паритета между конкурентами, профилактика. Дабы любое событие с криминальной окраской не давало повода для кривотолков о разделе рынка и всякого рода противостояний на нем… Правительство Москвы также этим озабочено и, следуя государственному подходу к проблеме, стремится соблюсти баланс интересов… Мы тоже готовы всячески содействовать здоровому взаимопониманию между субъектами строительного, в частности, права… С точки зрения законности и предотвращения конфликтов. Тем более со вчерашнего дня к этому возникли основательные предпосылки.

– Что же случилось вчера? – шмыгнул он носом с издевкой.

– Вчера на совещании в мэрии прозвучал вопрос об укреплении правоохранительного контроля над негативными тенденциями, бытующими в бизнесе, и о защите его от преступных посягательств.

– Можно подробнее?

– Увы, нет. Я уяснил генеральную линию, а вот подробности упустил… Вчера выдался хлопотный день. Был убит один из руководителей отдела нашего министерства.

– Выражаю соболезнования, – сказал он терпеливым тоном.

– Это вы их примите, – отозвался я. – По моим данным, покойный был вам превосходно известен.

– Уж не на подозрении ли я? – вопросил он надменно.

– Ни в коем случае. Но. Если у вас есть какие-то версии, можете ими поделиться. А я поделюсь своими.

– Начинайте!

– Доверюсь вам, – поддержал я его ерническую манеру. – Из туманных слухов, которыми, как известно, земля полнится, выходит, что убитый был слугой двух господ, причем слугой лукавым с обоими господами. Стравливал их, укрепляя тем самым свою значимость, умело интриговал… И высокопорядочные люди, введенные в заблуждение, вместо сотрудничества вовлекались в пучину недоверия и конфронтации. Вывод: если в подобных слухах существует элемент истины, то надо, отринув и похоронив прошлое, дружно вступать в светлое будущее.

– Так кто из господ, по вашим соображениям, его кокнул? – спросил он устало.

– Там могла быть и третья сила, – сказал я. – И четвертая. Спектр взаимодействий покойного был широк. Но вот тактика двойного агента неизменна. Опять-таки, по слухам… Доверюсь вам вторично: слухи происходят из окружения вице-мэра, и говорят, он способен в корне изменить свое ошибочное мнение об известных ему персоналиях, незаслуженно очерненных. Но это так, к слову. Побеспокоил я вас, повторю, по вопросу какой-либо информации, проливающей свет на это убийство. Но если таковой у вас нет, приношу извинения за потраченное время.

– Право, не стоит, – произнес он, вновь шмыгнув носом дурашливо. – Хотя дел невпроворот. Взять хотя бы кадровые вопросы… Например, был у нас один доверенный консультант. Эмигрировавший из мира капитала в царствие божие. Что это мы сегодня об усопших? – Удивленно поднял брови. – Вроде не день их поминовения. Но, так или иначе, сейчас я озабочен проблемой освободившейся вакансии. Позвольте листочек… И карандашик.

На листочке он написал: «20 в месяц». Показал вскользь листочек мне, а затем убрал его в нагрудный карман.

Хорошая зарплата, не облагаемая налогами, была у Рыжова, однако… И не одна ведь!

– Если найдете достойную кандидатуру, буду признателен, – продолжил он учтиво. – А если бы кто подсказал, когда моего шефа сможет благосклонно принять вице-мэр, вы даже не представляете, каким образом оценится такого рода поддержка…

– Представляю.

– Надеюсь на совпадение наших представлений, – сказал он. – Теперь о трудах безвременно ушедших от нас персонажей… – Полез в свой портфельчик, извлек из него пластиковую папку и передал ее мне. Прибавил: – Трудах, не реализованных в своей финальной, уже физической, стадии. Посмотрите, может, вам пригодится…

Я пролистал документы. И, даже будучи полным профаном в экономических махинациях, понял, что отражают бумажки основательные регулярные схемы по уклонению от налогов и черной обналички финансов «Капиталстроя». По сути, мне вручалось готовое дело оперативной разработки. Вернее, его дубликат.

– Это не услуга, – донесся до меня любезный голос собеседника. – Это подспорье в аргументации ваших дальнейших… Уточнять, думаю, не стоит?

– Постараюсь дойти до всего своим слабым умом… – меланхолично кивнул я.

– В любом случае жду звонка! – И он картинно протянул мне мягкую ухоженную ладонь, поклонившись с достоинством.

Уже в дверях обернулся, произнес:

– Да, кстати, о слухах… Вчера силами вашей организации был задержан некий чин, грешащий кокаином… Вас можно поздравить?

– Текучка, – пожал я плечами.

– Никак?.. – В неопределенности вопроса легко различалась его определенность.

– Если выяснится, что он приобретал наркотик для личных нужд, то, собственно, с чем вы меня поздравляете? – посетовал я. – И сколько там чистого кокаина в пакете – неизвестно… На срок-то, конечно, хватит… Но все зависит от экспертных выводов и цифр…

Вечером мы с Акимовым и Барановым были приняты владельцем «Капиталстроя» Аликом.

Прием состоялся в частном жилище творителя новой Москвы, в пентхаусе одной из новых высоток. Вулканическая полированная галька ровными газонами опоясывала стеклянные оконные стены, змеилась хрустальными ступенями лестница, уходящая на второй этаж, а до горизонта, раскинувшись миллионами огней, светил где-то внизу город, кишащий букашками машин и неразличимыми с вышины жителями.

Я осматривался в незнакомой среде гостиного холла величиною в спортзал и приходил к мнению, что жить в этаком поднебесном помещении, более напоминающем кинотеатр, сходство с которым подчеркивал громадный проекционный телевизор на стене, вряд ли бы сподобился. Тут был нужен иной уровень сознания, далекий от моего, приземленного. Амбиции человека, устремленного ввысь. Только в какую? Припомнился широко известный Икар.

Алик выписал нам для забавы длинноногих ухоженных шлюшек, игравших роль прислуги и сновавших с подносами модельной походкой, развевающей полы их коротких шелковых халатиков, по сверкающему паркету. Однако дорогие продажные девки нас интересовали постольку-поскольку. Сейчас здесь велась игра, на выигрыш в которой можно было приобрести публичный дом в Лас-Вегасе с мебелью и персоналом.

Алик – худощавый, скромный еврейский паренек с мягкими манерами, учтивый и гостеприимный, похожий на аспиранта-экономиста или менеджера средней руки, – вовсе не производил впечатления заправилы огромного бизнеса, но реакции его были точны, формулировки отменно жестки, и уже через десять минут непринужденного общения я понял, что в голове у этого человека работает холодный, мощный компьютер, в мгновение препарирующий информацию и вываливающий ее беспристрастный анализ.

Развалясь на низкой оттоманке и подоткнув под себя обшитые бахромой узорчатые подушки, он потягивал кальян, благосклонно отпуская комплименты хлопочущим вокруг него красоткам.

Завтра красотки, уместив в сумочки купюрки за свои арендованные прелести, втиснутся в туфельки и выйдут в жестокий мир с надеждой к вечеру очутиться в таком же роскошном пентхаусе, и, может, очутятся и снова получат купюрки, а вот послезавтра – кто знает?

Бедные существа… Лучше уж в деревне с семерыми по лавкам, чем потом, состарившейся и искалеченной, на парапете асфальтовой пустоши. Но их греет надежда продать свое тело и вынужденную сговорчивость за грезящийся рай с глупеньким миллионером, должным бросить все состояние под их стройные ножки, еще не отягощенные вспухшей венозной пряжей, артритом и полнотой. Маленькие наивные хищницы.

Мне их не жаль. Они лишены природного устремления к труду, продолжению рода и к упорному, беззаветному хранению очага. Они не матери и не жены. Они лишены главного чувства – любви. А то, чем они торгуют, любовью не называется. Как не называется это любовью у зверей. Они пустышки, сами выставляющие себя на распродажу. Но превратить распродажу в аукцион и сорвать на нем куш – та же рулетка. Где если проиграешь – то все и дотла. А редким счастливым выигрышем еще надо суметь распорядиться.

– Благодаря вашим стараниям я уже не узнаю Москву, – сказал я Алику. – Город изменился неузнаваемо.

– Стараемся… – И в меня полетел клуб кальянного дыма с сомнительным яблочным ароматом.

– Да, изуродовали вы столицу бестрепетно…

– Почему «изуродовали»? Красивые дома, просторное жилье…

– За счет парков и скверов…

– Такова тенденция, – ответил Алик отчужденно.

Я прикусил язык. Чего тут говорить? Как объяснить проститутке, что блуд – это порок? Алику было совершенно безразлично, что и где он строит. Да он и не являлся никаким строителем. Он собирал деньги с жаждавших получить жилье, нанимал для его возведения специалистов и раздавал взятки тем, кто предоставлял ему возможность возведения многоэтажных рентабельных коробок на свободных пятачках столичной земли. А сам, давно обзаведясь американским паспортом, приобрел виллу в Нью-Йорке, на берегу океана, в охраняемом тихом поселке Манхэттен-Бич, где обреталась его семья, включавшая трех детей, не знающих, да и не желающих ничего знать о стране белокожих жестоких папуасов – России.

Таким образом, в Москве Алик находился в бессрочной командировке, окончание которой означало и окончание его бизнеса. Но бизнес имел тенденцию к упорному развитию, а идеалом Алика были деньги и только деньги, а потому географически смысл его бытия соотносился исключительно с землей Московии, куда когда-то таинственными путями проникли его изгоняемые отовсюду предки.

На американской земле, возможно, в том же бизнесе, преуспевали неведомые ему потомки этих же предков, но, сунься Алик в сферу их интересов, получил бы от дальних генетических родственников своей расы ума отпор сокрушительный и эгоистически-бескомпромиссный. Как и его же заграничные собратья, сунься они возводить новую Москву.

Здесь и сейчас с моими бандитствующими соратниками от милиции мы встретились с Аликом, дабы элегантно и благообразно в очередной раз ограбить его, но никаких угрызений совести при этом я не испытывал, полагая наше действие справедливым по признакам социального распределения благ и возмещения морального ущерба аборигенам, томящимся в прислужении новым конкистадорам.

– Ну-с, дела наши продвигаются в правильном направлении, – говорил Алик, обнимая за талию подвернувшуюся даму, тут же послушно прильнувшую к нему. – Позиции укрепляются, и мы можем друг друга поздравить… С победой по всем фронтам! – И он засмеялся – радостно и освобожденно, в блаженном осознании тотального расширения своей монополии в столичном градостроительстве.

Акимов и Баранов торжества своего компаньона не разделили, увлеченно рассматривая метровых акул, степенно проплывающих взад-вперед в опоясывающем две стены огромном аквариуме, декорированном разноцветьем искусственных кораллов.

– Пусть девочки побудут на кухне, – попросил я Алика. – А вы, – жестом подозвал соратников, – потом рыбками налюбуетесь…

Алик не без огорчения оторвался от красотки, чей халатик распахнулся, обнажив твердые и упругие, без намека на силикон, загорелые груди.

– Никаких побед и никаких правильных направлений я покуда не вижу, – произнес я, когда собрание уселось в кресла за сервировочным столиком. – Стратегия единоличного захвата рынка – это поражение. Поражение после длительной дорогостоящей войны.

– Ну-ка, – недовольно вытянул губы Алик.

– Мы должны помириться с «Днепром», взяв его под контроль, – сказал я. – Мы потеснили его, выиграв время и захватив площади. Теперь настал момент закрепиться на плацдармах и начать переговоры.

– Это еще с какой стати? – Во взгляде Алика, обращенном на меня, сквозила открытая неприязнь и подозрение.

Я передал ему папочку, полученную из стана конкурентов.

Алик, скептически щурясь, пролистал ее. Сказал равнодушно:

– Ну… это ваши проблемы. Вопрос закрываете вы, за что вам и платится. Конечно, компромат серьезный, я готов пойти на дополнительные траты по его нейтрализации…

– «Днепр» передал эту бодягу в ГэБэ, – не моргнув глазом соврал я. – Но там мы договоримся. Дело в ином. Договариваться придется постоянно. С разными людьми, с оглядкой на кадровые перемены. А с переменами чехарда. Только успевай доставать кошелек. Далее. Мы опираемся на Москву, «Днепр» – на федералов. И воюем за доступ к телу и к мозгам вице-мэра. Но есть еще и мэр. С идеей создания собственной компании, которой не потребуются кредиты и откаты. И она будет лидером хотя бы в проекте возведения Делового центра. Куда стремишься и ты, Алик. Но помешать мэру ты не в состоянии. Мешать ему не станет и его заместитель. То есть твои интересы он сможет защищать только на второстепенных площадках. И уже завтра придет к мысли, что ему нужен «Днепр». Опекая двух больших игроков, он получает с обоих, а нарастить свою мощь вдвое ты не сумеешь. Зачем же вице-мэру терпеть ущерб? И зачем ему подставляться под напор антимонопольной политики? А вот когда у него под руками два мощных конкурента, якобы враждующих, снимаются и упреки в его пристрастности, и куда легче увязываются вопросы будущей конфронтации с третьей серьезной силой. Так что оголтелая коммерция без привязки ее к политике и соблюдению приличий обречена.

Акимов и Баранов смотрели на меня, уважительно и удивленно покачивая головами. Эту речь я не готовил, в свои соображения их не посвящал, и соратнички думали, что дело обойдется лишь обременением Алика на расходы, связанные с выявленным уголовно-экономическим компроматом.

– Но тогда надо как-то выйти на «Днепр», утрясти наши прошлые недоразумения… – промямлил Алик. – Разве такое возможно? Я бы не простил… А как перепрограммировать нашего шефа?

– А вот это мои задачи, – сказал я твердо.

Собственно, первая задача по замирению с «Днепром» уже была решена, а сложностей в убеждении вице-мэра возвратить под свое крыло очерненную покойным интриганом компанию, а вместе с ней и утраченный доход, не предполагалось.

– Плохая у нас будет дружба домами, – раздосадовался Алик.

– Но такова концепция, – сказал я. – Посмотри на агентские банки мэрии. Их два: Гуслинского и Ходоровского. Думаешь, им нравится такой тандем? А принцип прост: разделяй и властвуй. Не хочешь разделяться – четвертуем. Но и этот тандем ненадолго. По мнению мэра, лучше иметь свой банк. И его создание – дело решенное. Как и слово «Москва» в его названии. В качестве существительного или прилагательного. Подберется для него и подходящий офис на перекрестках столбовых магистралей. В каком-нибудь небоскребе. Офис займет там этаж-два, но на крыше будет сиять цветом кремлевских звезд наименование банка, а от того вся монументальность здания одухотворится принадлежностью к расположенной в нем структуре…

Алик изучающе, с некоторой даже озабоченностью взирал на меня. Думаю, его обескуражила как моя лексика, так и логический анализ, несвойственные стереотипам милицейского функционера.

– Мне нужна хорошая охрана, – переменил он тему. – Дело в том, что у меня своя частная лавочка, и ребята там добросовестные, но мне милее обезьяны в форме, с удостоверениями и с оружием. С оплатой не обижу. – И он вновь смачно выдохнул в далекий потолок клуб дыма с химическим фруктовым ароматом. Уточнил: – Три сотни зеленых каждому за сутки.

– Все сделаем, – сказал я, припомнив, что накануне мне плакался командир нашего комендантского взвода, сетуя на текучку кадров из-за низкой зарплаты наших вертухаев и их неспособности приработать где-то на стороне. Аналогичная ситуация угнетала и подразделение спецназа.

– Но чтобы сзади на форме была нашивка «ОМОН», а оружие – автоматы! – заключил Алик тоном, не терпящим возражений.

– На нашивке будет «СОБР», это круче, – сказал я, думая, что делаю благое дело, давая возможность подработать бедному служивому люду. – А зачем непременно автоматы?

– Я так хочу!

Ответ в стиле капризного купчика, не возразишь.

– Значит, будут автоматы… – пожал я плечами.

Алик удовлетворенно потянулся, отставил кальян в сторону и последовал в туалет.

– Ты чего? – Акимов покрутил пальцем у виска. – Кто им в неслужебное время?..

– Кто им в неслужебное время запретит ездить с муляжами каких угодно стрелялок? – перебил я. – Хоть автоматов, хоть пулеметов…

Ответом мне было сдержанное ехидное ржание с ноткой злорадного понимания.

– А рядовых сотрудников надо поддержать, – сказал я, вставая. – Ну, веселитесь, а мне пора. Вам завтра хоть с какой головой вставать, а мне ею думать надо. И не веять перегаром на вице-мэра, а на жену – чужой женской парфюмерией.

– Много теряешь, – сказал Акимов.

– Неизвестно, что вы приобретете, – урезонил его я.

Через два дня президента «Днепра» моими усилиями благосклонно приняли в мэрии, к следующему вечеру позиции на рынке были поделены, и теперь на меня легла обязанность координирования дальнейшего взаимопонимания всех замирившихся сторон. Естественно, не за просто так.

Скрепя сердце, Сливкин вручил мне именной «Стечкин». Новенький, лоснящийся, приказ на выдачу которого им был выклянчен у министра. Слово свое он сдержал, но наградное оружие вручал мне с кислой рожей. Ему болезненно претило мое возросшее влияние на лидеров строительных корпораций и прямой контакт с их крышей, но отодвинуть меня в сторонку или подмять мои контакты под себя теперь он не мог. Я стал недосягаем для всех его вероятных инсинуаций. Снять меня с должности, согласно иерархическим уложениям, сподобился бы лишь министр; гадить мне по службе означало противопоставить себя как всему коллективу оперов, так и нашим общим покровителям; да и какая выгода родилась бы во вражде со мной? А вот выродилась бы наверняка.

Нет, Сливкин никогда бы не дал воли ущемленным амбициям. Вся его предыдущая жизнь являла собой цепь этих ущемлений. И небрежение ими вознесло его на генеральский пьедестал. Равно как подобострастие к высшим, хамство к нижним и расчетливое долготерпение.

– Ты бы в фонд что-нибудь отписал от этих деятелей, – сподобился он на хмурое напутствие. – Жируют безнаказанно, а вся икра мимо носа…

– Не умею я вымогать деньги, – горько ответил я. – Вы бы сами… Подошли бы к вице-мэру… Так, мол, и так… Фонд…

– Так если он их заставит в фонд отстегнуть, они же из его дивидендов отстежку и вычтут технично! – запыхтел Сливкин. – Взаимозачетом.

– Этого я не слышал, – обронил я. – Вообще современная экономика – тема для меня загадочная и чуждая. Тут мне учиться и учиться. Другое дело бандиты. Пошел их ловить. Разрешите?

– Не переусердствуй, – ледяным тоном откликнулся Сливкин, складывая руки на груди и пронзительно глядя мне вслед.

Часть вторая

Глава 1

Суд над Тарасовым изрядно потрепал нам нервы. Во-первых, Решетов через свои связи давил на судью, в чьей голове качались две чаши весов: на одной высилась внушительная взятка, на другой теснилась и подпрыгивала ватага влиятельных лиц, перечить которым стоило большого мужества. Нам оставалось либо увеличить массу взятки, либо усилить противовес административного ресурса, что и было великими трудами и уговорами исполнено.

В часовой паузе, предшествовавшей вынесению приговора, Акимов выполнил настоятельную просьбу товарища, сумев провести в его камеру проститутку, скрасившую узнику минуты томительного ожидания развязки в ее тягостной неизвестности. Мы действительно ожидали любых казусов до последнего мгновения произнесения приговора, но в итоге со скрипом перевесила наша чаша: Тарасова осудили, но истекшее время его заточения покрыло срок, озвученный ему за прегрешения перед законом.

Однако открытие замка клетки конвойным милиционером и выдворение на свободу осужденного вовсе не означало конца его злоключениям.

Как мы, собственно, и предполагали, у выхода из суда Тарасова караулили трое бодрых молодцев, сунувших ему под нос ксивы центрального аппарата МВД и попросившие следовать за ними в порядке задержания по неизвестному поводу, должному проясниться в процессе общения с компетентными лицами в казенных стенах.

Этому просчитанному нами ходу Решетова было противопоставлено появление на авансцене гэбэшного спецназа в масках и с внушительным вооружением, заявившего, что у спецслужб также имеется ряд вопросов к гражданину Тарасову, и ведомственное противостояние в данном случае неуместно ввиду силового превосходства одной из сторон.

Пока покрасневшие от унижения мусора связывались с начальством, вожделенный объект под охраной стволов и штыков отбыл на Лубянку, надежно укрывшись за неприступной глухотой ворот секретного ведомства, откуда через час, видимо исчерпав к себе интерес со стороны бывших сослуживцев, испарился в направлении неизвестного местопребывания.

И вовремя, надо заметить, испарился!

На следующий день, попивая кофе после обеда у себя в кабинете, я включил телевизор и – оторопел, услышав свежую новость о назначении Решетова, осевшего, казалось, до скончания века возле политической параши, заместителем министра внутренних дел и начальником всех наших потрохов. Казалось, кресло подо мной заскрипело, проверяя себя на прочность. И тут же затрезвонили заполошно, словно сговорившись, все телефоны.

В нашу планету МВД (малограмотных внуков Дзержинского) врезался, утвердившись в ней горой до небес, опаснейший астероид, несущий скорую погибель сотням и сотням недальновидных конъюнктурщиков, некогда пренебрегших таившейся в нем мощью. И неверно рассчитавших траекторию его движения среди иных небесных тел. Первым погорел мой заступник и бывший шеф – сиятельный Владимир Иосифович. Именно на его место заступил опальный генерал, неизвестно каким чудом выбравшись из-за кулис безвестности и прислужения второстепенным шавкам от политики.

Впрочем, секрет чуда в последующий час мне прояснил Сливкин, пригласив к себе на беседу о жизни и вообще. Рабочие вопросы главу Управления не занимали абсолютно, мой доклад об очередной разгромленной группировке прошел мимо его ушей, но вот мое мнение о перспективах нашего Управления и своих лично интересовало его весьма живо. Собственно, сейчас он и занимался сбором мнений, пытаясь выстроить на них зыбкую линию обороны.

Был он удрученно отеклолиц и бледен, тревожен и мнителен, вяло и робко прикидывая, как мне понималось, силы своих покровителей, с каждой минутой сознавая их ненадежность и ломкость. Вспухлые его ладони, покоящиеся на столешнице командного стола, судорожно подрагивали.

Внезапный же взлет Решетова объяснялся логично и незамысловато.

Решетов всегда ставил на большие реальные деньги, а значит, на олигархов. Олигархам, с одной стороны, было все равно, кому платить в силовых структурах, лишь бы те следовали в фарватере их махинаций. Однако нынешнее руководство отличала бесхребетность, двуличие, ориентация на постоянно меняющиеся веяния, оно разменивалось на подачки угодливых лавочников и региональных подносителей даров, хапая, где только можно, в осознании шаткости своих кресел. А денежные мешки нуждались в человеке твердом, мыслящем широко и входящем в команду в качестве надежного игрока. Трусливые дипломаты от милиции им надоели. А потому, завоевав себе устойчивые позиции вокруг высшей власти в лице сильно пьющего и недальновидного президента, капитал превратил его, при всей присущей тому неуправляемости и дуроломству, в свою марионетку, подвизав в качестве деловых партнеров членов его семейства.

Семью президент ставил превыше всего, на чем и игрались все игры.

Когда система сложилась окончательно, возрождение Решетова для нее стало сущим пустяком. Следовало лишь умело вложить в высочайшие уши соответствующее предложение в надлежащий момент в подходящей ситуации. Что успешно обстряпал вертлявый Сосновский, сыграв на неприязни царька к хозяину города, задумавшегося о своем перемещении на престол и усердно пытавшегося влиять на расстановку сил в карательных структурах. Под этот царственный пинок старческой пяткой в бронированную задницу мэра ненароком по пути попадал и Сливкин. А Сосновский таким маневром переигрывал всех партнеров-магнатов в своем влиянии на милицейскую орду, выдвигая в ее главари кандидатуру, устраивающую весь олигархический бомонд, но тяготеющую в первую очередь к его персоне.

Кроме того, Решетов был попросту необходим для обступившей трон компании дельцов. Он являл собою проверенный и надежный инструмент. Он давно был частью их сообщества, пропитанный его философией, целями, соотнесенный с ним уже органически. И он снова вошел в команду, чей приоритет безоглядного рвачества стал второстепенен. Главным приоритетом отныне стала претензия на дальнейшую безоговорочную власть в стране.

Мне, знавшему подноготную претендентов, было не по себе. Эти гиены были готовы разворовать страну и по частям, и по запчастям. Выходцы из племени мелких деляг и спекулянтов, сумевшие обрести несметные богатства, по сути, они оставались животными, стремящимися исключительно к роскоши и к дорогим игрушкам. Абсолютно циничные, не имеющие чувства Родины изгои. Понятия Бога не существовало в их сознании даже в качестве абстрактной темы. Что, собственно, вселяло надежды… Ибо ни одна власть, не одухотворенная Духом, прочной основой не обладает. И сегодняшнюю сплоченность нуворишей наверняка раздробят раздоры в дележах и жадность. Другое дело, управляться они будут иными, заморскими силами, корректирующими их конфликты. И служить этим силам станут беззаветно во имя своих заграничных счетов и запасных аэродромов. А вот силы эти одухотворены духом нечистым, выставившим своим адептам божка с названием Мамона.

Так или иначе, но дальнейшее развитие политики в стране я себе представлял отчетливо. Все шло к разрухе и к краху. Однако милиция и фискалы могли ни о чем не беспокоиться, ведя сытную и бездумную жизнь под предводительством назначенных капиталом держиморд, чей кадровый состав подберет себе под стать тот же Решетов.

Усилится контроль за исправным сбором налогов, поскольку они составят бюджет, распоряжаться которым будут опять-таки олигархи, а с нас потребуют разгрома организованной преступности, ибо она налоги не платит, лидеры ее – ребята решительные, талантливые, жестокие, а потому могут на награбленных деньгах и крови подняться в политические выси, потеснив сегодняшних избранных. А то уже и сейчас затеять против них разные козни. Да и трудящийся народ устал от бандитских поборов, а значит, растет в нем недовольство властью, что никуда не годится в ущербности своей и лукавстве. Уничтожить всех гангстеров не получится, но загнать их в подполье – вполне. Значит, работы нам хватит.

А что дальше? Я сознавал, что живу в мире, где деньги становятся основополагающей религией. Я работал в системе, до ватной духоты пропитанной смрадом темной коммерции и ловкачества, и с горькой усмешкой вспоминал себя, незабвенного наивного борца со злом, словно век назад вступившего под сень Управления. Но теперь понимал, что, восстань я против этого смрада, система избавится от меня за считаные дни.

Мне было муторно от махинаций, в которые я вовлекался. Но я следовал инстинкту самосохранения, пытаясь честно делать основную работу и оправдывая свои отступления в коммерцию тем же инстинктом самосохранения.

Мною давно и прочно овладело уныние. Но с кем поделиться унынием? С Олей, живущей в мире создаваемых ею художественных иллюзий? Что это даст? Она воспринимает мир эмоционально, и логика моих умозаключений ее лишь огорчит, сподобив на пустые женские утешения. Так зачем бередить ей душу, тем паче в утешениях я не нуждаюсь? Эх, найти бы толковую компанию соратников, пренебрегающих мелкими целями и объединенных целью большой, позволившей бы рассеять тот мрак, что впереди за горизонтом и в душе… Но где их искать? На корабле нашего Управления лишь спасающие себя крысы.

Тем не менее благие дела, несмотря на мой вселенский пессимизм, шли, бандиты арестовывались пачками, освобождались заложники, изымались пудами наркотики. Решетов, осваивающийся с новой должностью, препон нам не чинил, хотя и благодеяниями в наш адрес не злоупотреблял. Сливкина не трогали, даже вручили ему к подоспевшему юбилею какой-то орденок, и он заметно приободрился.

Акимов через труп неизвестного бродяги, опознанный, впрочем, родственниками Тарасова, легализовал кончину товарища, якобы размазанного по асфальту тяжелым грузовиком, и по подложному паспорту отправил его в Эмираты под крыло к коммерсанту Диме от греха подальше. Покойничка же незамедлительно кремировали.

Теперь за нашего авантюриста номер один беспокоиться не следовало. Этот парень мог и в аду устроиться как на курорте. Так что же говорить про курорт?

Вскоре состоялось очередное совещание в министерстве у Решетова, на которое он отчего-то вызвал не Сливкина, а меня. После совещания попросил задержаться. Справился добродушно, какая, дескать, обстановка в конторе?

– Ждем перемен, – честно поведал я.

– А они нужны? – вопросил провокатор.

– Вам решать.

– А где дружок твой?

Я не стал разыгрывать непонимание и морщить лоб.

– Говорят, погиб. Может, и убили. Очередная темная история. А что касается предыдущей, то и вспоминать неприятно…

– Мне тоже.

– Но мне неприятна моя причастность к ней. Абсолютно невольная. И разного рода ваши подозрения.

Решетов криво усмехнулся, похлопал меня по плечу.

– Да ты не расстраивайся особо. Мы ведь уже обсудили тему. И помни, где работаешь: в ментовке. А у нас чего только не бывает.

– А кто ментовкой командует? – нагло вопросил я.

– Ну, пока еще не всей…

«Ах, вот какие у нас перспективы!» – восхитился я про себя.

Из дальнейших пояснений заместителя министра касательно будущего моей персоны можно было сделать вывод типа: ты честный фраер, иди на нары, ночью тебя никто не зарежет, зуб даю.

Я вернулся в контору, застав там смятенного Сливкина с наболевшим вопросом: с какой стати на совещание пригласили третье по ранжиру лицо, проигнорировав главу Управления?

– Дело не в совещании, – ответил я. – У него был личный вопрос по нашим старым недоразумениям. Вопрос разрешили к обоюдному удовлетворению.

– Что за вопрос?

– Вот именно: что за вопрос?

– Ну-да, ну-да… А как насчет нас в общем?

– Сказал – живете спокойно…

По лицу Сливкина разлилась золотая церковная благодать. Глаза истомлено скатились к переносице.

А я, выйдя из его кабинета, подумал, что оптимизм – это недостаток информации, а страх – ее отсутствие. И напрасно мой нынешний недальновидный шеф обольщается смиренностью вылезшего из клетки зверюги. Он еще только осматривается, сонно жмурясь, сладко потягивается, разминая затекшие мышцы, и облизывается лениво, проверяя остроту клыков…

Вот и меня решил лишний раз проверить: дрогну ли, сдам ли Тарасова, коли тот жив, покачу ли бочку на шефа, напрошусь ли в помощники…

Школа прииска, а не милиции научила меня выживанию и, может, спасла сегодня в очередной раз. А вот что спасет Сливкина – неизвестно. Решетов никогда не отмежуется от Управления, своего детища. И не смирится с тем, что выкинули его ставленников и возвысили предателей, в чье число едва не угодил и я.

Но все-таки новый кадровый бэмс грянул стремительно, неожиданно и ошарашивающе: не успели утихнуть страсти по Решетову в его новом качестве, диктор из ящика оповестил народ о назначении нового министра. И на выплывшем в экране фото увиделась знакомая лысина и пронзительный взор исподлобья до колик знакомого персонажа.

В тот же день Сливкин с заболеванием политического характера слег в госпиталь, типа «на сохранение», но данный наивный ход развитию дальнейших событий не воспрепятствовал: настала жатва страшной мести!

Я стоял в холле на первом этаже, когда тяжело отворился створ входной двери и в Управление бодрым шагом проследовали тени прошлого, на ходу обрастая плотью хозяйской уверенности и критического осмысления до мелочей известной им обстановки, оставшейся на некоторое время без должного присмотра.

Десяток рослых мужиков с властными лицами, одетых в кожаные теплые плащи и модные пальто, плечо к плечу шагали по мраморному, залитому светом люминесцентных ламп полу. Пару персонажей отличали широкополые шляпы, что придавало всей группе сходство с кодлой чикагских гангстеров, следующих на крутые разборки с конкурентами. Что, впрочем, в какой-то степени соответствовало истине, как и их общая хмурая набыченность в осознании грядущих трудов по зачисткам неправедного элемента, чей первый ряд составляли им же подобные, доживающие в своих служебных рвениях последние трагические часы.

Я узнавал знакомые лица прошлого начальника отдела кадров, зама по тылу, шефа собственной безопасности, начальников двух экономических отделов, заместителя первого лица…

Возглавлял торжественное шествие Вова Филинов – дружок и бывший, еще по МУРу, сослуживец Решетова, до сей поры – глава одного из наших столичных подразделений, косвенно – мой подчиненный, а ныне, по надменно упершемуся в меня взгляду, – точно гражданин начальник.

Удостоив меня на ходу небрежного рукопожатия, Вова буркнул:

– Ты с нами! – И я послушно пристроился в арьергард построения к лифту, отмечая на себе явно благожелательные взоры новой руководящей банды.

Когда первую партию дородных прихвостней во главе с Филиновым поглотил лифт, отправившись наверх, я, наклонившись к уху возрожденного кадрового заправилы, доверительно спросил:

– А Сливкин-то как?..

– Рожденный ползать летит недолго, – донесся ответ. – Из госпиталя на пенсию.

Да, не помогли нашему шустрому шефу ни покровители из мэрии, ни заступники из министерства, ни наблюдатели из Администрации. И даже банкиры Гуслинский и Волоколамский, прямые партнеры мэра, коим он так усердно подлизывал их кривые стежки-дорожки. Во всех кругах репертуар Сливкина посчитали исчерпанным, и он отправился на помойку правоохранительной истории. Правда, с набитыми до упора карманами. В том числе – внутренними.

Тут было над чем задуматься.

Когда мы вошли в кабинет начальника управления, Филинов, еще не сняв шляпы, уже сидел за столом, разговаривая по телефону спецсвязи.

Положив трубку, указал на меня пальцем.

– Так, – произнес делово. – Товарища представлять не надо. Но поздравить следует. С возвращением в родной коллектив, дорогой.

Раздались робкие аплодисменты.

По всему следовало, что относительно моей персоны Решетовым было спущено положительное указание, стая воспринимала меня за своего и, обнюхав, приветливо виляла хвостами, признавая мою неприкосновенность и нужность.

Далее потянулось совещание, где были намечены жертвы, сроки по передаче дел, распределение персонального транспорта и кабинетов.

Я оставался на прежней должности, как, впрочем, и глава «колбасников» Есин, заручившийся поддержкой Администрации. По слухам – за взятку в пару миллионов иностранной твердой валюты.

Начальников же «колбасных» отделов Филинов назначал сам, исходя из личных соображений, обеспечивая тем самым контроль над доходами Есина и, соответственно, точный отмер своей доли от этих доходов, а потому ни малейших ущемлений от навязанного ему подчиненного не испытывал.

Есин взирал на нового руководителя с преданностью и благоговением, как пес на дрессировщика с поощрительной сосиской в кармане. Есину предстояло не только компенсировать инвестиции, но и приумножить в последующих дивидендах их цифру, что требовало времени и свободы. Времени долгосрочного нахождения в выстраданном кресле и неограниченной свободы в правоохранительном творчестве. То и иное зависело теперь от угрюмой персоны в шляпе, восседавшей за начальственным необъятным столом.

Никаких новаций, указаний и критики в дальнейшем ходе совещания не прозвучало. На насиженные места вернулись профессионалы, знающие, что и как делать. К тому же заранее обо всем договорившиеся в кулуарах. Что же касается Филинова, то его персона определялась сложением личностей Решетова и Сливкина с последующим делением полученной психофизической массы пополам. Результат этакой арифметики подразумевал и определенную философию в деятельности конторы. Нам возвращалась прежняя возможность рубить всех подряд без оглядки и стеснений, непринужденно извиняясь за перегибы в отношении избранных, сохранив при этом налаженные направления рэкета и клиентской крышевой базы, выпестованные Сливкиным и находящиеся под попечительством Есина, на его ответственном хранении.

То есть прежних наших принципов, что коли милиция у нас народная, то и финансируется народом, с миру по нитке менту на погоны, а волка овцы кормят, никто не опровергал. План же по сбору внебюджетных средств в наш фонд, оказавшийся отчего-то к приходу новой власти катастрофически опустевшим, Филинов сокращать не стал.

В общем, ничего бояться не следовало, все уже было…

Выйдя с совещания, я успокоил своих взволнованных переменами оперов, раздал напутствия по текучке и отправился на смотрины уже закончившегося ремонта своей новой квартиры. Перипетии оперативных мероприятий с недавней поры занимали меня, увы, весьма отстраненно. Устал, да и обрыдло все… Корила Ольга: мол, ничего не рассказываешь о работе, да и запас твоих милицейских хохм внезапно иссяк…

Что ей было ответить? Что хохмы произрастают из ситуаций трагичных и грязных? Что работа со временем превращается в рутину по сохранению должности, писанину и выполнение производственного плана? В коммерцию, наконец…

Разве интересует директора завода монотонный процесс обработки болванок? Главное, чтобы процесс шел, рабочим платилась зарплата, болванки убывали по назначению, брак составлял минимальный процент и сходились концы в бухгалтерии. Хотя уместнее было бы мое сравнение с бригадиром команды по прополке сорняков. Среди обычных сорняков попадались и любопытные, невиданных доселе форм, требующие усилий по извлечению их из питательного грунта, выскальзывающие из рук, жалящие и истекающие ядом, с разной глубиной залегания корня, но как только их увядшая куча отправлялась в компост, поле уже зеленело новыми бодрыми побегами. Некоторые сорняки умышленно оставлялись на месте, ибо глушили своей набранной силой развитие особо активной поросли. К некоторым запрещали прикасаться надзирающие над нами селекционеры, ибо вредные растения приносили им полезный урожай.

Когда я осматривал гулкие просторные комнаты новой квартиры, осторожно ступая в носках по сверкающему лаком настилу паркета, позвонил вице-мэр.

– Ну, как ремонт? – поинтересовался снисходительно.

– Я ваш должник! – поведал я с чувством.

– Чепуха, сочтемся. С тобой все в порядке… в свете последних перемен?

Вице-мэра я интересовал как единственная оставшаяся у него в запасе отмычка к нашей могучей конторе. Да я и не обнадеживался иным своим определением в его глазах.

– Вернулись старые друзья, – успокоил его я. – Встреча была трогательной, как сбор одноклассников. Даже директор школы утер слезу.

– А парту тебе не поменяли?

– Увы, все та же.

– Не такая она и плохая, замечу. Не скрипит и не качается.

– И обзор доски широчайший, и отметки в журнале различаются, и учителя как на ладони, – продолжил я.

– Только место к выходу очень уж близко расположено… – посетовал он.

– В случае пожарной опасности в этом есть большое преимущество, – парировал я. – Можно успеть выскочить со всеми учебниками. И даже классный журнал прихватить.

– Значит, нас даже не качнуло на рельсах? – сделал он вывод.

– Конечно. И стрелки тоже никто не переводит.

Он облегченно вздохнул.

– Может, пообедаем завтра? На Тверской. Ты знаешь мой ресторанчик…

– Польщен приглашением.

В квартире прозвенел дверной звонок. Я прошел в прихожую. Ольга.

– Ну, женушка, осматривай свое жилище…

– Ох ты!.. – только и вымолвила она, озирая с порога великолепие наших свежеотстроенных хором с высоченными потолками, огромными окнами и янтарным полом. И прильнула ко мне, внезапно и встревоженно прошептав: – Я так счастлива, и так люблю тебя, и так боюсь…

– Чего ты боишься, милая?..

– Что все пройдет…

Да, все пройдет. Облупится паркет, потрескаются стены, посереет потолок, и, может, кто-то иной соскребет шпателем и циклевочной машиной дух нашей жизни здесь – жизни еще не состоявшейся, но должной когда-нибудь, увы, завершиться.

– Пройдет не все, – сказал я. – Я надеюсь, что в этих стенах еще порезвятся наши внуки. – И обнял родные хрупкие плечи. И приник к губам ее, словно наполненным запахом свежего топленого молока и молодых яблок.

И будто в угаре, побросав на пол одежду, мы слились с ней в ослеплении обоюдного желания, в счастливом палящем миге, и когда властная волна истомы накрыла нас, я опустошенно и счастливо, будто напутствованный свыше, вдруг понял, что сейчас мы зачали ребенка.

Дрожащей ладонью я бережно провел по ее порозовевшей щеке. От кожи ее струились легкие волны сухого жара.

Вдруг глаза ее распахнуто и ясно поднялись на меня. И таилась в них пугающая завораживающая сумасшедшинка.

– Ты думаешь, это случилось?.. – спросила она еле слышно.

– Ты читаешь мысли? – оторопел я.

– Ты что-нибудь слышал про женскую интуицию?

– Слышал. Женщина может догадаться обо всем, кроме самого очевидного. Но… ты опровергла это ерническое и глупое утверждение.

– Как я люблю тебя!

Глава 2

Я готовился к свадьбе, ломая голову, каким образом устроить благолепие и равновесие в ассортименте гостей. Посвящать сослуживцев в официальное изменение своего семейного положения мне не хотелось, как и видеть их жестяные морды на моем интимном торжестве. Исключение составлял лишь доверенный Акимов, выступающий на бракосочетании в роли свидетеля. В списке гостей числились генерал Олейников и вице-мэр. Пригласить кого-то из прошлых друзей я не мог по причинам естественным и объективным. Не мог я не посвятить в факт своей женитьбы и мать. Но, прилети она на свадьбу, мгновенно выявится афера с моим новым амплуа и всяческими документальными подтасовками. Что делать, что делать?..

Ответ на этот, казалось бы, неразрешимый вопрос принес звонок из Америки. Звонил Юра. И, как всегда, преподнес мне очередной сюрприз:

– Ты вроде жениться собрался, Ленка мне донесла…

– Вовремя ты! – нервно усмехнулся я. – Да, собрался, пришла пора. И сейчас ломаю голову…

– Нечего ломать основную ценность организма, – развязно перебил меня товарищ. – Ты ведь насчет мамы тревожишься, да?

– Ну, продолжай… Как говорила Екатерина Орлову.

– Я тут в одну историю влип, но выкрутился, ты в курсе… – В тоне его прозвучала нехорошая многозначительность.

– И что? – Меня пробил пот.

– Ничего. Твоей маме пришлось подтверждать наше родство, то-се…

Колени у меня подогнулись, и я оглушенно присел в кресло.

– Я все сыграл, как на скрипке, – продолжил Юра. – От увертюры до коды. Даже не переживай.

– А почему она не позвонила, даже не намекнула?.. Я ведь с ней недавно говорил…

– Мама прониклась деликатностью сложившихся обстоятельств, соблюдает осторожность… К радости нашей, ее общая реакция на события нейтральная. Так что смело звони, приглашай. И мы с Леной прилетим, если не возражаешь.

– А… как с твоими документами, да и вообще…

– Все учтено, я теперь Джордж… это… Кларк!

– Мазурик ты из первой мировой десятки…

– Спасибо за комплимент.

Обмирая, я набрал номер телефона родительницы. Сообщил о свадьбе, робеючи. Прибавил:

– Тут, правда, есть некоторые нюансы…

– Мне Юра все объяснил, – довольно миролюбиво промолвила мать, уже привыкшая к неординарным похождениям сыночка и, видимо, смирившаяся с их неизбежностью. – Не подведем. Главное, ты себя не подведи. Сердце изболелось… И как тебя угораздило! Как вообще ты там смог… Ладно, потолкуем еще.

Как же я обольщался замкнутостью и конфиденциальностью предстоящего мероприятия! Ольгу, что ни говори, знал не только театрально-киношный бомонд, но и каждый прохожий, а потому слухи о ее предстоящем браке поползли изо всех углов, достигнув многих ушей. И вскоре как Филинов, так и Решетов выразили мне свою обескураженность в игнорировании мною их особ, отчего-то не включенных в число участников празднества. Я выкрутился, поспешив заверить их, что официальные приглашения еще сортируются в типографии и, дескать, с претензиями они промахнулись. Набился в состав гостей и хозяин «Капитала», видимо прельщенный возможностью потолкаться в неформальной обстановке плечом к плечу с вице-мэром. Но если бы только он! Я сам не заметил, как оброс многочисленными связями с важным чиновным и коммерческим людом, устремленным ныне, на фоне торжества, приложиться к моей охранительно-карающей деснице.

Впрочем, присутствие на свадьбе Олейникова, Решетова и Филинова сыграло положительную роль: им претила толчея ротозеев и фотографов из желтой прессы, а потому подступы к ночному клубу, дружески предоставленному нашим подопечным владельцем под основное действо, перекрывали бескомпромиссные менты из ОМОНа, на углах стояли патрульные машины, а парадный и черный входы в заведение курировали бесстрастные и вежливые прапоры из лубянской комендатуры.

В ЗАГС нас провели через служебный подъезд, процедура заняла считаные минуты, отыграл записанный на диск марш, хлопнуло шампанское, очарованная моей широко известной в массах супругой регистраторша ляпнула: «Заходите еще…» – и мы, нырнув в машину с затемненными стеклами, поспешили к гостям.

Свалившихся на меня подарков я не ожидал: тут были часы в платине и в золоте, мебельный гарнитур, новенькая машина для Ольги, пара кашмирских контрабандных ковров от «Днепра», офисное помещение в новостройке от Алика, предназначенное для сдачи в аренду, а Вова Филинов просто и незамысловато сунул мне за пазуху конверт, прокомментировав сухо:

– Подъемные.

Подъемных насчиталось на новый «Мерседес», что навело на тревожные размышления о масштабах и качестве совместной деятельности под руководством дарителя, не склонного, как мне было дано прочувствовать, мелочиться по жизни в принципе.

– Ты многое мне не договариваешь, – отстраненно оценивая масштаб подношений, шепотом укорила меня невеста, принимавшая цветочки и бижутерию от своих собратьев по творчеству – обремененных славой, но никак не капиталом и властью.

Тем не менее букет из чиновников, дельцов и богемы поразительно ужился в своей разносортице взаимных интересов друг к другу, и свадьба получилась лихой, веселой и душевно-бесшабашной. И даже Решетов в обнимку с вице-мэром и Филинов под ручку с долговязой популярной балериной, свободно различавшей с высоты своего роста примятую макушку его шляпы, отправились к выходу уже под утро, крайне довольные отгремевшим загулом, с винными пятнами и следами салата на брюках и галстуках.

Я же, проспавшись после очередной брачной ночи, выслушал мнение Ольги о прошедшем торжестве.

Супруга к моему пробуждению уже сидела в халате на кухне с полотенцем на голове и пригубливала свежевыжатый сок из высокого стакана.

– В общем, я вышла замуж за мафию, – горько резюмировала она, рассматривая свою кисть, охваченную подаренным ей браслетом в россыпи бриллиантов.

– Я сам в шоке, – честно признался я. – Но, видимо, эти подарки – результат выросшего народного благосостояния. А мафии нет, дорогая. По крайней мере, в России. Есть разного рода группы по интересам, иногда объединяющиеся во временные сообщества, но и только.

– В каком же сообществе состоишь ты?

– В первую очередь, в сообществе с тобой, если не возражаешь.

– А ты уверен, что живешь в сообществе с собственной личностью?

– То есть в ладу с совестью? – перевел я. – Уверен. И вообще считаю себя приличным человеком. И мне многое не нравится в моем окружении. Но теперь вопрос к тебе: можешь ли ты постоянно одергивать режиссера? Можешь ли ты навязывать ему свое мнение? И сколько ты продержишься в театре, если, к примеру, заявишь, что тот или иной спектакль заказной, а предлагаемая тебе роль пошла и в принципе порочна?

На меня вдруг накатили раздражение и усталость. Тоже мне, ревнительница моральных устоев общества, живущая под хрустальным колпаком своей избранности и фарта…

И накатило желание рассказать ей всю свою подноготную – желание неудержимое и едкое, как понос. Я сжал пальцы в кулак, наливающийся тяжестью и силой, как кистень, и врезал от души по мраморному подоконнику, крякнув от боли в отбитой кости.

Подоконник не дрогнул. Квартирку мне выстроили основательно.

Она подошла ко мне, мягко обвила руками, произнесла виновато:

– Я ощущаю вокруг тебя какую-то пропасть… Я не вижу эту пропасть, но она где-то рядом… А ты – на ее краю. Все время. И мне страшно.

– Эта пропасть называется нашей жизнью, – сказал я. – Над которой мы пока относительно беззаботно парим. И я сделаю все, чтобы подъемную силу под крылом не одолела сила тяготения…

– Ну и закончим на этом, – примирительно подвела она итог. – Ты не забыл, что через час приедет твоя мама?

Прилетевшую накануне свадьбы мать я устроил на прежней квартире.

– А вечером – Юрка с Леной, – прибавил я.

– Только я сегодня допоздна в театре. – Она сдернула с головы полотенце и отбросила назад влажные после душа волосы. – Не знаю, застану ли их. Но тебе хлопотать не придется: холодильник набит остатками пиршества, оцени мою хозяйственность.

– Я ценю не только твою хозяйственность… – Я привлек ее к себе.

– Подожди… – Она отстранилась. – У нас еще целая ночь впереди… И вообще, не обольщайся победами: скоро бегать от меня будешь…

– В каком смысле? По бабам?

– Я те дам по бабам!

– Виноват по поводу неудачной остроты…

– Так-то!

И, горделиво тряхнув своей соломенной копной, она пошла переодеваться.

А вскоре приехала мать.

На свадьбе она держалась раскованно, без тени какой-либо удрученности, мило ворковала с гостями, умело обходила углы вопросов о своем нынешнем положении, работе и местопребывании, но, оставшись со мной наедине, ударилась в слезы.

– Ты куда залез? – с тоской вопрошала она. – Тебе же надо выбираться из этой клетки как можно скорее! Если все раскроется, от тебя останется мокрое пятно! Я вчера посмотрела на этого вашего Решетова… Он даже не будет тебя сажать! Ты просто сгинешь в никуда. Это все равно что жить в обнимку с бомбой!

Тут мне и в самом деле стало страшно. Вот она, женская интуиция. Не основываясь ни на чем, лишь на одном поверхностном взгляде, мать усмотрела всю суть ситуации, системы и человека, вставшего у нее во главе.

– С моей горы теперь надо съезжать на тормозах, – промямлил я. – Очень аккуратно, не допуская спешки.

– Разгоняться в гору не надо было! А жена? Она ведь у тебя не актриска из варьете. У нее ведь запросы! И Америкой ты ее не соблазнишь. Да и как теперь сам туда попадешь?

– А… при чем тут твоя Америка?

– А потому что бежать тебе рано или поздно куда-то придется! И не в Сызрань же!

– Там-то как раз скрыться проще, чем в Нью-Йорке, – ответил я, не уверенный, впрочем, в справедливости данного утверждения.

– В общем, – вздохнула она тяжко, – мне остается только молиться…

– А мне – полагать, что все случившееся от Бога, а не от лукавого, – сказал я.

– Если бы так…

К вечеру прикатили Лена и Юра. Парочка сияла довольством, лоском и изыском модных заграничных одежд.

– Ничего так устроился, – удовлетворился Юра осмотром моей квартиры, еще не успевшей обрасти мебелью и мелочами быта. – И вид из окна неплохой…

– Поменялся бы? – спросил я.

– Да ни за что! – ответил он уверенно. – Ни за какие пряники!

– Это еще почему?

– Потому что у меня в окне – океан, – сказал он. – Потому что ты дышишь здесь серой, а я – морем. Потому что ваша вода с привкусом керосина. А та, что продается в пластиковых банках с красивыми этикетками, из того же водопроводного крана. Жратва опасна для здоровья, одежда – подделки под оригинал, социальной защиты никакой, а уж если тут заболеешь…

– То поедем лечиться к вам, – продолжил я.

– Ну да, всей Россией… – усмехнулся он. – Хотя… – Пожал плечами. – Ты молодец, признаю. Преодолеваешь социальные недоработки государства личным усердием. Да так, что у всех голова кругом…

– У кого «у всех»?

– У меня, у Ленки, у мамы твоей… И у сослуживцев, наверное… Того гляди, в генералы пробьешься.

– И перспективе «генерала» не завидуешь? – спросил я, доставая из холодильника снедь.

Он, не ответив, протянул руку к журнальному столику, на котором лежали мои часы – золотые, наградные, от благодарного Сливкина, с эмблемой МВД на циферблате. Брезгливо подкинув их на ладони, положил на прежнее место. Затем изрек, посмотрев на свое запястье, где красовался платиновый бочонок «Фрэнк Мюллер»:

– Мои, по-моему, лучше.

– И у меня такие же есть, – хмыкнул я.

– Но украшаешься-то ведомственной фурнитурой. Потому что «Фрэнк» сеет сомнения в казенных завистливых умах. Какие вы все-таки лицемеры… Так что не завидую. И дело тут не во всяких побрякушках, ты к ним равнодушен, я знаю. Дело, брат, в большой и прекрасной свободе бытия!

– Да где ты ее видел?..

– Ну, в возможности устремления к таковой свободе. А с ней у тебя тяжко. Даже, я бы сказал, никак.

– Да ладно тебе! – фыркнула возившаяся у плиты Ленка. – Еще недавно одной ногой за порогом тюрьмы стоял, а сейчас разглагольствует!

– О! – оживился я. – А что у тебя за история случилась?

– Не будем о печальном, – сказал Юра. – Но, если вкратце, согрешил я на ниве подделки кредитных карт, но раскаялся и был прощен.

– То есть сдал подельников? – благодаря приобретенному опыту мгновенно сообразил я.

– Подельники кинули меня с долей, потом пытались удалить из списка пребывающих на планете лиц как нежелательного свидетеля, так что виноваты сами, – ответил Юра. – Ну а я, как лицо, просветленное истиной закона, не убоялся чистосердечного признания. А поскольку жизнь моя подвергалась угрозе, попал под программу защиты свидетелей. И обрел имя Джордж Кларк.

Объяснение было логичным, но какую-то недоговоренность, а может, и ложь в его словах я почувствовал, однако открыто усомниться в озвученной версии себе не позволил. В конце концов, Юрина судьба отныне меня не касалась. Но, приди подобный мошенник в нашу контору с повинной головой, события для него развились бы в ином направлении. В самом деле – забрел бы к моим операм какой-либо таджик или узбек, имеющий целью сдать сообщников, в чьей компании до сего он совершил серьезное преступление, окунули бы мы его в бетонную надежность камеры, как в сейф, дабы не драпанул и не исчез до суда, подтянули бы поводок обещания условного срока и забыли бы о нем до поры. А тут мечись по инстанциям с выправлением паспортов и прошением об иммиграционных льготах, как будто иных дел нет. Не слыхал я о подобных подвижниках в нашем меркантильном горячем цехе, где не до штучных работ во имя забавы или пустого участия.

– Чего головой-то качаешь? – спросил Юра.

– Похоже, тобой занималась не полиция, а Армия спасения или же Красный Крест, – ответил я.

– Там просто внимательно читают Библию, – возразил он. – Где сказано, что один раскаявшийся грешник дороже десятка праведников. Это, кстати, дополнительный аргумент в пользу выбора моего местожительства.

– Да, мошеннику среди простофиль – как щуке среди плотвы, – подтвердил я.

– На себя посмотри.

– Я жертва навязанной мне судьбы, не путай. А ты-то чем теперь занят?

– О, отныне он у нас пай-мальчик, – оглаживая плечи муженька, сказала Лена. – Я же тебе говорила… Владелец компании по продаже авиабилетов. Наращивает оборот, заключил прямой контракт с «Люфтганза» и с «Бритиш-эйр-вэйз». Скоро будет монополистом на рынке. Ну, наливайте, выпьем за новобрачных…

– Но вы ведь тоже в их числе!

– Правильно! Выпьем и снова нальем!

– А у меня к тебе предложение, – сказал Юра, пытаясь зафиксировать вилкой ускользающий по орбите тарелки кусок студня. – Можем наладить отличный бизнес, коли ты сейчас при больших мусорских делах. Давай создадим охранную структуру.

– Этих структур как ворон на помойке, – поморщился я.

– Правильно. Но наша будет отличаться спецификой. Обеспечение безопасности приезжающим зарубежным бизнесменам, помощь в выходе на нужных людей, информационно-техническая поддержка… Ну и частная сыскная деятельность по заказу ваших толстосумов.

– Что за деятельность?

– Изменяет ли жена, замышляют ли каверзу конкуренты, что за мысли в головах доверенных лиц… – Он вдруг светло и виновато улыбнулся. Прибавил сокрушенно: – Все же сидит во мне мент, не дает покоя…

– И ты готов переехать в Москву и заниматься…

– Ни в коем случае! – Он поднял руку. – Чур меня. Я готов побыть здесь, дабы создать фундамент фирмы. Далее в дело вступают иные люди. А мы в доле. Можем определить ее ежемесячный размер, и пусть капает…

– Ты представляешь себе размер инвестиций? А техника, штат, помещение, лицензии? Заказы, наконец. Они ведь с неба не упадут.

– Под эту идею даются деньги, – произнес он веско. – Одним из питерских миллиардеров. Техническими условиями займусь я, потрачу месяц-другой. От тебя же требуется исключительно благословение. Ну, а когда предприятие заработает – косвенная поддержка. Разрываться между службой и хобби тебе не придется. Подумай о завтрашнем дне, о личном подсобном хозяйстве… Ведь как бывает? Сегодня ты на вершине, на Олимпе, а завтра он оказывается Везувием… Ба-бах! И вот ты опаленный, в синяках и в переломах ползаешь у подножия, не зная, куда приткнуться… А былое величие обращено в пшик и в насмешку.

– Действуй, – согласился я равнодушно. – А там – война планы покажет.

– Какая еще война? У нас тихий, невидимый фронт.

Засиделись мы допоздна, застав прибывшую со спектакля Ольгу, а далее, не успев за бегом времени в разговорах и тостах, встретили мутный цементный рассвет, всполошились и принялись за мытье посуды и лихорадочные сборы: утром мы улетали в Эмираты, в трудно выклянченные нами на службах недельные свадебные отпуска, а Лена и Юра еще задерживались в Москве по загадочным своим делишкам.

– Какие замечательные ребята! – сделала окончательный вывод о посетившей нас парочке моя наивная супруга, склонная подчас к легкомысленной восторженности. – И как жаль, что живут они так далеко…

Я тонко усмехнулся в ответ.

– Ты со мной не согласен? Или… что? Ну! – подпихнула меня локтем. – Ты опять чего-то недоговариваешь?!

– Наши с ними встречи будут чаще, нежели со многими из тех знакомых, кто живет рядом и кого мы не видим годами, – нашелся я. – Усмешка относится к такому вот парадоксу.

– Это ты верно… Взять тех же родственников, казалось бы…

– Группа лиц, периодически собирающаяся пересчитаться и вкусно покушать по поводу изменения их количества, – констатировал я.

– Какой же ты все-таки ядовитый, – поморщила она носик досадливо. – Сплошная логика, расчет и анализ. Тебе не скучно?

– С тобой – нет, – ответил я. – Поскольку все обозначенные категории несовместимы с тем, что называется любовью. А это – главное, ради чего и стоит жить.

– Не врешь? – смешливо прищурилась она.

– Вообще-то я большой обманщик. Но исключительно по работе…

Глава 3

Неделька в Эмиратах истекла, как вода в пальцах, – вода золотого Персидского залива, отороченного разноцветьем ракушечного приливного намыва.

Мы блаженствовали под теплым зимним солнышком на пляжных изумрудных газончиках, купались до одури в теплой неге прозрачной, как воздух, воды, а вечерами бродили в закоулках старого города, полыхавшего заревом реклам, заглядывая в бесчисленные лавочки.

Не обошлось без совместного ужина с беженцами Димой и Тарасовым, выправившими себе долгосрочные визы и злодействующими здесь на ниве продажи и покупки недвижимости. Основную партию в бизнесе, конечно же, вел пройдоха-коммерсант, а бывший чекист отныне подвизался у него в подручных, тяготясь такой ролью, но и смирившись с ней. Ему явно досаждала невостребованность его ярких оперативных талантов и участь прихлебателя при деловом энергичном Диме, чьи предпринимательские таланты, не стесненные милицейским и уголовным произволами, развивались на благодатной почве арабского бизнеса без удержу и оглядок.

Дима основал десяток оптовых магазинов и торговал квартирами в ежедневно расширяющихся кварталах новостроек, как вокзальными горячими пирожками.

– Тебе надо открыть здесь банковский счет, – улучив момент, когда мы остались с ним наедине, заявил он безапелляционно. – Посылать твои деньги в Россию стало затруднительно.

– Да какие еще деньги, забудь! – отмахнулся я. – За что? Все быльем поросло!

– Чуточку каждый месяц с меня не убудет, – сказал Дима, многозначительно округлив глаза. – Кто знает, как повернется жизнь? Ты – моя страховка. А я – твоя! Никому не ведомо, что за подлянки таятся в дне грядущем… Так что завтра поедем в банк, я договорюсь все устроить, хотя у тебя и нет постоянной визы. Но менеджер – свой парень, я его подогреваю, когда у меня всякие проводки интересные случаются… Супруге счет не нужен?

– Как тебе здесь удостоверение МВД…

– Почему? Я бы его в рамочку на стенке повесил.

– По Москве не скучаешь?

– В кошмарах снится, – ответил он вдумчиво. – Черная слякоть, сырой мороз, чеченский подвал… Никому не советую.

На миг мне малодушно захотелось поменяться ролями с Тарасовым. Хотя стоило ли прозябать в такой роли? Да и против судьбы не попрешь… А судьбою моей теперь стала Ольга. И променять ее я не смог бы ни на какой коралловый рай.

Но когда, возвратившись, я ступил на порог Управления, вмиг окутавшись его свинцовой атмосферой, вспомнил прошедшие незабвенные деньки своего краткого курортного отдохновения с тоской и огорчением отторгнутого из небесных кущ грешника, должного вернуться на предназначенную ему сковороду.

Однако сослуживцы возвращению моему были рады, работа в отделах кипела, Филинов расправил крылья, паря в административном поднебесье, и в конторе царил приподнятый дух уверенности в завтрашнем дне.

Наш пиратский флагман, воплощенный в ведомстве Есина с командой его упитанных обэхаэсэсовцев, уверенно утюжил воды частного бизнеса беспощадным обширным тралом; вороватые оперские невода, скинутые на невидимых лесках из иллюминаторов, укрывались под ватерлинией, и, судя по качеству одежды сотрудников и количеству их тесно припаркованных у конторы иностранных машин, переживать за неустроенный быт подчиненных начальству не стоило. В моем департаменте на тяготы жизни тоже никто не сетовал. Для себя я выработал простой принцип: не влезать в частные дела подчиненных, вовлечение своей персоны в их махинации исключать, равно как и возможность получения от них мзды за свой либерализм. А коли требовалась их поддержка по моим личным вопросам, я с каменной мордой отдавал соответствующие устные распоряжения. Исполняемые беспрекословно и без комментариев.

Вова Филинов встретил меня с распростертыми объятиями. До поры отгремевшей свадьбы наши отношения отличала дружественность с оттенком корректного глубинного безразличия, но ныне мы изрядно сблизились как в неформальности общения, так и благодаря равному нам покровительству Решетова. Кроме того, откровенное расположение ко мне Олейникова, ныне генерал-полковника и второго человека в госбезопасности, беспрепятственно вхожего к президенту, навело Вову на естественные соображения относительно моих силовых возможностей. Соображения эти напрочь исключали как помыкание мною, так и целесообразность конфронтации. Я лишь усиливал его позиции, тем паче не пытаясь его подсидеть и не испытывая нужды в критике и в противоречиях.

Но все же заноза недоверия, рожденная из моего возрастающего влияния в высших сферах, Филинова покалывала, и настала пора ее извлечь, ухватив за скользкий неприметный кончик. Благой повод дал он мне сам.

– Решается вопрос о заместителе, – непринужденно начал он, закуривая и нервно переставляя с места на место перед собой пепельницу. – Какие мысли?

Мысли мои были просты: как я уже бесповоротно уверился, в нашей стране начальник всегда выбирает заместителя глупее себя. И кандидатуру для слепоглухонемого дублера Филинов, конечно же, наметил, но приличия был соблюсти обязан. Как, увы, был бы пригвожден и к согласию, вырази я намерение подрасти в должности. Должности пустой по возможностям и хлипкой в своем постоянстве. Рассчитанной на амбициозного недальновидного выскочку.

– Не ко мне. – Поджав губы, я решительно помотал головой. – Не хочу, не буду. И если интересно, вообще никуда не хочу. А уж коли вдруг станут выдергивать наверх – удерживай, не отпускай, такая просьба. В том случае, естественно, если я тебе тут нужен.

– Естественно, нужен! – загорячился он, вмиг оттаяв душой и зардевшись, как бузина. – Но тебе ведь тоже расти и расти… Ты скромностью-то не злоупотребляй, старина!

– Вот когда ты станешь заместителем министра, можешь порекомендовать меня на свое нынешнее место. Но только при этаком раскладе. – Я многозначительно поднял палец.

Он блеюще, одобрительно засмеялся. А отсмеявшись вынужденное, раболепством натуры продиктованное, поведал последние новости: дружище Сливкин окопался в мэрии в числе ответственных лиц, ведающих туманными вопросами безопасности. Помогла давняя и дальновидная его спевка с главой ГУВД. Иосифович перебрался в Совет Федераций на место Решетова. Этакая рокировочка без перспектив, однако с сохранением чиновной формы лица. Впрочем, Филинов не исключал его возможности омандатиться лоббистом от мелкого округа, пополнив ряды проституирующего контингента Государственной думы. Правой рукой Решетова вновь стал Соколов, получивший должность советника. Я попытался представить судьбу некогда гробивших его по заказу сверху оперов, и мне невольно припомнились мои беженцы в Эмиратах. Туда, ребята, туда или хотя бы в упомянутую моей мамой неведомую Сызрань… Воистину, не бей лежачего, он может встать.

О делах подведомственных мне отделов Филинов даже не заикнулся, нарочито давая понять о всемерном доверии к моему руководству отписанной мне епархией, куда я и последовал для раздачи похвал, выговоров и всяческих мелких разбирательств.

Забот, как всегда, обнаружилось с избытком. Судебные тяжбы, склоки с прокуратурой, кляузы адвокатов, провалы агентов, включавшие их физическое устранение бандитами, – что поделать, судьба барабанщиков… Разбитая оперативная машина, врезавшаяся в патрульную городскую, утрата по пьянке пистолета и служебного удостоверения… Настоятельная просьба одного из важных для нас стукачей, грешившего продажей героина, приструнить ментов по месту жительства, навязывающих ему для реализации собственный конфискованный товар… Наконец, нестыковка в бухгалтерии по девятой статье оперативных расходов, ибо на контрольную закупку оружия давались рубли, а преступники непременно требовали доллары, операм пришлось идти в обменный пункт, но на следующий день курс американской валюты катастрофически упал, и теперь ребятам на полном серьезе вменяли обвинение в умышленной растрате. Заместитель начальника отдела заказных убийств, вечерком вышедший с помойным ведром во двор, столь усердно вытряхивал прилипшие к его стенкам картофельные очистки, что выронил в бак из нагрудного кармана куртки свой сотовый телефон. Невелика потеря, но утром в баке обнаружили труп какого-то коммерсанта, и теперь подозреваемый ходил по инстанциям, бия себя в грудь и изрыгая запальчивые клятвы под задумчивыми взорами прокурорских следаков.

Нда-с. Милые, привычные пустяки нашей нелегкой службы.

И еще. Вчера случился юбилей Есина и сопутствующий ему банкет с широким кругом приглашенных. Банкет удался, порожнюю посуду выносили мешками, но двух оперов застукали в генеральском сортире первого зама, располагавшегося возле приемной и оставшегося незамкнутым на ключ, со спущенными брюками, в момент якобы непотребного соития. Велось служебное расследование. Хорошо, опера относились к «колбасникам» и на мой коллектив не упало нечистой тени.

Нововведениями Филинова, грешившего, к удивлению моему, склонностью к метафизике, явились распоряжения о принятии в штат конторы астролога и психолога, оформленных на гражданские вспомогательные должности делопроизводителей. Психологу вменилось в обязанность составить справки по сотрудникам, определяющие их подлинное нутро и пристрастия, а астролог ваял гороскопы, касающиеся оперативных мероприятий, их успешности и надлежащего соответствия ситуации с вовлеченными в нее персонажами.

У данной новации нашлось немало приверженцев, но всколыхнулось управление собственной безопасности, расценившее посвящение гражданского оккультиста в секреты нашей кухни как угрозу вероятного шпионажа.

Выслушав предостережения особистов, Филинов распорядился вести работу с астрологом под их надзором, не отягощая его осведомленность откровенными деталями. Затем, будто бы заразившись флюидами бдительности, повелел уволить конторского парикмахера, заподозрив в нем не то доносчика Сливкина, не то информатора госбезопасности. Парикмахер и в самом деле задавал много излишних вопросов в процессе облагораживания наших офицерских незатейливых стрижек, что и меня подвигало на некоторые неясные подозрения в отношении его витиеватой персоны.

Отделу кадров был спущен приказ об изъятии всех внештатных удостоверений, выданных прошлым руководством своим полезным людишкам: коммерсантам на доверии, журналистам из сочувствующих, отставникам с заслугами. В кадры потянулась очередь с улицы. Принявшим повторную присягу в верности и в материальной полезности, документики снисходительно возвращались. Исключением являлись постоянно отирающиеся в конторе директор фонда Абрикосов, удержавшийся, отрезав всех конкурентов, на своей вольной должности, и поставлявший свинину в столовку мусульманин из Баку, бывший тамошний «колбасник». Эти прихлебатели были «внештатниками в законе», прибегая в контору на поклон к новому начальству без промедлений, как старые боевые кони на звук полковой трубы, и зная, ради чего прогибать хребты в кабинетах полицейских динозавров.

На следующий день я был вызван в министерские выси к вступившему в должность Соколову.

Принял он меня дружелюбно, но в гриме надменной начальственной покровительности, с лицом сановным, ответственным, строгим.

– У шефа есть к тебе предложение, – начал, не вдаваясь в преамбулы. – Перейдешь в его аппарат. Я – советник, ты – помощник. Через месяц – генерал.

Что-то подобное я и предполагал, отправляясь на это рандеву.

В колени повалились бы сейчас Соколову орды милицейских полканов, окажись на моем месте да заслышав столь милое их сердцам и карьерным душам приглашение к облачению в штаны с лампасами и в высокую баранью папаху – наряд, согласно эстетике моих представлений, не иначе как клоунский, под комплекс неполноценности скроенный. Но и меня золото генеральских погон ворожило и щекотала заманчивость возвышения над толпой, как взлет на чертовом колесе, и выигрыш новой, непомерно высокой ставки в рискованной моей игре. Но где-то внутри шептал рассудительный, мудрый голос: «Стой! Впереди яма с колом на дне!»

Не за красивые глаза приглашал меня к себе Решетов, нечистой силы однокровник. И не по душевному расположению, хотя известные симпатии ко мне, конечно, испытывал. Но нужен ему был служака на работу черную, безропотную, грехами тяжкими проникнутую и возможным бесславием завершавшуюся. Да и поди выдержи его ежедневные придирки, хамство и спесь. Все нутро перекоробит. А пути назад уже нет.

Вот и выбирай тут. Отказ ведь тоже боком выйти способен.

Сделал я над собою усилие, улыбнулся и сказал добродушно:

– Я парень крестьянского склада, к хозяйству привыкший. А тут по всем землям скакать придется, все наспех решать, вприглядку, да чтоб без ошибки. Не хватит сноровки. И себя огорчу, и министра.

– Пойми! Нам сейчас нужны проверенные люди, настоящие товарищи по оружию, так сказать… – неожиданно загорячился Соколов, никак не ожидавший моего отказа, а готовый, видимо, уже протянуть мне свою короткопалую длань для целования. – Мы ведь с тобой могли бы, Юра…

Я хотел сказать ему, что доверенных лиц в избытке бывает только у дураков, но никак не у Решетова, что манипуляций нами и всевозможным столкновениям нас лбами не будет числа, но предпочел умолчать о предвидениях, посетовав с виною в голосе:

– Не вписываюсь я в масштаб, подведу. Да и тебе лучше, чтоб я на подсобном огороде оставался бригадиром. Случись чего – всегда под рукой и косы, и лопаты…

Он запнулся, призадумавшись. Потом произнес вяло:

– Может, и так…

– Вот ты так и доложи.

– Сгубит тебя скромность, Шувалов.

– Как раз скромность еще никого не губила.

– Ну, бывай.

Я вернулся на службу, где в приемной возле моего кабинета меня ожидал начальник отдела этнических группировок. Многозначительно качнув головой, передал мне портативный магнитофон с проводом наушника. И записочку: «Техническая запись из «Славянской». Утренняя».

В гостинице «Славянская» в огромных количествах проживали чеченские группировщики. Откормленные плечистые дылды, они толпами бродили в холле и в ресторанных пространствах, одетые в домашние тапочки и в войлочные шапочки. Бесконечно протяженная во времени сходка с обсуждением постоянно меняющейся криминально-коммерческой ситуации, круглосуточный клуб интересных бандитских встреч.

Я нажал на кнопку воспроизведения, и тут же зазвучали знакомые голоса. Тенорок Сосновского, баритоны Филинова и Соколова, резкий гортанный акцент одного из владельцев «Славянской», а также упрямый бас известного лидера чеченской братвы.

Соколов, видимо с подачи Решетова, представлял деловой кавказской публике нового начальника управления: дескать, просим жаловать, свой парень, всем успехов в сотрудничестве.

Я прослушал запись и передал магнитофон обратно в руки верного человека. После этого представления нам требовалось определиться в своей внутренней политике относительно одиозной чеченской общины. Ее тесная связь с влиятельными кругами предполагала осмотрительность и начисто отвергала лобовые репрессивные решения. Но потакать этой мрази я не собирался. Равно, впрочем, как и тот же Филинов, принудительно вовлеченный в лояльное сотрудничество с тем племенем горцев, что издавна привыкли зарабатывать деньги кровью и потом. Кровью врагов и потом рабов. Но открытая конфронтация могла сослужить нам плохую службу. Зато тайная программа стравливания славянских и кавказских банд была куда эффективнее любого официального противостояния. Регулировать уголовные взаимоотношения нас никто принудить не мог, гробы для разбойников изготовлялись ежедневно, а каким образом из книги живых они переносились в книгу мертвых, умалчивала наша служебная тайна, не отмеченная ни в каких документах, даже в самых секретных. Для подобного рода деятельности мы предпочитали изустный способ общения, да и в нем фигурировали выражения обтекаемые, способные толковаться разно и нелинейно. Однако недопонимания и недоговоренностей между нами не существовало, наши позиции были неуязвимы, и враг лишь скрежетал зубами бессильно, подсчитывая потери, не в состоянии выставить счет за урон первоисточнику своих бед.

Бытовало, естественно, множество кривотолков и голословных выпадов в наш адрес, сказки о тайном сообществе убийц в погонах под названием «Белая стрела», но подобные бездоказательные обвинения играли нам на руку как устрашающая реклама, заставлявшая трепетать в ожидании встречи с нами множество разношерстного жулья.

– В гостинице не все благополучно, – сказал начальник отдела. – Грядет серьезный конфликт между учредителями. Там в доле иностранцы, и они недовольны разделом доходов и неоправданностью расходов.

– А рулят «чехи»?

– Конечно.

– Смелые ребята иностранцы…

– Думаю, могут прогреметь события, – продолжил он.

– И прогремят, – согласился я. – Только что тут попишешь? – Я указал на магнитофон. – Такие компании собираются накануне каких-либо увлекательных происшествий. Но как их упредишь? Если провести душеспасительную профилактическую беседу, нам могут вменить отстаивание интересов той или иной стороны… А может, меркантильные поползновения. Вопрос: за что бороться? За роль ангелов-спасителей? Она бесплатная. А в чистых помыслах в наше время сомневаются больше, чем в откровенном надувательстве. Но если есть желание проявить себя гуманистом – пожалуйста. Под личную ответственность.

– Если бы ко мне пришел простой работяга с бедой, я бы за него впрягся, – прозвучал ответ. – Из принципа. А тут кто у барьера? С одной стороны бандюги, с другой – экономические оккупанты, решившие поднажиться в стране третьего мира, которая им и на хрен была бы не нужна, будь здесь устроенность и порядок.

– Вот и я о том же. Ты лучше скажи, как у нас дела с фальшивомонетчиками?

– Завтра вместе с группой улетаю в Дагестан. Местные обстановку отработали, там все готово.

– Вот это дело…

Мы уже три месяца занимались выяснением источника поставки фальшивых долларов в столицу через представителей дагестанского сообщества. Доллары были отменного качества, со следами клише на гознаковской бумаге, с внутренней лентой, шелковыми ворсинками и водяными знаками. Обработанные, вероятно, хитроумным магнитным составом, купюры, чьи номера не повторялись, беспрепятственно проходили проверку на банковских детекторах.

Нам удалось выйти на поставщика и произвести контрольную закупку. Вчера на рейсе Москва – Питер был задержан курьер из Махачкалы.

– Что там с курьером? – спросил я.

– Весьма симпатичная дама, – донесся ответ. – И очень красиво получилось с ее задержанием. Она в аэропорте в туалет пошла, а когда платье и прочее бельишко поправляла, у нее из пояса, в котором деньги, пачка выпала. Она и не заметила. А следом в кабинку другая дама зашла. И встречаются же, доложу, порядочные люди! Узрела на полу деньги и помчалась к милиционеру в зале. Вот, мол, потеряли. А мои опера, глядя, как она бежит с этой пачкой в протянутой руке, просто одурели… Ну, вопрос: где нашли? В сортире. А кто туда до вас наведывался? Она зал оглядела и тычет пальчиком – вон она, растяпа! Дальше – дело техники. – Он потер лоб. – Только курьер с изыском оказался. С удостоверением ФСБ. Подлинным.

– Откуда у нее удостоверение?

– Сотрудник… И прикрывала она, думаю, весь транзит. У нас тут еще проблема: в Гознаке надо образцы бумаги для сравнительного исследования взять. Так хрен получишь! Целая процедура, с двумя десятками подписей… И все ради пары листочков. А у наших клиентов этой бумаженции – центнеры. А ведь источник, подозреваю, аналогичный…

– Ты ко мне плакаться пришел?

– Да так, наболевшее…

В обед встретился с Юрой. Тот до сих пор крутился в Москве, безраздельно захваченный идеей создания частного охранного предприятия: подбирал помещение, кадры и технику.

– Уставные документы и лицензии получил, – доложил он, усаживаясь на стул и рывком от плеча стягивая с себя петлю галстука. Шумно выдохнул воздух. Произнес: – Ну и беготня! Каждый день в мыле!

– Было бы ради чего стараться, – заметил я.

– Есть ради чего, – ответил он уверенно и веско. – Подписал сегодня аренду на особняк. Закрытая территория, своя парковка. Три этажа.

– Серьезный замах. Смотри, как бы инерцией не опрокинуло…

– Это ты про себя? – осведомился он саркастически.

– Да и про себя тоже, – согласился я.

– Решили назвать предприятие «Риф», – поведал он. – Как тебе?

Я пожал плечами, глубоко равнодушный к его начинаниям. Да и не верилось мне в масштабность его затеи.

– Не овладевают тобой духоподъемные идеи, – вздохнул он. – А зря!

– Чего в твоих идеях от духовности? – спросил я. – Цель их – нажива. Философия – приспособленчество. А смысл – игра.

– Не вижу между нами разницы, – парировал он. – Впрочем, я честный, веселый аферист. Отказавшийся от той наклонной, по которой ты катишься вверх. И через пару лет, когда у тебя руки будут по локоть в крови, интересно возвратиться в разговоре с тобой к теме духовности. Я, кстати, свою суетность и греховность промыслом Божьим не оправдываю. Но знаешь… Захваченный течением жизни и ее водоворотами, все-таки успеваю задуматься над смыслом всего, данного мне… И вот пришел я к выводу, что бытие наше земное – всего лишь школа. Есть в ней ученики выдающиеся, медалисты, коим дальнейшее обучение в высоких университетах уготовано, есть двоечники, второгодники, а есть середнячки, рабочие лошадки. Ну а есть и вовсе самоубийцы, с уроков сбегающие. Но главное для ученика – прилежание. И оглядка на те устои, что в учебниках прописаны. От этого зависят оценки в аттестате. Потому добросовестному тупице в итоге начислят высший балл, а хитрому умнику вместо аттестата волчий билет всучат…

– Последний вариант, чувствуется, внушает тебе определенные опасения, – сказал я.

– Увы, – промолвил он после некоторого раздумья. – Не без того. Но и тебя остерегаю…

– Ты о жизни вечной печешься? – спросил я. – Это хорошо. Значит, ты парень с большим кругозором. Но аллегория твоя – так себе… Подобна сравнению с иммиграционным предбанником в аэропорте. Этого, мол, к себе навсегда принимаем, даже на работу берем – пассажиров сортировать; с этим типом визы – в передний проход, а вот с этим – в задний… Может, оно и действительно так устроено. Существуют стереотипы категорий, и сообразно высшим административным предписаниям кому мыло душистое, кому – веревка пушистая. Хорошие люди после смерти попадают в США, плохие – в Сомали. А вот девочки, пусть плохие, но красивые, попадают в рай, чтобы обслуживать там хороших мальчиков. Однако на самом деле категорий всего две: кто не грешит со страху, а кто по нравственной невозможности. Это я о верующих. Атеисты в сторонке жмутся, они, по сути, бесстрашные. Это ведь какое мужество надо иметь, чтобы жить, зная, что дальше ничего! И самое странное, среди них много честнейших и добрых людей. Возможно, как раз они-то и будут медалистами по загробному прозрению своему. А вот те, кто одной рукой крестится, а другой всяким ОМОНом занимается…

– Не про себя говоришь?

– Нет, – ничуть не обиделся я. – Я сориентировался в ситуации. И твердой ступней давлю гадюк. Договариваться им со мной бесполезно.

– Но с ужей – получаешь.

– Не самая порочная схема.

– Еще какая порочная, чего ты своим ребятам заправляешь… Ладно, давай вернемся к «Рифу», – отмахнулся он. – Забрось по всем своим связям известие: есть структура, решающая деликатные вопросы всевидения и всеслышания… Готовая принять заказ от серьезного клиента. И крайне добросовестно его выполнить. – Он полез в портфель, извлек из него конверт. – Это тебе. За первый месяц работы. Двадцать тысяч долларов США.

– Да я ведь еще и пальцем не шевельнул…

– Шевельнешь. Поскольку аванс всегда пробуждает в людях уважение к начинаниям.

– Учти! Если ты вталкиваешь меня в уголовщину или в пособничество уголовщине…

– Успокойся, я даже не надеюсь. Привербуй Алика из «Капитала». Или вот что – познакомь нас. У него выход на мэрию многосторонний, а там такое кипение тайных страстей и вожделений… Еще депутат у тебя есть – Перунов. У него с женой проблемы, дамочка с каким-то французским жигало спуталась, а у них дочка в Париже, в школу ходит, глядишь, папу по малолетству на дурного отчима разменяет… А мы поможем семью сохранить, супруге мозг вправить… И вся-то твоя работа: пригласить человека в ресторан, представить меня или шефа «Рифа», поужинать со вкусом и – отвалить… Чтоб я так жил за двадцать зеленых кусков в месяц!

Я взглянул на него искоса, и на роже его злостной было написано, что готовит он мне подлянку неимоверную, этот бес из прошлого, о благости небесной только сейчас изъяснявшийся. Но какую?

За знакомство, впрочем, спрос невелик.

– Помоги, брат, – произнес он проникновенно, уловив мое замешательство. – Дай заработать, в конце концов. Я ведь с твоей жилы золотой ни крупицы не требую, хотя без меня – где бы жила была, а где бы ты?.. Возможно, и в Америке между подобными нам ребятами звучат аналогичные разговоры, но заведи я их там с чином из ФБР – мне бы рассмеялись в лицо. Иди, сказали бы, билетами торгуй.

– То есть жить ты хочешь в Америке, а торговать Родиной.

– Какой еще Родиной? – искренне возмутился он. – Алик – американский гражданин. Перунов – французский. Все их окружение – с иностранными паспортами в карманах. А у тебя какие паспорта? От холодильника, микроволновки и от пылесоса. Ну, и российский, убогий. Очнись! Россия для них – большой коммерческий проект в целом, а Москва – в частности! Ты посмотри, как строится все это элитное жилье, за счет чего и какого оно качества! Через десяток лет все поплывет… Возьми «Деловой Центр». Ты представляешь себе, на чем в Америке стоит небоскреб? На скальном грунте, на граните. Там и фундамент не нужен. А здесь? Болото и глина. И даже самый умнейший инженер не знает, сколько ручьев и пустот режет ковш экскаватора и как сместятся пласты в дальнейшем. Москва и небоскребы – понятия несовместимые в принципе. И не только по техническим соображениям. Здесь другая аура культуры и уклада жизни. А этим деятелям плевать. Настроили коробок руками турок и таджиков, сорвали куш – и туда, где климат помягче и валюта потверже… А сколько эти коробки простоят и кому нужны будут – только Богу известно.

Недавно я проезжал мимо места будущей стройки, тянувшейся вдоль железнодорожной насыпи, и видел двух бродяг, сидевших на краю шпал и пялившихся на торчащие из ям опорные столбы будущих гигантских строений. И легко представил себе подобную парочку в будущем, глазеющую на заброшенные, покосившиеся стеклянные параллелепипеды и рассуждающую, что, дескать, опять нае…ли!

– В общем, ты решил постричь шерсти с крыс, бегущих с корабля, – подытожил я. – Со своей же компании.

– Да! Я хочу, чтобы меня, как уран, вся эта компания начала обогащать, – развязно ответил он.

Я потянулся к тренькнувшему телефону, заерзавшему, вибрируя, по полировке стола.

Олейников.

– Подъехать ко мне сможешь?

– Уже бегу, – ответил я. И тиснув на прощание руку Юре, поспешил прочь.

– А конверт? – прокричал он мне вдогонку.

– Потом! За обед из него расплатись!

– Ну… зажрался!

Спустя час я сидел в кабинете заместителя главы Лубянки.

Выглядел Олейников утомленным, жесткое лицо его бороздили темные глубокие морщины, а голос звучал с болезненной сонной глухотой.

Речь шла о первой четверке наших российских толстосумов, столпов делового общества. Из слов Олейникова я понял, что между ними и госбезопасностью грядет новый этап большой войны. Чекисты не без основания полагали дружную четверку главными разрушителями государственности, проводниками западного влияния, источниками народных бед, но стоящие за их спинами люди из правительства и из семьи президента в обиду своих партнеров и кормильцев не давали. В руках госбезопасности, таким образом, был лишь один козырь: изощренные оперативные комбинации. Мне предлагалось сыграть на стороне чекистов, чью патриотическую точку зрения на сложившуюся в стране плачевную ситуацию я полностью разделял.

Олигархи между тем своим влиянием и полномочиями не обольщались, постоянно были настороже и генеральную стратегию вырабатывали сообща, не усердствуя во внутренних трениях, способных подорвать устои их политического сообщества. Таким образом, действовать против них мы были способны по трем направлениям: спровоцировать неизбежные конфликты, дискредитировать их в глазах власти и, наконец, внести в их деятельность дух смятения и неуверенности.

– Все они связаны с бандитами, и удары мы способны наносить через эту сферу, – говорил мне Олейников. – Свои материалы я тебе предоставлю, сравнишь с имеющимися в твоих запасниках.

– Это не удары, а пинки, – возразил я убежденно. – За Сосновским стоит Решетов. А Сосновский – партнер Гуслинского. Гуслинский связан с Волоколамским по делам московских банков. Там же и Ходоровский. У меня полно информации. И по заказным убийствам, и по финансовым мухлежам, но куда с ней идти? К вам?

– Конечно. Это боезапас. И со временем мы им шарахнем так, что сметем их со всех пьедесталов. А сейчас под ними надо точить фундамент. Ослабить влияние на телеканалы. На два основных, поделенных между этими мерзавцами. Что и делаем. Гуслинский – парень впечатлительный, при первом напоре на него побежал выступать в конгрессе США с вопросом о свободе печати в России. А кто его надоумил? Наши ребята через Сосновского. Результат: Сосновский ослабил конкурента через недовольство президента. А сейчас им для развития каналов нужны кредиты. Знаешь, что будет? Опять Сосновский дружка одурачит. Сам деньги получит, а тот – всего лишь обещания. И опять его на конфликт с властью сподобит… Так что их единство дутое. Равноценные по мощи телеканалы их обоих не устраивают. И не только телеканалы.

– Но это исключительно ваша работа… Ювелирное подковерное интриганство.

– Но ты должен знать направления ударов. И соразмерять их со своими. Впутывай их в разборки с криминалом, пусть теряют силу, изматываются, нервничают… Присматривай за Ходоровским. На нем крови много, он с препятствиями не церемонится. В нужный момент все ляжет в уголовное дело, поверь. Но главная твоя задача – Волоколамский. Этот – уголовник по определению. С историей отсидок, с широкими контактами среди братвы. И не все им довольны. И он от прошлых компаньонов стремится избавиться: знают много, вымогают бессовестно за прошлые услуги. Вот и подумай, на чем тут сыграть. Так что переходим с тобой на постоянное рабочее общение. Хотя, не скрою, не люблю я нашу брутальную милицию. Но ты в ее природу удивительным образом не вписываешься. Вообще для меня загадка: как ты там оказался? А вторая: как угодил в руководство? Интеллигентный человек, без навыков в лизоблюдстве, без собачьей злобы…

– Такие же мысли у меня в отношении вас, – позволил я себе откровенное замечание.

– А мне в каком-то смысле просто повезло, – сказал он. – Да и перешел я сюда из разведки. А там у нас дуболомов не любили.

– В каком-то смысле повезло и мне, – сказал я. – В разведке, правда, работать не довелось…

– О! – озарился он внезапной улыбкой. – По всем внешним и поведенческим признакам именно туда тебе и следовало пойти, родной. А я вот и чувствую в тебе что-то неуловимо знакомое… Ты не шпион, часом, Шувалов?

Я похолодел. Вот это интуиция, а?

– Кому нужны шпионы в нашей шарашке… – отмахнулся брезгливо.

– Почему? – прищурился он. – Огромные информационные потоки, связи… В том числе со мной… А?

– Говорила мне мама: не ходи на Лубянку… Пришел в гости, остались кости.

– Ну, уж с тобой и пошутить нельзя.

– Хорошее место вы выбрали для своих шуток. Намоленное.

– Вот и перекрестись. И иди, благословясь. А та четверка, о которой мы с тобой говорили, сейчас дороже всей прошлой и нынешней вражеской агентуры стоит. И это без тени шутки.

У двери, выходя, я заметил ему:

– Красивая у вас фамилия, благородно звучащая, не плебейская. Не то что приходящие мне на ум, из плеяды руководителей вашей конторы: тяжелые и двусмысленные.

– Это еще какие?

– К примеру: Грабежов, Свинилупов, Печонкин, Сыромолотов…

– Ты сейчас, бля, договоришься…

Глава 4

Наглое, случившееся в подземном переходе убийство иностранного учредителя «Славянской», меня, конечно, ничуть не обескуражило. Такой итог его противостояния с конкурентами нами и предполагался, так что все произошло в пределах житейской и бытовой логики. К расследованию привлекли отдел Баранова, но я, памятуя представление Филинова чеченским заправилам, выслушал подчиненного с подчеркнутым равнодушием, а затем отмахнулся брезгливо и значимо. После, сморщив нос, указал глазами на потолок, разъясняя таким образом позицию руководства конторы. Пыл главного расследователя убийств тут же бесследно истаял, и папка дела с моего стола коротким рывком переместилась ему под мышку.

– Вот еще что, – обиженным голосом поведал он. – Есин меня прессует, вы разберитесь. Мы на хвосте у банды, там восемь убийств, а он вчера вызывает под вечер и говорит насчет главаря: ты, мол, с ним не спеши, а поинтересуйся лучше его недвижимостью…

– Руби гада срочно, – сказал я. – Пока мне не поступило указаний. – И снова указал глазами на потолок.

– Разрешите бегом?

– Вчера вечером, говоришь? Конечно, бегом!

Когда за Барановым захлопнулась дверь, я призадумался об усиливающихся со стороны шефа «колбасников» вербовках моих сотрудников.

Сосредоточив финансовые рычаги в своих лапах, Есин явно пытался подмять под себя и весь силовой аппарат, отодвинув меня от ведущей роли в его руководстве. Конфронтации со мной он не стеснялся, открыто укрепляя свои связи в Администрации и кичась ими на каждом углу. Ничуть не смущали его и слухи о своей персоне рэкетира в законе, циркулирующие в широких слоях столичной общественности. Слухи, полагаю, при его безнаказанности, создавали ему дополнительную коммерческую рекламу. Пусть и крайне негативную. Но скунсу не надо быть красивым, его и так все уважают.

Я осторожно сунулся к Соколову с робкими претензиями, но неудачно. Тот заботливо меня выслушал, но понял превратно, как жалобщика-конкурента, горячо заверив, что добычи хватит на всех, нечего собачиться, вы оба правильные пацаны, дружите.

Из сказанного следовало, что кабинет помощника министра Есин навещает не с пустыми руками, а уж как на ниве потрошения коммерсантов развернулся сам помощник, следуя указаниям министра, Есину и не снилось: от наездов Соколова трещали самые крепкие крыши, и стоны коммерсантов возносились до небес. Вполне естественно, при пересечении интересов Есин отступал перед ним, как шакал перед тигром. И тигр всемерной уступчивости шакала благоволил.

Помог Олейников, дав мне технические записи кулуарных переговоров ревнителя экономической праведности. Возможно, искусно смонтированных на гэбэшной кухне, ну да неважно.

В записях фигурировали нелестные определения в адрес аппарата Решетова и его клевретов, а также звучал намек на необходимость замены Филинова на его, Есина, выдающуюся личность, только-то и способную возглавить наше Управление.

Через третьи руки я переправил записи в заинтересованные инстанции и теперь ждал результата. Не особенно, впрочем, обнадеживаясь его эффективностью. Порыв высочайшего возмущения сменит элементарная рассудочность: а кого мы бы желали на данном участке работы? Дурачка с принципами? Но тогда – хана доходам. А Есин хоть и сукин сын, но сукин сын свой в доску. Естественно, рвущийся к власти. Другое дело – усиление контроля и увеличение дистанции… Но результат увеличения дистанции между главным «колбасником» и нашими шефами означал ослабление его влияния и потому вполне меня устраивал.

Кроме того, госбезопасность прослушивала Есина ежедневно, я имел доступ к материалам, о чем намекнул Акимову, и тот мгновенно сообразил, как выбить моего противника из устойчивой моральной колеи. А именно, точно подгадав время, грабануть его объемистый тайничок с привлечением к делу криминального доверенного агента, специализирующегося на взломе сейфов и отключении сигнализации. Моя роль в операции заключалась лишь в предоставлении горячих оперативных данных о передвижениях объекта и его окружения.

Ни малейших нравственных неудобств в соучастии в такого рода акции я не испытывал. А уж в том, что мои опера обстряпают дело с хирургической точностью, сомневаться не приходилось. Любая профессиональная банда по сравнению с ними была пометом вислоухих щенков.

Все утро мне безуспешно дозванивался Юра, но трубку я не брал. Его хлопоты с «Рифом» казались мне детской пустой забавой на фоне моей рабочей текучки с обилием знаковых персонажей, их тайными войнами, расчетами в миллионах и прямым участием в судьбах страны.

Я вышел на бывшего сотоварища Волоколамского, криминального авторитета по имени Леня и по кличке Плащ, некогда опекавшего начинающего банкира, не раз спасавшего его жизнь, но ныне отверженного за ненадобностью и претерпевшего две попытки своей физической ликвидации неблагодарным компаньоном.

При первой попытке Леню пытались устранить неизвестные в масках и с помповыми ружьями по месту жительства, оказавшиеся, по разъяснению обстоятельств, ментами с Петровки, задержанными вызванным соседями ОМОНом. Второе покушение на Леню произошло при его выходе из ресторана. Стреляли двое, выскочившие из подъехавшей милицейской машины. Нападавшие получили отпор и скрылись, а Леню с пулей в боку отвезли в больницу. О том, что под Волоколамским ходят стаи продажных столичных мусоров, я знал. О том, что Леня, несмотря на иллюзорные блатные понятия, желал бы подружиться с ментами правильными, способными обеспечить ему защиту и поддержать горящий в нем огонь мщения, знал также. И теперь мои опера через посредников готовили нам взаимовыгодную встречу. Необходимость встречи для Лени диктовалась угрозой нового заказа на его покушение, о котором пронюхала группировка «солнцевских», предупредив старого другана об очередной инсинуации бывшего «подкрышника». Посредник вышел на киллера, подвизавшегося на заказах группировки, а тот благоразумно решил о поступившем предложении сообщить опекавшим его боссам.

Вся эта кутерьма была настолько тупа, глупа и непрофессиональна, что вызывала лишь чувство недоумения своей ущербной логикой. Однако я давно уже убедился, что именно так устроена вся наша современная российская жизнь, включая ее криминальный и правоохранительный аспекты. Правительство, мафия, госбезопасность, оборона, милиция – все во флере таинственности. А копни чуть кондовой лопатой – одна глупость внутри и ошметки дешевого фарса. Хотя что я о современности? А коммунизм наш несостоявшийся? Куда ярче пример! А обожествленный царизм, растертый, как плевок, кирзой солдатских сапог? Но, что удивительно, живем же всему вопреки. И в первую очередь – вопреки себе. Из революции – в репрессии, из репрессий – в войну. Из войны – в застой. Из застоя – в очередную перестройку. Какой народ выдержит такое? А мы даже развиваемся как-то. Противостоим врагу. Клепаем танки и увеличиваем поголовье «мерседесов». Воспитываем подрастающее поколение таких же дураков и героев. И как всегда, надеемся на светлое будущее.

Звонок из проходной. Юра. Достал все-таки!

– Ну, чего тебе?

– Явись. Буквально на минуту…

Уж кому не откажешь, так ему, биографии моей устроителю.

Вышел во двор, пожимая по пути бесчисленное количество услужливых рук. Хорошо, у меня умывальник в соседней комнате, смежной с кабинетом, можно смыть чужой пот и энергетику, навязанные мне глупейшим ритуалом, невесть откуда взявшимся в русской традиции. Хорошо, носами не тремся.

А вот и кореш мой незабвенный, в костюмчике изумительном, с портфельчиком деловым, крокодиловой кожи, с его зазевавшегося собрата сдернутой.

Припотевший слегка, запыхавшийся деловито, но стойким благородным одеколоном смердящий.

Смелый, однако, мой тезка. Долго бы пожил я, поменяйся мы местами? Едва ли. Угробил бы меня Юра, глазом не моргнувши, как свидетеля опасного и многознающего. А вот я, конечно, на такое логичное действо не сподоблюсь по причинам, нами вкратце и походя затронутым в предыдущей философской беседе за столом ресторанным. Пойду на гибель, а предателя вероятного растоптать не сумею. Прав Олейников: по случайности и по недоразумению я в карательную систему окунулся. И вытолкнет она меня под случай пронзительного выбора, когда отступиться от себя и от Бога вынуждать станут, да не вынудят. Но сейчас сыграть надо в опричника бессердечного и лихого, собеседнику своему равного по сути разбойничьей, но и милостивого в своем старшинстве терпеливо, до поры.

– Ну, Юра, двигай идеи, но побыстрее. Тороплюсь я.

– Да ты не важничай, – сказал он, портфель из дохлого крокодила расстегивая, как пасть лакированную с золотым зубом замка. – Тоже мне, нашелся туз бубновый, когда козырь – пики… Вот. «Риф» уже заработал. – Он протянул мне бумаги: – Распечатки подслушанных разговоров.

И поплыло передо мной пространство, смешалось небо с землей, дрогнувшей под ногами, а после пришло ко мне большое и раздутое, как воздухоплавательный шар, удивление.

Подлец Есин смастерил для меня капкан, чья конструкция мною не предусматривалась даже в принципе, как неспособная существовать в материальной природе. Сегодня мне звонил вице-мэр, находящийся в отпуске в далекой Индонезии, и просил к вечеру встретиться с одним коммерсантом, жаждущим получить мое покровительство, причем просил об этом настоятельно и твердо. Естественно, я не отказал. Затем позвонил и сам коммерсант, назначив рандеву в ресторанчике возле моего дома. И вот, оказывается, должен был передать мне новый знакомец аванс за дальнейшее с ним сотрудничество и взаимопонимание, и с авансом-то этим задержали бы меня молодчики из управления «М» госбезопасности, надзирающего над милицией, ввергнув меня в геенну глубокой задницы служебных расследований, отстранения от должности и полного карьерного краха.

– Ничего не понимаю, – произнес я беспомощным ртом. – Есин же знает, что я с Олейниковым. Знают об этом и в «М». Наверняка. Потом… Вице-мэр не мог меня подставить по определению, глупость какая-то…

– Не мог, – хмуро согласился Юра. – Он вообще вне связи, путешествует по каким-то островам. С тобой говорил имитатор голосов. Фокус простенький, но безотказный. А насчет Олейникова не обольщайся. У них на Лубянке много кланов, и он не всесилен. А когда машина запущена, когда скандал освещается прессой, у всех заступников опускаются руки. А ты вот трубку не берешь, самодовольством переполненный и неуязвимостью своей над плебеями возвышенный… Гордыня не только грех. Это велосипед на гололеде.

Мне оставалось лишь мрачно кивнуть, признавая его правоту.

– Никуда не ходи, пусть провокатор подавится этим ужином в одиночестве, – сказал он.

– Нет, так легко он не отделается, – возразил я.

– Ну, смотри. Конвертик-то, кстати, возьми… Тут без подстав, поверь старому другу.

– Да иди ты…

– Уже делаю первый шаг…

Спустя считаные минуты я сидел в кабинете главы службы нашей собственной безопасности – злейшего, но беззубого врага Есина. Укоротить всемогущего коммерсанта от милиции он, конечно, не мог, но спасти мой авторитет, проявив загнанную в угол принципиальность, был способен вполне.

Я накатал официальный рапорт о готовящейся против меня провокации, далее мы обсудили нюансы моих поведенческих реакций за столом в ресторане, после чего я отправился восвояси для дальнейшего прохождения службы в свое бурлящее правоохранительной деятельностью хозяйство.

В Дагестане опера накрыли базу фальшивомонетчиков. База располагалась в отдаленном горном кишлаке. Сакли, овечьи стада, мужественные чабаны в бурках – и тут же модуль, замаскированный под загон для скота, набитый дорогостоящей техникой, с системами автономного электропитания, душевой, туалетом и даже биде. Цех был оснащен и вентиляцией, ибо краска, наносимая на купюры, содержала ядовитые элементы. Компьютеры, чаны с намагниченной водой, сушилка с термостатом. Компрессор, выплевывающий прилипающие к бумаге шелковые ворсинки. Прогрессивное производство.

Работали жулики, не озираясь по сторонам, наслаждаясь воздухом гор и свежими шашлыками, но по изготовлении заказанной партии товара машины стопорились. Процесс возобновлялся после реализации напечатанной продукции. Сложность наших мероприятий заключалась в необходимости задержания мазуриков за их трудами неправедными. И эту сложность мои опера стараниями неимоверными преодолели.

Из Дагестана спецрейсом привезли конфискованное у фальшивомонетчиков оборудование: коробки с аппаратурой, ведра с краской, бумагу, химикаты, пресс… Дело возбуждалось в Москве, по месту реализации товара, но принять на хранение вещдоки следствие отказалось, ибо комнату для их хранения затопило из прохудившейся канализационной трубы. Наша тыловая служба оприходовать изъятые ценности попросту не имела права, да и своего барахла хватало, а потому проблема свалилась мне на голову.

Помог заместитель по тылу, выделив каптерку в подвале, куда и водрузили с миром все криминальные атрибуты.

– Суета там была, как в осином гнезде, куда дихлофосом брызнули! – докладывал мне Корнеев, отвечавший за итог операции, еще не отошедший от горячки проделанной работы. – Один со скалы сиганул, другой в унитазе доллары топить принялся, их потом из канализации целый клубок выудили, на сто тысяч как минимум…

– А хозяин предприятия?

– Раскололся! – широко улыбнулся опер. – У него расписание текущего дня на стенке было пришпилено, собственноручно начертанное: в десять ноль-ноль – завтрак, с десяти тридцати до трех ноль-ноль – дорисовать доллары…

– Зачем их дорисовывать?

– Им перелив зеленого цвета в фиолетовый на цифре «сто» не удавался типографским способом, вручную приходилось…

– Ну все, иди отдыхай.

Оставшись в каптерке наедине с конфискатом, я брезгливо поковырялся в коробках. Одна была полностью набита пачками фальшивых американских дензнаков этак миллиона на два, в другой обнаружилось клише из латуни. Из доклада следовало, что клише мастер изготовлял в течение трех лет – особо точная ювелирная работа. И теперь оно, никому не нужное, валялось в подвале.

От греха подальше, дабы столь ценный для преступного ума инструмент не попал в лукавые руки, я решил переместить раритет в свой сейф. Затем, подумав, перетащил и коробку с долларами к себе в кабинет. Но, вспомнив о выпадах врагов, способных устроить в моем служебном помещении показательный обыск, решил переместить ее в багажник машины, а оттуда – в свой незабвенный бронированный гараж.

Несть числа сюрпризам жизни…

И вот – очередной! Месяц назад в Чечне в очередной раз украли советника президента, все службы были поставлены на дыбы, а тут к нам является парень с улицы и заявляет, что обнаружил выходы на похитителей…

Я отправился в кабинет, где допрашивали заявителя.

Парень мне сразу и резко не понравился: тип лет сорока, по виду – рыночный торговец, в явном мандраже от своего присутствия среди ушлой оперской братии, взопревший, как загнанный кролик, и весьма себе на уме.

Из пояснений его выходило, что он подвез до метро запавшую в его сердце попутчицу, договорился с ней о свидании вечером, но, подъехав в условленное место, подвергся нападению бандитов кавказского происхождения, отобравших у него ключи от квартиры и продержавших в салоне машины под ножами несколько часов. После ключи ему возвратили и отпустили с миром.

Вернувшись домой, потерпевший обнаружил там следы тщательного обыска с полнейшей конфискацией ценностей. Украли не только деньги, картины и золотишко в изделиях, но унесли даже одежду, постельное белье и выгребли холодильник! Хорошо, не отодрали обои. Во, устроился герой-любовник!

Подобной забавной мелочовкой наша контора заниматься бы не стала, не присутствуй в деле одно необычное обстоятельство: парень родился и вырос в Чечне, знал местный язык и, покуда маялся в машине с разбойниками, слышал их разговоры, в которых упоминался прискорбный факт похищения советника. Дескать, один из родственников негодяев его и содержит сейчас в ожидании выкупа. Лица преступников скрывали маски, в ограбленной квартире никаких следов не обнаружилось. Орудий преступления тоже, как гласил бы протокол об изнасиловании потерпевшей неизвестным лицом.

Я задумчиво переглянулся со своими сотрудничками. Брать на себя это мертвое дело никому не хотелось, заявителя стоило отфутболить к сыскарям на Петровку, но, всплыви тот факт, что мы проигнорировали его информацию о заложнике, близком к верховной власти, санкции сверху последовали бы людоедские. Не спас бы и Решетов.

– Я тебя только об одном хочу предупредить, – сказал я, положив ладонь на испуганно дрогнувшее плечо «терпилы». – Если ты в свои показания приплетаешь должностное лицо, дабы расследование велось усердно и лучшими нашими силами, то горячо пожалеешь, что к ним обратился. Мы очень не любим, когда нам врут. Так что подумай минутку, пока машина не закрутилась… Может, это мираж испуганного воображения? Пока мы все способны понять и простить…

– Я пришел к вам за помощью, а вы тут с угрозами… – пробормотал он, вытирая нервный пот со лба.

– Угрозы основаны на нашем предыдущем горьком опыте, – сказал я, и опера в ответ нерадостно усмехнулись.

Три недели назад в контору тоже явился один заявитель, чеченец, сообщивший, что советник томится в одном из горных аулов, где проживают его родственники, и он готов стать посредником в переговорах об освобождении пленника. Весь его интерес – наша помощь в его поступлении в юридический столичный вуз.

Доброхота мы пробили через госбезопасность, и выяснилось, что участвовал он в бандформированиях, обучался в диверсионной школе в Пакистане и его устремления к изучению закона и права вероятны настолько, насколько сильно желание волка отобедать лебедой с лютиками.

На предварительные переговоры во Владикавказ он упорно тянул одного из руководителей подразделения по борьбе с этническими группировками, и тому пришлось поневоле туда ехать. Благо сообразили отправить с ним наш спецназ. Там-то, в горах, и прояснилась вся комбинация стремящегося в дипломированные юристы бандита: его дружкам жаждалось похитить ушлого опера, пересажавшего десятки горных орлов и вставшего поперек горла их оставшимся на свободе партнерам. Да затем еще и слупить изрядный выкуп с нашей конторы, заработав тем самым большие политические очки.

Доброхот ныне пребывал в камере, ибо сразу же по разъяснении тайны его благотворительных инициатив патрульные милиционеры обнаружили в его машине ствол, наркотики и гранату. Набор, составленный тщательно, вдумчиво и эмоционально.

Я с удовольствием поведал бы данную поучительную историю сегодняшнему заявителю, но, удерживаемый уложениями о секретности, сподобился лишь на прощальное вялое напутствие:

– Что же, будем рассчитывать на вашу добросовестность.

Подумал, закрывая за собой дверь: «Вот и еще один висячок…»

День между тем неуклонно катился к закату, а мне еще предстояло два серьезных свидания.

Позвонила Ольга, попросила вечером приехать в театр на какой-то актерский междусобойчик.

– У меня сегодня вечером премьера, – сообщил я, памятуя о рандеву с провокатором.

– Это еще какая? – полюбопытствовала она.

– Для тебя все сыграю в лицах, но дома…

Служебная машина уже пофыркивала, разогревая свою прыть у подъезда конторы. Я влез на заднее сиденье, буркнул в сторону напряженного затылка водителя:

– К Пресне.

И помчали меня немецкие лошадиные силы по родному Садовому, забитому пробками, по двойной сплошной, приходящейся аккурат на середину капота с фиолетовым отсветом мигалки, в коридоре между жмущимися вправо встречными и попутными, и услужливо, с пониманием служебного долга, перекрывающими движение на перекрестках постовыми.

Бред какой-то. Сон. Наваждение. Клоунада.

Граждане! Граждане прохожие на тротуарах, граждане бездомные в подворотнях, соседи по движению на магистрали, завистливо проклинающие наглый мой маршрут вопреки всем правилам автомобильного общежития, слушайте! Это ошибка, я такой же, как вы, может, даже глупее и хуже, и мне, не поверите, уютнее среди вас, а не в этом кожаном салоне автомобиля из гаража карательных структур! Но сейчас я играю спектакль по воле неведомого режиссера, а вы-то думаете, что это всерьез, и шарахаетесь пугливо, и глазеете недобро, и уверены, что я упиваюсь безнаказанностью властного хамства и ее выпендрежем, а мне всего лишь грустно, устало и тревожно. Я не знаю финала спектакля, оттого и нет восторга в душе моей. И тревожно мне, потому что уже не хочу я в вашу дорогую моему сердцу компанию, граждане пресмыкающиеся, а другой компании у меня нет, есть только банда, где каждый одинок и несчастен, ибо бессердечен, алчен и многознающ, а умножающие скорбь знания уменьшают желание общения с людьми. Ибо кто ведает многое тайное, что может взять для разума своего от находящегося в неведении и в заблуждении?

Другое дело – монаху есть о чем говорить с папуасом, ибо высший человек озарит знанием и духовным опытом своим существо низшее, а чем могу озарить ближних своих я? Любопытной информацией, реально отражающей наше государственное устройство? Характеристиками его устроителей? Да вы и сами все ведаете интуитивно, а я, впади в откровения, буду распят как вами, ибо снизошел к вам и стал равным, рабом, так и теми, кто отчинил мне машинку с мигалкой, ибо владеющий такой колесницей мыслей своих в галоп не пускает и вне черни держится неприступно.

Встречу с Леней Плащом нам подготовили мои опера в ресторане Центрального дома литераторов, бывшем притоне творческой интеллигенции, в закутке, оснащенном аппаратурой, исключающей возможность технической записи разговора.

Я не доверял ушлому вору. Как и он мне, впрочем.

Леню мне пришлось подождать: машину жулика за неправильную парковку тормознули гаишники, вор их послал, те взъерепенились, и пришлось включаться в дело моим работникам, подстраховывающим наше рандеву.

Наконец недоразумения утряслись, откинулась входная штора, и передо мною возник высокий жилистый тип – длиннорукий, кривоногий, ловкий в движениях, с глубоко посаженными в череп стылыми черными глазами, скуластым сухим лицом.

Обошлись без рукопожатий.

– Как понимаю, базар наш тебе в пику, а потому ушей тут нет, – начал Леня, небрежно раскидываясь на стуле и качая узким мыском элегантного штиблета. – Что и мне в масть.

На лице его – хмуром, отягощенном от дурных излишеств и тягостных раздумий о ежедневном выживании среди разнообразных гадин – лежали нездоровые темные тени, придающие облику его черты демонические и загадочные. Он напоминал паукообразного злодея из оперетты, что заставило меня невольно усмехнуться.

– Чего расплылся, мент? Я вроде не комик… – Он поднял руки и плавно, балетно потянул их вверх, словно удлиняя предплечья из костистых локтевых суставов. Его длинные, скрюченно согнутые пальцы и в самом деле напоминали паучьи лапы.

– Улыбка располагает к тебе собеседника, – кратко ответил я.

– Ага, вот я уже и расчувствовался…

– Ну ладно, давай о делах, – сказал я скучно. – Интересы наши совпадают, враг у нас общий, подумаем, как друг другу помочь.

– А думать тут особо и нечего, – покривился снисходительно Леня. – Ты ведь сюда не от мусоров пришел, тебя кто-то сверху использует, а ты и рад стараться. Не будут мусора клыки на своих дойных коров скалить. И если скажешь, что я неправ, тогда – прости-прощай! – Он привстал со стула.

– Все верно, – сказал я, отстраненно удивляясь прозорливости бандита. – Другие силы существуют в нашей государственной природе. И если они меня используют – пусть как шестерку – на благое дело уничтожения врага моей Родины, я не в претензии.

– Стыдно мне, но у меня мотив низкий, – поведал Леня миролюбиво, закуривая с ленцой тонкую дамскую сигарету, экономящую здоровье. – Поднял крысеныша как на домкрате в эмпиреи, спас двести раз его шкуру и хвост, а он в ответ – кусаться, падаль. Да ты в курсе…

Я кивнул неторопливо.

– А теперь вот что, – вперил он в меня свои зенки – черные, как нефтяные ямы. – Патриотам я не доверяю, так что запев твой не для тех поклонников. Патриоты – материал дешевый и расходный в манипуляциях кукловодов. Потому передай своим мудрецам, нашими руками свои планы варганящим: ни хрена толкового ни сегодня, ни завтра они не сотворят. К заутрене обедню не служат. Сегодня в стране устоялась определенная система. Одна из ее подпорок – наш мерзавец. И как его политически ни подставляй, от него, как от горячего утюга, все брызгами отлетит. Утюг должен остыть. А он включен в сеть и выполняет свое дело. И ошпарит нас с тобой – только к нему сунься. Но система, думаю, скоро обвалится. Стараниями твоих шефов, полагаю. И начнется новый дележ власти. А вот тогда обязательно обесточат сеть. И в утюг можно брызнуть кислотой. А потом его, заржавевшего, выкинуть на помойку. Кислоту я тебе дам. И не только на него ее хватит. Там вся история наших барыг в законе… С делами мокрыми, с налогами, с отмыванием «лимонов» и «мандаринов», связями забугорными, схемами – кому и за что… И пусть у тебя такая мина до поры в тихом месте хранится, преобразовываясь в бомбу. Или у дружков твоих, у начальников… Большой тебе презент делаю, верно?

– А что с меня в ответ?

– Да чепуху попрошу, – сказал Леня, усмехнувшись грустно. – Техническую поддержку. К нему, гаду, теперь не подобраться. Семья в Европе, за заборами, под охраной. Да и чего ему семья? Он же голубенький, ему здесь с мальчиками куда лучше, чем со своей старой коровой. Хотя он не просто голубой, он – синий! С зоны таким пришел, где его опустили в петушиный профсоюз за крысятничество… В пору советской власти. Ну, пришел с зоны, начал плитами газовыми спекулировать. И держал товарец в гаражах под железнодорожной насыпью. А у меня там бокс имелся пустующий, в аренду сдаваемый, с чего знакомство и началось… А потом закончилась советская власть, и обнаружилась в нашем фраере удивительная коммерческая незакомплексованность… Ну, и пошло дело. Ладно, – отмахнулся усталой рукой. – Чего детство золотое вспоминать… Итак. Ваши причуды и мероприятия слова доброго не стоят. Не ко времени они. Суета пустая. А вот мои планы – просты и действенны. Два пуда пластида с тебя, и нету у нас проблемы. Как?

– Это вещество строгого учета, – сказал я. – Это к армейским проходимцам надо… Но вот если чего попроще…

– Я понял, будем считать в тротиловом эквиваленте, – сказал Леня. – Копателей вы знаете, возьмете пару лохов за жабры, все принесут. Далее. Закладка под видом ремонтных работ в полотно магистрали, безопасность работ – за тобой. Ну, если еще и оперативное сопровождение маршрута искомого объекта…

– Как думаешь, что я скажу? – спросил я.

– Ты скажешь, что должен посоветоваться, – выдохнул глубокомысленный клуб дыма в потолок вор.

– И чего ты при таких мозгах не в спецслужбах? – искренне огорчился я.

– Объясню, – доверительно наклонился ко мне Леня. – Мы, жулики, куда вас честнее. Вы же, мусора, мать родную продадите и за погоны свои, и за деньги вонючие. Среди вас, правильных парней, идейных единицы. Хотя и есть, всех чернить не стану. Но вы ошейник и плетку любите бескорыстно. Вам без них – никак. Вы всю жизнь за решеткой, которую сами себе сварили. За гарантированный кусок колбасы. А вот я и за решеткой – свободен. Кстати, знаешь, что странно? Вот смотрю я на тебя – ты же и не мент вроде… И не подставной, я все пробил… Варись бы другая каша, я бы тебя за правильного человека принял…

– А кто тебе сказал, что я неправильный?

– Ах, вот так? Значит, будет обмен товара…

И мы, словно в едином порыве, чистосердечно протянули друг другу руки.

А уже через час я сидел в другом кабаке, супротив провокатора Есина: рыхлого мужичонки с мордой отставного филера, хитрыми выцветшими глазенками, веснушчатой лысинкой, улыбчивым лицом, крупными зубами шимпанзе и простуженным пористым носом.

Вид у ходатая был бюджетный, призывающий к сочувствию. Костюм с Черкизовского рынка, турецкий галстук, ботинки, деформированные артритом стоп, дизайна старомодного, в каких уже лет пять не хоронят.

Гаденыш передо мной, видимо, был опытный, но его подводили вкусовые внешние детали, отсталость от времени, что, впрочем, было не виной нанятого лицедея, а оплошностью его распорядителей. Из каких агентурных запасников извлекли этого дрессированного уродца? И какой небрежный режиссер втолковывал ему роль? Я бы и без упреждений Юрки насторожился и слова единого в масть не уронил без контрольного звонка ходатаю за такого персонажа. Зря волновался за меня мой двойник с нынешней фамилией Кларк, многому меня научили милицейские университеты.

Да, другим я стал… Совершенно другим! Впрочем, суть изначальную не поменял, но доспехов и лат защитных на нее облачил, как шелуху многослойную на беззащитную луковичную мякоть.

– Мы с лицом, так сказать, обоюдно нас рекомендовавшим, сокурсники, – доверительно глаголил агент врага, подсовывая мне меню в засаленном дерматиновом переплете. – Вы угощайтесь, стеснений тут никаких, насчет счета не обременяйтесь.

– Я на китайской диете, – сказал я. – Болею желудком, ем только змей.

– Вы шутите…

– Серьезно. Кобра в томатном соусе. Не пробовали?

– Какая гадость…

– Мне их возят замороженными из Юго-Восточной Азии. Но от чая не откажусь. Давайте ближе к телу, как говорят гробовщики расстроенным родственникам…

– В общем, у меня магазин. Вернее, сеть торговых точек, – продолжил искуситель, умишком своим пакостным подвизая доверительную интонацию к выверенному слову и качая слово на струнах интонации. – Впрягся когда-то в геморрой бизнеса, угораздило. Да что теперь говорить… Короче. На один мой распределитель наехали ваши бойцы. С шашками наголо. Хотелось бы договориться…

– Насчет чего?

– А то вам неясно… Вот адрес. – Он положил передо мной бумажку. – Но это так, до кучи, – продолжил внушительным тоном. – Хотелось бы постоянной опеки, а то донимают бесстыдно… Необходимо опереться на порядочного человека.

– Который всех по порядку? – откровенно веселился я.

– С моей стороны порядок гарантирую, – строго поджал он губы, веселость мою во внимание не принимая. – Пять тысяч долларов в месяц устроит? Я говорю прямо – я человек открытый и искренний, от чего, не скрою, приходится постоянно страдать. Все время нарываюсь на подлецов с гнилыми макаронами в голове вместо идей и участия… Мне тут пытались содействовать некоторые, и что? Одно откровенное вымогательство без результата и поддержки даже в общих чертах. В общем, дошел до края. Но наконец вспомнил про связь с основательным человеком, позвонил ему – и вот теперь перед вами. Всецело надеюсь. Сумма устраивает?

Я мигнул левым глазом одобрительно, и в тот же момент из-за пазухи пиджака собеседника был молниеносным движением выхвачен голубой, как птица счастья, пухлый конверт, шмякнувшийся с решительной обреченностью в лоно пустой ресторанной тарелки.

– И что это такое? – удивленно вздернул я бровь.

– Аванс! Вообще… за текущий месяц…

– То есть взятка должностному лицу?

– Ну, типа…

Я поднял руку вверх и щелкнул пальцами.

Далее началась великолепно знакомая мне кутерьма с ринувшимися к нашему столику операми из собственной безопасности, водворением конверта со мздой в пластиковый пакет, ошарашенными выкриками задержанного взяткодателя, смысл которых заключался в идее, будто он свой, здесь по заданию, а взят по недоразумению, отчужденными спинами чекистов, горбато склонившихся над пивными кружками и смакующих хинный вкус поражения. Наконец, усталое и разбитое возвращение домой, сулящее краткий отдых перед очередным неспокойствием грядущего дня.

И чего ради я вляпался в эту гонку, сулящую гибель при любой неуклюжести движения и слова?

Но что у меня есть, кроме нее? Деньги? Теперь – да. Но они начинают кончаться, когда кончают начинаться. Оля? Но ведь ей нужен я такой, каков есть сейчас. В образе бравого борца с бандитами. А обыватель без определенных занятий, как бы она сама ни убеждала себя в его неповторимости и единственности, быстро ей опостылит. Я чувствую это, и это – правда. Ей нужен сильный партнер, а не приживатель. Да я и не сподоблюсь на таковую роль. Поэтому придется играть свою роль, навязанную судьбой. До неизвестного и, возможно, безрадостного итога.

А что делать?

Мы столкнулись с ней у лифта. Оглянувшись на охранника, сидевшего за стойкой, чмокнули друг друга в щеки.

– И что же у тебя был за спектакль? – спросила она, когда створки кабины захлопнулись.

– Недруги хотели меня приморить на взятке, – сказал я. – Но все обошлось. Их агент кусает локти в камере, а мы с тобой едем домой.

– Слушай, – наморщила она носик деловито, – бросай-ка ты эту милицейскую бодягу к чертовой матери, а? Займись чем-то другим! Я же вижу, что тебя все это ломает, калечит, да ты вообще не из породы сыскных псов, извини, конечно, за такое определение…

– Милая, – сказал я на тяжелом выдохе, – ты все говоришь правильно. Но теперь подумай всерьез: куда мне деваться? Лечь на диван с сигаретой и рюмкой, гордиться, что моя жена – знаменитая актриса, и смотреть в окно на смену времен года?

– Размечтался, – усмехнулась она. – Нет, такую пьесу мы играть не будем. Ибо, дорогой, грядут перемены и в нашей покуда куцей семейке скоро прибавится дел. И насчет сигарет и рюмок можешь забыть. Поздравь меня – я беременна. Что скажешь?

Мы играем с жизнью в шашки. Она с нами – в шахматы.

Меня просто опалило каким-то невероятным, божественным счастьем. Я замер, очарованный тем новым, покуда неясным, но светлым горизонтом жизни, распахнутым передо мною высшими неведомыми силами, трепетно опекавшими меня с недавней поры, и чье заботливое незримое присутствие я ощущал каждодневно.

Двери лифта раскрылись.

– Приехали, – сказала она. – Выходи, или тебе помочь? По-моему, ты убит этой новостью… – В голосе ее мелькнула настороженность.

– Мне так хорошо… Аж плохо, – пробормотал я. – Ах, Олечка! Счастье ты мое ненаглядное…

Мы стояли, обнявшись, у двери квартиры, и через ошеломляющую, окрыляющую радость я вдруг трезво и опустошенно, будто пронзенный подлой ядовитой стрелой, осознал, что запутался в силках своего нового бытия окончательно, и нет теперь никакого хода назад, и роль моя бесконечна, и кошмар ее беспределен, а провалить ее я не могу уже по определению, ибо тогда провалюсь сам. И не в яму, а в пропасть. А потому – помоги мне, Боже, вынести твое испытание, времени исполнения которого не видно конца.

Глава 5

Есина ограбили виртуозно. Перехватили его телефонный разговор с женой, в котором сообщалось, что за ней, прихорашивающейся у зеркала в предвкушении торжественного приема у Волоколамского, уже выехала машина, дабы доставить ее по назначению. После выехавшей машине пробили колесо, увеличив оперативный запас времени операции, а машинку к охраняемому особняку подкатили свою. Машинка являла собой своеобразного троянского коня: за ее затемненными стеклами таилось пятеро громил в масках, мгновенно обезоруживших стражников дома и тут же принявшихся за обработку очумевшей от наглого налета хозяйки. В доме обнаружились два сейфа. Код к первому сейфу безропотно предоставила супруга Есина, а дверцу второго, едва ли не в тонну весом, сноровисто выпилили профессиональным мощным инструментом. Ограбление заняло полчаса с минутами, следов преступники не оставили, а питание видеокамер, как оказалось, было искусно обесточено сообщниками грабителей.

На Есина было больно смотреть. Он являл собою саму потерянность и удрученность. Как султан, подвергшийся насилию в собственном гареме, куда заглянул под вечерок с лучшими мыслями. Тусклой тенью маячил он в коридорах конторы, ломая голову, кто же посмел так лихо и бестрепетно нагреть его – чемпиона среди рэкетиров, неприкасаемого гангстера от власти. За спиной же его между тем расплывались в снисходительных улыбках хитрые оперские рожи. И не было ни одного сочувствующего ему персонажа в нашей лавочке, прекрасно осведомленной об источниках и технологиях доходов этого громилы в погонах.

В частной беседе со мной проявил прозорливость Филинов, сказав:

– Ну, если это твои орлы его раскурочили, то слов нет для определения, кем я тут командую…

– Откуда такая версия? – поинтересовался я.

– Бандиты так не работают, – объяснил шеф. – Все продумано и отрепетировано. Учтены все тонкости. А как охрану срубили? Ни синяка, ни царапины, а парни только к вечеру очухались… Один – мастер по боксу, другой – по борьбе. И ведь явно мокрухи чурались, явно! И бабу его развели на код от сейфа без фени и мата, доверительно…

– Профессионализм преступников растет, – заявил я глубокомысленно. – Вы «кемеровскую» группировку вспомните… Своя разведка и контрразведка, прослушка с выводом на компьютер, спецы-оружейники, угонщики машин, изготовители документов, хакеры…

– Угу. Угу. И хрен бы они сунулись к Есину, – урезонил меня Филинов. – Чего ты мне заправляешь? Им коммерсантов хватало. Из нашей конторы все произрастает, Юра. Хотя бы пусть и наводка… И, если я не ошибаюсь, твои это мастера удумали, у наших колбасников кишки толстые, а жилы тонкие. Твои! Хорошая, кстати, «ответочка» за взятку тебе подсунутую… Прости за откровенность. Я мог бы и промолчать, упрятать вилы в сено, но мы ведь друзья…

– То, что друзья – факт, – оперативно согласился я с этим сомнительным утверждением. – Остальное – плоды фантазий. Сколько у него унесли-то?

– Кто ж знает… – Филинов прищурился пытливо. – Я бы и тебе такой же вопрос задал… Или ты доляху перепроверяешь? Шучу.

– И чего он в банковской ячейке ценности не хранил? – выразил я сочувственное недоумение.

– Дорого бы вышло, – кашлянул Филинов. – Все хранилище пришлось бы арендовать.

– Ну, тогда бы собственный банк открыл…

– Вот ты иди к нему и посоветуй…

– Так к чему разговор? – нахмурился я.

– К тому, что не хотелось бы и мне в его лапти переобуться, – веско поведал шеф.

– Это вряд ли, – сказал я, припомнив опасения Сливкина по поводу моей персоны. – Начальник в милиции – святое!

– Тебе микроскоп дать? – спросил он.

– Зачем?

– Чтобы святое нашел в милиции. И немедленно мне доложил!

– Докладываю: у меня в кабинете пять икон. Вещдоки с церковных ограблений.

– Да? Вот и крестись на них почаще…

Выходя из кабинета начальника, я нос к носу столкнулся с почерневшим от горя и злобы Есиным. Он смотрел сквозь меня, будто не замечая. Я сподобился на вежливый кивок, не нашедший ответной реакции. Все ясно. Отныне мы злейшие враги.

Спустя несколько минут я прослушивал техническую запись разговора Есина с одним из его министерских дружков. Запись мне привез курьер от Олейникова.

Из слов главы нашего экономического право– и левоохранительного блока следовало, что заказчиком случившегося ограбления он считает меня и только меня, просит принять меры – какого, правда, характера, сам не ведает, на что собеседник откликнулся жалким жиденьким баритоном:

– Да какие там меры! Он самого Решетова кинул! Ты помнишь ту чеченскую историю? Трупов там наваляли… И ничего, все утерлись. А Рыжова вспомни! Тут тоже разные мнения существуют. Ты лучше своего придурка со взяткой этой липовой из камеры вызволяй, а то не отмоешься! Нашел с кем бодаться! Главное – ради чего?

– Хотя бы половину вернул, сука… – Есин явно не владел эмоциями.

В ответ на эту глупую ремарку послышался покровительственный смешок, и потусторонний абонент дал отбой.

Весьма удовлетворенный полученной информацией, открывающей картину полного морального разгрома противника, я потянулся к трубке телефона внутренней связи.

Звонил начальник отдела, занимавшийся проблемой похищенного в Чечне советника.

– Помните заявителя по квартирному ограблению? – спросил он. – Так вот. Есть новость. Сегодня ему позвонили разбойники. Сказали, что готовы вернуть похищенные из жилища ценности за сумму в размере пятнадцати тысяч долларов.

– Экая прелесть! – изумился я. – Всегда бы так! А каким образом должен произойти обмен?

– Настораживает, что здесь все крайне незамысловато, – донесся ответ. – Клиенту предписано положить сумму в конвертик, а конвертик отвезти в хрестоматийно богатый уголовными традициями район Марьиной Рощи. У дома номер пять, у первого углового подъезда, рядом с водосточной трубой, имеется подвальная ниша. Именно в эту нишу конвертик должен быть умещен. Завтра в три часа дня. Думаю, живут они там, лиходеи. И угол дома просматривается из окон какой-нибудь квартиры… Я отправил ребят провести разведку на местности, скоро доложатся.

– Как приедут – все ко мне, – сказал я, заинтригованный подобным разворотом событий, и уселся просматривать текущие бумаги.

И вскоре поймал себя на мысли, что содержание их доходит до меня трудно и вяло, сквозь вату какой-то подспудной тревоги и неудовлетворенности.

Олейников и его предложение выступить войной против олигархического союза – вот что беспокоило меня! Я чувствовал, что, идя на поводу у чекистов, могу нешуточно подставить себя. И более всего не хотелось участвовать во всякого рода покушениях, вчистую сходящих с рук сегодня, но способных разоблачиться в дальнейшем. Мне не верилось ни в свою неуязвимость, ни в неуязвимость Олейникова. Что сулят нам внезапные превратности будущего? Здесь стоит вспомнить поучительный пример – финал полицейских Третьего рейха. Предполагали ли они столь бесславный и позорный конец своих судеб? А ведь они были шестернями в механизме цельной, устремленной системы, одухотворенной пусть пагубной, ложной, но все-таки идеей, в которую свято верили миллионы их сограждан. А где хоть какая-то вера в праведность государственного устройства у нас? В заказном телевизионном экране? У кучки искренних приверженцев режима, непосредственно получающих от него блага? А рассыпься режим – начнутся поиски виновных.

Потому – какая стабильность и уверенность?

Наши с Олейниковым власть и влияние казались мне шаткими и временными, зависящими от конъюнктуры текущих событий, от капризов судьбы и начальства, от внезапных поворотов государственной машины, управленцы которой не знали ни цели ее движения, ни своего предназначения и не обладали никакой верой, кроме веры во мзду и в спасительные банковские счета за рубежом. Точно такие же людишки из среднего звена власти, которая, по сути, все и решала, сидели в своих креслах и в СССР. Но тамошние кресла не качались, аппетиты восседающих на них были куда скромнее, и многие трудились на совесть, пропитанные коммунистической идеологией и страхом воздаяния за злоупотребления властью. Кроме того, тогда СССР управлял ситуацией, сейчас же ситуация управляла страной.

В прочности своих позиций ныне не был уверен никто. Принцип номенклатурных должностенок, оставшийся в наследство от прошлого тоталитарного режима, внешне был сохранен, но не нес в себе прежних безусловных гарантий непоколебимости и процветания. Их обеспечивали лишь возможности взяток и казнокрадства. Честных чиновников, существуй такие, ожидала бы нищая старость и полнейшее забвение. Да честных никуда и не назначали. Время блаженных закончилось, наступила эра прагматиков. Государственный строй, определяющийся как тотальная коррупция, сам выплодил из своих недр вассалов-хищников с безошибочной сигнальной системой определения себе подобных и их принадлежности к руководящей крысиной стае.

Угодившие по недоразумению в стаю чужаки, не соответствующие признакам породы, незамедлительно сжирались. Свои, но попавшие в немилость, затаптывались без промедлений, всем коллективом, упоенным блаженством санкционированной свыше расправы. Зачинались расследования, припоминалось давно забвенное, придумывались невероятные прегрешения, в истинность которых надлежало уверовать. Желательно – всем.

Однажды с приятелем я ехал по зимней, тянувшейся через лес дороге. Гнали, несмотря на гололед, на приличной скорости и вдруг увидели рванувшего наперерез машине из придорожного сугроба хлипкого, худосочного кабаненка, похожего на бродячую, очумевшую от мороза собаку. Тормозить было поздно. Глухой удар, жуткий визг, переламываемые подвеской кости, шелест кардана и днища, вминающих в осклизлый асфальт податливую плоть… И наконец, скрюченный бурый комок с подрагивающими в агонии копытцами, хрипящий натужно за обрезом багажника остановившейся машины.

Мы оторопели, потерявшись в мыслях, не зная, что делать и как поступить. Но в следующее мгновение из леса, обтекая машину, хлынула целая волна мощных кабаньих хребтов основной стаи, и нам одинаково подумалось, что из мести за убитого собрата эти тонны налитой дикой силой жил и мяса опрокинут нас с дороги в кювет и затопчут как консервную банку. Однако с хрюканьем, визгом и чавканьем волна обтекла машину и пронеслась дальше, за обочину, в заснеженные дебри, и то, что мы увидели на пути ее слепого, безумного похода, заставило похолодеть: от подранка осталось лишь несколько розовато-молочных костей, сиротливо раскиданных по слякотному полотну дороги.

Говорят, генетически человек похож не столько на хрестоматийно причисляемую к нашим предкам обезьяну, сколько на свинью. Судя по моим воспоминаниям о том давнем происшествии – не только генетически.

И вот – вывод из размышлений моих скорбных и личного нерадостного опыта: рассчитывать на круговую поруку, царящую в моем ведомстве, мне не следовало. Как и передавать своими руками аммонал в руки Лене Плащу. И уж тем более обеспечивать прикрытие его злодейств собственными оперативными силами, плодя соучастников, способных превратиться в свидетелей. Но на какие-то рискованные отступления, означающие решительные деяния, волей-неволей предстояло пойти, дабы не прослыть трусом и не уронить авторитет в глазах Олейникова. Ведь, по сути, надежным спасательным кругом, случись что, мог для меня стать только он.

Информацию по криминальным подвигам Ходоровского и Сосновского я предоставил ему в избытке, хотя в ее практическом использовании на текущий момент сомневался. Как сомневался и в том, что кто-то способен прижать Волоколамского – финансиста выборов президента, сохранившего, как я знал, в укромном месте все банковские платежки по данному поводу в качестве своей страховки. Кроме того, зарплаты сотрудников того же ФСБ перечислялись со счетов его банка. Как, впрочем, МВД, Минюста, армии и самого Кремля. По фактам криминального отмывания денег на территории США у меня лежали две папки материалов, тем более моя американская подруга Лена активно с олигархом сотрудничала и просвещала меня о подробностях его афер восторженно и постоянно. Но кто бы мне позволил отдать эти папки в ФБР – единственную службу, способную распорядиться ими по назначению? Не удивлюсь, если бы мне пришили статью о шпионаже. Хотя руки чесались. Но с другой стороны: американцам был крайне выгоден бардак в России и вывод ее денег в свои банки, а потому симпатичен и Волоколамский со всеми его аферами.

Беззаветные от сытости и высоких зарплат опера из ФБР с благодарностью и с сочувствием приняли бы от меня ценные оперативные материалы, а их начальство, ознакомившись с ними, тотчас бы распорядилось взять меня в разработку с целью вербовки, отложив увлекательные отчеты о махинациях российских деляг на международной арене в активный архив.

И какая, спрашивается, цена этим материалам?

Олейников успокаивал:

– Жми в том же духе. Ничего не пропадет. Каждая страница компры – боезаряд. А для войны нужно много снарядов.

Оптимизма генерала я не разделял, хотя на успех нашего правого дела надеялся. Хотя и беспочвенно. Смести олигархическую шушеру мог только новый, независимый в своих решениях президент, да и то не мановением ока. А в президенты вырисовывался, причем отчетливо и пугающе, Решетов. Слухи о таковых его перспективах блуждали в сферах весьма могущественных и компетентных. Президент бы из него, ясное дело, был никакой, но вот диктатор – отменный. Главой его администрации, естественно, стал бы Соколов. И мне бы, кто знает, перепало местечко от щедрот…

Родится ребенок – хоть в крестные тирана приглашай… Глядишь, на самый верх пробьюсь с родственничком таким названым…

Тьфу, что за мысли, гадость какая…

Прибыли опера. Деловитые, собранные. Подтянутые, как струны, настроенные на выверенную партию в предстоящем концерте с арестом вымогателей, звенящие от предвкушения схватки и победы в ней.

Да, хоть и смелы уголовнички, и хитроумны, но не советовал бы я никому из них схлестнуться с этой командой волкодавов – бестрепетных, ловких, зубастых… Вот ведь тоже – особая порода…

– Ну, и чего там в Марьиной Роще? – буркнул я начальственно.

– Район пятиэтажек, – доложил, лениво расправляя плечи, Корнеев. – В пятиэтажках – сплошные чечены, ингуши, осетины и вообще полная и уникальная коллекция всех народностей седого Кавказа. Клоповник какой-то… Теперь насчет места закладки. Ландшафт просматривается со ста позиций. Любую наружку они усекут тут же. А нам ведь процесс изъятия конвертика на пленочку надо зафиксировать… Из соседнего дома не выйдет: расстояние, кусты. Из автомобиля? Но незнакомая машина бросится в глаза.

– А если бабушка на лавочке? – предположил я.

– Нет там лавочки. И бабушек тоже. Их кавказские переселенцы вывели, как превосходящие силы тли божьих коровок.

– Тогда какие идеи?

– Вообще-то, – сказал Корнеев задумчиво, – ход конем я придумал.

– Так чего тогда пешки впустую перебираешь?

– Ход такой: конверт закладывается, но денег в нем не будет.

– А что будет?

– Записка: пятнадцати тысяч не наскреб, но отдам восемь. Если согласны – сообщите.

– Крепкая идейка, – согласился я. – Чем больше суеты, тем больше выявится фигурантов.

– Но район следует обложить со всех сторон, – подал голос начальник отдела. – Требуется семь оперативных машин с экипажами, все просчитано.

– Семь?! – возмутился я.

– Семь дополнительных, – ангельским голосом подтвердил Корнеев. – Наши – это само собой…

Я позвонил Олейникову. Объяснил важность задачи по вызволению из чеченского плена советника президента страны, рассыпал комплименты по поводу самой профессиональной службы наружного наблюдения, находящейся в ведении государственной безопасности, и о своем стремлении поработать с этой службой на паритетных началах…

– Ты этому Лене технические материалы передал? – вкрадчиво спросил меня генерал, пропустив, как показалось, мою тираду мимо ушей.

– Завтра все будет, – пообещал я, омрачившись духовно. К передаче аммонала все-таки придется привлекать своих бойцов, не отвертеться.

– Ну и завтра тебе будут семь машин, – донесся ответ.

Тут меня как укололо: ликвидация Волоколамского означала большую неразбериху в его хозяйстве. И соответственно, нового владельца того же банка… И что, если моими, дурака, руками?! А ведь вполне может быть!

Я вскинул взор на выжидательно притихшее собрание.

– Завтра получите семь спецмашин с Лубянки, – сообщил веско. – Вопросы?

Вопросов не было. Опера, уважительно покивав, направились к выходу.

У них была нелегкая работа. Но ведь и у меня тоже.

Частное охранное предприятие «Риф», созданное трудами Юры, располагалось в добротном, как крепостная усадьба, трехэтажном особняке с сияющими паркетными полами, мраморной лестницей с хромированными перилами и высокими потолками со старинной, тщательно отреставрированной лепниной.

Основательное учреждение! С подвалами, с двумя парковками: внешней – за кованым металлическим забором – и тыльной, внутренней, наглухо закрытой, – оно явно ассоциировалось с логовом спецслужбы, хотя мой скепсис по поводу данной лавочки еще не вполне развеялся, и в рентабельность ее деятельности мне верилось с трудом.

С другой стороны, я ловко пристроил в нее наш милицейский голодный люд, сократив текучку вспомогательного персонала в родимой конторе. Наши спецназовцы и охранники в свободное время сторожили помещения «Рифа», наши водилы в форме возили его руководителей, да и ушлые опера, откомандированные мною по разовым поручениям, находили свое присутствие в его стенах небесполезным для своих шкурных интересов, на что я снисходительно закрывал глаза. В конце концов, всем надо было как-то выживать в нашей безоглядно коммерческой действительности.

Главу «Рифа» Бориса Николаевича Жбанова – подтянутого ладного брюнета с проседью, прическа волосок к волоску, возраста лет пятидесяти, – отличала корректность, предупредительность и обаяние скупого на слова и эмоции, но крайне доброжелательного и весьма образованного человека. Во всяком случае, услышав, как он говорит по телефону по-английски, я понял, что за его идеальным произношением и нетривиальной лексикой стоят многие университеты, не учтенные в официальных справочниках образовательных ведомств.

По представлению Юры, он являлся отставником военной разведки, близким к кругам крупного питерского бизнеса, собственно, и учредившего для себя это предприятие. Питерские деловые ребята набирали вес, столица им явно приглянулась, и ничего особенного в создании ими своей охранной структуры я не усматривал. К тому же мое участие в ней было формальным, я получал деньги за помощь, не стоящую мне ни малейших усилий, а потому здешняя внутренняя кухня интересовала меня постольку-поскольку.

– Я слышал о вашем снисходительном отношении к нашей фирме, – начал Жбанов, усевшись напротив меня за столом совещаний в своем кабинете и аккуратно сметая ногтем соринку с лацкана своего твидового пиджака. – Но думаю, со временем оно претерпит определенные метаморфозы.

– Надеюсь, – кивнул я дипломатично, всматриваясь в его невыразительное лицо, отмеченное идеальными чертами состарившегося героя-любовника из классических оперетт. – Один раз вы меня выручили, причем серьезно…

– Пустяки, – дернул он щекой покровительственно. – Вы нам полезны, значит, мы в вас заинтересованы. Давайте строить отношения на прагматической основе. Вам может понадобиться решение тех или иных проблем частным порядком, и мы всегда готовы пойти навстречу. В свою очередь, наше сотрудничество не улица с односторонним движением, и мы вправе, полагаю, просить и вас о тех или иных услугах…

Вспомнив последний щедрый гонорар, полученный от Юры, я неопределенно качнул плечом. Произнес поневоле стесненно, чувствуя, что угодил в мягкие, но крепкие лапы хладнокровного профессионала:

– Я дифференцирую услуги, прошу учесть. Есть понятия государственной и служебной тайны, есть нерушимые принципы работы, есть, наконец, то, что не измеряется денежным эквивалентом. По крайней мере, для меня.

– Вы пришли не в преступную группировку, не беспокойтесь, – сказал он. – И вербовать вас никто не собирается. От вас нам нужны выходы на полезных людей и кое-какая информация, правильно ориентирующая нас в тех или иных действиях.

– Какие выходы и какая информация?

Словно волшебник, мановением руки он извлек из пространства лист бумаги, скользнувший мне в руки.

Я уставился в текст. И озадачился.

Мне предлагалось устроить знакомство милейшему Борису Николаевичу с шефом нашей технической службы, ведающей таинствами прослушивания разговоров подучетного контингента. Далее – с парочкой депутатов, с главой одной из нефтяных компаний, сидевшего под моей крышей, дать справки на нескольких лидеров криминальных сообществ и пару коммерческих холдингов, находящихся в разработке по ведомству Есина.

Заковыристый список заданий!

Ну что же. Разберемся по пунктам. Шеф наших тайных ушей, насколько известно, приторговывал своими полномочиями на стороне ударно, до каждодневного трудового изнеможения, и оказать услугу «Рифу» через мою рекомендацию взялся бы, не утруждая себя сомнениями, тем паче, подозреваю, таких «рифов» и «атоллов» в поле его активного сотрудничества имелось в достатке. За подобного рода знакомство он и сам бы, в праведности коммерческого азарта, отчинил надежному посреднику комиссионные.

Контакт с депутатами также ни к чему не обязывал: почему бы не провести два обеда или ужина под тем или иным предлогом? А вот с нефтяником – вопрос. Это моя дисциплинированная дойная корова, и щупать ее вымя посторонним не положено. От винта, господа козлодои!

Со справками на уголовников – тоже непросто, они не для праздных глаз. А с коммерческими холдингами – пожалуйста. Мои опера обменяют у оперов Есина всю информацию по бартеру наших внутренних услуг.

– Если у вас и есть сомнения, то они относительно вашего приятеля, специалиста по природным ресурсам, – прервал мои размышления Жбанов, расплывшись в короткой милейшей улыбке, от которой у него дружелюбно и словно заискивающе просветлели глаза. – Но мы не покушаемся на ваши взаимоотношения, мы лишь укрепим их. Он на грани тяжелого развода, его ввела в искушение одна аферистка, подсунутая ему весьма искушенными негодяями, и вы, познакомив нас, отведете его от большой беды. И спасете ему огромные деньги.

– А ваши интересы?

– Позвольте оставить их за кадром, поскольку они никоим образом не отразятся на ваших.

Грамотный ответ!

Я призадумался.

Мой нефтяной воротила был связан с бизнесом по производству бензина в Чечне и Казахстане, а потому на меня повеяло какой-то мрачной, с политическим подтекстом игрой, где мне отводилась роль даже не пешки, а соринки, но я опять согласно кивнул: что же, будет человеку польза – значит, мы на верном пути…

Уже на прощание на площадке лестничной клетки, куда шеф «Рифа» любезно меня проводил и где, как я заметил, отсутствовали камеры видеонаблюдения, он, демонстративно обернувшись на пустые стены и потолок, сунул мне в руку кожаную увесистую папочку, сказав:

– Сопутствующие документы…

По весу документы тянули на сто тысяч долларов. Я, падшая душа, уже безошибочно научился определять вес денежной массы сообразно ее физическому воплощению.

И что делать, как вопрошал революционер Чернышевский? Возьмешь – дурак и не возьмешь – дурак…

И тут как стукнуло в темя: а вдруг сдал меня Юра своим подельникам, и этот бывший шпион в курсе, что представляет собой моя истинная личина? Но! Тогда ведь и разводить со мной церемонии вряд ли бы кто сподобился… Бери карася под жабры, приставляй вострый нож к беззащитному брюху и объясняй, что плавает он в аквариуме, ест корм с руки и в ил ему не зарыться, дно тоже стеклянное, прозрачное.

Из «Рифа» я вышел, тяготясь разносортицей опасливых мыслей и дурных предчувствий. Пожилой разведчик произвел на меня противоречивое впечатление. С одной стороны, был он вежлив, логичен и откровенен. Мы платим вам деньги, мы доказали свою дееспособность, мы профессиональные люди, понимающие все нюансы вашего положения, но с другой стороны – мы категорически не намерены посвящать вас в стратегию своей игры. Вот вам щедрый гонорар – и извольте выполнить предписанное.

Какой вывод? Вывод прост: новая неведомая мне команда стремится во власть, а власть – это связи и информация. Зачем я и нужен.

Пробить «Риф» через Олейникова, в очередной раз довериться ему? А если этим подставлюсь? Да запросто! Наверняка не один я на услугах у этой структуры, люди из ФСБ на связи у Жбанова непременно имеются.

А если отдалиться от «Рифа»? Но тогда можно уплыть на щепке своей должности в открытый океан… Ведь если это часть будущей политической команды, на нее как раз надо ставить, а демонстративного отчуждения на этапе своего становления она не простит! Кто не с нами, тот против нас, старое безжалостное правило.

А, где наша не пропадала!

Дабы развеяться вне болота конторы, решил отзвонить операм, проводящим операцию с закладкой конверта.

А может, мелькнула мыслишка, и съездить к ним, застать момент задержания бандитов, развеяться?

Я набрал номер телефона руководителя операции и сразу же понял, что события на фронте выявления вымогателей идут резво и, как всегда, непредсказуемо.

Наблюдение за подвальной нишей велось с чердака соседнего дома, куда еще ранним утром проникли специалисты из наружки.

Район блокировали семь лубянских машин, расставленных с учетом долговременного и гибкого слежения, коли злодеи прибудут на место закладки на колесах.

Так и случилось. Вскоре был замечен «Ниссан» с водителем и с пассажиром, нарезающий упорные круги вокруг дома. В какой-то момент «Ниссан» остановился напротив ниши. И тут на сцене появилось новое, нежданное лицо – та самая тихая дворовая бабушка, чей образ уже давно и бесповоротно исчез из глубин московских уютных двориков.

Бабушка, державшая в руках хозяйственную сумку, издала нечленораздельный призывный зов, и на зов этот со всей округи начали сбегаться местные дворовые коты, которых добросердечная женщина, очевидно, прикармливала в урочный час.

Через минуту из «Ниссана» вышел молодой человек в кожаной куртке, подошел к кормилице бездомных животных, о чем-то ее спросил, а после, наклонившись якобы погладить киску, вытащил из ниши пакет, молниеносно сунув его за пазуху.

О дальнейших действиях участников мероприятия мне докладывали в режиме реального времени, и вторым планом в мембране телефона я различал трескучие голоса в рации:

– Конверт взяли, «Ниссан» отъезжает, ведите!

– Отъезд по левой схеме… Второй, выходи на трассу! Вишу у них на хвосте до эстакады, четвертый блокирует Дмитровку… Он пробку по встречной огибает, сука!

Оперативный эфир взбудоражился отборным матом.

– Развернулся, поехал в центр! Третий, видишь его?

– Все по сценарию, не уйдет умник, мы как просчитали! Ждите его обратно!

Грубейшим образом, вопреки всем правилам, петляя по городу с обескураживающе опасными разворотами на эстакадах и односторонних улицах, «Ниссан» через час подкатил к… пятиэтажке в Марьиной Роще. Той самой, на чердаке которой сидела терпеливая наружка.

Моя рука устала держать настроенный на громкую связь телефон с табло, затуманенным от вспотевшего уха.

Из дальнейшего доклада следовало, что из машины вышли двое молодых кавказцев, проследовав в угловой подъезд. Вошли в квартиру на третьем этаже. Квартира оперативно устанавливалась.

То предположение, что вымогатели живут рядом с местом закладки гонорара, оправдалось. И окна квартиры, как мы поняли, наверняка выходят на сторону, откуда ясно просматривается угол дома с подвальной нишей.

– С бабушкой они хорошо придумали, – сокрушенно вздохнул мой собеседник. – Красиво… Приглядели бабушку, видать. Находчивые, падлы.

– Ну что, отбой? – устало осведомился я. – За «Ниссаном» посмотрите…

– Еще как посмотрим, – ответил мой подчиненный. – Ребята сейчас ему в выхлопную трубу картофель забьют, с удовольствием понаблюдаем за его интересным и трудным стартом.

Потащился в контору.

Едва проехал через центр, заполоненный народом, сегодня в стране полыхала очередная забастовка протеста, связанная с пустыми хлопотами о светлом будущем. Пропуская обтекающую машину толпу, с ненавистью взирающую на мою черную машину с синей мигалкой, знаком бездарной власти, маясь от безделья, позвонил Юре в Нью-Йорк, в стремлении поделиться своими сомнениями относительно добропорядочности «Рифа» и целесообразности моего с ним сотрудничества.

Трубку взяла Ленка.

– Лен, позови Юрку…

– А он ушел на митинг…

– Куда? – выдохнул я изумленно, думая: что, и там?!

«А может, – мелькнуло следом, – это митинг в поддержку доведенного до крайности российского населения?»

– Ну, куда-куда… – донеслось с ленцой. – На встречу, – пояснила она безмятежно. Ты что, английский забыл?

– А!.. – выдавил я, постигая наконец введший меня в заблуждение эмигрантский сленг. Ну да, meeting – встреча. А наш мир – дурдом.

– Пусть перезвонит.

– Скажу… Как в вашей Московии?

– А как в вашей Масонии?

– У нас все по плану…

– А у нас все по вашему плану. До какой поры, правда, не знаю…

Звонок по второй линии. Ольга.

– Слушай, миленький, у нашего Миши проблемы, давай помогай.

– У какого еще Миши?

– Ты не помнишь выдающегося режиссера, сватавшего меня тебе в жены?

– Опять пьянка и мордобитие?

– Хуже. Он взял деньги на фильм у одного из этих… как их? Ну, свинтусов раскормленных, наших нуворишей. Фильм провалился, ему угрожают.

– Искусство требует жертв, – сказал я. – И с каждым днем их становится больше.

– Ты все шутишь, а он в панике…

– Пусть прямо сейчас подъезжает в контору. Поговорим.

– И вот что еще. У нас сегодня один писатель в театре будет, у него сразу три сценария на первом канале в производстве, в двух – я в главной роли… Просил с тобой познакомить. Он не москвич, из Ростова, а с ним их главный милицейский начальник. Давай их вечером в гости пригласим? Заверни на рынок, купи что-нибудь вкусненькое, а? Я приготовлю. Чего молчишь? Классные мужики, без нашей московской гнили, сам рад будешь…

Ну что же. Писатель – профессия в наше время никчемная, но с интересным человеком не грех перекинуться словом. Как и с периферийным шефом милиции. Впрочем, городишко ему достался беспокойный, с серьезными воровскими традициями. И, по слухам, управляется он там на совесть.

А нужны ли мне эти гости? Как полезные связи – вероятно, да. Но это шкурное, бытовое умозаключение. А если рассудить не с позиции приспособленца, а искренне, из того «я», что отдаляется с каждым днем куда-то в глубь меня сегодняшнего, за броню моих наносных поведенческих стереотипов? Что способны дать мне эти люди для души и сердца? Или для расширения кругозора? Думаю, ничего. Лишь умножение информации, в общем-то, и ненужной мне. А порою и просто мешающей. Количество, увы, не всегда переходит в качество. А лично мне важнее углубление, а не расширение. Но углубляешься на микрон, а расширяешься на километры, сам себя теряя в их пустынных просторах.

Однако замыкаться в себе – дорога в тупик. Только благодаря контактам с людьми ты способен куда-то двигаться, что-то для себя открывать и проламывать непреодолимые, казалось бы, заслоны, за которыми таятся новые и подчас спасительные горизонты.

– Задание понял, приступаю к исполнению, – изрек я и хлопнул по плечу водителя: – Заверни на рынок, мною получена директива от высшего руководства.

Водила расплылся в улыбке, тугими мячиками раздувшей румяные щеки.

Я у него хозяин – что надо! Не морю пустыми стоянками на территории, пристроил в свободное время халтурить в «Риф» и, кроме того, доплачиваю из своего кармана пять сотен долларов ежемесячно, зная, что довезет он меня в полночь, за полночь до теплой квартирки, а сам поедет в контору, где поставит машину, а после будет добираться до дома в надежде успеть до закрытия метро.

Вошел на рынок, прикидывая, какое бы компанейское блюдо сообразить для гостей, пошатался вдоль прилавков, ломящихся от всякой всячины, усмехнулся невольно, узрев в торговом ряду негра с картонкой, где было выведено: «Огурцы из Рязани, засол местный».

Вот же заполонили Москву разномастные чужаки, надеясь на свое благополучие в ней или хотя бы на сорванный по счастью куш… Набились, как клопы в старый диван. И попробуй их выморить!

В тот же момент, словно откликнувшись на мои мысли, в павильон хлынула агрессивная масса в опричном камуфляже, с автоматами и с желтобуквенными нашивками «ОМОН» на широких спинах, прозвучала команда всем оставаться на месте и приготовить документы для проверки…

И зачем эти бирки, когда все написано на рожах?

Чернокожий человек вмиг нырнул под прилавок, хоронясь в его нише; побросав товар, дернулись к выходу продавцы, почуяв угрозу задержания и дознания, а передо мной возник накачанный, как резиновая кукла, лейтенантик в берете и в шнурованных ботинках, произнесший с вежливой брезгливостью:

– Гражданин, вы можете удалиться…

– Ну да, сейчас, – сказал я, доставая из кармана волшебный документик и при этом не мешкая с его извлечением, дабы не получить за строптивость в печень прикладом автомата, ибо глаза младшего офицера ввиду моей непокорности хищно сузились, а зубы злорадно оскалились. – Я здесь на задании от жены, – пояснил я доверительно, покуда глаза держиморды скользили по голограммам и завитушкам буквенных обозначений имени, фамилии и должности. – Продукт должен быть закуплен немедленно и в полном объеме, ты понял?

Лейтенант вытянулся, отдал честь, вращая глазами, проорал:

– Смирнов, ко мне!

Тут же подбежал, сутулясь, обезьяноподобный, в серо-черных пятнах боевой раскраски униформы Смирнов, кому было отдано распоряжение:

– Отгрузишь товарищу полковнику все, что необходимо, по его разнорядке…

– Есть!

Я огласил список требуемых продуктов, скорбно наблюдая за строящимися возле стенки рыночными торговцами, протягивающими для проверки свои паспорта и лихорадочно расчехляющие кошельки.

Ни малейшего сочувствия к этим паразитирующим на моем городе пришельцам я не испытывал. Как, впрочем, и симпатий к налетчикам в форме, облепившим их, как осы гусениц.

– Вы можете подождать в машине, вам все принесут… – с настойчивой ноткой в голосе порекомендовал мне лейтенант, незаинтересованный в высокопоставленных свидетелях потрошения подведомственной публики.

Я понял: передо мною система, противостояние которой бессмысленно. Тупая, безжалостная, устоявшаяся схема, основанная на инстинктах, восприимчивая к внешним руководящим воздействиям, схожая со слоном в узде.

Но что для слона – узда? Предмет договора, инструмент соблюдения приличий на основе непротивления, плата за корм.

– Работайте… – равнодушно обронил я, направляясь к выходу.

А что скажешь еще? Да сам министр бы не сподобился ни на что иное. Налет плановый, по существу, злоупотреблениями покуда не пахнет, да и какие тут злоупотребления? Кто и где их видел?

Гориллообразный Смирнов приволок к моей машине пару баулов. Интересоваться их содержимым я даже не стал.

Служивый козырнул для порядка, мимоходом, я кивнул рассеянно и поехал в Управление.

– Во ребята живут, а? – позволил себе реплику шофер, вмиг уяснивший все тонкости и финал нечаянного сюжета моего шопинга.

– Сообразно политике и нравам страны, – буркнул я.

А у ворот конторы, пританцовывая от нетерпения, меня уже ждал режиссер Миша.

Я вышел из машины, указал на него выскочившему из внутренней двери контрольно-пропускного пункта прапору:

– Это – ко мне…

И пока шли холлом и поднимались в лифте на надлежащий этаж, популярный деятель искусства поведал торопливо, что взял деньги на проект грандиозного фильма у одного олигарха, но фильм, увы, провалился, недостача по прибыли составила пару миллионов долларов, и олигарх в самой циничной форме требует их возмещения.

Олигарх был из второго эшелона, принципиально коммерческого, от политики отдаленного. Прикрывался от ментов и от бандитов откупными Соколову и нашему прошлому воровскому отделу, расформированному еще Сливкиным, – ребятами весьма серьезными и отважными. Но моя с ними прошлая дружба не претерпела никаких изменений, за помощью по старой памяти они обращались ко мне частенько, и потому, преисполнившись стальной уверенности в действиях, я набрал телефонный номер дельца, представился и попросил явиться его по официальному адресу для дачи необходимых объяснений.

– Слушай, ты, – нагло ответил он, – тебе твое место надоело? Куда лезешь? Наслышан, что ты беспредельщик и хам, но прямо сейчас я позвоню министру, и он – чрезвычайно, уверяю тебя, – заинтересуется твоими частными приблудами, полковник.

Да, нахальства этому малому было не занимать. Но полезно было бы занять информации. В том числе – о моих взаимоотношениях с Решетовым.

– Ну, коли мы уже на «ты», – холодно ответил я, – то слушай сокровенное: ты, сявка, в лучшем случае чего-то тявкнешь Соколову жалостливое, а он тебя пошлет… далее свои миллионы зарабатывать. Но если вдруг и министр тебя выслушать умудрится, тебе куда дороже его внимание станет, чем обсуждаемый нами вопрос. А прежде, чем пасть раскрывать, посоветуйся с шефом своей службы безопасности, он парень толковый, он тебе все разъяснит, в том числе – цену твоей дружбы с упомянутыми персонажами и твою цену в их глазах. И в моих, кстати. Нашел кем меня пугать! Ха! Теперь. Что Мише-то советовать? Писать на тебя заяву? Тогда завтра тебе вручат повестку. И поговорим уже не по телефону, а воочию. И посмотрим, как ты мне здесь потыкаешь.

Миша, присутствующий в кабинете при произнесении мною отповеди своему врагу, восторженно и очумело округлил глаза. И поднял оба больших пальца вверх.

Повисла пауза. Собеседник трудно и злобно о чем-то раздумывал, взвешивая двухсторонние аргументы.

– Я перезвоню Мише… – прозвучала наконец тяжело выстраданная через претерпевшие урон амбиции фраза.

Во, значит, какая обо мне слава витает… Даже забавно. А ведь отражается она от самоуправства и наглости моих нахрапистых оперов, не более того. Надо приструнить негодяев, ох как надо… Или не надо? Чего отступать при бегстве врага из окопов?

Ну, и о деле. Мишу я выгородил, но что с того? Использовали меня по благости натуры и души моей голубиной и отделались лестной мимикой в выражении благодарности?

– Ты сколько с этого фильма спер? – положив трубку, спросил я Мишу, нахмурившись сурово.

– Да ты что?! Там один минус! – замахал он руками.

– Миша… – понизил я голос и прищурился недобро. – Не надо врать. Опасно.

– Ну, сто тысяч…

– Опять врешь. Но ладно. Завтра – здесь же. Делить числа на цифру два умеешь?

– И… у меня нет проблем?

– Обещаю это тебе как творческий человек творческому человеку.

– Я думаю, Ольга в тебе не ошиблась, – закрывая дверь, прокомментировал он трагическим голосом и горестно наклонил голову, отчего-то напомнив мне бессмертный образ своего знаменитого папы, актера на все времена.

Я встал из-за стола. До совещания у Филинова оставались считаные минуты, но от совещания я решил отмежеваться, отправив на него заместителя – все равно пустое молотилово языками, ритуал во имя служебной дисциплины, подобный строевому утреннику, сверки рядов, ибо в делах – ничего существенного, одна текучка, сверху никаких тревожных указаний, блаженный застой. Самое время отправиться домой, приготовиться к визиту гостей, праздно и весело проведя вечер.

И вечер под чан узбекского плова на жире из курдюка, печеном чесноке и сладком горохе, перемешанном с отборным рисом, удался на славу.

Писатель, оказывается, был мне известен, читал я его книжки, проникнутые не наносным знанием милицейской профессии и умело приправленные неуемной фантазией построителя захватывающих сюжетов.

Этому парню можно было позавидовать. Он зарабатывал приличные честные деньги на своих опусах, носил полковничьи милицейские погоны и заведовал какой-то кафедрой при юридическом институте, являясь личностью неприкосновенной, авторитетной и неподвластной никаким кадровым сумятицам, тем более талантом его гордилось все руководство МВД. Он кропотливо, изящно и целеустремленно завоевал себе глубокую теплую нишу в солярии карательной системы, гарантированный пропуск в который не имели даже многозвездные генералы, включая всех предыдущих и нынешнего министра.

Писателя, кстати, отличало еврейское происхождение, а потому – ловкий и гибкий ум.

Когда же в застольной беседе я деликатно заметил, что, описывая некоторые оперативные мероприятия госбезопасности, он грешит неточностями, гость, облизывая вилку, парировал, что в упомянутой структуре не служил, хотя и стремился туда, но не взяли, дескать, из-за национальной принадлежности. А потому пошел в милицейский профсоюз и одновременно в детективную литературу, решив, что каждый второй еврей – это потенциальный русский писатель, а его национальным признаком милиция исключительным образом облагораживается.

Отказать ему в чувстве юмора было и сложно, и несправедливо.

Его визави – шеф полиции Ростова Федор Сергеевич Коромыслов, улыбчивый полноватый крепыш с крепкой лысиной и монголоидными раскосыми глазами – был простоват, непритязателен, добродушен, но я не очень-то обнадеживался его образом своего в доску парня, зная, что путь в генерал-лейтенанты он начинал деревенским участковым, воевал в Афганистане, прошел многие тернии, и воры в законе, по официальному предписанию навещавшие его кабинет, наводили благодаря его наставлениям жесточайший порядок в своих кодлах и ослушаться его не смели по определению.

Кроме того, он не брал! Впрямую, по крайней мере. Да, он служил в милиции всю жизнь, он знал всю подноготную тайных сторон полицейской черной экономики и, может, косвенно пользовался ее благами, но он не брал! Наше внутреннее милицейское радио, вещавшее из разнообразных источников, создавало именно такую картину, и в ее истинность приходилось пусть нехотя, но верить.

Не отличаясь ни образованием, ни кругозором, совершенный примат от прошлых лозунгов коммунистического наследия, он с упорством, как машина, настроенная на косьбу, выстригал на корню преступность, пропуская мимо ушей все несущиеся от нее посулы, завлекательные предложения и лесть. Идя, естественно, на редкие компромиссы, продиктованные сверху и тормозившие его напор.

Все это подтвердилось, пусть косвенно, в течение нашей застольной беседы, равно как и мотив его этакой безупречной профессиональной цельности. Им руководила не жажда денег и даже не устремление к власти, а необходимость самоутверждения и почивания на этом выстраданном самоутверждении провинциального паренька, добившегося генеральских погон, выгрызшего их из бетонных стен безжалостной и безнадежной действительности.

Кроме того, ему всегда везло на покровителей, благодарно оценивающих его беззаветность. Из деревенского принципиального участкового его перевели в начальники районного уголовного розыска, потом назначили главой отдела, затем перебросили в руководство местного управления, а далее, после раскрытия нескольких громких дел, он удостоился внимания шефов министерства, предложивших его кандидатуру на дальнейшее повышение.

Везучий карьерист от сохи, что тут скажешь!

Посиделки наши затянулись за полночь, говорили о разном: о кино, о литературе, о творящихся в государстве несообразностях и, естественно, о наших милицейских наболевших проблемах.

Я держал ухо востро, выбрав для себя образ служаки с толикой интеллекта, категорически убежденного в праведной подоплеке нашего общего дела. И на двусмысленное замечание генерала по поводу своей просторной квартиры и ее дорогостоящей обстановки, произнесенное, впрочем, вскользь и даже с одобрением, заметил, что до женитьбы обитал в условиях спартанских, но вот довелось встретить на жизненном пути обеспеченную кинозвезду, и теперь приходится приноравливаться к бытовым излишествам бомонда…

Ольга умело подыграла:

– Он до сих пор не умеет пользоваться посудомоечной машиной. И здоровается за руку с охранником на входе.

Тут уж она, конечно, подоврала: я даже из своей конторской комендатуры половину вертухаев в упор не видел, но общую канву представительского образа нашей семьи моя женушка уяснила мгновенно, интуитивно, и все сыграла умно и точно.

И подействовало! Поверилось публике в идейную основательность мою, нежданным случаем отблагодаренную, после чего, претерпев подозрительную паузу раздумья, принципиальный генерал сподобился на откровенность, выдавив ядовито:

– Ну, Есин-то у вас, как слышал, особенной скромностью не отличается. – И, хлебнув водочки, изрек: – И уж у него-то хоромы – короля Борнео не стыдно принять.

– По причинам обоюдного неприятия в гости он меня не приглашал, а потому – не в курсе, – отрезал я. – Но нечто подобное слышал…

– А в чем причина неприятия? – Голос генерала звучал умиротворенно.

– Мне не нравятся коммерсанты от милиции, – угрюмо проронил я. – А коммерсантам от милиции не нравятся те, кому не нравятся они. Но, – отмахнулся, – пусть это заботит их, а не меня. – У моего департамента другие показатели: только за последний месяц три крупные банды порублены. И откупных с бандитов мы не берем. Проверено многократно. Всеми компетентными службами.

Кстати, я не солгал. И, проникнутые убежденностью моего тона, гости согласно и уважительно наклонили головы.

– Но работаешь ты дерзко, – заметил генерал, изучающе глядя на меня. – Воспитал дикую дивизию. На закон не оборачиваешься. Прокуроры в негодовании.

– Есин тоже, – ответил я. – Поскольку к нему, всесильному, несутся мольбы, а договариваться не с кем…

– А Филинов? Не давит?

Это уже походило на разработку, что меня насторожило, причем всерьез…

– Да чего мы о грустном?! – озарился я бесшабашной улыбкой. – Все и все давит, а наше дело – крепчать! Хотя бы тост за хозяйку кто предложил…

– Ох, и правда… – Коромыслов крякнул, залившись смущенным румянцем, как рябина на морозном заутреннике.

Выпили за хозяйку, милицейский писатель пожелал ей успеха в творческом исполнении роли по его сценарию, далее пошли разговоры общие, пустопорожние, про жизнь как таковую и теперешнее ее социальное устройство, и тут гости проявили обоюдную пристрастность, славя через слово прошлый советский порядок, его стабильность и всеобщую дисциплинированную утихомиренность.

– Хрен ты при коммунистах прописался бы в Москве, если приехал из Азербайджана, – говорил генерал. – Ну, если только женился, предположим. Да, тогда бы прописали. А дальше куда? На рынок? Там свои русаки заправляли. И как заправляли! В дворники азеру податься? Не взяли бы, рязанских и тульских хватало! Да и вообще у этих черных руки из жопы растут, из них мастера никакие, а в головах – темная ночь. У них только продай-купи, вся концепция. А когда сняли их с советского довольствия, тут у них под задницами пожар вспыхнул. Куда деваться с феодальными своими правительствами и с прежними аппетитами? В Россию хлынули, тут хлеб и соль. А чечены? Те вообще в Москве раньше не появлялись, о них только слухи ходили, есть, мол, такой народец… Все с рождения – бандиты! Но когда деньгами шальными запахло, они тут как тут. А вот таджики другие. Спокойные, мирные, но что умеют? Только копать и цемент месить. Дай им любой инструмент – запорют за день. У меня на даче целину поднимали – три лопаты сломали. Думаешь, черенки? Клинки пополам! И ладно бы клинки из железа! Отборная сталь! А один титановый был, и тот треснул!

– А китайцы, вьетнамцы… – посетовал культурный писатель. – Тля незаметная. А как прижилась? В тени, в сторонке, а сотни миллионов из страны уводит…

– Ну, и давайте всем им шить по желтой пятиконечной звезде, – предложил я, стараясь не привнести в интонацию юмор. – Выдавать звезду на вокзалах и в аэропортах по приезде, нарушителям без опознавательного знака – год исправительных работ.

– Вот… ты действительно беспредельщик, правильно говорят, – добродушно погрозил мне пальцем Коромыслов, – но линию ведешь, безусловно, правильную, я бы лично одобрил…

– Была бы команда, – молвил писатель мечтательно. – И всю эту черную публику разместили бы по назначению, за проволоку. Где за каждую испорченную лопату они бы головой отвечали. А братву и законников в неделю бы у стенки по всей стране кончили…

– А вот я их кончаю без команды, и меня обзывают беспредельщиком, – жалостливо откликнулся я.

– Надеюсь, команда последует, – задумчиво откликнулся генерал. – Рано или поздно. Дойдем до логического решения.

Я вскользь обернулся на Ольгу. Наши глаза встретились, и мы словно подтвердили мысленно свое понимание ролей в непринужденно развивающемся спектакле.

Она, наивная душа, думала, что приглашает к нам этаких сопричастных к культуре функционеров в погонах, духовно поднявшихся над серой толпой своих сослуживцев и подчиненных, в чем, собственно, были безраздельно уверены и сами приглашенные. Однако раскрепощающий сознание алкоголь сыграл свою коварную роль, обнажив те пласты, что таились за наносными поведенческими масками.

Перед нами были натуры жесткие, однобокие, призванные карать и надсматривать, и в этом состояла глубинная суть их натур. Но, с другой стороны, только такие и были способны противостоять миру криминала, отступающего лишь перед силой и беспощадностью. И, как ни крути, наша страна без таких ребят прожить бы и выжить не сумела.

– А если подумать, – сказал я, – то что толку гнобить эту заезжую публику? Ее надо организовать и учесть. Она уже отсюда не уйдет. Ее привели сюда процессы неумолимые, исторически оправданные. Крах СССР погубил десятки миллионов, не сумевших приспособиться к новой среде, где каждый оказался одинок и беззащитен, и каждый стал барахтаться на волнах социума сообразно бушующим вокруг него волнам обстоятельств. Ну а вакантные места пустыми не простаивают. И на них, естественно, обосновались пришельцы.

– Сгубили Россию, – вздохнул генерал.

– Да никто не сгубит ее. И никогда, – сказала Ольга. – Все она поглотит, все на места расставит и в очередной раз выживет. Конечно, преобразовавшись. А что в мире постоянно? Любая страна существует, пока сохраняется ее дух. А дух России в ее храмах. Я вчера была в церкви. Сколько людей, сколько молодых лиц… И ведь никто их силком туда не тащил…

– Вот это обнадеживает, – согласился, просветлев лицом, писатель, и мне невольно пришло в голову, что в России каждый еврей по-своему православный.

Времечко подвалило под час ночи, и пришла пора расходиться. Водители наших служебных машин уже почивали дома, вельможной спесью никто из нас отмечен не был, подчиненных мы не морили, а потому отправились на обочину ловить такси.

– Вы где обосновались? – спросил я, раскрывая перед гостями дверь подъезда. – В гостинице, у знакомых? А то, если что, вернемся, уместитесь у меня, без проблем.

– Да у меня теперь квартира в Москве, – обернувшись ко мне, озарился улыбкой генерал. В улыбке, как мне показалось, сквозила некоторая покровительственность. – Со следующей недели начинаю работать здесь…

С меня вмиг слетел хмель.

– И кем же? – осведомился я вежливо.

– Управление собственной безопасности министерства.

Опля! Вот это фортель!

Писатель, внимательно посмотрев на меня, с некоторым высокомерием, как мне тоже показалось, усмехнулся.

Собственно, не высокомерие а скорее тщеславие сквозило в его усмешке: дескать, вот мы какие, провинциалы, вами, напыщенными москвичами, недооцененные. Мы прыткие да расторопные, мы вас сто раз переплюнем и обскачем.

Ну и ладно. Меня хоть и переплюнь, и обскачи, только плевком не задень да не долбани копытом. И тут главное – самому не подставиться. А потому вмиг пронесся в памяти моей и сегодняшний наш разговор задушевный, и все слова в нем, и мои реакции и реплики, и подумалось, что вел я себя правильно, промахов не допустил и двусмысленности не посеял. Теперь уж – как Бог даст. И как шестеренки в мозгах генерала Федора Сергеевича провернутся. Или другом он мне станет влиятельным, или недругом подколодным.

Мы жались на темной холодной улице, голосуя на появляющиеся в темени фары машин, и тут перед нами притормозил патрульный «Форд» с боевой раскраской и с «люстрой» на крыше.

Из «Форда» вышли два сержанта с автоматами.

– Здравствуйте, граждане, предъявляем документики…

– Как вы, ребята, попали! – с чувством поведал я ночному дозору.

– Это почему?.. – нахмурившись, вздернул воинственно автомат один из патрульных.

– Придется довезти генерала и полковника домой, – сказал я.

Менты изучили наши ксивы. Вытянулись.

– Все ясно, базара нет… То есть разговоров, товарищ генерал, извините… Потеснимся, уместимся…

Глядя на стоп-сигналы притормозившей на дальнем светофоре милицейской машины, я в который раз удивился непредсказуемости нашей человеческой жизни, словно бы наперед зная, что сегодняшнее мое знакомство с нежданными гостями обязательно продолжится в будущем. И хотелось верить – устроил мне его мой ангел-хранитель. С наилучшими намерениями. И их, надеюсь, я оправдаю.

Вернулся домой.

– Какие они все-таки дуболомы! – встретила меня на пороге Ольга сокрушенной репликой. – Сделаны из поленьев. А этот… Вроде бы писатель, и неплохой, интересный, а уровень личности как у околоточного…

– Его пером, видимо, движут высшие силы, – выдвинул я тонкое предположение.

– А я сейчас его поняла, – сказала Ольга. – В его романах существуют надстройка и базис. Надстройка – увлекательные похождения различного рода персонажей, а базис – пропаганда полицейского мировоззрения.

– Это все частности, – ответил я. – А главное вот в чем: общественная природа стремится к равновесию. И обеспечивают таковое именно наши сегодняшние знакомцы.

– И только?

– Нет. В какой-то мере и интеллигенствующая публика, презирающая таких держиморд. Но интеллигентам тягаться с бандитами не с руки. И они с удовольствием предоставляют это другим. Ими презираемым и охаянным.

– Согласна. Но только как ты с ними уживаешься?.. Кстати, ну ты и актер! И неужели вот так каждый день, плечом к плечу… Это ведь каторга!

– У каждого свой театр, – сказал я. – Тебе куда сложнее. У меня хотя бы одна роль, а у тебя – вон сколько…

Филинов, окрыленный нащупанной нитью, ведущей к томящемуся в горних далях Чечни советнику президента, ежечасно требовал от меня продвижения в расследовании. Кроме того, о наших доблестных достижениях в данном вопросе он умудрился протрепаться в высоких сферах и был пойман за язык. Теперь обнадеженные им начальники в Администрации, не желавшие платить унизительный выкуп, измерявшийся несколькими миллионами долларов, давили на нас тяжким прессом, а потому мне пришлось лично участвовать в оперативных закавыках, покинув командный кабинет и с головой окунувшись в омут многотрудного сыска.

После того как кавказцы вошли в установленную квартиру, весь последующий день из нее никто не выходил. А вечером в разоренном жилище нашего ограбленного страдальца раздался телефонный звонок.

– Прочли твою маляву, – доложил ему развязный голос. – Восемь штук – мало!

– Больше нет, и эти деньги едва наскреб, – последовал твердый и неприязненный ответ.

– Десять давай! Последнее слово!

– Восемь с половиной – это все! Вообще без гроша остаюсь!

– Одолжи.

– Ха! А откуда эти восемь взялись? Их и одолжил.

– Ладно… – откликнулись устало. – Положишь завтра в девять часов утра туда же…

– А вещи где?

– Вещи на пустыре возьмешь, в мешке… Где – объясним.

– А какие гарантии?

– Много разговариваешь!

Следующим утром после закладки в нишу полиэтиленового пакета, в котором лежал конверт с долларами, опер Боря Твердохлебов, одетый в рабочий комбинезон, толкал вместе с напарником «Ауди» с открытым капотом, из-под которого отчетливо и густо парило благодаря умещенной в подкапотное пространство кастрюле с крутым кипятком.

«Ауди» толкали в направлении того угла дома, где располагалась искомая ниша, дабы установленная в салоне видеокамера могла с близкого расстояния зафиксировать во всех подробностях процедуру извлечения пакета и личность исполнителя акции.

Вымогатели, не сумевшие завести «Ниссан» с забитой выхлопной трубой, на сей раз вызвали на подмогу ржавенький слабосильный «жигуленок», на котором с прежним упорством принялись исследовать местность в поисках затаившейся наружки.

«Жигуленок», проезжавший мимо «Ауди», был остановлен Борисом – озабоченным, взлохмаченным, с руками, перемазанными сажей перегоревшего моторного масла, следы которого, кроме того, виднелись у него на щеке и на подбородке.

– Мужик! – с мукой в голосе обратился Борис к водителю «жигуленка». – Не знаешь, где тут поблизости техстанция? Драндулет, сука, напрочь накрылся! Доконал, сволочь! – И пнул озлобленно колесо парившей машины, принося в душе извинения безотказному железному другу.

– Где-то там… – неопределенно ответил водитель – молодой чеченец с беспокойными, пронзительными глазами.

– Может, дотащишь на тросе? Я заплачу!

– Времени нет, друг…

– Э-эх! – И обреченно махнув рукой, Борис полез в автомобильные потроха, выкладывая на асфальт воздушный фильтр, патрубки и болты.

– Да ты снимай термостат и заведешь телегу! На хрен тебе станция! – прокомментировал ситуацию помощник-опер, игравший роль уличного доброхота. – Напрямую соединишь шланги, вот и все дела!

– Тогда труба нужна, переходник…

– Да просто шланг подлиннее, спроси у ребят…

– Ребята, – вновь обратился Борис в сторону уже тронувшегося «жигуля», – а шланга не найдете?

– Какой еще шланг, слушай! – донесся возмущенный ответ, и бандиты тронулись прочь.

Как и предполагалось, в надлежащий час с точностью хронометра к углу дома проследовала уже известная кормилица беспризорного кошачьего племени, и началась раздача пищевых отбросов санитарам московских помоек и подвалов.

Копавшийся в двигателе Борис внезапно услышал напряженный шепот опера, протянувшего ему гаечный ключ:

– Бабка взяла пакет.

– Да ты чего?.. – оторопел он.

– И ловко так… Сунула в сумку.

– Нормально… – не отрывая взора от двигателя, промолвил Борис. – Давай в салон и передай: пусть бабулю ведут. В случае чего – задерживайте. И сам в дело включайся… Бери канистру, делай вид, будто за водичкой отправился…

– А ты?

– Я еще с движком покопаюсь, мне тут теперь этот конструктор собирать и собирать…

Через двадцать минут, услышав зовущий писк рации в салоне, Борис пробормотал в микрофон:

– Первый на связи.

– Бабулю взяли, – доложили растерянно. – Но это… Пакет у нее, конверт, а денег нет…

– Как?!

– Говорит, вчера заметила, будто какой-то парень чего-то из ниши вытащил, а сегодня решила проверить – вдруг там опять что?..

– А как «Жигули»?

– Притормозили с обратной стороны дома, и в них какой-то тип уселся… Из кустов вышел…

– И что?

– Подъезжают к подъезду, где «Ниссан» вчерашний стоит…

– Так! Срубайте всех! – решительно распорядился Борис.

– Сделаем…

Он уже прикрутил воздушный фильтр и вылил из кастрюли остывший кипяток, как вдруг возле угла дома появился высокий, ладно сложенный кавказец лет тридцати в новеньком джинсовом костюме.

Эту сцену я лицезрел из оконца на чердаке, где располагался наш наблюдательный пункт.

Парень остановился напротив ниши, внимательно вглядываясь в ее черный зев, потом настороженно зыркнул по сторонам, отошел на два шага в сторону, вновь вернулся на прежнее место и снова уставился на нишу.

После перевел взор на Бориса. Взор был оценивающе прям и враждебен.

Словно уяснив что-то одному ему ведомое в облике копающегося в моторе человека, кавказец резко повернулся и уже отправился восвояси, когда Борис, выхватив перемазанной в масляной копоти рукой удостоверение, вынырнул с боку от него, требовательно поведав:

– Ваши документы!

Незнакомец, сузив вспыхнувшие ненавистью глаза, в тот же момент сделал неуловимо короткое движение рукой и, прежде чем Борис успел каким-то образом на это движение отреагировать, сверзился на асфальт от удара сгибом локтя в челюсть.

Сознание, на миг помутившееся, тут же прояснилось от блеснувшего лезвия ножа, извлеченного противником из кармана брюк.

Лезвие неотвратимо начало приближаться к поверженному наземь сыщику, заставив его спешно подтянуться на локтях, отвалившись спиной на бордюрный камень газона, и извлечь из-под комбинезона пистолет.

– Брось пику…

В ответ кавказец наклонился над барахтающимся на асфальте недругом, рука с ножом круто вздернулась вверх, и, когда лезвие достигло крайней точки замаха, грохнул «Макаров», упруго дернувшись в кисти опера.

На джинсовой куртке тут же возникло черное пятно, и агрессора, влекомого инерцией пули, повело в сторону. Звякнул нож-«бабочка», выроненный из безвольной руки.

Пав навзничь, кавказец поначалу сосредоточил изумленный взор на дымящемся стволе, все еще бдительно направленном на него, затем подсунул ладонь под рубаху, бережно ощупал пальцами живот и после, поднеся окровавленную руку к расширенным в ужасе глазам, прохрипел:

– Врача…

Борис метнулся к рации. Доложил:

– На меня напали, тут раненый…

– Кто напал?

– Да пес его знает…

– Поняли. Сейчас будем. Срубили трех чеченов, наши доллары у них… Номера совпадают.

– А… бабуля? То есть, тьфу, каким образом…

– Выясним, чего ты беспокоишься?

– Чего беспокоюсь? Да того, что у меня тут потенциальный труп и сплошные загадки…

– Да выясним!

Когда раненого кавказца в сопровождении оперов увезла скорая, мы занялись задержанными.

Секрет нахождения у них долларов, предназначенных для выкупа похищенного имущества, оказался столь прост, что вызвал у меня невольный нервный смешок: в то время, когда наш Боря занимался авторемонтными работами, а установленная в «Ауди» камера добросовестно фиксировала приближение к подвальной нише будущих фигурантов уголовного дела, один из сообщников бандитов, находящийся в кустах с противоположной стороны дома, выбрал с помощью ломика кирпичи из разъехавшейся кладки, прополз узким и темным подвалом с обратной стороны ниши и выгреб деньги из конверта, после чего уселся в подобравший его «жигуленок».

Похищенные из квартиры пострадавшего вещички нашлись на квартире одного из грабителей. Возвращать их незадачливому поклоннику прелестниц, голосующих на обочинах, никто из вымогателей, конечно же, не собирался.

Имя и место проживания подельницы разбойников установить не удалось. А тот факт, что в их разговорах якобы прозвучало имя советника и обозначились его похитители, оказался, как я и подозревал, блефом, выдумкой многомудрого терпилы, в чем тот с большой и явной неохотой признался:

– Вы меня поймите правильно… Оставь я заявление в районном отделении… Что толку? Кто бы моими проблемами стал заниматься? А я эти деньги заработал горбом, безо всяких там анекдотов…

– Нашу контору, – сквозь зубы напутствовал я его, – отныне советую обходить стороной. После того как сумеете сегодня благополучно ее покинуть. Идите, сотрудники вас проводят…

Итак, нить оборвалась. Единственное, чем можно было себя утешить – событием ликвидации очередной из орудующих в столице кавказских банд. Хотя почестей от начальства за эту ликвидацию ожидать не приходилось: на Филинова теперь пала тень высокой начальственной разочарованности, мне предстояло выслушать упреки в том, что, дескать, не раскусил лживую натуру заявителя, а кроме того, раненный моим опером чеченец оказался в данной ситуации абсолютно ни при чем: он дожидался на улице знакомую девицу, проживающую в том самом подъезде, рядом с которым находилась злосчастная ниша.

Парень попросту отличался излишней горячностью нрава и не поверил в статус перемазанного продуктами нефтепереработки Бориса, приняв его то ли за психа, то ли за хулигана.

Тем не менее прокуратура округа по поводу стрельбы возбудила уголовное дело, и Борю, согласно правилам, пришлось отстранить от дел, предоставив решать его судьбу юриспрудентам.

С одной стороны, правота его была очевидна: инициатором нападения выступал чеченец, кому предъявлялось служебное удостоверение, проигнорированное им. В деле также фигурировал нож. Но с другой стороны – огнестрельное ранение, нанесенное случайному прохожему. И кем нанесенное? Активным участником небезызвестной в прокурорских кругах банды в погонах, как расценивался законниками мой боевой департамент.

Впрочем, в дело вмешался Филинов, решивший не огорчать Администрацию открывшейся истиной, а, напротив, бодро доложивший о первом успехе расследования, аресте группировщиков и героических действиях личного состава, доведенного до крайней необходимости применения оружия в целях самообороны.

Из Администрации в прокуратуру полетела команда, и уже на следующий день Боре вернули ксиву и пистолет. Однако прокурор округа, заехавший к нам в Управление по иному текущему вопросу, решил, воспользовавшись моментом, выразить негодование по поводу действий моих сотрудников мне лично.

Секретарша проводила его в мой кабинет.

Был прокурор толст, страдал одышкой, то и дело вытирал пот с рябоватого лица, но голос его был властен, звучал непреклонно, и весь он кипел еле сдерживаемым праведным возмущением.

– Третий случай подобного рода злоупотреблений вашими офицерами в нашем округе за последний год! – пыхтел прокурор. – Учтите: в следующий раз вам это с рук не сойдет!

– Простите, я не расслышал, как вас величают… – начал я, и он немедленно протянул мне свою визитную карточку.

Я карточку принял, небрежно скользнул взором по тексту – и обмер: Серосливов!

Вот и довелось…

– М-да, – молвил я, искоса приглядываясь к его лицу и понимая, что принятые мной за оспины рытвины на щеках и на лбу наверняка являлись следами от дроби, некогда угодившей в его физиономию из моего криминального револьвера. – С этими любителями пострелять одни беды. Дорвались, понимаешь, до стволов, придурки! Я им холки намну, вы не сомневайтесь! Уроды моральные… А мне за них отдуваться! Я тут тоже еду на машине, обгоняю какой-то джип, а мне из него стволом грозят. Ну, соединился с гаишниками, те тормозят машину, а там пьяный опер из ГУВД. Так ведь это… Из-за мелкой аварии можно жизни лишиться!

Я затаил дыхание. Пройдет провокация?

Серосливов задумался. Глубоко, аж лицо закаменело.

– Бывает в жизни, конечно, всякое… – промолвил наконец с трагической интонацией и провел кончиками пальцев машинально по боевым рытвинам на лице. Затем доверился хмуро: – В меня тоже, кстати, в подобной ситуации стреляли… Гад один.

– И чего? – заинтересованно спросил я.

– Да событие прошлое, чего там…

– Посадили? – настаивал я. – Гада?

– Он дробью стрелял, – сказал Серосливов пренебрежительно. – А у меня-то ствол табельный, «Макаров»… В общем, мало ему не показалось.

– И правильно! – поддержал я хвастунишку. – Да еще срок навесили негодяю, так? Какой, интересно?

Серосливов вновь призадумался, видимо прикидывая, какую бы легенду мне выдать. Но ответил на удивление честно:

– Смылся, сволочь, с подписки… С концами.

– А как же дело? Ведь возбуждали?

– Ну, аннулировали инцидент, – неохотно ответил он. – Висяк был ни к чему.

Вот так! Значит, я даже не объявлялся в розыск. Кстати. Я ведь и не удосужился поинтересоваться, чем закончился тот знаменательный конфликт сторон… А ведь мог бы. И подмывало порою. А потом приходила мысль: «А зачем? Что изменит такая информация, когда я уже за чертой прежней жизни?» Да и боязно было, неприятно…

– И ведь где-то сейчас ходит-бродит этот тип, живет всласть, – вздохнул я.

– В Америку смылся, – объяснил Серосливов. – А мы тогда с их органами сотрудничали слабо.

– Ну вот, видите… И вы в той ситуации за ствол схватились, – заметил я. – Так что и оперов можно понять, когда обстоятельства вынуждают…

Серосливов уяснил, что вляпался по неосторожности в ловушку. Поднялся из-за стола:

– Вы все-таки усильте воспитательную работу…

– Я благодарен вам за ваш визит, товарищ прокурор, – протянул я ему руку.

Без энтузиазма Серосливов руку пожал. И в прощальном его взгляде я уловил тень некоторого смятения. То ли я показался ему знакомым, ранее встречавшимся в жизни персонажем, то ли он сопоставил мой облик со смутно помнившимся ему злодеем, покурочившим его физиономию, и нашел некоторое соответствие в его и моих внешних чертах и приметах…

Так или иначе, покинул он мой кабинет откровенно озадаченным, выбитым из колеи. А я, усмехнувшись невесело, отправился к Вове Филинову, озабоченному своей судьбой, соотнесенной ныне с розысками ведущих к советнику нитям, и требовавшему от меня ежедневного рапорта по нашим творческим изысканиям.

Ничего утешительного доложить ему я не мог.

– Значит, так, – сказал мне Филинов, бродя по кабинету из угла в угол и покусывая губы задумчиво. – Поговори с задержанными. Суть такая. Один из них… э… выбери подходящего, слышал, что советника держат в таком-то ауле. Аул тоже подбери. Чтобы где-нибудь в дебрях, понял? А дальше наше дело десятое. Дальше армейская операция: вертолеты, десант и, опять-таки, дебри… Отпишемся, и дело с концом. Главное – источник найден, опрошен, запротоколирован. И посажен. Претензии? Претензий нет.

– Но ситуацию надо еще подержать… – сказал я. – Пусть она отдалится от нас, а не мы от нее. Неправильно расценят…

– В масть говоришь! Тут у меня тоже свои наметки… Личные. Я на неделю в отпуск ухожу, если что – с тобой свяжутся.

– Кто свяжется?

– Из министерства. Долго объяснять. У замминистра личный агент, он и мне помогает… В общем, нащупан подступ.

А утром следующего дня, когда Филинов отбыл в курортные дали, помощник принес мне шифровку из министерства, ознакомившись с которой, я в немом недоумении воззрился на своего сотрудника.

– Ты читал?

– Ну так, пробежал глазами…

– Какой-то бред…

– А чего делать? Исполнить проверочные мероприятия предписано нам. С вашим личным участием.

– Значит, будем исполнять, куда деваться… – пробормотал я. – Начальника этнического отдела давай ко мне и этого… Борю нашего отличившегося.

Затем я вновь внимательно прочитал шифровку, из которой следовало, что пресловутый советник перевезен из Чечни в Подмосковье, в одно из больших селений, где содержится в подвале деревенского дома. Точный адрес в шифровке отсутствовал, однако описание и расположение дома было дано в подробностях.

Явившиеся сослуживцы ознакомились с документом. В отличие от меня, его содержание они восприняли без скепсиса.

– А чего? – в раздумье проговорил Борис. – Ведь кто его знает? Они же, эти похитители, такими, сволочи, ухищрениями последнее время блещут… Выкуп, например… Хрен о какой подвальной нише заикнутся! Вот вам счет в Гонконге, переведите деньги туда. А заложника отдадим, когда из Гонконга они перекочуют на Багамы… Так и тут: в Чечне агентура с ног сбивается, а объект в часе езды от Кремля сидит… Умный, вообще-то, ход!

– А риск переправы? – возразил я.

– А что риск? Если людей на их же машинах из Москвы в горы вывозят, то почему бы… – Борис осекся. – Слушайте, а позвоните в министерство, надо потолковать с источником…

Я поднял телефонную трубку, набрал номер. После краткого разговора положил трубку на место, хмуро объяснив подчиненным:

– Источник замминистра, личный, никакого доступа… Действуйте, мол, и докладывайте о результате.

– Тогда надо договариваться с СОБРом. Вдруг там целая боевая когорта с гранатами и пулеметами свое сокровище охраняет?

В указанное в шифровке селение двинулись тремя машинами: головной была «Ауди» Бориса, следом ехала «Волга» с прокурорскими работниками, а замыкал процессию автобус со спецназом.

Двигались медленно: к вечеру ударил морозец и узкую трассу подернул коварный ледяной панцирь.

Я с начальником этнического отдела и еще с двумя операми ехали в машине Бориса.

Как назло, в «Ауди» вышла из строя отопительная система, и через час у меня, одетого в пальто на тонкой подкладке, зуб на зуб не попадал.

– Как ты можешь так ездить?! – корил я невозмутимого Борю, облаченного в основательную дубленку. – Вообще… чего за телега? Рухлядь!

– Нормальная машина, тропический вариант, – отзывался он, тыльной стороной ладони отирая испарину с лобового стекла. – Вы, товарищи дорогие, дышите повоздержаннее, а то из-за вашего выхлопа дороги не видать…

В поселок приехали с наступлением темноты. Дом нашли сразу же – третий слева от дороги, фасад выкрашен зеленой краской, забор деревянный, глухой, на окнах – белые резные наличники.

Приплясывая от мороза в тонких ботиночках на заснеженной дороге, я выслушивал наставления командира спецназа:

– Я расставляю снайперов, ребята лезут через ограду, а мы с вами идем к дому. Калитка, кстати, не заперта…

– Да? Тогда зачем же преграды одолевать?

– А если из окна засекут, что ватага в камуфляже во двор врывается? Мало ли какие действия последуют? Того же заложника пристрелят в сердцах…

– Верно.

– Вот так. Ну, а мы с вами подходим к двери, стучимся… Вроде того, что машина заглохла и у кого тут аккумулятор можно попросить. Идет?

– Идет-то идет, лишь бы прошло… – Мои зубы выбивали неуемную азбуку Морзе.

– Ишь подморозило вас, – сочувственно крякнул шеф доблестных бойцов. – Эй, Васильев, давай сюда бронежилет! Вот… Оденьте, все будет теплее… Да и вообще, кто знает… А там по ходу пьесы согреетесь, обещаю.

Когда прозвучали необходимые приказы бойцам, мы в компании боевого командира двинулись к калитке, и в самом деле оказавшейся отворенной.

Перед нами простирался обширный, устланный свежим снежком двор. Сонно взбрехнула собачка из конуры, стоявшей под навесом сарая.

– Теперь самое главное, – полушепотом наставлял меня командир. – При первом же выстреле ложитесь на землю. Без рассуждений. Упал – и все. Понятно?

– Я-яс-сно…

– Простудитесь, чувствую…

Утопая по щиколотку в пороше, подошли к крыльцу. Поднявшись на него, постучали в дверь.

– Кто там? – донесся из сеней деловитый мужской голос. Кавказский акцент в произнесенной фразе отсутствовал.

Шеф спецназа поведал легенду о скоропостижно скончавшемся аккумуляторе.

Дверь раскрылась.

В залитых светом сенях с чисто вымытым полом увиделся лысоватый, полный мужичонка в валенках, байковой рубашке и меховой безрукавке.

Мужичонка, видимо только что отужинавший, ковырялся в зубах пластиковой зубочисткой. Веяло от него сытостью, довольством и основательностью.

– Тэк-с, – шагнув на крыльцо, молвил он. – Накрылась, значит, батарея… Вообще-то у меня есть, но машина в гараже, придется снимать… Э-э! – испуганно воззрился он на фигуру в пятнистом комбинезоне и в черной маске, появившуюся на гребне крыши сарая. – Ты чего тут забыл, парень?! Он же мне шифер проломит! – поведал скороговоркой, озабоченно обернувшись ко мне.

И тут неподалеку грянул тугой автоматный выстрел, грозным эхом потревожив морозную ночную тишину.

Я замер. Лихорадочно метнулись мысли.

Падать? Куда? Сопливым носом в валенки хозяина на пятачке тесного крыльца? Или сигануть вниз? Вот задача! Упадешь – дураком сочтут, не упадешь – пристрелят…

У хозяина, замершего с открытым ртом, из которого нелепо торчала зубочистка, окаменело лицо и опустились руки.

В следующую секунду, будто стряхнув с себя оторопь и механически перекрестившись, мужичонка проворной юлой юркнул в дом.

А спустя считаные секунды в комнату, где до сей поры мирно ужинало семейство, состоящее из жены хозяина и трех детишек, ворвались громилы в черных масках с автоматами, заставив мирное население дружно и затравленно завыть от ужаса.

Зажурчали, образуя на полу характерные лужицы, потоки из детских и взрослых штанишек.

Как выяснилось позднее, причина автоматного выстрела заключалась в том, что один из бойцов при преодолении забора зацепился спуском «Калашникова» за верхний заостренный угол доски.

– Извините, – учтиво наклонил я голову, уясняя, что о похищенном советнике эти люди если и знают, то благодаря исключительно информационным теле– и радиосообщениям. – Батарея сдохла, движок остыл, ребята замерзли, пришли погреться…

– Так… это… в гараж-то пойдем? – тупо уставившись на покачивающийся зад хозяйки, склоненной с половой тряпкой над образовавшимися лужами, произнес хозяин.

– За батареей? Да нашли уже… – ответил я рассеянно.

– А-а-а…

Утром, вновь связавшись с МВД и доложив, что по указанному адресу никаких преступников и заложников не обнаружено, я с озлоблением брякнул трубку на вспискнувший рычажок.

Однако через час из МВД перезвонили вновь, уточняя, в каком именно доме производились проверочные мероприятия.

Сморкаясь и покашливая, я подробно и терпеливо объяснил.

Спустя некоторое время меня вновь потревожил звонок из главного правоохранительного ведомства.

– Дом стоит на другой стороне дороги, – недовольно попеняли мне. – Что же вы… так невнимательно, а? А во дворе – зеленые «Жигули».

Пояснив о совершенной оплошности сотрудникам, я вновь отправил их в СОБР, а сам позвонил в прокуратуру, предложив ответственному лицу повторную поездку за город.

– Да ну вас к бесу! – прозвучал раздраженный ответ. – Приезжайте, берите санкцию – и удач! Нам вчерашнего цирка хватит!

Возражать собеседнику я не стал.

При повторной рекогносцировке местности в селении действительно отыскался дом-близнец с аналогичным забором, беленькими наличниками на окнах и стоящей во дворе старенькой машинкой зеленого цвета.

Решение командира спецназа, вдохновленного полным соответствием установочных деталей, отличала безоговорочная воинская прямота:

– Берем хату внезапно и в лоб!

Получив данную директиву, спецназовцы, удрученные прошлой неудачей, выворотив одним ударом входную дверь, сноровисто ворвались в жилище.

Следом за ними в дом шагнули Боря, Акимов и я.

От увиденной картины в наших глазах качнулись и поплыли в разные стороны пол, потолок и стены, сложенные из гладенько отесанных, проложенных сухим стародавним мхом бревен.

По комнате металась, истошно и жалобно блея, испуганная коза, до сей поры обретавшаяся в клети, установленной в сенях. Дверь клети валялась на полу, являя собой результат то ли активных действий спецназа, то ли заполошного испуга животного.

На кровати, застеленной цветастым лоскутным одеялом, причитала одетая в ночную рубашку бабка с обернутой вокруг головы толстой шерстяной шалью.

– Что деется-то, что деется! – твердила бабка навзрыд, как заклинание. – Ой, умираю, ой, запужали, соколики!

– Одна живешь, бабушка? – участливо спросил Борис.

– Ой, что деется-то, что деется!

– Спроси ее, правительственных советников здесь не мелькало? – угрюмо посоветовал я Борису.

– В подвале картофель, – деловито доложил командир спецназа сыщикам. – Больше никого.

– Ой, что деется-то, что деется!

Я взглянул на сорванную с петель дверь. Полез в бумажник. Достал пару купюр. Кашлянув стесненно, произнес:

– Вот, бабушка, дверь починишь…

– Кто ж мне ее за эти твои бумажки чинить-то будет! – плаксиво возразила старая женщина, обретая некоторую ясность мышления, продиктованную, вероятно, естественной крестьянской меркантильностью. – Ой, что дее…

– А сколько надо? – буркнул Борис.

– Хотя бы еще столько, соколики… Кто вы будете-то?..

– Это… Уголовный розыск Московской области… – нашелся командир спецназа. – Сейчас скинемся, бабуля, ошибочка у нас вышла…

– Вам ведь к соседу надо! – плачущим голосом проговорила хозяйка, поднимаясь с кровати. – К Ваське!..

– А что он?.. – насторожился я.

– Я ж на него заявление писала!..

– Какое еще заявление?

– Половину поленницы у меня спер, пьяница!

– А-а… – протянул Акимов. – А чья машина-то у тебя во дворе, бабушка?

– Петьки-кузнеца. У него двор малый, не протиснешься…

Отдав старухе деньги за починку двери и кое-как приладив отодранный запор козлиной клети, мы покатили, теряясь в догадках и матерясь, обратно в Москву.

Я уже укладывался спать, когда раздалась поздняя телефонная трель.

Звонил один из знакомых офицеров министерства, кого я по-приятельски просил разведать о надежности и компетентности неведомого генеральского источника.

– Да там никакой не источник, – пояснил небрежно приятель. – Там ситуация другая. Ему, в общем, экстрасенс какой-то гадает, генералу…

– Чего?! – невольно округлились у меня глаза.

– Ну, я не знаю, какая у вас там проблема, но концепция была следующей: колдун этот всякие места, что ли, определяет… Ну, а тебе и спустили команду: проверьте… Вдруг чего и в самом деле…

Я припомнил тяготение Филинова к метафизике и околачивающихся благодаря этой его слабости в нашей конторе экстрасенсов и астрологов. В министерстве у шефа, как я уяснил, также имелись единомышленники.

– Ну, подумаешь, пускай ребята проверят… Все же возможно… – поддакнул я снисходительно.

– Ну да…

– Действительно, все возможно, стал же он заместителем министра… – заключил я вслед.

А спустя неделю весь наш сыск пошел под откос, в забвение.

– Новости слышал? – ворвался ко мне в кабинет Акимов. – Все, прилетел советничек в Москву. Вопрос решен. Решетовым и Сосновским. По старой схеме. На бюджетной основе. С теневыми долями.

Я хмуро кивнул. Мне уже звонил Олейников, сообщив, что в ауле, где томился пленник, вчера зарезали несколько быков, идет пир горой, и пачки долларов разносят по саклям.

И как прикончить эту кавказскую вольницу? Да никак ее не прикончишь. Потому и при коммунистических Советах проблема Кавказа и Средней Азии решалась не идеологией и оружием, а практикой власти. Практикой гибкой и лицемерной, ибо местная система управления виноградных республик очевидно отличалась в своих принципах от нордических и славянских институтов правления. Будь то Рига, Москва или Вологда, чиновник взятки опасался, а вот номенклатурные привилегии использовал на всю катушку. А Юг и Восток государства Российского извечно хранил традиции выкупа должности, поступка и чужой жизни. И традиции эти соответствовали основам администрирования Страны Советов, как лозе – теплый грунт, верблюдам – оазис, овечке – горный лужок. Мзда снизу шла наверх, оплаченные должности волевым решением не отбирались, статусы эмиров, шейхов и визирей претерпели лишь внешние изменения, но никак не внутренние, и какая в принципе разница, именуешься ты султаном или первым секретарем партии?

И недаром любимой и искренней присказкой ответственных должностных лиц в ту пору была: «Клянусь Аллахом и партией Ленина!»

А кем был в то время исламский экстремист, проповедник противления старшему российскому брату? Был он кровным врагом первого коммунистического секретаря-султана! И всех его приближенных! А потому надлежало султану именовать его, согласно правилам игры, врагом народа и светлого будущего! Собственно, для султана – уже состоявшегося…

Сообщил Олейников и иную новость. Подрыв машины Волоколамского, готовящийся едва ли не неделю, с треском провалился. Провод, вмонтированный в полотно трассы, перебили своим давлением колеса автомобильного потока, но о неудавшемся покушении олигарх каким-то образом пронюхал и от греха подальше сбежал в Европу, решив до поры отсидеться в относительно безопасной нише. Скрылся в неизвестных далях и Леня Плащ, опасаясь мести со стороны бывшего партнера и глубоко разочаровавшись в могуществе госбезопасности. Оправданий в технической осечке он не принял, уверовав, что его попросту подставили, ибо как информация о покушении попала к врагу?

Да как? Все у нас покупается и продается, вот как.

Домой я вернулся в настроении мрачном и угнетенном, с единственной мыслью, настырно бившейся в сознании: «И почему Бог определил мне участь жить именно в этой расхристанной стране?»

За ужином Ольга, усевшись напротив и лукаво щуря свои прекрасные, чистые, как вода колодезная, глаза, вдруг сказала:

– Час сегодня говорила с твоей мамой, она звонила…

– И чего? – насторожился я.

– Мы решили, что я должна ехать рожать в Америку, – прозвучал ответ.

Я поперхнулся куском антрекота.

– И… какие соображения подвигли? – молвил угрюмо. – Ты же так любишь Россию… Ее леса, поля, фольклор, культурное наследие предков… А?

– Я хотела бы свободы и безопасности для своего ребенка, – ответила она будничным тоном. – Ему не нужны будут визы для поездок в приличные страны, он будет обеспечен социальной защитой как гражданин самого мощного в мире государства, он, наконец, не пойдет в нашу армию, похожую на концлагерь… Это если будет мальчик. А если это будет девочка, ей, ко всему прочему, не придется торговать собой во имя перспективной должности или же целиком зависеть от милостей мужа… Здесь восточная страна, ты проникнись, отвлекись от своего бытия. Наша семья вне правил, она исключение, а ориентироваться надо на расхожие стереотипы, они определяют реальность.

Голос ее звучал искренне, горячо, даже с надрывом.

– Ты не веришь в Россию? – утвердительно вопросил я.

– Мне хотелось бы верить, – сказала она. – Но всегда получалось так, что и мы, и наши родители, и деды, да и прадеды извечно жили в зоне бесправия и нищеты, где правители относились к ним как африканские царьки к своим племенам, где разницы между животным и человеком отсутствовала и где всех постоянно водили за нос. А отводивши, даже не извинялись.

– Мне нечего возразить, – сказал я. – Но я чувствую себя предателем. Хотя предательство иногда означает предчувствие…

– А мы никого не предаем, – сказала она. – Мы с тобой как работали во имя страны, так и продолжим это занятие, нам и деваться, собственно, некуда. Речь не о нас. Речь о вере в страну. А ее определяют правители, их философия, их идеи. Ты способен уверовать в эти ничтожества? Они лишь приспосабливаются к обстоятельствам, нивелируя возникающие несоответствия во имя сохранения кресел, они не капитаны дальнего плавания, а потерпевшие кораблекрушение.

– А в Америке, значит, несокрушимые капитаны…

– Я сужу по результатам. Ты сравни полицию в Штатах и нашу, насквозь продажную, где каждый не уверен в завтрашнем дне и ходит на службу за копейки, дабы стричь купюры с тех, кто под руку подвернется. Ты посмотри, как кончают здесь свою жизнь многие артисты, которых обожала вся страна! В нищете и убожестве. Да только ли артисты?! Милиционеры тоже не исключение.

– Так или иначе, – с напором произнес я, – но мне не хотелось бы видеть своего ребенка гражданином антихристианской страны.

– Почему – антихристианской?

– Потому что все якобы христианское, оставшееся в ней, – это сектантство или коммерция.

– По-моему, ты задираешь планку.

– А по-моему, и это я говорю серьезно, в России, как нигде, человек способен сохранить и закалить душу. Для целей гораздо более важных, нежели гарантированные социальные защиты и безвизовое передвижение.

Она медленно и удивленно качнула головой.

– Никогда не подозревала в тебе столь отъявленного патриота. Да еще с религиозным сознанием… Любопытно. Тем более не помню факта посещения тобою церкви. Это я туда хожу, кстати. Ты и в самом деле всерьез?

– Я всерьез пытаюсь сформулировать свое мировоззренческое отношение к твоему предложению, – ответил я. – На уровне инстинктивного противления. Основанного, думаю, на генетической памяти предков. Не стремившихся ни в какие дали перед лицом самых жутких испытаний. Таких, какие нам и в кошмарном сне не приснятся. Предвижу ухмылки, но мы же перед ними, предками, в долгу неоплатном. Они, зачиная детей, и праправнуков на этой земле хотели, а не на другой.

– Значит, все эмигранты – предатели и всем им гореть в аду, – кивнула она насмешливо. – Даже тем, кто бежал от Гитлера или от Сталина. У меня, дорогой, иная концепция. Земля одна, и человек может выбрать на ней то место проживания, что отвечает его жизненным интересам. А национальная замкнутость и раздробленность – причина отчуждения и войн.

– Так ты за мировое правительство и общий миропорядок?

– Прекрасная идея, – живо откликнулась она. – Устраняющая миллионы проблем. И тут тебе снова нечего возразить!

– Не очень-то я верю в подобного рода идиллию, – откликнулся я.

– А другого рационального пути не существует, – произнесла она устало. – И главные препоны на нем – дремучие национальные амбиции. Намек понял?

– Чего ж не понять…

– Тогда вывод: я поступлю так, как решу сама.

– Ты уже, чувствую, решила.

– Все, я устала от разговоров. – Она резко поднялась из-за стола. – У меня завтра тяжелый день, я пошла спать. Чай горячий, я заварила. Цейлонский, настоящий. То бишь со Шри-Ланки. Надеюсь, он не оскорбит твоих патриотических чувств, тем более в России твой любимый иностранный чай не растет.

Дверь в спальню захлопнулась.

Да, она все решила. И я не способен противоречить такому ее решению. Хотя в моем вялом неприятии его и в ее напоре, в этом проигранном мною конфликте существует подоплека важнейшего выбора, еще неосознанного нами, но определяющего громадную суть… И, вероятно, суть греха и отступничества.

И вдруг меня охватил неосознанный страх.

Нет, это неправильно. Я должен остановить ее, ведь как верно сказано, что благими намерениями выслана дорога в ад…

И тут же обреченно ударило: «Не остановить мне ее, и вообще сегодня что-то непоправимо сломалось… Главное, хрупкое. И не склеить его теперь – непонятное, призрачное, но самое что ни на есть основное, вот как…»

И горек был вкусный чай.

А когда я вошел в спальню, спала она отчужденно, подвернув под себя одеяло и уместившись ближе к краю постели. Если и спала, в чем сомневаюсь.

Ну что же… Я последовал ее примеру. Хотя надлежало подвинуться к ней поближе, обнять, поцеловать примиренно…

Но я не нашел в себе ни желания, ни сил лишний раз отяготить себя ложью.

У нас родилась дочь. Мария. Гражданка США. Мне стоило немало хлопот выправить ей дубликаты российских метрик.

Когда Ольга вернулась из Америки, на сей ее поступок я больше всуе не пенял. Я был всецело захвачен радостью своего отцовства и безоглядной любовью к своим девчонкам.

Но неизгладимая, подлая трещинка в этой моей восторженной и, казалось, бесконечной любви тянулась, проглядывая ненароком в каких-то неясных сомнениях, что наполняло меня безотчетной тревогой, справиться с которой я не мог, как ни старался.

Часть третья

Глава 1

Вот он и грянул – внезапной январской грозой эпохальный перелом в нашем государственном устройстве. Прежний президент возвел на трон нового владыку, за кандидатуру которого единогласно, как издавна повелось, проголосовали вялые народные массы, и страна в очередной раз обнадежилась ожиданием благих перемен.

В мозгу прежнего правителя, отравленного алкоголем и гордыней, сложилось парадоксальное решение о фигуре преемника, далеко отстоящей от могущественных кандидатов, выдвигаемых олигархической камарильей. Каким образом в сознании добровольно отрекшегося от власти больного, уже никчемного старика сложилось это мужественное решение, было загадкой. Невольно приходили мысли о Промысле Божьем… Именно он спас Россию от рвавшихся к власти бесов, что, визжа досадливо, соскользнули с пьедесталов, начав свое падение в преисподнюю неумолимого забвения. С другой стороны, в пришествие на престол праведника мне категорически не верилось. А вот в перемену олигархической команды с ее беспрекословным подчинением первому лицу – да! А любые перемены у нас – к худшему…

С треском провалилось кресло под несостоявшимся диктатором Решетовым. Довольно скоро он был отлучен от высшей власти, отправлен приличий ради на ее периферию, а с прошлыми делишками его боевой когорты начали предметно и неторопливо разбираться представители новой компетентной волны.

Небрежно, сквозь зубы, в подвыпившей тусовке оброненная Решетовым фраза о том, что для успешной борьбы с организованной преступностью необходимо ее возглавить, мелькала в свежеиспеченных доносах десятков стукачей, облачаясь трудами кадровых собирателей информации в антигосударственную концепцию. Зазванные на дружеские беседы в МВД лидеры преступных группировок, уловившие суть переходного периода, охотно сливали компромат о своем деловом сотрудничестве с милицейскими верхами. Лихорадочно подшивались материалы о вымогательствах, прикрытой контрабанде и сотнях иных прегрешений, а к ним наспех, вкривь и вкось подклеивалась самая грубая, фантасмагорическая липа.

Громоздить уголовное дело на прошлого министра никто, естественно, не собирался, но через объективное расследование махинаций его сообщников ему предстояло умыться с ног до головы зловонными помоями компромата и закономерно передвинуться по наклонной еще ниже, уже в окончательный слой невозвращенцев в управленческие эмпиреи.

Самой удобной личностью, главным снарядом для убийственного залпа по помещенному за изгородь большой политики монстру виделся Соколов, которого за полгода Решетов проволок по иерархической лестнице званий от подполковника до генерал-лейтенанта.

Церемониться с этой персоной никто не собирался. Снаряд он и есть снаряд. Удар бойка в очко, то бишь, пардон, в капсюль, – и боеголовка летит в надлежащем направлении.

Однако бывший мой соратник, уже побывавший в подобной передряге и поднабравшийся значительного оперативного горького опыта, заранее подготовил себе отступные рубежи, покинув страну и начертав в завещательном порядке послания различным влиятельным дядям, укоренившимся в тени трона. Суть посланий означала, что его розыски и экстрадиция ничего хорошего дядям не сулят, ибо тайные знания о них, доступные покуда Соколову, потрясут, выпусти он их из своих рук, своей головы и сохраненных документов, не только обывателей, но и фундамент самого Кремля.

Отдельное напутствие им было оставлено лично для Решетова, жаждавшего отныне, как гласили слухи, непременного физического устранения некогда возлюбленного нукера, не сподобившегося безропотно положить забубенную головенку на плаху в благодарность за никчемные уже погоны и килограммы переваренной калорийной белужьей икры, сгинувшей в канализации.

Что было бы со мной, сподобься я в свое время принять участие в азартных играх упомянутых персонажей? Ведь как чувствовал…

Но хоть и я, и Филинов ютились в сторонке от злодеяний верховного милицейского режима, однако являлись, как ни крути, ставленниками сверженного идола, а потому дальнейшими своими жизненными перспективами нам пришлось озаботиться всерьез и огорчительно. Тем более мой якобы дядя вице-премьер тоже с треском обвалился со своего поста и готовился к должности посла в какой-то занюханной банановой державе.

С каждым часом мы едва ли ни физически чувствовали растущее вокруг нас неприятие и боязливое отчуждение, как возле чумных крыс.

Менялись люди в министерстве, в Администрации, в Думе, вылущиваемые в соответствии с выверенными схемами кадровых кроссвордов, и над нами ощутимо и холодно начинал довлеть вакуум.

Я нутром ощущал, что пришедшая власть устоится надолго, сконцентрируется плотно и ляпов в стратегических должностных назначениях не допустит категорически.

На смену старой, расхлябанной, зажиревшей и пропитой чиновничьей своре ровными скромными рядами шли дисциплинированные, голодные и беспородные псы, твердо устремленные на цель должности, с ухом, вывернутым на рык вожака, беспощадные к чужакам.

Начали подрезаться языки телевизионных вольнодумцев, заосторожничала пресса, и во мне зарождалось подозрение: уж не ждет ли нас диктатура? Заикающихся о ней осмеивали, но я, памятуя о революции, смявшей многовековую христианскую мораль, и о последующем перевороте, отправившем на помойку мораль коммунистическую, ожидал всякого. Ибо существовала закономерность: перед сменой общественного строя в России, как перед бурей, непременно случается штиль долгого народного послушания и восторга перед твердой властью.

Филинов метался по инстанциям в поисках поддержки, откровенно завидуя пригревшемуся в мэрии Сливкину, некогда им сожранному, то и дело вызывая меня посоветоваться и пролить гневные слезы в лацкан моего пиджака.

Штатные астрологи из его кабинета не вылезали, давая прогнозы умеренно-оптимистичные, но лица их при выходе из приемной выглядели озабоченными, ибо крах нынешнего шефа, обеспечивающего их довольствием, удостоверениями и социальной защитой, ничего сладкого им не сулил. Тут уж и без эзотерических закавык все вычислялось с предельной и безыскусной простотой.

В довесок грянул подковерный межведомственный скандальчик с участием моих орлов из отдела по незаконному обороту оружия, задержавших отставника ГРУ, возившего контрабандой пистолеты из Финляндии. При «приеме» он оказал сопротивление и был нещадно бит, угодив в больницу со сломанной челюстью и вывихнутым запястьем. А когда половина партии изъятых новеньких «глоков» и «кольтов» разошлась по своим ребятам, а прокурор возбудил уголовное дело, оказалось, что за махинацией со стволами стоит оперативное мероприятие родимой разведки.

Дело свернули, но слухи о сломанной челюсти и допросе доблестного офицера с применением противогаза и наручников дошли до высших инстанций, и нам выписали по первое число отборных люлей, сопровождаемых ужасающими матюгами.

После этого инцидента, как назло, грянул другой: опера из бандитского отдела, обсчитанные при покупке закуси в каком-то ларьке, схлестнулись с продавцами, устроили показательную устрашающую стрельбу, и в итоге подпалили сигнальным патроном из какой-то специфической стрелялки торговую точку, сгоревшую дотла со всеми продуктами первой необходимости.

Не успели мы отписаться, как последовала жалоба на Баранова, отметелившего по пьяному делу двух придравшихся к нему гаишников.

А после один из тыловиков, отдыхавший в Италии, умудрился посеять там свою служебную ксиву, неведомым чудом перемещенную сначала в местную полицию, потом в российское посольство, затем в наш МИД, а уж после в МВД, где рассвирепевший заместитель министра, вызвавший Филинова, орал на него битый час и махал кулаком перед носом. Свою выволочку, посверкивая лысиной и стеклами очков, он закончил так:

– С вашей махновщиной мы закончим буквально на днях. Прощайте.

После этой отповеди Филинов упросил меня вместе с ним съездить к Олейникову. За советом и поддержкой.

Как предыдущий, так и нынешний президенты относились к испытанному генералу госбезопасности с уважением непреклонным, в конторе он сидел крепко, как шуруп в дубовой доске, новый директор ему всячески покровительствовал, а потому затея моего шефа с визитом на Лубянку и мне представилась нелишней. Кроме того, Вова Филинов меня вполне устраивал в качестве либерального и отзывчивого начальника, да и для себя лично я не находил никаких существенных опор, кроме заместителя директора ФСБ, почитавшего меня прошлым боевым товарищем и нынешним соратником.

Прибыв в цитадель госбезопасности, прошли в бюро пропусков. Пропуск, собственно, был необходим Вове. Я по милости Олейникова уже обзавелся местным удостоверением, где фигурировал как его советник с воинским званием «полковник». Причем при входе в здание проверяющий документы прапор мне козырнул вдумчиво, а изучив милицейскую ксиву Вовы, смерил его равнодушным взором, подчеркнув как бы, молекула в форме, моральное превосходство чекистского верховенства над черной милицейской костью.

Олейников на сей раз был бодр, свеж, лучился довольством, удачливостью и оптимизмом. И было с чего: благоволивший к нему прошлый коллега угодил на вершину власти, подтвердив по отношению к нему свою лояльность. Не всем уготованы такие подарки судьбы.

Молодцевато привстал из-за стола, протянул руку, похлопал нас по плечам:

– Ну, присаживайтесь, борцы с оргпреступностью, чай будем пить. Или покрепче чего?

– Не-не… – стесненно выдавил Филинов. – В нашем сегодняшнем положении трезвость – всему порука…

– Во как! – искренне изумился Олейников. – Какое такое положение? Чем беременны?

– Дурными предчувствиями, – вступил я.

– Если вы беременны, это дело временно, – со смешком высказался хозяин кабинета. – Если не беременны, это тоже временно… – Затем, переведя взгляд на мрачного Вову, продолжил сокрушенно: – Впрочем, как чувствую, к юмору у вас сегодня предрасположенность отсутствует напрочь.

– Какой уж тут юмор… – вздохнул мой непосредственный шеф, озирая стены кабинета, где портрет основателя ЧК висел напротив портрета действующего президента.

Основатель смотрел на главу государства искоса, испытующе, глава на основателя – отстраненно и безразлично.

У книжного шкафа на стене, в рамочке, на глянцевом листе, подобно фотографии выпускного класса, виднелся плакат, запечатлевший галерею образов всех бывших руководителей карательного ведомства, в недрах которого мы ныне обретались.

– Вот люди были, – уловив мой взгляд, иронически сузил глаза Олейников. – Без компромиссов. Кремень! Не все, конечно… Попадалось, увы, и окаменелое говнецо. Внушающее уважение подделка.

– Основоположника там не хватает, – буркнул я.

– Кого? – удивился Олейников.

– Малюты Скуратова.

Даже на желчном лице Филинова дрогнула стеснительная улыбка. А Олейников расхохотался от души:

– Так это мы поправим…

– Если будет соответствовать текущей идеологии, – не удержался я.

– Кто знает, кто знает… – Лицо генерала приняло строгий вид. – Ну, и с чем пожаловали, борцы?

– Э-э, – вступил Вова. – Наше сотрудничество всегда было плодотворным, успешным, велось под вашим пристальным вниманием, так сказать… И потому хотелось бы продолжить, э-э… будучи на твердом фундаменте и вопреки проискам некоторых… э-э…

– А чего мешает продолжить? – удивился Олейников и аж из ошейника ворота рубашки, галстуком прихваченного, подался.

– Есть ощущение зыбкости, – произнес Вова повинным тоном. – Нас связывают с Решетовым, вероятны искаженные отражения…

– Ничего не слышал, – мотнул головой Олейников. – Если что – поддержим, рано голову вешаете.

Филинов на глазах приободрился. Но так, с недоверием угнетенным.

– Конечно, – произнес Олейников вслед, внеся в бодрую интонацию нотку задумчивости, – если… кому-то не придет в голову вообще упразднить вашу организацию. Тут уж я, пардон, буду бессилен. Но вы верите в такой поворот событий?

– А кто верил, что развалится СССР? – довольно развязно осведомился я. – А тут какая-то контора, тьфу делов.

– Язва он у вас и пессимист, – кивнув в мою сторону, огорчился Олейников. – Но, впрочем, мне близки критичные умы. Однако, товарищи, повторюсь: прокисать рано, надо работать и смело смотреть в будущее. Да, вот еще… – Он холодно и внимательно уставился на Филинова. – Благодаря вашим личным связям с Ходоровским досье на него у вас пикантное и весьма обширное, вы же профессионал, полагаю?

Вова вдумчиво кивнул.

– Это будет ваш большой спасательный круг, – сказал Олейников. И властно продолжил: – Все материалы немедленно ко мне на стол!

«Большой привет олигархам! – мелькнуло у меня. – Вот и подоспела пора… Угадали чекисты!»

Аналогичная мысль пришла и к Вове.

– Может, что-то еще?.. – услужливо поинтересовался он.

– Если вы уяснили концепцию… – Олейников неторопливо, прищурив глаз, прикурил сигарету, щелкнув золотой зажигалкой. – Это только укрепит ваши позиции.

На руке его красовались приковывающие опытный взор часы. Недавно я видел их в свежем швейцарском каталоге. Новая модель, сто двадцать тысяч евро.

И никаких стеснений. А перед кем, собственно, Олейникову в этом кабинете прогибаться?

Что говорить, все очень непросто в нашем мире.

Филинов торопливо привстал со стула:

– Мне надо систематизировать материалы…

– Торопитесь? – вскинул брови Олейников.

– Э… А…

– И правильно.

– Так… разрешите идти, товарищ генерал-полковник? – преданно глядя на большого начальника, пролепетал мой шеф.

– Конечно. А вашего подчиненного мне оставите на пару минут? У меня к нему вопрос – именно что по его департаменту…

Вова согласно и восторженно захлопал руками, как крыльями только что снесший яйцо пингвин.

Когда дверь за ним затворилась, Олейников, задумчиво крутя сигарету в пальцах, ненавязчиво поинтересовался:

– Ну, и чего ты привел сюда этого мудака?

На лице его виделась тяжелая, брезгливая озабоченность.

– Во-первых, он мой шеф, во-вторых, шеф настаивал, в-третьих, отвернуться от него в такую минуту…

– Означает возможность мстительных покусов, – продолжил Олейников. – Что же, согласен. Неизлечимо больному трудно смириться с кончиной, и он бросается за спасением куда ни попадя. Это да, это заложено в человеческой природе. Она нелогична по сути, чем и интересна. Потому нас и терпит Создатель в надежде на совершенство через нелинейность поступков и чувств. Однако твой начальник не понимает очевидного: он же фигура политическая, в отличие от тебя – технической. Если рушится часть какой-то системы, то ее основные составляющие обязаны превратиться в обломки. Чудеса происходят, но не в данном случае. Он уже отыгран, решается вопрос о новом назначенце. Кто им будет – пока не знаю.

– Зачем же вы его обнадеживали? Ради материалов?

– Конечно! – театрально раскинул он руки. – Мы с тобой играем в жесткие игры, тут не институт благородных девиц. И потом… Я ведь сказал, что готов его поддержать, если сохранится ваша контора. Ты не расслышал?

Я невольно присвистнул:

– Неужели…

– Да-да, – кивнул он. – А как ты думал? Конец Решетова, естественно, означает и ваш финал. Связка ломов, как правило, тонет. Грядут перемены. Но контора как таковая останется. Пройдет сокращение личного состава согласно накопленному на каждого компромату, сменится вывеска, упразднится словосочетание «борьба с оргпреступностью», вы получите статус федерального управления и утратите независимость в действиях, полностью улегшись под министерство. Понятное дело, ты ничего не слышал.

– Ну, а тогда позвольте шкурный вопрос…

– Позволяю и отвечаю. Мы на тебя дали отменную справку, – сказал он издевательски мягко и дружески. – В министерстве особенных веяний против тебя тоже не замечено. Воздух портит Есин, но когда вонь идет от скунса, она в первую очередь со скунсом и ассоциируется…

– Да тут уж… Чья бы корова ухала, а его бы нюхала! – изрек я с негодованием.

– Вот и большинство того же мнения, – подтвердил Олейников. – А коли вдруг начнутся кардинальные несообразности, клятвенно заверяю: тебя-то я вытащу из их трясины за уши.

– А если уши оторвутся?

Он усмехнулся:

– Вырастим тебе новые. Пойдешь ко мне. В помощники. Это хоть сейчас можно устроить, но ты мне нужен у ментов. Потому я расстараюсь, не беспокойся. Ну, по коньячку?

– Что ж, есть за что…

– Теперь вот что, – продолжил Олейников. – Мои друзья – совладельцы одного из отелей. Их партнеры – дагестанцы. Так уж исторически сложилось. Короче, дагестанцы их выживают. А как абреки умеют выживать конкурентов, ты знаешь. Задача: агрессоров надо кардинальным образом нейтрализовать. Вот данные на этих персон, взгляни… – Он положил передо мной бумаги.

Даже беглого взгляда на документы мне хватило, чтобы оценить ситуацию: дагестанцы, хорошо мне известные, были лидерами крупного преступного сообщества, и досье у меня на них имелось обширное.

– Известные морды, – сказал я. – За ними несколько убийств, правда, недоказанных. Действуют чужими руками, сами в стороне. Что еще? Черная обналичка, уклонение от налогов, мошеннические схемы… Но, увы, это не профиль моего департамента. А Есин с ними связываться не желает, уж не знаю, по каким причинам. Что-то на них в свое время он нарыл, но затем разошелся с ними бортами.

– Все правильно, – кивнул Олейников. – Ты можешь через его оперов узнать подробности, за что он их в свое время прихватил?

– И толку?

– У нас будет стартовая площадка для действий. Поднимем материалы, и ими займутся уже наши экономисты… Мне очень нужен этот отель, ты понял?

С Лубянки я покатил в «Риф» за полагающейся мне зарплатой.

Шеф «Рифа» принял меня, как всегда, дружески, но сдержанно. Отношения наши, как я давно уже понял, были механически-гладкими и равнодушными – так одна шестеренка в механизме прилегает к другой в своем вращении, озабоченная лишь удобством своего соотнесения с партнерской взаимосущностью. Другое дело – если мы шестеренки, что представляет собой сам механизм и кому служит? Неведомому питерскому миллиардеру? Или это легенда? Собственно, всех северо-западных толстосумов я знал, как знал и их связи с высокопоставленными земляками, ныне претендующими на командование всеми парадами в нашей столице. Да и не только в столице. Так который из них?

Ответа на сей вопрос мне не давалось: дескать, мы платим, ты работаешь, к чему проявлять излишнее любопытство? Настанет пора – все узнаешь. А не настанет – может, оно и к лучшему.

– Нервничаем относительно перспектив? – спросил меня Жбанов.

Был он уютный, домашний, в рубашке с открытым воротом и в свитерке тяжелой кольчужной вязки. Пил чай с вареньем, макая в блюдечко с багровыми литыми ягодами крыжовника золотистую, в маковых родинках, кривую сушку, запеченную плотно.

– Было дело, – пожал я плечами. – Гроза идет, но зонтиком запасся.

– Здесь есть второй, – сказал Жбанов. – У меня в шкафу, со многими скелетами. Ни одна капля на тебя не упадет, обещаю.

На миг я призадумался. Что за дела творились в «Рифе», я не знал даже в общем, будучи, что называется, на подхвате, но в стабильной и несомненной мощи этой организации до сих пор сомневался – в силу, вероятно, своего пренебрежительного, как ни крути, отношения к Юре, одному из ее основоположников. Мой школьный дружок виделся мне слишком мелковатым и суетным в деле создания какого-либо основательного предприятия. Или Юрой руководили иные дяди, в чей коллектив он счастливо влился? А может, его просто использовали, как и меня. Подобное виделось наиболее логичной версией.

– У вас в шкафу… – недоверчиво промолвил я. – Забавно… Тогда вы в курсе, что случится с нашим управлением, полагаю.

– Это проверка? – мягко улыбнулся Жбанов. – Что же, сыграем в нее. Думаю, вы были у Олейникова, он вручил вам зонтик, проговорился по дружбе о грядущих переменах, и теперь вы, этакий всезнающий и уверенный в себе молодой человек, решили лишний раз убедиться, насколько мы, сирые, соответствуем своим полномочиям и заверениям…

– И насколько? – спросил я подчеркнуто безразличным тоном. – Ваши аналитические выкладки пока меня ни в чем не убедили.

– Конторе конец, – сказал Жбанов, аккуратно разжевывая сушку. – Заранее приношу соболезнования. Есть тому объяснения формальные, а есть неформальные. Желаете выслушать?

– Весь внимание.

– Объясняю, – вздохнул он. – Вы стали самостийной вольницей, ваши опера опекают и возглавляют бандитские группировки, вы откровенно зажрались, вы плюете на закон, вы перекрыли в некоторых своих возможностях госбезопасность, переняв у нее многие теневые методы, за вами горы денег и трупов, и государство не собирается мириться с такой правоохранительной вакханалией. И с ее родоначальником Решетовым. Руководителям государства не по нраву и то, что многие администраторы из среднего звена тесно сотрудничают с вами, и ныне такое сотрудничество порочно. Оно основано на сплошных заказах. Вы выработались, исполнив свою задачу. Вы ликвидировали Медузу горгону организованного бандитизма. Гаденыши из ее головы расползлись, но они канули в щели, они вторичны, исполнены страха, они уже не покушаются на власть, а сама голова разбита вдребезги. И вы научились разбивать такие головы. И стали опасны. И слишком много знаете. И нагуляли, насмотревшись на ваших подопечных, неуемные аппетиты. И вот из этой концепции я предлагаю вам выбрать то, что будет освещено прессой, и то, что останется за кадром.

– Что далее? – спросил я.

– Далее вы продолжаете проверку моей компетенции, – продолжил Жбанов, по-прежнему мило мне улыбаясь. – Не знаю, говорил ли вам Олейников о создании нового благостного федерального управления на прошлой основе, о кадровых зачистках, в список которых вы не включены, о раздумьях верхов по поводу кандидатуры нового начальника… Подозреваю, говорил.

Да, «Риф» – это серьезно… Нет, не Юра создавал его, это очевидно. Мы с Юрой – всего лишь чернорабочие на подхвате.

– Прониклись? – вздохнул Жбанов сочувственно. – Кстати, предлагаю перейти на «ты». Мы же товарищи…

– Мне неудобно. Вы старше, а я не люблю панибратства.

– Это не панибратство, а знак доверия, – сказал он. – К Богу и к Ленину народ тоже обращался на «ты», заметь.

– Так значит, мой запасной парашют у тебя? – через нервный смешок вопросил я.

– У меня твой основной парашют, – ответил Жбанов неожиданно резко. – Советую данную истину запомнить. Кстати, – прищурился остро, – а Олейников к себе не приглашал? В помощники, к примеру?

Я поразился этакой его прозорливости.

– Н-нет… А с чего? Я ему там небесполезен… В смысле, в управлении…

– Жаль. – Он откинулся на спинку кресла.

– Почему жаль?

– Не скрою, для нас это была бы весьма значительная позиция. И мы бы тебе оплатили все неудобства по перемещению на нее.

– А я бы проиграл, – сказал я, понимая вторым планом, что разговор пишется, пишется не в мою пользу, что, впрочем, уже мало смущало: я так или иначе сидел на крючке у любезнейшего Бориса Николаевича Жбанова и соскочить с крючка не мог по определению.

– Почему проиграл бы?

– Зачем мне должность мальчика на побегушках вместо реальной власти? – спросил я. – Реальная власть более рентабельна. А так бы я превратился в платного информатора, не более того.

– В общем, верно, – равнодушно отвернулся от меня он.

А мне пришел на ум иной его ответ, наверняка крутившийся у него на языке: дескать, ты для нас, дружок, в любом случае платный информатор, другое дело, избери ты себе это основной стезей, останешься на подачках, без самостоятельного довольствия, а потому и вырвалось у тебя насчет «проиграл бы…».

Он полез в сейф, достал из него конверт с мздой, вежливо положил передо мной.

– Спасибо, – промолвил я.

– Так есть за что…

– Мне пора идти… – Я озабоченно посмотрел на часы, хотя торопиться было некуда.

– А как же насчет очередной услуги? – развел он руками.

– Во имя очередного конверта?

– А почему бы и нет?

– С тобой не поспоришь.

– Да, по ряду причин… – В голосе его мелькнула издевательская нотка, и я теперь уже глубоко и бесповоротно убедился, что знает он обо мне все, только замалчивает это до поры. А вот почему замалчивает – я узнаю, когда грянет эта пора. Или пронесет?

– Я не пророк, – сказал он доверительно и даже грустно, – но мне кажется, что нашей олигархической верхушке приходит конец. Новый президент не потерпит манипулирования собой. Он логичный и самолюбивый парень. И хотя из низов по происхождению, холуйских черт в нем не наблюдаю. А потому, в чем уверен, он решит, что лучше властвовать не над золотом, а над теми, кто им владеет. А с непокорными разговор будет краток. У них просто отберут золото и дадут коленом под зад.

– Несложная мысль, – отреагировал я.

– Зато весьма здравая. Но реализуемая постепенно. Со старта встав на дыбы, наткнешься на пики, – сказал Жбанов. – И он какое-то время будет вынужден лавировать. Не на брюхе, но вприсядку, качая «маятник», уходя от пуль. Это, впрочем, гипотеза. Возможны временные альянсы, всякого рода гибкие варианты, проявление благосклонности к сильным, но послушным ребятам… Головы полетят у тех, кем руководят агрессивные амбиции. К примеру, в кукловоды рвется Сосновский. Рвется грубо, нахраписто. Предлагая долю и оставляя за собой верховенство. Но какая доля нужна диктатору? А Сосновский зашорен, он даже не задумывается об этом, он захвачен инерцией прошлого, когда дурил семейку из семи поросят под носом сонного престарелого секача. И кормил ее своими финансовыми помоями. Он умеет управляться с плебеями, но вот с разночинцами – уже нет… Не говоря об аристократах. Хотя… таковых в российском пространстве давно не существует… Изведены как редкий вид. Да и какой из Сосновского кукловод? Он всего лишь марионетка… И сам знаешь, под чью дудку пляшет.

– Это ты к чему?

– Я о концепции госуправления, – пояснил Жбанов. – Которая скоро поменяется. А у нас, милый ты мой, свои маленькие крысиные интересы. Служебные. Они же личные. Давай о них… У Сосновского великолепная служба собственной безопасности. В курсе? Впрочем, о чем я говорю…

Я невольно усмехнулся. Усмехнулся и Жбанов, после чего мы весело и дружно рассмеялись.

Да, карманная спецслужба Сосновского внушала известное уважение. Собственно, он прибрал к рукам готовое охранное предприятие, укомплектованное профессионалами высшей пробы, щедро его профинансировал и таким образом обзавелся боевой когортой, способной и черту намять бока. В состав организации входили опытные диверсанты, умевшие выполнять задания в воздухе, на море и на суше, снайперы, саперы, «наружники», оружейники, технари, постоянно отсылаемые для совершенства мастерства в горячие боевые точки, и каждый боец этого коллектива стоил если не батальона, то уж роты по своей абсолютной величине – точно. А о возможностях этой банды производить технические записи кулуарных бесед высшей власти можно было только догадываться. Но, без сомнения, записи велись круглосуточно, тем более кремлевская камарилья из особняка Сосновского не вылезала, устроив в нем своеобразный клуб интересных элитных встреч.

– Серьезная группировка, – отсмеявшись, сказал я. – И не ошибусь, что вам до нее расти и расти…

– Бессмысленное соревнование, – откликнулся Жбанов. – У нас иные задачи.

– Но не поверю, что они заключены лишь в сфере обслуживания пикантных несуразиц высшего света, как о том мне пел когда-то Юра, – с издевкой вставил я.

– Вопрос веры – вопрос личный, – ответил он, пожав плечами. – Так вот. И задачи у нас иные, и подходы к задачам. Куда, к примеру, дешевле не кормить ежедневно свору мордоворотов и шпионов, а купить для себя одного из них, способного дублировать информацию, собираемую трудовым коллективом, и процветать себе на чужих стараниях, не так ли?

– Так, – сказал я. – Но кто пойдет на вербовку? И ради чего? Ради денег? Там не дурачки. Там каждый знает, чем закончится предательство. Уничтожат и стукача, и вербовщика. После возьмутся за заказчика.

– Да, у нас рискованная профессия, – согласился Жбанов покладисто. – Но она нами выбрана, так что куда отступать? Корнеева знаешь?

– Моего бывшего опера? Давно уволился…

– И сейчас пребывает в этой кодле, – сообщил Жбанов. – Ведет милицейскую линию.

– Толковый паренек, – сказал я. – Шустрый. Очень любит денежные знаки. Отчего, наверное, туда переметнулся. Но, если ему не понравятся условия вербовки, заложит меня мгновенно. Так что ты предлагаешь мне плохую игру.

– Я пока еще ничего не предлагаю, – возразил Жбанов. – Я просто знаю один из аргументов вербовочного предложения. Если завалится Сосновский, а дело к тому идет, не поздоровится и его вооруженной шайке. Они прослушивали многих из тех, кто сейчас в фаворе. И за такие мероприятия непременно поплатятся. Шайка пойдет под топор. Какой бы мощной она ни была. Госбезопасности конкуренты не нужны. Это, кстати, и вашей конторы касается. А тут мы в состоянии предложить Корнееву запасной аэродром…

– И прикарманить себе весь архив шайки. С убойным компроматом, – сказал я. – Без сроков давности.

– Правильно понимаешь.

– Корнеев – человек сиюминутный, как практически все опера, – сказал я. – Мышление у него живое, но короткое. Я могу сделать ему предложение в солидном кабинете, у того же Олейникова, как бы с высот Лубянки, но где гарантии, что он не поведет двойную игру? Держа руку на одном, не будет убирать ее с другого? Согласно принципу мудрейшего царя Соломона. Тут нужен мотив личный, выстраданный…

– Я поинтересовался его семейным положением, – перебил меня Жбанов. – Разведен, детей нет, все близкие родственники – пожилая мама.

– Беззаветно им обожаемая, – вставил я, припомнив разговоры в оперских междусобойчиках. – Взрастила его без папы, вывела в люди. За что он ей бесконечно признателен. В общем, не все так плохо с его моральным обликом.

– Тогда начнем с мамы, – проронил Жбанов. – Да, кстати. Деньги он любит, но есть ли они у него?

– Да какой там! – отмахнулся я. – Гулена, любитель рулетки и покера… Умеющий, правда, остановиться. У черты бедности.

– Что, собственно, и надо знать, – произнес Жбанов рассеянно. – Последний вопрос: он общается с кем-то из бывших сослуживцев, хорошо известных тебе?

– Естественно. Он гражданский человек, которому по нынешней работе необходимы устойчивые связи с друзьями в погонах…

– Так вот, – сказал Жбанов. – Вскоре я тебе позвоню, ты вызовешь к себе одного из таких его друзей, поинтересуешься, как поживает ваш прошлый соратник и, если вдруг ему позарез требуется та или иная помощь, заявишь о своей готовности ее оказать.

– Твои ребята что-то сотворят с мамой, а потом якобы мы ее спасем?

– Конечно.

– Шито белоснежными нитками.

– Как обставить, мил человек…

– Я не буду играть в такого рода игры, – заявил я твердо.

Он наклонил голову и ухмыльнулся непонятно. Заметил, потянувшись к чашке с чаем:

– «Не буду» – это из детства. А в детство вам впадать рано.

И тут пахнуло на меня чем-то зловещим и морозным, и понял я, что влип. Основательно. Будто шел по колено в неге теплой пляжной водички, и вдруг сковало ее мигом тяжелым злым льдом.

– Ну хорошо, – сказал Жбанов, хмуро взглянув на меня. – Поставим вопрос иначе. Выполнишь эту мою просьбу, и более к подобного рода операциям возвращаться не станем. Повторюсь: это просьба. Глубоко личная. И не вижу причины мне отказать. Тем более никто не пострадает. В итоге вся нервотрепка вовлеченных в комбинацию компенсируется их исключительно положительными эмоциями, обещаю.

Я кивнул и вышел из кабинета, демонстративно не пожав Жбанову на прощание руку.

В голове билось: «С этим «Рифом» надо кончать…»

Но если бы все зависело от моего решения! Кто я? Милицейский функционер средней руки. А если за «Рифом» питерская команда, уверенно заполоняющая все игровое политическое поле? Она же затопчет меня, как табун лошадей оставленного в поле младенца.

Вот же устроился я в передрягу текущего существования в тайных сферах! И куда теперь из них податься? Да некуда!

На миг каким-то размытым фрагментом вспомнилось прошлое нищее беспутное и беспечное бытие в холостяцкой квартирке, дешевая водочка на столе, разверстая банка шпрот на ужин и закуску, квашеная капустка, ломоть сальца… Пара дискет со свежими кинофильмами, предвкушение их просмотра, не обремененного временными рамками, ибо подъем по команде мне не грозит… О, житуха была! Свобода! Кайф!

А вернулся бы я туда сейчас, в тот теплый глухой тупик? Да ни за что!

Вывод? Вперед, сквозь тернии. Позади – пропасть. И сожженные мосты.

Через неделю в разговоре с одним из оперов, дружком Корнеева, я поинтересовался, как поживает мой бывший подчиненный.

Мне было поведано, что у того большие проблемы. Внезапно стало плохо матери, ее отвезли в больницу, где обнаружили неоперабельный рак, однако нашлись доброхоты, сумевшие перевезти ее в германскую клинику, а там случилось чудо-чудное: рак оказался гарантированно излечимым благодаря новейшим методикам, единственно, методики стоили сто двадцать тысяч евро. Таких денег у Корнеева не было, и он отчаянно метался по знакомым в их поисках.

Все это я уже знал от Жбанова, а потому кивнул понимающе и сказал оперу, что, дескать, пусть бывший соратник позвонит мне, подсобим.

Со звонком Корнеев медлить не стал.

– Приезжай, потолкуем, – предложил я.

Разговор происходил с глазу на глаз в моем кабинете, при работающем генераторе белого шума, исключавшим прослушивание.

– Когда мне ребята о твоем несчастье сказали, – произнес я, глядя в его запавшие глаза на небритом, исхудалом лице и чувствуя себя последним из подлецов, – родилась идея… С душком, пакостная, но рабочая. Ты ведь сейчас у Сосны, в службе его безопасности…

– Да мне до него… Я его всего лишь раз издали видел… – начал он, но я остановил его примирительным жестом. Сказал веско и угрюмо:

– Сосне – конец. Проверено. Мои связи с Лубянкой тебе известны. Вашей кодле тоже могила. Дорыть ее – вопрос времени. Там на штык лопаты осталось… Короче. Требуется технический архив вашей конторы. Его изымут в любом случае, но сейчас можно уложиться в конъюнктуру момента. Как только получим архив, через час на счет клиники придет необходимая сумма. Сумеешь сделать?

И тут до меня внезапно дошло: если он ответит «нет», то до вечера не доживет. Люди Жбанова поведут его от проходной конторы и аккуратно ликвидируют при первой же возможности. А не сообщить правдиво и незамедлительно о результатах беседы с ним с моей стороны – самоубийство.

Я безразлично глядел на него, ожидая чего угодно: гнева, лукавого подыгрыша, подозрительных вопросов, отчуждения, но, к моему удивлению, лицо его озарилось какой-то лихорадочной, рвущейся изо всех пор кожи радостью, блеснули восторженно глаза, и он на выдохе произнес:

– Да сдались они мне все! Те же бандюганы… Во где они! – И резанул тыльной стороной ладони по горлу. – Все устрою, как надо! Ну, ты задвинул тему! Слушай, а может, мы это как внедрение проведем, а? Возьмешь обратно?

– Почему бы нет… – пробормотал я.

– Там, правда, еще бабки надо кое-кому сунуть…

– Обговорю.

– Ну, чувствую, конец гнезду шершней, коли такой расклад… Ты, шеф, всегда меня вытаскивал… Я сейчас в церковь иду, понял?! За твое здравие свечей ставить! Ну, ты придумал! Не, если бы это тебе было надо – понятно, а тут все без гнили, для государства… И чего я в эту шарашку дернулся, идиот?! Правильно говорят, от жадности все беды…

– Зато закрываешь проблемы своих близких благодаря… такому решению, – заметил я мрачно и прикусил язык, дабы невольно хотел вставить ремарку о промысле высших сил, что означало бы ложь чудовищную и грех позорный.

Он засуетился, будто действительно шершнем ужаленный, наскоро тиснул мне руку и скрылся за дверью, убегая на свое очередное, самое, вероятно, важное для него задание.

И жалость к нему во мне исчерпалась, пропала.

«А может, и впрямь его обратно забрать? Верный будет песик… О боже, о чем я? Нашел верного…»

Набрал Жбанова. Доложил:

– Не поверишь. Я ожидал раздумий, а получил мгновенный и благодарный взрыв энтузиазма.

– В каком эквиваленте?

– Не менее веса тела объекта. Можешь снимать народ…

Он хмыкнул:

– Рано. Посмотрим на его реакции. Выражение лица при выходе из учреждения, при езде на машине… При входе в иное учреждение… И так далее.

– Ах, вот оно как…

– Да, зря я это… Учу тебя лишнему.

Глава 2

Подчеркнуто назидательный и, конечно же, популистский разгром спецслужбы Сосновского долго ждать себя не заставил. Восторженно голосила пресса, с наслаждением обсасывая детали изъятия материалов видео– и аудиозаписей слежки за властями предержащими, неслыханных технических средств и оружия, докладывая о череде арестов и предъявленных обвинений.

Мне, как персонажу, стоявшему поодаль от схватки, удивляться ее перипетиям не приходилось. Единственным смутившим меня обстоятельством была комбинация с Корнеевым. Зачем ее затевала питерская команда, если все можно было решить так, как все и решилось: лобовой атакой, без финансовых трат? Поинтересовавшись на сей счет у Жбанова, получил ответ: мы хотели знать, насколько все далеко зашло.

Логично. Хотя, опять-таки, нерентабельно. С другой стороны, мошна власти бездонна, ее логика парадоксальна, и выкидываемые начальством коленца я уже привык воспринимать снисходительно и отстраненно.

Своих опричников Сосновский сдал легко, как порожнюю посуду на помойку, открестившись от всего ими содеянного, но удар Кремля, конечно же, был направлен не на обнаглевшую охранно-боевую лавочку, а на ее владельца, чье могущество клонилось к закату с быстротой заходящего в тропиках солнца.

Недолгая и зыбкая эпоха олигархов-выскочек заканчивалась.

Сгинул в зарубежных далях перепуганный переменами Гуслинский, степенно переместился в оные и Волоколамский, успешно, впрочем, провернув напоследок гениальные финансовые аферы. А именно: получил кредит Центрального банка, дабы погасить кризисную задолженность по зарплатам ФСБ, МВД, Минюста, Минобороны и Кремля, чьи платежи осуществлялись через его банк. Далеко глядел махинатор, раздавая некогда взятки в инстанциях, дабы денежки силовых структур проходили через его коммерческую лавочку. А далее, надув всех и успешно переведя активы за границу, посчитал свою миссию в России законченной. Дал понять озлобленным чекистам, что документы как по их частному финансированию, так и по финансированию предыдущих президентских кампаний лежат страховыми полисами у него в сейфах, а потому затеваться с разборками все равно что справлять большую нужду в вентилятор. Затем околпачил иностранных кредиторов на миллиард, ссылаясь на изменение политической ситуации в прежней стране его пребывания, и зажил себе припеваючи в цивилизованных недрах Западной Европы.

Неугомонные кремлевские мстители пытались привлечь его к высылке в гостеприимную Москву, вменяя ему в вину многообразные факты отмывания криминальных денег, махинации с кредитными авизо, грозя объявлением в международный розыск, но не тут-то было: в обвинительной папочке, хранящейся в МВД, кто-то подменил документы, благодаря чему доказательная база рассыпалась прахом.

То бишь кары и казни не состоялись, но, так или иначе, цель новой президентской команды была достигнута: тройка толстосумов, открыто покушавшихся на государственную власть, была с позором сметена в небытие.

Покуда не трогали Ходоровского, но, как я подозревал, до поры. Вел он себя нагло, самоуверенно, но умно, выбрав в качестве гарантий своей безопасности тактику скупки влиятельных фигур со всеми их позициями. И действовал, опираясь на продажных марионеток, возглавлявших те или иные властные блоки. Но в политику его тянуло, чесались амбиции. Тем более, как и Сосновский, он понимал, что в политике-то и сосредоточены все деньги. Наглости в этом смысле ему придавал и Запад, считавший его своим эмиссаром и вообще доверенным парнем. И с этакой откровенной поддержкой приходилось считаться всем, даже российскому президенту. Но насколько долго? Ведь крепнущая ежедневно концепция беспрекословной власти Кремля исключений допустить не могла по определению своей бульдозерной философии.

Что, кстати, мигом уразумела остальная олигархическая братия, почуявшая тенденцию к своему беспощадному умалению, мигом присмиревшая и занявшаяся налаживанием полезных контактов с актуальной политической командой. Иными словами, решившая пожертвовать частью доходов во имя возможности извлечения таковых.

Эти плотоядные на господство не претендовали. Этим были нужны замки, яхты, виллы, самолеты, острова, футбольные команды с историей и калейдоскоп животных наслаждений. Они вполне удовлетворялись мелкими целями и крепили свои хозяйства, обеспечивая их безопасность лояльностью к власти.

Ложась перед любым ее напором кверху брюхом, они таким манером обращали в бессмыслицу идеи любых атак на них, способные исходить из дубовых лакированных кабинетов. Они делали деньги и делились деньгами. Они становились партнерами высших чиновников, дававших им возможность делать деньги, ибо сами чиновники умели лишь принимать подношения и подношения подносить. Разорить эту свору был способен либо глобальный кризис, либо невероятная революция сверху.

А вот нашу контору, расходный инструмент большой политики, упразднили походя, одним днем. Новый большой министерский начальник, из гражданских, похожий на вежливого дрессированного козла, проблеял на всех экранах страны, что, дескать, борцы с оргпреступностью зарвались, поставили себя выше закона, обрели несвойственные им полномочия, а потому и получили укорот сообразно идейному отпору нашего славного демократического общества.

И вообще, как следовало из дальнейших его разглагольствований, тема организованной преступности свою актуальность утратила.

В чем-то, кстати, он был и прав. Другое дело, что тему закрыли мы, разрушив ее основу, разбив криминальные формирования, уничтожив самых талантливых их вожаков, рассеяв группировки по тюрьмам и колониям, но это вовсе не означало, что они потеряли способность возродиться при любом благоприятном для них моменте. Однако полемика по данному вопросу исключалась ввиду ее политической никчемности.

Я, человек малообразованный, хотя и начитанный, пытался найти в своей памяти аналоги подобных совпадений в прошлой истории российских полицейских ведомств, но не находил. Мы были первопроходцами. Как и вся страна, впрочем.

Мы извлекли из пыльных запасников старые имперские герб и флаг, подредактировали совдеповский гимн на новый лад, изжили сталинскую прививку против казнокрадства, мздоимства и вольнодумства; помыкавшись в демократической вакханалии, поняли, что в безвластии и в полемике России конец, и вернулись на прежние рубежи. Возродили ЦК в образе администрации президента, создали госаппарат – вороватый, но с устоями и порядками из прежней советской закваски выбродившими. Секретарей обкомов сменили губернаторы. Но ни промышленности, ни сельского хозяйства не учредили. Вылепилась из частных инициатив разнородная импровизация по выпуску продукции, на откатах и отступных устоявшаяся. А как гнали при Советах за зерно и мясо нефть и лес, так и поныне гоним. И на том стоим в своем разброде, должным, кажется, прекратиться с созданием партий. Пекущихся о благе народа и нации.

Создали партии. И что они решают, кому нужны?

Варится в своем соку круговерть паразитов и болтунов, от чьей демагогии никому ни жарко ни холодно. И лезут туда за деньгами и льготами, а заставь кого-то за идею работать – через день от партий прах останется и следы простывшие активистов карьерных.

По моему разумению, в мировой истории существовали лишь две партии как действенные и непреклонные силы: коммунистическая и национал-социалистическая, близнецы-братья. Сильные своими идеями, близкими массам, олицетворявшие реальную власть и идеологию. И как вступление в них, так изгнание были событиями в судьбах людских поворотными. Партийный билет означал избранность, он привязывал к поклонению государственности прочнее кандалов. А лишение его означало путь в никуда, в низший слой плебса.

Что же касается картонных декораций наших партийных образований, то в них можно было войти любому желающему, прогуляться и, не найдя там ничего питательного, послать партейцев по матери и двинуться в иные общественные перспективы без воздаяния за отступничество. Да и убери все эти партии – что изменится в стране, где в реальности каждый выживает в одиночку, сообразно мировоззрению стихийного рынка?

В какой-то момент мне представилось, что самая стабильная форма управления государством – монархия. Царь не временщик, и коммерческие интересы ему чужды. Он мыслит не о выгоде, а об Отечестве. Но само время изжило такое правление, возврата к нему нет. Сакральность первых русских князей и царей определялась духом народа, которому царь был необходим органически. Он замыкал на себе все энергии и помыслы общества, и духовная основа его присутствия была незыблемым фундаментом. Он являл краеугольный камень народного сплочения. Отсюда и пошло: без царя в голове – значит пустой человечишко, антиобщественный элемент. Но большевизм как бульдозер снес весь многовековой, трудно выстраданный гумус прошлого народного верования в Помазанника, залил площадку бетоном и построил на нем постамент нового красного царя, да еще какого! Он-то весь дух народный переиначил и выродил в серую, пугливую покорность, бездумие и солдафонскую тупость. Но и заслуг в его правлении не счесть. Превратить лапотное разрозненное сообщество в государство с железными дорогами, авиацией, армией, с ядерной бомбой в течение считаных десятилетий – фантасмагория, обращенная в реальность. Только не царь он был, а тиран, и потомство его убогое на царство не годилось, как не годится дворняга лопоухая на место матерого цепного пса, хотя и от него родом. А дальше пошел социалистический пустоцвет, смененный царьком Борей – простолюдином, смехотворным в своей убежденности властителя всея Руси. Властитель, над которым смеялся народ, косноязычный выпивоха и бывший партиец, окруженный семейкой, лихорадочно сгребающей в свои подвалы миллионы и миллионы, разваливший промышленность, армию, науку и культуру и чванливо пожинающий на лаврах. Он являл карикатуру возрожденного современного царя, в который раз доказывающую: нет возврата к монархии. Сама история убила необходимость в ней. А потому и наш чернобыльский герб с двухголовой птицей распространенно именовался «курицей», что явно подчеркивало утрату всякого народного пиетета перед ценностями монархических традиций.

И что пришло им на смену? Институт чиновных управленцев, повязанных личными интересами. Сплоченная компания смышленых и бойких ребят. Одно плохо: мышление у них, из плебса вышедших, коммерчески-экономическое, но не государственно-планетарное. Они – умелые тактики, но не глобальные стратеги. И как, латая каждодневные дыры и все силы употребляя на это, скроить новый крепкий кафтан?

Однако возвращаясь с олимпа высоких размышлений на почвенные низины, приходится мириться с властью и с политикой ее. В очередной раз, в силу бессилия своего.

В управлении между тем воцарилось тупое отчаяние, в каждом кабинете звучала злобная критика в адрес Кремля, никто ничем не занимался, поскольку всех вывели за штат, и на службу ходили посудачить и выведать новости. Филинов отключил все личные телефоны и канул в безвестность, а я старался придать деморализованному коллективу оптимизм, отчего-то интуитивно веря, что контора не погибнет, а перескочит на новую, вполне подходящую для нас орбиту. Бродил, несгибаемый и беспечный, по отделам, многозначительно увещевал подчиненных не унывать, пораженческие настроения в агентуре не сеять и держать текучку на пристальном контроле. Сам же – не чуя под ногами почвы.

Утихомирить разброд мне в какой-то мере удалось, но опера чувствовали себя оскорбленными, брошенными, униженными крахом организации, на становление которой потратились и силы, и жизни, и искренний энтузиазм, а потому убедить кого-либо в сияющих далях нашего светлого будущего я не мог. Да и что я знал о каких-либо далях?

Верилось в одно: коли я останусь, то попытаюсь сохранить и команду, и ее боеспособность. Но кому мы будем служить и во имя чего?

С этой мыслью я и шлялся по закоулкам конторы.

В пустых кабинетах на полу валялись уголовные дела и агентурные записки, в урнах грудились бутылки из-под водки, назойливо и беспомощно трезвонили телефоны. В коридорах торжествовала заупокойная тишина.

Поневоле вспоминалась Октябрьская революция, рождались ассоциации с разгромленной царской охранкой… И с ликующей, освобожденной от уставов и законов матросней, ибо бандиты по всем кабакам Москвы и окраин пили, с ликованием прославляя наше низвержение, и палили на улицах, не стесняясь милицейских патрулей, в качестве салюта, из криминальных стволов по луне и звездам.

Заглянув в этнический отдел на первом этаже, обнаружил там Акимова и пару оперов, сидевших, придвинув кресла, рядышком с ним и внимательно взирающих на экран компьютера.

Неподалеку от двери, нервно озираясь по сторонам, томилась парочка: мужчина и женщина средних лет.

Я вошел, опера нехотя приподняли задницы, буркнули «здравия желаем» и вновь приникли к экрану.

– Новости есть? – хмуро подняв на меня глаза, спросил Акимов.

– Будут, – сказал я.

– Ну, оно конечно… Только когда?

– Так мы были на Петровке, – вдруг произнес мужчина жалким, озябшим голосом.

– И чего? – спросил Акимов, не удосужившись даже взглянуть в его сторону.

– Нам сказали, что у них нет таких специалистов, что заложниками занимаетесь вы…

Я подошел к столу и взглянул в экран компьютера.

Мои балбесы смотрели порнографическую сценку с какого-то сомнительного сайта.

– Кто такие? – строгим голосом спросил я Акимова, кивнув на посетителей.

– Сына у них азербайджанские ухари взяли в заложники, – равнодушно пояснил тот. – Просят выкуп. Примерный адрес известен.

– Так что же нам делать? – беспомощно произнесла женщина.

– Еще вчера, – произнес Акимов через губу, – ваш визит к нам был бы подарком. Пришли, да еще с адресом… А сейчас с таким же успехом вы можете просить помощи в бакалейной лавке. Газеты читали, телевизор смотрели? Нет? Тогда сообщаю: вчера наше учреждение расформировали, и, если сейчас мы поедем брать бандитов, да еще со стрельбой, нам уготована дорога на нары. Вот бы вам чуть пораньше…

– Тем более за всю нашу историю ни один из заложников не погиб, – обронил один из оперов.

– И куда обращаться?

– Попробуйте в министерство, – безнадежным тоном отсоветовал другой опер.

– Мы вам заплатим. Причем серьезные деньги, – набравшись решительности, внушительным тоном произнес мужчина. – Я вас понимаю… Но давайте… как бы частным образом…

– Ну, присаживайтесь… – процедил Акимов сквозь зубы и остро взглянул на меня.

Взглянули на меня и опера. Вскользь, растерянно и жуликовато, как провинившиеся псы.

Я, уяснив свою роль постороннего свидетеля, молча покинул кабинет. Прошел пустынный мраморный холл, вышел во двор.

Зажмурился от хлынувшего в глаза света.

Эта осень выдалась долгой, мягкой и солнечной. И утро было сухим и теплым, словно в город опять возвратилось, будто что-то забыв, лето – казалось, уже безвозвратно истаявшее в череде сумеречных дождливых дней.

Я стоял, с грустью глядя на оголенные деревья, газоны, застланные ворохами желтой листвы, искрящейся от ночной изморози, и думал, до чего же быстротечны в своем неуловимом ускользании в никуда и навсегда отрадные теплые деньки; и завтра уже зима, зима…

Как бы хорошо, наверное, работать на моей должности в полиции Лос-Анджелеса или Сан-Франциско… Практически никаких перемен в климате и в структурно-организационных вопросах. С левыми заработками там, правда, напряженно, но хорошо с зарплатой. И мне бы ее наверняка хватило. Но не сподобил меня Всевышний оказаться в той земной благодати, придется мыкаться, где предписано.

Я уже взялся за ручку массивной входной двери учреждения, как вдруг с резким металлическим скрипом отъехала в сторону створка ворот у контрольно-пропускного пункта, крякнули спецсигналы въезжающих на территорию машин, выбежали им наперерез и застыли по стойке «смирно» комендантские прапора, и установилась тревожная тишина в городской природе. Даже ветер затих в кронах деревьев. Да и я невольно замер, глядя, как на асфальтовом пятачке перед зданием управления тормозят, постанывая колодками, внушительные черные машины с мигалками, а из них вываливается золотопогонная генеральская рать во главе с новым гражданским министром в пиджачке от «Армани».

«Началось!» – стукнуло в голове.

И тут же возникло передо мной круглощекое улыбчивое лицо Федора Сергеевича Коромыслова, управленца всей нашей внутренней министерской безопасности, моего собутыльника мимолетного и собеседника лукавого, с кем, впрочем, после памятного кулуарного ужина встречался я пару раз по мелким поводам, по отмазам шалостей моих оперов, добросердечно им встречаемый и снисходительно провожаемый.

– Ну, пошли, чего стоишь, работа не ждет, – произнес он, испытующе щуря свои темные и раскосые татарские глаза и подталкивая меня к двери.

И хоть раскрыл я дверь перед этой напористой ватагой, но не замер сбоку в полупоклоне лакейском, придерживая ручку из витой бронзы, затертой до блеска, а первым вперся в разверстый проем, а властительная свора последовала за мной аж до самого лифта, как за вожаком, воспринимая меня, конечно, в качестве убогого местного гида. Чего нельзя было сказать о местной публике, расценившей мой променад во главе сиятельной, неуверенно семенящей за мной кавалькады как событие знаковое, наводящее на определенные размышления, должные подвергнуться анализу по всем курилкам, углам и закуткам.

Так что тут в своем нахальстве я, безусловно, не прогадал: идущий с белым флагом, как ни крути, а тоже знаменосец… Особенно если таковым себя ощущаешь.

Наспех собрали в кабинете Филинова все руководство, включая начальников отделов. Министр озвучил новое название конторы, получившей статус главного федерального управления, представил публике нового нашего шефа, Федора Сергеевича, пожелал успехов в работе и засим удалился, окруженный мордоворотами из личной охраны.

А Федор Сергеевич, молча оглядев выстроившуюся вдоль стены его кабинета офицерскую рать, недоверчиво взиравшую на него, заявил, что все свободны, большое рабочее совещание он созывает завтра в это же время, а после попросил меня задержаться, чем поселил в умах дополнительные аргументы в отношении моего тайного могущества.

– Видимо, не зря нас когда-то свела судьба, – начал он, усаживаясь напротив меня за совещательным столом, примкнутом к главному, командному. – Дала возможность вас оценить и принять сейчас правильное кадровое решение.

– И какое решение? – невозмутимо спросил я.

– С уверенностью оставить вас на прежней должности, – сказал он. – Не скрою, к этому меня бы, возможно, принудили. Но ведь насильно, как известно, мил не будешь. Единственный вопрос: почему о вашей персоне столь беззастенчиво печется госбезопасность? И Администрация?

– Насчет Администрации – не в курсе, – сказал я, – а насчет госбезопасности – отвечу. В штат их агентуры не вхожу, но совместные операции осуществляем рука об руку, планомерно, ориентируем друг друга, и ничего порочного в таком содружестве не усматриваю.

– Порочно другое, – сказал он сердито. – Вам понравилось работать их методами. Причем худшими. Беззаконными. А мы, между прочим, милиция, а не секретная служба. Я не ханжа, но беспредела не допущу. Мне не нужна репутация командующего бандой в погонах. А ваших подчиненных именно так и воспринимают.

– Усилим воспитательную работу, – откликнулся я. – Но операм необходима концепция новой организации… Кстати, она необходима и мне.

– Концепция простая, – буркнул он. – Мы должны стать примером для всей милиции. Высоким руководящим подразделением министерства. Его флагманом. Неподкупным, принципиальным, с высочайшими результатами в практической деятельности.

Я понимающе кивнул, сам между тем недоумевая. Передо мной сидел, казалось бы, зрелый человек с опытом, профессионал, отнюдь не дурак, но рассуждающий подобно замороченному лозунгами власти сопливому пионеру.

Здорово, видимо, вправили ему мозги перед новым назначением в кремлевских кабинетах, где уже которое десятилетие штамповались для масс идеалистические постулаты. И завороженный своими карьерными перспективами, он их воспринял, видимо, как руководство к действию.

– В управлении будет произведено кардинальное очищение кадров, – внушительным тоном продолжил он. – Вот… – Достал из портфеля лист бумаги. – Ознакомьтесь и прокомментируйте…

Та-ак. Список сотрудников, подлежащих переводу в низовые подразделения. Считай, подлежащих увольнению, ибо рекомендованными должностями для двух начальников моих отделов были позиции оперов в метрополитене.

Я скользил по списку фамилий, едва скрывая нахлынувшее на меня раздражение. Опале подвергались самые толковые и отважные ребята, неугодные начальству в силу своей информированности и самостоятельности.

Полностью слетали со своих мест люди из службы собственной безопасности – конечно, ведь именно благодаря их попустительству происходили все злоупотребления; менялся шеф кадров, зам по тылу, первый зам, словом, все ключевые фигуры.

Но, что удивительно, наш полностью прогнивший и пропахший коррупцией экономический блок не претерпевал ни малейшего ущерба в своем кадровом составе, и я, не скрывая удивления, спросил:

– А как же Есин, интересно?

– Замечания к нему есть, – откликнулся генерал бодро, – но это опытный сотрудник, и надеюсь, он чутко воспримет критику…

Вот тебе и финт, если вспомнить нашу застольную беседу и звучавшие в ней определения в адрес главного борца с экономическими злоупотреблениями. Впрочем, все понятно. Проходили. Привычная для Есина пара миллионов неформальных пожертвований в Администрацию – и никаких проблем с утверждением должности и перетряской подчиненного ему личного состава.

– Так как насчет комментариев? – осведомился Федор Сергеевич.

– Вот тут есть фамилия Акимов, – сказал я. – Мне нужен этот сотрудник. Более того, если он уволится и я не отстою его, моей репутации каюк. Грехов на нем изрядно, к перегибам он склонен, но опер он выдающийся. Теперь личное. Я с ним воевал в Чечне, мы выруливали по краям обрывов многих ситуаций, и откажись я от него, промолчи, от меня отвернутся многие и многие… Вы должны меня понять. Как приличный, надеюсь, человек.

– Максимум для него – это должность опера, – процедил он. – И пусть считает, что ему крупно повезло. Отпетый негодяй! И вам это великолепно известно. Или напомнить о его последних приключениях? В УСБ на него уже два тома… Последний эпизод – драка с таможенниками. Размахивал удостоверением, не желая платить пошлину за какой-то ковер, возвращаясь из отпуска. Потом пустил в ход кулаки. Вы в курсе?

– Ну, эмоции… Дорога, алкоголь, возможно. Конечно, не оправдание, я понимаю…

– А то, что, разгромив бандитские крыши, он потом в лес коммерсантов вывозил и держал их там под стволами, принуждая платить отныне ему, это как? Эмоции? Алкоголь?

– Слухи, – ответил я угрюмо. – Никто ничего не доказал.

– А дело с вымогательством у ранее потерпевшего?

Тут уж сказать было нечего. Дело и ныне гремело по всем инстанциям. Мы защитили от вымогателей крупного бизнесмена, скрутили бандитов, но за свои старания Акимов потребовал с потерпевшего изрядную сумму, подставив для ее получения своих подельников из «колбасного» департамента. Коммерсант побежал в министерство, «колбасников» приняли с поличным, те начали валить инициативу на Акимова. Но, попав в тюрьму, где мой подчиненный имел устоявшиеся контакты с операми, после двух суток отсидки от показаний решительно отказались, решив сохранить себе остаток здоровья. Все все понимали, Акимов в очередной раз вывернулся, но замазался с головы до пят.

Я ненавидел этого мерзавца, но был вынужден тащить его на закорках то ли из чувства былой солидарности, то ли опасаясь его информированности относительно наших общих грешков, пропади они пропадом.

– Более того. Уж доверюсь вам, – продолжил Коромыслов. – Сейчас он в плотной разработке управления «М» госбезопасности.

– А он что, когда-нибудь из нее выходил, из разработки-то? – угрюмо вопросил я.

– Да и вообще… – развел Коромыслов руками. – Зачем ему при всех его миллионах какая-то ментовка?

М-да, работает наше внутреннее радио, работает…

– Я не считал его миллионы, – пожал я плечами. – Более того, сомневаюсь в их наличии. Зачем, имея миллионы, подставлять башку под пули абреков? Странно, не правда ли?

– Ничего удивительного, – хмыкнул он. – Адреналиновая зависимость. Я таких парней в Афгане видел десятки…

– Теперь… – продолжил я, вчитываясь в перечень фамилий. – Э-э…

– Теперь, – перебил он, – вы оставляете себе из этого списка еще трех оперов. Выбирайте. Будут торги, список утвердится полностью, каков он есть.

Я посмотрел на его лицо. Оно было непроницаемо жестким. И темные тяжелые глаза из-под набрякших век смотрели на меня с выжидательным долготерпением.

– Я должен подумать над кандидатурами, товарищ генерал…

– Идите, думайте.

Я уже раскрывал дверь, когда он остановил меня:

– Постойте… Не договорили.

Я обернулся.

Он уже сидел за командным столом, самодовольно скрестив на груди руки: тучный, луномордый, лучащийся довольством любимчик фортуны.

А мне поневоле грустно и снисходительно вспомнились некогда восседавшие на его месте Решетов, Сливкин, Филинов…

Эх, Федор Сергеевич, самодовольный временщик… Ты ведь тоже здесь ненадолго. И закончишь в итоге так же, как твои предшественники. Отчего же сейчас ты, как и они некогда, ослеплен своей избранностью и глаголешь высокопарные глупости, науськанный на их произнесение каким-то начальничком, путающим благие фантазии с реалиями бытия. Ничего, пройдет время, точка зрения изменится, сбитый прицел восстановится.

– Не понимаю одной закавыки, – произнес он дружелюбно. – При ваших возможностях и связях вы бы давно сидели в министерстве в генеральском кителе. Но вы не проявили в этом смысле ни малейшей активности. В самом деле! Почему вас не двинули вверх? Умны чересчур?

– Своей персоне оценки не даю, – ответил я. – Но поступало предложение от Решетова. Соколов – советник, я – помощник. Сейчас мы бы с вами были в равных званиях, товарищ генерал-лейтенант.

– Да-а? – протянул он издевательски. – Вряд ли! Вы были бы разжалованы и находились бы…

– Или в тюрьме, или в бегах, – продолжил я. – Посему предложение я отклонил.

– Так это интуиция или все-таки ум?

– Это скромность, – сказал я. – Я долго вырабатывал в себе данное качество. Ибо гордыня – грех, ведущий к падению.

– Это предусмотрительность и дальний расчет, не заливайте, – покачал он лобастой башкой. – Нашелся скромник… Но как вы не повелись в тех обстоятельствах – можно лишь удивляться. Молодчина! Вам бы в разведке работать надо…

– Это я уже слышал.

– От кого?

– От заместителя директора ФСБ, крупного специалиста по шпионам.

– А может, вы и впрямь шпион?

– Тогда бы мне не доверяла ФСБ.

– Да, вопрос снят. Хотя… Чего только в жизни не бывает!

– Вы хотя бы раз в жизни видели настоящего шпиона? – спросил я.

– Н-нет, – ответил он огорченно, через запинку.

– А знаете почему? Потому что на вашем уровне вы могли бы столкнуться со шпионами матерыми, первой категории, а они ни у кого и никогда не вызывают подозрений. За исключением разве подобных им специалистов из контрразведки.

– Ну, уж с вами и пошутить нельзя, Шувалов… Да! – спохватился он. – Хорошую мы подняли тему! С нами вплотную желает работать ФБР через свое посольское представительство. Русская организованная преступность в Америке, обмен информацией, то-се… С министром согласовано. Вы возглавите направление. Подробности – днями… Ну, идите, идите…

– Я, конечно, сильно рискую… – промолвил я, отворяя дверь, – но… смогу ли я оставить на местах не трех, а пять оперов под свою личную, сулящую мне неисчислимые беды ответственность? Это не торг, это просьба, продиктованная производственной необходимостью.

– Ладно! – рявкнул он, миролюбиво впрочем, и привстал из-за стола. – Оставляйте пять. Но, если чего, на кону ваша шкура!

– Признательно благодарен…

– Вот лис…

В течение последующей недели портрет нашего нового вожака-генерала прояснился для меня окончательно. Он был бесповоротно провинциален, любил покичиться своим званием, лишний раз прикрикнуть, но от своего начальственного гнева отходил быстро и точку зрения на те или иные обстоятельства имел гибкую, зависящую от конъюнктуры момента. Свою прыть он поубавил, едва столкнулся с нашей реальной работой. Вывеску на учреждении поменяли, но суть конторы осталась прежней: мы находились в творческом поиске, работали на упреждение, не отвлекаясь на оперативное реагирование по криминальной текучке и предоставляя это низовым милицейским подразделениям. Наш федеральный статус в принципе был громким пустым звуком. Руководители городских и областных управлений нам не подчинялись, и всякие распоряжения в их адрес носили рекомендательный характер, наша работа вне Москвы вызывала раздражение у местных ментов, не любящих, когда кто-то забредал в их огород, а столичные сыскари считали нас лодырями, в принципе не отвечающими ни за что.

В свою очередь Федор Сергеевич, привыкший за свою службу отчитываться количеством учтенных и раскрытых преступлений, да и вообще тяготеющий к горячему оперативному цеху, ощущал себя в нашей спецслужбе, где все строилось на информации и комбинациях, несколько ущербно. И желая проявить себя в показателях работы, провозгласил, что управление обязано заняться раскрытием резонансных преступлений. То есть скандальных и широко озвученных.

Претерпевший унизительное понижение в должности Акимов, кипевший ненавистью к новому начальству, данное нововведение прокомментировал так:

– Резонансные! Это значит, если жену какого-нибудь депутата в подъезде прижмут, то ищите насильников и хулиганов? Или у какого-нибудь балетного пидора квартиру обнесут…

– Не передергивай, – хмуро отвечал я. – Речь идет о громкой заказной мокрухе, налетах на инкассаторов, тех же заложниках… Кстати, внутри управления создается центр по борьбе с терроризмом. Идиотизм, конечно… При чем здесь мы и терроризм? Это тема ГэБэ, это их профильная наработанная агентура…

– Короче, конец конторе, – резюмировал Акимов. – Из псарни превращаемся в виварий. Скоро по явным признакам профпригодности здесь можно будет оставить лишь одного Мухтара…

– И того уже нет. Вчера всех служебных собак передали городу, – сказал я.

– То ли еще будет… Астрологов-то сохранили?

– Астрологов и психологов еще три дня назад – всех на хрен! Коромыслов Федор Сергеевич по мировоззрению – принципиальный материалист.

– Ну вот… Ушли последние романтики, – вздохнул Акимов.

Однако ни намека на какие-либо малейшие перемены я не обнаружил, заглянув в департамент Есина. Те же толстомордые жулики, знатоки экономических преступлений, толклись в своих насиженных кабинетах, где тени беспокойства и паники по стенам, увешанным грамотами и благодарностями, не мельтешили.

Невзирая на наши неприязненные отношения с Есиным, один из начальников его отделов слил мне данные по разработкам дагестанской братии, претендующей на отель, столь необходимый Олейникову.

Дело, возьмись в свое время Есин за его раскрутку, обещало быть громким, но ныне все концы были отрезаны, лавочки прикрыты, а налоговые отчетности, уставные и банковские документы сданы в архив.

Я срочно доложил об этом Олейникову. Сказал ему, что медлить нельзя. Ибо, прощаясь с человеком Есина, заметил на лице его тень какого-то внезапного двусмысленного раздумья. И понял: уже сегодня он вполне способен слить абрекам за некоторый гонорар сведения о моем интересе к их прошлой экономической деятельности.

Официальный запрос в архив занял бы у нас тьму времени. А между тем дагестанцы, поспеши предотвратить наше расследование, отправились бы в хранилище с пачкой купюр и легко, уверен, справились бы с задачей изъятия нежелательных документальных улик.

Пришлось пойти на крайние меры. Этой же ночью мои опера и пара доверенных парней Олейникова проникли, использовав отмычки и усыпив охрану, в архив, сфотографировав там все необходимые материалы и часть их, наиболее важных, попросту рассовав по карманам.

И не зря! Ибо уже следующей ночью архив запылал. Кавказцы, как я понял, предпочли наиболее дешевый и эффективный вариант сокрытия следов своих махинаций. Полностью выгорела именно та часть хранилища, где их документация и обреталась.

Я между тем не вылезал из конторы, то и дело выдергиваемый в кабинет Коромыслова, осваивающегося с должностью и постоянно требующего отчетов и консультаций.

Помимо всего генерал напирал на необходимость работы с любым ходоком или жалобщиком, гордо провозгласив, что принял недавно коммерсанта с улицы с заявлением по поводу вымогательства у него пары тысяч долларов криминальным элементом.

– Мы взяли бандитов в этот же день! – с пафосом вещал он на очередном совещании. – И заявитель ушел от нас, удивляясь, почему борзописцы плетут о коррупции в милиции в своих каждодневных статейках? Сочиняют, понимаешь ли, о всяких взятках наперегонки… Он, коммерсант наш, выразился в том смысле, что в его сознании произошел перелом и переворот! Вот она – реальная работа с населением!

Бандитов, а вернее, двух великовозрастных балбесов с газовой стрелялкой брали мои опера, указание от генерала пришло в мой адрес, а потому пришлось посуетиться, хотя с этакой чепухой без каких-либо трудностей могла бы справиться парочка лейтенантов из районного отделения милиции.

Я вдумчиво кивал в такт словам начальства, подозревая, что этот пример нашей благотворительности останется единственным в анналах новейшей истории конторы. Вряд ли хватит у шефа долготерпения по выслушиванию страдальцев из народных низов, и скоро закрутят его иные – большие политические игрища. Избегнуть он их не сможет, иначе не усидит в кресле, да и тщеславие не позволит, а время и силы на них уйдут все без остатка. Так что какие уж там заявители из подворотен…

А вот на тщеславии генерала в целях укрепления к себе его расположения я сыграл точно, воспользовавшись дружбой режиссера Миши с главным редактором передовой московской газеты, флагмана желтой прессы. Редактор послал в управление корреспондента, и тот мигом сляпал верноподданническое интервью с генералом, напечатанное на целом развороте, с внушительной фотографией главы управления за рабочим столом.

Как только за этим же столом оказался свежий номер популярного издания, Федор Сергеевич тотчас призвал меня к себе.

– Отлично импровизируем, Шувалов, – произнес вдумчиво. – Оцениваю и ценю. И вот какие мысли пришли на ум… С населением работать надо, но в меру, оно задавит количеством…

«Ну вот, вернулись в гавань, не успев отчалить…» – подумал я.

– А с выдающимися людьми связь необходимо держать постоянно, как думаешь? Главные редактора, к примеру… Это правильно! Да разве только они? Был, кстати, вчера у министра. Есть тенденция… В МВД создаются общественные советы. Такой совет должен быть и у нас. Как идея?

Я пожал плечами. Сказал:

– Вообще-то, не люблю я ничего общественного. Ни питания, ни туалета, ни мнения… Ни совета, наверное.

– Ты зря остришь! – погрозил он мне пальцем беззлобно. – Вот, скажем, совет ветеранов у нас есть, это же хорошо?

– Еще бы! – согласился я.

Совет собирался, как правило, в День милиции. Его почтенные представители возлагали венки к памятнику павших, затем после торжественного концерта пенсионеры выпивали в одном из кабинетов, вспоминали боевую молодость и разбредались, дабы встретиться через год по тому же поводу. Впрочем, постоянный представитель Совета ежедневно отирался в конторе и даже получал зарплату специалиста. Все его собратья между тем успешно трудились в многочисленных частных службах безопасности. Этот, видимо, не устроился никуда по непутевости. Или же его привлекала стабильная жизнь в привычном стаде. Чем он занимался у нас – не понимал никто. Да и чем заниматься у нас ветеранам? Давать советы операм? Только кто их допустит к делам? Уж в экономические отделы им точно дорога заказана: в долю их, что ли, брать, ветеранов? У них свое время было, пусть живут на запасах…

– Значит, предложение такое, – продолжил Коромыслов. – Собираем вокруг себя уважаемых людей. Из политики, авторитетных отставников – наших, армейских, можно и гэбэшных… Притянем деятелей религии, это не помешает. Ну, представителей культуры, естественно. Прокурорских можно… для пользы дела, а то совершенно замотали с претензиями, по себе знаешь. В общем, такая вот сборная соляночка. Но чтобы каждый из членов был, так сказать, дееспособен, не вял, дурогоны пустопорожние нам без необходимости. А, вот! Правозащитников пару подберем… Тоже в масть будет. Только правильных надо, управляемых, чтобы без мороки потом… Журналистов опять-таки… Выдадим народу внештатные удостоверения нового образца, будем дружить под нашей эгидой… И коммерсантов серьезных подтянем, сделаем для Совета банковский счет, зарегистрируем его как организацию…

– Зачем счет? У нас же фонд есть… Этого… Абрикосова, – возразил я. – Или вы его – того?..

– Почему «того»? – удивился Коромыслов. – Полезный фонд. Правда, пустой… Но вполне рабочий. Его будет курировать новый зам по тылу.

– Пустой в очередной раз, – сказал я. – А до вашего назначения ломился от денег. Куда все делось?

– Ну-у… – горестно вздохнул генерал. – Не будем мелочны, концов не найти, начнем все с чистого листа. А второй счет не повредит. Но привязан он будет к источникам сугубо добровольным, вне нашего силового поля…

– А я-то при чем? – искренне озадачился я.

– В Совете будет председатель, – объяснил шеф. – Какой-нибудь известный человек. Но руководящую роль должен осуществлять профессионал из наших недр, иначе там можно доиграться со всей этой полезной публикой до ручки… Так что вверяю тебе общее руководство.

– Да у меня своих дел – успевай отмахиваться…

– Шува-алов! – повысил он голос. – Команду «смирно» не забыл?

– Есть, товарищ генерал.

– С американцами не связывался?

– Завтра должны приехать в управление.

– Ну и вот. Встретишь, проведешь. А пока – свободен.

Я вернулся к себе в кабинет в состоянии еле скрываемой злобы. Придумывают черт знает что! Какой-то Совет новомодный, какие-то американцы… Что может полезного дать Совет? Рекомендации для оперативных мероприятий? Чушь. Общие напутствия? Включаем телевизор, вот они. С самого верха. Осуществление контроля за деятельностью управления? Да мы эту деятельность друг от друга скрываем, кто из посторонних способен сунуть в нее нос? Разве через Совет на бедность побираться, дублируя Абрикосова? Теперь американцы. Им нужна информация о наших жуликах, связанных с их страной. На это есть министерство. Но в министерстве отмеряют эту информацию по каплям, Штаты как в нашем, так и в родственных нам ведомствах из категории врага не выпадали, так чего ФБР жаждет притулиться к нашим стенам? Думают, мы более самостоятельны, чем те, кто нами управляет? Снова чушь! Да еще влипну с этим сотрудничеством под дополнительный колпак ГэБэ.

– К вам – Есин, – прозвучал в селекторе голос секретаря.

Вот тебе на!.. Редкий гость.

Есин вошел уверенно, с кривой ухмылочкой, присел за столом заседаний, ссутулился деловито и переплел узловатые холеные пальцы:

– Я с серьезным разговором, Юра…

– Давай свой разговор, Саша…

– Предлагаю похоронить все разногласия, обиды и недомолвки, – сказал он. – И сообща заняться делами. От наших боданий – сплошной жирный минус. Пока мы как два бойцовских петуха перья теряем, за нашими хвостами наши же опера прекрасно и великодушно уживаются. Только вида не подают. Более того, такой расклад их замечательным образом устраивает. И кстати, безобразия их, которыми нас шпыняют, отчасти из-за утраты нами контроля за этими умниками. Хочешь выживать в одиночку при новом шефе – выживай. Но учти: все упрется в экономику Управления. Сам знаешь в какую. И если хочешь полноценно рулить – вот тебе моя рука… – И, перегнувшись через столешницу, он протянул мне свою длинную и сухую ладонь.

Я осторожно ладонь пожал. Спросил:

– С чего начнем?

– Мне надо очистить от притязаний группировок два таможенных склада. Совершенно оборзели урки. Лезут в бизнес, как в улей медведи. Деморализуют уважаемых людей. Может, пройдемся по дворику, подышим? – Перевел глаза на потолок.

Я молча привстал из-за стола. Есин явился ко мне с вопросом горячим. Последнее время его коршуны совершали едва ли не каждодневные налеты на склады коммерсантов с «серым» товаром, и пока дельцы искали всяческие связи, дабы полюбовно договориться с агрессорами в погонах, товар уже продавался через карманную компанию, исчезая в рыночных дебрях. Жаловаться было некому, ибо в течение рабочего дня выносилось соответствующее судебное решение, состряпанное по трафарету Есина. Предположительный еженедельный доход от такого бизнеса приносил ему, по моим сведениям, не менее миллиона долларов. При этом, конечно, серьезно ущемлялись интересы крупного криминала.

Прошлись по дворику. К машине, увезшей нас в ресторан на обед и на продолжение беседы.

– Никаких провокаций с моей стороны, – убеждал меня Есин. – Мы партнеры. Если чего – отбиваться будем в тандеме. Хочешь – доверюсь? Чтобы ты знал: говорим без подлянок… Нового закачали до краев заднепроходного отверстия окаменелой идеологической дребеденью. Заметил? Надо начать давать ему слабительное.

– Больной может отказаться от лечения, – усомнился я.

– Так не надо впихивать лекарство в глотку. Проявим деликатность и такт. Я лично освою вопрос.

– Каким образом, любопытно? Клизму ему незаметно поставишь?

– Ну… я же курирую пока фонд… Вот, скажем, некто внес в него неформальные, наличными, пожертвования. Через меня. И не захотел при этом оформлять приходный ордер. Бывают у коммерсантов различные комплексы, ничего не попишешь. Я же, как человек щепетильный, деньги себе прикарманить не способен по определению, но, как их распорядитель, полагаю, что главе управления надлежит иметь внебюджетные средства для представительских, скажем, задач, отвечающих интересам службы. Почему таковые средства имеются в иных государственных структурах, а вот милиция ими не обременена? Отвечаю: недоработка. Но пока мы ее устраним законодательно, погрязнем в нищете и убогости.

– С запашком соус… Тухловат.

– Главное – вкусный! Дорогой сыр тоже пованивает.

На меня накатила тоска. По сути, свою деловую дружбу мне предлагал негодяй и ворюга. Бесстыдно и нагло. Но предлагал, потому что за ним стояла устоявшаяся Система. Огосударствленная, набравшая непреклонную силу. Противоречить ей было бессмысленно, тем более в Есине она нуждалась. И нуждалась во мне как в партнере Есина. И может, по ее настоянию и пошел он ко мне за примирением. А значит, отказ мой от примирения будет мне приговором… Пускай и отсроченным. Коли уж Коромыслова обломали, со мной обойдутся без реверансов…

– Про Совет слышал? – спросил я.

– Дурь и головная боль, – откликнулся он. – Сочувствую. Уже готов приказ. Ты в нем куратор.

– И чего делать? Там прослеживается мотив дублирования функций Абрикосова.

– Да плюнь ты на все, – отмахнулся он. – Найдешь энтузиастов, они все разрулят. Все это не деньги, милостыня. Гроши на латание дыр, на близкие цели. Я с Абрикосовым в свое время наносился, как курица с яйцом. А теперь сдаю его новому заму по тылу – и слава богу! Дружите! Пусть пересчитывают свои медяки, делят их трясущимися ручонками, мы им тоже подбросим, чтобы не укорили в жадности… Все эти фонды, советы – дымовая завеса. А вот за ней – все дела.

– И чего мы раньше рога в рога упирались? Одной жопы ягодицы…

– Я рад, что встретил такое понимание с твоей стороны, Юра…

– Это называется диалектикой, Саша. И если насчет понимания, то пониманием логики ее развития.

– По рюмахе? – предложил он.

Я взглянул на часы. Сказал:

– Успеется. В пять часов нам официально представляют нового первого зама и зама по тылу. Чего дышать перегаром на начальство? Тем более потом все равно грядет пьянка. В столовке, в генеральском закутке, с обеда готовят стол…

– Да? А меня не приглашали, – удивился он.

– Меня тоже, – сказал я. – Но куда они без нас денутся?

– А вот это, – качнул он пальцем, – даже не обсуждается. Пистолет без патронов и спускового крючка – металлолом…

И нас, естественно, пригласили. Сначала на скомканное торжество ознакомления с замами, а после на скромный банкет в честь занятия ими надлежащих позиций.

Тыловик Филиппенко, крепкий, низкорослый брюнет с курчавой шевелюрой, хитрыми бегающими глазками и румяным широким лицом, походил на купчика средней руки, отмеченного, однако, изрядным апломбом. Произнес тост за процветание конторы, уверил собравшихся в укреплении ее твердого хозяйственного фундамента. За этим типом угадывалась основательность матерого куркуля и жесткого погонялы. Этот, как я понял, себя проявит, и маячившего за его спиной верзилу Абрикосова, влюбленно на него взиравшего, будет держать за холку бульдожьей хваткой. И, несмотря на ущербную должность завхоза, выбьется в фигуры значительные.

А вот первый зам Шлюпин, недавно произведенный в генерал-майоры, внешнее впечатление производил кисловатое. Сухая желчная рожа, глаза невыразительные и тусклые, как у дохлой селедки, сутулый, мрачный, низкорослый и хлипкий. Согбенно и молча сидевший за столом и неотрывно записывающий что-то в блокнот, он напоминал нахохлившегося угрюмого воробья, стриженного под бобрик. Опасный тип! Наверняка с болезненным осознанием своей неказистости, а потому – с наполеоновским комплексом. Этот, чувствуется, со службы не будет вылезать сутками и требовать того же от остальных. Да и чем ему еще заняться? Таких в упор не замечают дамы, носи они и погоны с четырьмя большими звездами. Вот ведь несчастный! Выбейся он, к примеру, в министры, так бы и пропадал в своем кабинете. И к шлюхам не поехать, и секретарша по доброй воле не сподобится… Кто его, интересно, обслуживает? Жена его, наверное, под стать ему, а значит, несчастен он вдвойне. Если, конечно, не утрачены им эстетические критерии.

И чего такого зама присмотрел себе Коромыслов – живой и веселый, любитель застолий, рыбалки и, думается, опытный бабоукладчик, ибо, уловив его взгляд на пришедшую с документами симпатичную девочку из бухгалтерии, я понял, что за ее карьеру отныне беспокоиться не стоит.

Словно уяснив мои мысли, Есин шепнул мне на ухо:

– Во, взял себе Федорович динозавра… Этот не упустит ни одной мелочи. Говорят, читая документы, правит запятые и орфографию. На рабочем месте в восемь часов утра. У него по расписанию даже насчет пописать. И носки пронумерованы: левый и правый. А в гараже личном – паркет и обои, шофера вчера трепались, мне мой отстучал… Такой воробья в чистом поле загоняет.

Пьянка прошла вымученно и скучно.

Шлюпин цедил через сухой кривой рот водку по капле, как микстуру, и ледяным взором изучал окружавшую его публику. Вынужденные улыбки, которыми он отвечал на звучавшие в его честь здравицы, более походили на рефлекторные судороги лицевых мышц.

Фразами новый зам изъяснялся рублеными, сухими, мертвыми, с налетом канцелярского акцента.

Усмотрев наши доверительные перешептывания с Есиным, Коромыслов удивленно вздернул бровь, а затем остро прищурился, уясняя, видимо, зарождение альянса, и на лицо его легла тень озабоченности, ибо устраивавший его принцип «разделяй и властвуй» на глазах обращался в прах.

Подошел к нам:

– Ну, как будем работать?

– Дружно, товарищ генерал, – выпалил Есин прочувственно.

– Давно пора… – В голосе Коромыслова звучало разочарование.

Я взглянул на часы. Сказал:

– Извините, у меня через час аресты по двум адресам одновременно. Вынужден покинуть…

И, получив вымученно-благословенный кивок начальства, отправился домой.

Жена уже неделю была в отъезде, на очередных съемках, дочку перевезли на попечение к теще, и я предвкушал возможность понежиться редкий вечер на диване у телевизора за просмотром свежего голливудского боевика, еще не вышедшего на экраны Америки. Пиратской продукции, конфисковываемой нашими операми, у меня было хоть отбавляй. Где только взять время для ее просмотра?

Вышел из управления. Моей персональной телеги на месте не оказалось. Подкатила она только спустя десять минут после моего звонка шоферу.

– Извините, товарищ полковник, – выскочил он из машины и растворил передо мной дверцу. – Спиртом для омывателей затаривался, три канистры заполнил. И вам пригодится. Сейчас подъедем, у вас ведь в подземном гараже машина? Переложим тару…

Мой «Мерседес» уже полгода стоял на паркинге под домом, покрываясь пылью, оседая на спущенных покрышках и откровенно скучнея от вынужденного простоя.

– Откуда спирт? – спросил я, глядя на его плоскую продувную физиономию, на которой отчетливо читалась его принадлежность к фискальным службам.

– Целую цистерну наши «колбасники» тормознули, – ответил он. – Наливают всем без ограничений. Говорят, продукт пищевой, качественный. Но я не рискую. Надо бы еще заправиться, а то туда сейчас весь СОБР ломанулся, эти любую емкость освоят, не успеешь зубами клацнуть…

– Ну ладно, трогай.

Следующим утром я вел посольскую делегацию тружеников ФБР по великолепию и простору мраморного холла родного учреждения. Американцы заинтересованно крутили головами по сторонам, озирая доску почета, застекленный аквариум дежурки и увесистую эмблему щита с мечом, красовавшуюся на дальней стене напротив парадного дверного проема. Я комментировал расстилавшиеся перед ними пейзажи и реликвии с замороженной интонацией экскурсовода.

Когда поднялись на лифте на начальственный этаж и пошли по ковровой дорожке, окаймленной янтарной доской выступающего по ее краям паркета, мимо дверей из массива красного дерева и бронзовых канделябров, один из гостей поинтересовался на приличном русском языке:

– А у вас везде так роскошно… в полиции?

– Зависит от местных ассигнований, – обтекаемо ответил я, не вдаваясь в подробности о том, как во времена оные ремонт нашего здания финансировался принужденными к этому криминальными авторитетами и партнерами-олигархами Решетова.

Глава делегации – Эрик Шелдон, сухощавый, ладно сложенный парень лет сорока, представившийся как атташе по юридическим вопросам, – поглядывал на интерьеры конторы со снисходительным пониманием и, по всему чувствовалось, кое-какой пикантной информацией о нашей истории и деятельности располагал. Что подтвердилось в кабинете Коромыслова, когда во вступительном слове американец заметил, что основной мотив сотрудничества с нами – наши грандиозные успехи в борьбе с организованной преступностью и колоссальный объем информации, накопленный в результате таковой борьбы.

На совещании присутствовали генерал, Шлюпин со своим неразлучным блокнотом, Есин, я и наш куратор из ФСБ, туманно представленный гостям как советник по вопросам межведомственного взаимодействия.

Американцы просили о сотрудничестве по предоставлению им данных по нашим прошлым землячкам, ныне фигурантам уголовных дел, возбужденных на территории США, предложили совместную операцию по пресечению транзитной контрабанды оружия и, получив заверения в нашей готовности помочь чем способны, долго трясли всем руки, расставшись с нами как с друзьями до гробовой доски.

Я оптимизма заокеанских коллег не разделял, сознавая, что каждый их запрос будет изучаться под десятком луп и микроскопов, любой контакт с ними потребует подробных отписок, и сколь-нибудь эффективная работа утонет в болоте подозрительности, бюрократических проволочек и бумагомарательной волоките. От внутренних порядков, заведенных в органах еще в пору канувшего в Лету СССР, наши шефы не собирались отступать ни на йоту. И в этом смысле контора представляла собой своеобразную машину времени, ежедневно перемещавшую меня на несколько десятилетий назад. То же чинопочитание, абсолютная невозможность какой-либо критики руководства, идейно-выдержанные рапорты, страх перед тайными микрофонами, опаска оказаться жертвой стукачей или же поплатиться погонами за вольнодумство. Разве что генеральный секретарь стал именоваться президентом, с обязательным, как и некогда, размещением его портрета на стенах кабинетов, а Центральный комитет компартии – его Администрацией.

Водрузить портрет шефа государства у себя в изголовье, за письменным столом, приказал мне еще Сливкин, и какой-то капитан из тыловых принес мне свежеотпечатанную копию известной всей стране фотографии, а также застекленную раму с физиономией предыдущего владыки, извлеченную из запасников неведомого хранилища. Рама была старой, основательной, с задней фанерной подкладкой, прикрепленной к ней заржавленными шурупами. Втиснуть новый лист поверх старого, поддев фанеру, я не сумел, он заедал в узкой щели. Пришлось откручивать шурупы. И не было конца моему удивлению, когда из-за отделенной от рамы нашлепки вместе с засохшими тараканами на столе рассыпалась целая пачка изображений всех прошлых вождей, начиная с незабвенного Иосифа Сталина, не замедлившего упереться в меня надменным и горделивым взором.

Я уместил всех вождей согласно их исторической череде, закрутил шурупы и уместил раму на гвоздь, подмигнув нынешнему главе государства, плотно припертому к стеклышку всей массой своих предшественников и отмечая на его лике мистически возникшую тень отчетливого недовольства.

У проходной я вежливенько расшаркался с американцами, подумав, что во времена усатого тирана уже был бы приписан к их агентуре, и обернулся к Шелдону, припомнив о мытарствах друга Юры со столь необходимой ему визой.

– Кстати, – сказал я небрежно, – несколько лет назад мне отказали во въезде в вашу страну. По подозрению в иммиграционных намерениях.

Он усмехнулся. Спросил:

– А намерения существовали?

– Я тогда был без пяти минут референт заместителя министра. Думаю, в ФБР мне бы подобную должность не предложили.

– Ну так мы легко и непринужденно поправим эту ошибку, – расхохотался он. – Подвозите паспорт и фотографии хоть завтра. Анкету заполним у меня в офисе.

– Теперь мне уже не до путешествий в Америку, – сказал я. – Теперь меня туда не пустит начальство.

– Почему?

– В силу моей крайней занятости.

И тут я почувствовал, что устал до опустошенности и отупения, что контора обрыдла, как зэку баланда, и пора бы в отпуск.

В Америку с женой и ребенком лететь далеко, а вот в Эмираты, к примеру, к теплой водичке и к пальмам – в самый раз.

Американцы скрылись в коридорчике проходной. И тут зазвонил телефон.

– Привет начальственным мусорам, – раздался в трубке развязный голос Тарасова. – Еще не в генералах?

– Только что думал про Эмираты, – откликнулся я. – Не слетать ли в гости к опальным палачам из ЧК?..

– Если ты обо мне, то я в Москве, – сообщил он. – Хватит, намаялся на чужбине, выждал времечко.

– Вот так так! – удивился я. – И чем заняться решил?

– Да я найду чем… Существуют идеи.

– Выстраданные в арабских далях?

– Ты мне диплом юриста можешь сделать? – спросил он. – Только правильный, подтверждаемый проверкой. Подскажу, в каком направлении работать: есть высшие учебные заведения на Кавказе, в Осетии, к примеру… Поговори с ребятами из этнического отдела, у них там наверняка освоенные рубежи.

– А ты чего, в адвокаты решил податься?

– Что самое главное для человека? – донесся рассудительный ответ. – Здоровье, свобода и жизнь. Потому на этих категориях наиболее успешно зарабатывают врачи, адвокаты, полицейские и бандиты.

– Я понял смысл твоей новой специальности, – отозвался я. – Если узнаю чего, соединю с народом. С возвращением тебя! Да… Ты воскресать собираешься? Документально, имею в виду?.. Каким образом?

– Морока, но вопрос я решил, – ответил он вдумчиво. – Не скрою – вышло дорого.

– Представляю себе… Дима-то обратно не собирается?

– А Дима как раз там прижился, – прозвучал ответ. – Кстати, будет тебе звонить, ждет в гости. Ну, пока!

Точно, пора в отпуск, пора к Диме. Но сначала – к Жбанову за зарплатой. День выплаты у нас не обозначен, но прошлый месяц истек, порядок есть порядок, да и сам он просил заглянуть к нему.

Поехал.

– Какие актуальные новости? – встретил он меня равнодушным вопросом, затем полез в сейф, долго искал в нем искомый конверт, потом наконец нашел, услужливо положил передо мной на стол.

– Спасибо за отпускные, – сказал я. – Собираюсь в Эмираты. А новости… Да чепуха всякая. Контора хиреет, крылья нам подрезали под лопатки, состав профессионалов сократился фатально… Правда, задружился с Есиным, вот главная новость.

– И давно пора, – кивнул Жбанов, наклонив свою модную ухоженную прическу. – Вместе вы сила сокрушительная, а когда порознь – с вами сплошные проблемы.

– Вы-то здесь при чем?

– Да вспомни хотя бы подставу в ресторане…

Крыть было нечем. Я глумливо кивнул.

– Еще чего?

– Совет какой-то создают… – И я со скепсисом изложил мысли Коромыслова по поводу учреждения общественной организации внутри главка.

– Отличная идея! – неожиданно восхитился Жбанов. – А чем ты, собственно, недоволен? Появляется возможность привлечь в этот круг массу людей, которые сейчас для тебя недоступны. На предложение вступить безо всяких обязательств в эту лавочку под эгидой федерального управления согласится любой чиновник или же депутат! Ты приобретешь колоссальные связи!

– Но это же морока…

– Поначалу. Я дам специалистов. Они наладят механизм. У тебя будет исполнительный директор, план мероприятий, на этой пене ты поднимешься к небесам… Причем с парашютом за спиной. – Он встал с кресла и, потирая затылок, заходил взад-вперед по кабинету. – Ничего себе новость! – произнес возбужденно. – Перед тобой ворота в рай. Они без замка, надо их лишь распахнуть.

– А Есин сказал: «Плюнь!» – возразил я. – Сказал – пустая беготня. Он несколько лет с нашим фондом валандался. Больше нервов извел, чем заработал.

– При чем здесь фонд?! – возмутился Жбанов. – Вот вы, менты… Никакой фантазии! Фонд – это коммерция. Совет – политика. А где основные деньги – в коммерции или в политике?

Политика… Какая политика? Сплошные манипуляции, маневры и ерзанье на креслах.

– О чем задумался? – спросил Жбанов.

– Тебе нужен Совет? – поднял я на него глаза. – Милости прошу, занимайся. – И тут поймал себя на мысли, что деньги с недавнего момента меня попросту не интересуют, что падают они с неба, только успевай сметать их в кучи, а что с кучами делать, я и не знаю.

Подсчитал я тут примерно свои накопленные доходы – взялся за голову: куда их девать? В бизнес вложить? Бизнесмен из меня никакой. Потратить? А на что? Все есть. Особняк на каких-нибудь цивилизованных островах приобрести с яхтой в придачу? Но когда в нем жить? И вообще, чем на островах заниматься? Что остается? Квартир в Москве накупить и сдавать их в аренду? Попадусь на легализации незаконных средств, да и вообще лень с приживалами разбираться… То у них труба лопнет, то провода закоротят, то отопление заклинит… Бегай от одного к другому. Это уже работа. А у меня своей хватает. Хорошо, по банкам раскидал часть наличных, а остальная их груда по ячейкам и сейфам томится, неприкаянная.

Но не объясню же я эту свою глупость и неумение управлять финансами Жбанову, дабы принял он меня за дурачка незамысловатого.

– Ты можешь представить меня Коромыслову? – спросил он. – Как кандидатуру для роли технического секретаря Совета?

– Да хоть сегодня…

– Сегодня не надо, я должен проработать основополагающие моменты…

– В общем, ты готов принять на себя удар? – с надеждой спросил я.

– Считай, принял.

– И снял камень с моей души, – вздохнул я облегченно. – Ну, пойду, пожалуй…

– Погоди, – удержал он меня. – Теперь о делах, не расслабляйся. Твои орлы на днях приняли некоего Евсеева.

– Есть такая сволочь, – согласился я.

– Ему надо помочь, и всерьез, – категорическим тоном заявил Жбанов.

– На нем заказы на два исполненных убийства, – сказал я. – И таких гадов я плющу в толщину газетного листа.

– Ты свою высокопарность прибереги для торжественных заседаний, – буркнул Жбанов. – Ты знаешь, кто он такой?

– Евсеев? Лоббист западного продовольственного импорта. И его поставщик. Убийства организовывались на почве раздела влияния по получению квот на эвересты куриных окорочков и перемороженной говядины. Поставляемых крупнотоннажными судами.

– Его посадка будет означать удар по очень многим людям, – сказал Жбанов.

– По западным производителям, – уточнил я. – Потому что квоты урежут. И правильно сделают. Меньше дерьма на рынке и больше стимулов для развития нашему предпринимателю.

– Ты не представляешь, какой суммой будет оценена твоя помощь!

– По-моему, я внятно изложил свою позицию.

– Какие мы принципиальные! Поди ж ты! – развел он руками. – Нет, братец, если уж впрягся в игру, преодолевай все ее колдобины! И в театральные позы не вставай! Тоже мне… «Это я буду, это не буду…» Детский сад, штаны на лямках…

Он говорил, словно сплевывал слова в адрес холуя и подонка, неспособного и пикнуть против его воли.

И я взъярился.

– Да пошел ты, Жбанов! – сказал я с напором. – Своим шестеркам мозги вправляй. А у меня своих командиров хватает. И конвертик этот можешь засунуть… обратно в сейф. Другому твоему прихвостню пригодится. Евсеев – матерая мразь, враг. И он будет сидеть. Ты же русский мужик, чего за него впрягаешься? Или вконец за бабло ссучился? Все, пока! – И я направился к двери. Раскрыв ее, добавил: – Козыри у тебя, конечно, против меня имеются, но трясти ими не стоит. Не советую. Ибо на шантаж могу ответить самым жестким образом. Или хочешь, чтобы тебя мелом на асфальте обрисовали? – Я говорил несусветное, сорванное с концов воспаленных нервов, поражаясь издалека своей бесшабашной и, возможно, неоправданной удали, но и веря в глубокую справедливость произнесенных слов.

– Ты меня неправильно понял, я не загоняю тебя в угол, – торопливо проговорил он, но я уже вышел из двери и дверь за собою закрыл.

Да провалитесь все к чертовой матери! Надоело! Действительно пора в отпуск!

И тут позвонил Дима.

– Когда наконец навестишь старого друга? – осведомился он. – Для тебя уже готов пентхаус с видом на Персидский залив. – Пляж через дорогу. Вообще… надо тут проконсультироваться, возникли проблемы… Тарасов тебе звонил?

– Час назад.

– Ну, отмучился он… Решил вернуться, здесь на роли «принеси-подай» его ломало.

– Правильно. Будем ездить к тебе отдыхать.

– Уже заждался…

Позвонив жене, я в категорической форме поставил ей ультиматум о выезде на отдых в течение ближайших дней.

Охнула, залепетала что-то о съемках, репетициях, но я был непреклонен. В итоге со вздохом согласилась.

А я покатил в контору по срочному вызову Коромыслова.

– Что будем делать с Советом? – вопросил он. – Министр сегодня интересовался, а я не знал, что ответить…

Я не без раздражения вспомнил Жбанова. И понял, что без него мне не обойтись. Ладно, утрясем противоречия. Поершился я, показал характер и норов, так оно и к лучшему, меньше донимать будет. Тем более не Жбанов нужен мне, а я Жбанову. И его примирительный звонок долго себя ждать не заставит.

– Считайте, Совет создан, – сказал я. – Есть заинтересованные ответственные люди, помогут в организационных вопросах. И финансы подтянут. И юридическую регистрацию организуют.

– На нас возложили обязанность провести празднование годовщины основания МВД в федеральном округе, вот такая незадача, – посетовал Коромыслов. – Я торжественно пообещал, а тут приходит график мероприятий… – Он протянул мне лист бумаги.

Я прочел: «Организация праздника: спортивные состязания на стадионе, показательная акция СОБР по освобождению заложников с привлечением вертолета, торжественный парад, салют, размещение наружной рекламы, приглашение и размещение гостей, привлечение средств массовой информации, концертная программа с участием эстрадных звезд…»

– Да это же все деньги… – прокомментировал я.

– Данный факт никого не колышет, – сказал Коромыслов. – Уповают на наши возможности. Надо срочно регистрировать Совет и открывать счет…

– А почему не переложить это на Абрикосова, на фонд?..

– Он не дурак, – мрачно произнес генерал. – Бабки за концерт и все мелочи будут платиться наличными. А там суммы ого-го! Хочет остаться чистым, умник.

– Отлично, – сказал я. – Мы через Совет изыскиваем средства и вчерную обналичиваем их. Я куратор Совета. А если все это выплывет впоследствии, когда мы будем вне игры?

Коромысов качнул головой. Произнес виновато:

– Тогда я первым принесу тебе передачу в камеру.

– Тогда вы обо мне даже не вспомните.

– Значит, мы говорим о далеком будущем. Дыхание которого ныне не ощущается.

– Мне надо дней десять для передыха… Даже двенадцать.

– В смысле?

– Нужен отпуск, чтобы продолжить гонку. Категорически!

– Годовщину обеспечишь?

– Куда я денусь…

– Но ты выпадаешь едва ли не на полмесяца!

– Уже завтра к вам подъедет человек, – сказал я. – Постарайтесь его принять. Жбанов Борис Николаевич. Отставник из ГРУ. Шеф крупного охранного предприятия. Выдающийся организатор. Закроет все проблемы. Он в курсе наших инициатив. Я по сравнению с ним пионер.

– А ты еще и самокритичен, Шувалов…

– Это способствует здравой оценке экстремальных ситуаций. Рапорт об отпуске можно написать, не отходя, как говорится, от кассы?

– Ну… пиши.

Поставив резолюцию, Коромыслов устало откинулся на спинку кресла. Сказал:

– Если праздник не получится – я тебя загрызу!

– Я не понимаю, чем вы озабочены, – сказал я. – Пустоцветом этой помпы или уничтожением бандитов?

– Чтобы их успешно уничтожать, получая на это полномочия и зеленый свет, время от времени надо устраивать помпу, – ответил он.

– И то правда, – согласился я.

Выйдя из кабинета начальника, позвонил Жбанову. Сказал неприязненным тоном:

– Звони Коромыслову. Насчет Совета и все такое… Завтра он тебя примет. И нагрузит по поводу празднования годовщины МВД.

– Рад слышать разумную речь, – откликнулся тот. – И не рад, когда тобой руководят пустые эмоции.

– Мы продолжим диалог после моего отпуска, – сказал я и отключил связь.

С облегчением. Что ни говори, а враждовать со Жбановым не стоило. Занятие пустое и опасное. Если он знал обо мне все, что знал обо мне Юра, он мог бы раздавить меня, как танк переползающую его путь гусеницу…

Я сделал вынужденный шаг к примирению. Очередной. С мерзавцем, от которого в очередной раз зависел, как и от Есина.

И что, так и жить дальше?

О, высшие силы, ниспославшие мне сегодняшнее бытие, чего вы от меня ожидаете? Какого поступка, какого выбора в этом вашем безжалостном эксперименте надо мною, убогим?

Нет ответа.

Глава 3

И понесла нас служебная машина с девочками моими любимыми, гордящимися высоким государственным положением моим, в фиолетовых вспышках мигалки в аэропорт, прямиком к трапу самолета, а проштампованные паспорта услужливые пограничники принесли нам на борт, когда сидели мы в просторных креслах категории первого класса, в тревожном и радостном предощущении дороги.

Я уже собрался отключить телефон, как вдруг раздался звонок. Юра:

– Здорово, тезка! Жбанов сказал, что ты собираешься в Эмираты.

– Сижу в самолете…

– Поздравляю! У меня просьба: там, в Эмиратах, сейчас один мой приятель. Зовут его Джон Скотт. Он полицейский, очень хочет с тобой познакомиться. Я ему о тебе много рассказывал. Жаждет услышать байки о борьбе с русской мафией. Наливает, угощает… Не затруднит встретиться?

– Даже интересно…

– Тогда я вас состыкую.

Прибыв в Дубай, столкнулись с проблемой: к иммиграционным стойкам тянулись километровые очереди. Дочка капризничала, хотела спать, я сунулся было к передним, попросил пропустить, ссылаясь на ребенка, но нарвался на железобетонных жлобов, стоящих на страже своих рубежей, как их деды на обороне Сталинграда.

– Вот и кончилась ваша власть, господин полковник, – с ехидцей заметила мне Ольга. – Умойтесь. Или мне попробовать, спекульнуть популярностью в массах?

– Не унижайся, – сказал я. – Потерпи пять минут. – И отправился к двери, над которой висела вывеска «Полиция».

Открыв дверь, обнаружил за ней трех арабов, надутых значимостью, как петухи перед боем, и уставившихся на меня со злобной подозрительностью.

На английском языке, благо хорошо мною освоенном, я поведал им о проблеме, о своей должности, а затем выложил перед главным усатым начальником в бурнусе интересный документик: удостоверение члена международной полицейской ассоциации.

Документик, размером и формой похожий на паспорт, в черной кожаной обложке, с литым, в разноцветных эмалях, номерным знаком, являл собою практически точную копию удостоверения Интерпола и выглядел более чем внушительно.

В родной стране эта ксива в силу своей международной расплывчатой принадлежности, что называется, не канала и воспринималась ментами, привыкшими к конкретным корочкам, как некая туфта. С другой стороны, обеспечивающая ее выпуск общественная организация успешно притуливалась к реальным силовым структурам, находя там поддержку и понимание, и за это сомнительное удостоверение личности тщеславная публика выкладывала весомые деньги.

Как выяснилось, не зря я отягощал этим документиком карман, словно предчувствовал, что тот рано или поздно для достижения мелких целей сгодится.

Старший араб, ознакомившись с ним, уважительно привстал и пожал мне руку с пониманием. Кивнул младшему коллеге, протянув ему паспорта моей семейки:

– Немедленно…

И спустя считаные минуты я оказался в объятиях встречавшего меня Димы – располневшего, вальяжного, в облаке аромата дорогого парфюма и легкого коньячного перегара.

– Все разговоры завтра, сейчас устраивайтесь, потом бухаем! – объявил он, и я понял, что отпуск начался.

Поселил нас Дима на верхотуре одного из небоскребов, плотным частоколом заставивших все побережье и олицетворяющих новый лик страны, чьи жители в недавнем прошлом обитали в шалашах из пальмовых ветвей и спали в обнимку с верблюдами, покуда их мертвые песчаные земли не превратились в нефтяные закрома заокеанской цивилизованной державы. И небоскребы свои, на непрочном песочке основанные, копировали они с тех, далеких, стоящих на твердой американской почве. Но получилась репродукция. Те, старые нью-йоркские каменные гиганты, дышали иной энергетикой, иным качеством и содержали иную историю – долгую и выстраданную. И отличал их имперский победный и горделивый дух. А эти коробки, как и наша помпезная и нелепая «Москва-сити» на болоте, являли собой суррогат, подделку, как непрочные китайские джинсы. И ведь, казалось бы, тот же бетон, арматура, стекло, проект, наконец! А выходит всего лишь подобие. Ибо каждой почве – свое строение, природой народных традиций проникнутое.

– Ну, как тебе развитие рынка недвижимости? – вопросил меня Дима, отодвигая портьеру на высоченном, в три моих роста, окне и, протянув руку, приглашая полюбоваться тысячами городских огней, сиявших под нами.

– Какая красота! – прошептала Ольга.

– Картинка впечатляет, – согласился я. – Масштаб серьезный, другое дело – к подражательству всегда отношение снисходительное, ибо все заимствовано, ничего своего. А вот пародия – да, это искусство. Но в строительном бизнесе юмор неуместен.

– Кисло ты реагируешь… – качнул головой Дима, разливая по высоким тяжелым стаканам виски.

– А чего восторгаться? Раньше здесь были виллы и замки в тропических кущах, прозрачный залив, а теперь застекленные скалы и сплошной асфальт, – сказал я. – Лет через десять тут будет мертвое море.

– Ну и наслаждайтесь, пока есть чем! – провозгласил он тост.

Мы пригубили виски, Ольга ушла укладывать ребенка, а мы остались наедине в просторной гостиной.

– Как я понял, у тебя проблемы, – сказал я.

– И еще какие! – подскочил он с кресла и потерянно повел головой по сторонам, словно не зная, с чего начать. – Познакомился я пару лет назад с одним арабом, – начал неуверенно. – Еще в советские времена учился у нас, говорит по-русски, зять шейха, солидный парень… Предложил мне партнерство с недвижимостью. Ну, и завлек… Два года все шло гладко, а потом надул меня до десяти атмосфер… Кинул на шесть квартир. Я за них заплатил, а по документам они все его… Что делать – ума не приложу. Судиться с ним – дело пустое. Он пригрозил: начнешь выступать – вылетишь из страны. И ведь не пикнешь: он гражданин, а у меня лишь виза. Пойду на конфликт, потеряю последнее. Вообще… чем больше узнаю арабов, тем больше понимаю евреев.

– Странный факт, – сказал я. – Родственники шейхов предпочитают учиться в Гарварде или в Сорбонне.

– Ну, уж не знаю, что его привлекло в то время в Москве…

– Значит, был мотив, – сказал я. – Как же ты так со своей боевой коммерческой биографией не учуял провокатора?

– Да он кого хочешь окрутит! – запальчиво произнес Дима. – Нашего консула, представь, и то шестеркой своей заделал. Тот ему даже российский паспорт выписал, чтобы с визами ему не мучиться. А он в Москву постоянно мотается, у него там агентство по продаже здешних неликвидов.

– Ну, и напиши мне его полное имя, – предложил я. – И завтра начнем думать… Вернее, кое-что предпринимать.

– Если ко мне все вернется, одна квартира – твоя! С бассейном и с видом на море! – горячо пообещал Дима. – Ты меня знаешь, я никогда не кроил…

Утром после завтрака пошли на пляж, уселись под тентом на зеленом газончике.

Жена с ребенком незамедлительно прошествовали к голубой спокойной водичке, а я, потягивая тропический коктейль, позвонил одному из помощников Олейникова, парню толковому, не мешкающему с оперативными решениями и хваткому, как клещ. Объяснил, не вдаваясь в излишние детали, ситуацию.

– Если во времена оные он учился в Москве, значит… – сказал я и выдержал паузу.

– Все понял, пробью анналы, – откликнулся он.

И к вечеру, когда мы прогуливались по узким улочкам старого города, раздался звонок.

– Ты все правильно угадал, – сказал мне помощник. – Он на хорошем старом крючке. Аферист еще тот. Кстати, он гражданин Сирии, а в Эмиратах – никто. Знает кое-кого из окружения шейха по делам коммерции, ну, и конструирует легенды в пользу своей значимости. Если надо, мы его серьезно прижмем…

– Мы его спрессуем с двух сторон, – поразмыслив, сказал я, а затем набрал номер телефона Димы. – Когда твой араб в очередной раз вылетает в Москву?

– Завтра, – убито откликнулся он. – У меня в его офисе секретарша… Это… Ну, замечательные отношения, она мне барабанит… Три часа назад заказала ему билет.

Я позвонил верному Акимову. Сказал:

– Завтра в аэропорту принимаете араба с фальшивым российским паспортом. То есть бланк паспорта подлинный, но выдан незаконно, лицу без гражданства, что означает использование заведомо подложного документа. Статья! Данные вышлю сообщением. Когда начнете работать с задержанным, позвони мне. Работайте с напором, без стеснений. И ждите поддержку со стороны наших «соседей». Они подъедут поставить ему на место съехавшие от жизненных успехов мозги.

Заглянув вечерком в апартаменты Димы, я застал его за весьма странным занятием: Дима доставал пинцетом из дамской щетки для волос застрявшее в ней содержимое и был, казалось, безраздельно поглощен этими скрупулезными манипуляциями.

– Ты чего делаешь? – спросил я.

– Завтра прибывает жена, – объяснил он мне, озабоченно надув губы. – Надо ликвидировать все улики.

– Оставшиеся после секретарши араба?

– В том числе… Вот бабы! – возмущенно провозгласил он. – Хватают в ванной комнате что ни попадя. Чесалась, коза, щеткой жены. Теперь надо удалить все темные волосы, а светлые оставить…

– Грамотно, – согласился я. – Тонкий ход. Ну, поздравляю, завтра твой арабский мазурик будет сидеть с намятыми боками за крепкой решеткой.

И я поведал Диме о кознях, готовящихся в отношении его бывшего партнера. А также прояснил ему нюансы, касающиеся здешнего статуса араба и вообще личности.

Дима просветлел лицом. Но затем вновь озаботился:

– Оттуда он ничего не вернет. Наобещает, но не вернет… Документы надо переписать здесь, в его присутствии.

– Все он вернет, – убежденно сказал я. – Слепится подписка о невыезде, затем он нарушит ее условия и, если что, будет объявлен в розыск. С соответствующей телегой, направленной сюда, в полицию. О чем его заранее предупредят. Предупредят его и о том, что представляться зятем шейха и совершать благодаря этому мошенничества – значит бросать несмываемые пятна на репутацию высочайшей семьи. Еще аргументы? Изволь. От его московской конторы не останется и следа. Все финансовые проводки будут исследованы под микроскопом. А это еще одно вероятное уголовное дело. Далее. Как в Сирии, откуда он родом, так и в Эмиратах крайне болезненно отнесутся к его прошлой роли агентишки КГБ… О нынешних его связях мне неведомо, но таковые связи, уверяю тебя, всегда имеют историю и не обрываются до гробовой доски. О чем знают представители всех спецслужб в мире. И, попади он в лапы любой исламской контрразведки по доказательному доносу… Продолжать, думаю, не надо.

– Ах, вот как… – Дима осторожно присел на край унитаза, скрестив босые ноги.

– Так что смело прибавь ему счет за нанесение морального ущерба, – продолжил я. – И содержимым этого счета мы благородно компенсируем усилия тех ребят, что завтра им предметно займутся.

– И еще за мной кабак! – приподнято заявил Дима. – Прямо сегодня! С ребенком побудет сиделка, это я решу прямо сейчас.

– Какой вы, Дима, молодец, – восхитилась им Ольга, когда мы сидели за ресторанным столом на балконе с видом на ночной залив. – Приехать сюда, начать все с нуля и так развернуться…

– Ваш муж не хуже, – ответил Дима, шмыгнув носом. – Он здесь всего несколько дней, а у вас уже, считай, собственная квартира. В течение этих дней заработанная.

– Это как? – растерялась Ольга.

– Ну… это мы еще поглядим, – промямлил я, зыркнув злобно на болтуна.

– Именно – поглядим, – отозвался он бодро. – Завтра смотрины.

– Вот… ты даешь! – покосилась на меня Ольга неодобрительно. – Опять выдумываешь всякие комбинации…

– Если бы я не выдумывал, – сказал я, – то на что бы мы жили? Так говорил один писатель своей супруге.

Она пренебрежительно отмахнулась. А я едва справился с накатившим раздражением. Увы, в последнее время наши отношения претерпевали некоторый кризис. Мы мало виделись, Ольга пеняла, что я стал замкнут и нелюдим, не интересуюсь ничем, кроме своей работы, а на работу мою смотрела свысока, как на некий порочный бизнес. Ее прошлые романтические представления о доблестных борцах с жуликами и с бандитами, видимо, претерпели значительные деформации. И объективные причины тому имелись. Все она видела, все понимала, мое материальное преуспевание, как я ни старался, утаить было сложно, и в профессии моей она откровенно разочаровалась. И во мне, в частности, наверное. Хотя умалить меня на людях было для нее табу.

Но этот презрительный жест был подобен пощечине. Я призадумался, какой бы ей дать укорот, но тут раздался телефонный звонок.

В оконце требовательно верещавшего аппарата, ерзавшего в судорогах вибрации на темном стекле стола, проявился номер звонившего абонента. Местный номер… Кто бы это мог быть?

– Мистер Шувалов? – вопросил меня мягкий мужской голос на английском языке. – Меня зовут Джон Скотт…

– Да, мне говорил о вас Юра… – припомнил я. – То есть, тьфу, Джордж…

– Мы могли бы увидеться завтра? Скажем, на пляже после завтрака? Вам будет удобно?

– Конечно.

– Тогда я подъеду, предварительно позвонив.

– Чего это ты на английском заговорил? – спросила жена с подозрением.

– Завтра подъедет Юркин приятель, – сказал я. – Американский милиционер. Желает познакомиться для обмена, вероятно, опытом.

– Полезная связь, – отреагировал Дима. – А чего он здесь? По работе? Американцы сюда на отдых не ездят. У них – Гаваи, Доминикана, Флорида…

И тут кольнуло меня некое нездоровое предчувствие… Но развиться ему я не дал, разговор о предстоящей встрече скомкал, поведал пару забавных историй из недавней служебной практики, и вечер мы провели беззаботно, весело и закончили его в изрядном подпитии.

Утром на пляж я отправился в одиночестве: вчерашним днем дочка, видимо, перегрелась на солнце, температурила, и Ольга осталась с ней дома.

Я заказал пива, улегся на лежак в паре метров от набегающей волны, и тут по соседству со мной присел мужчина, одетый в легкие спортивные брюки, шелковую рубашку с короткими широкими рукавами и в кожаные сандалеты с открытой пяткой.

Лицо у него было открытое, хотя и жесткое, темные волосы тронуты легкой проседью, а в распахнутом вороте рубашки проглядывала крепкая атлетическая грудь. И руки, лежавшие на коленях, были мускулисты и жилисты.

– Так вот я и есть Джон Скотт, – обратился он ко мне на чистом русском языке, в котором едва угадывался акцент.

– Как вы меня нашли? – встрепенулся я.

– Так я же полицейский, вы забыли…

Он старался говорить приветливо и выглядеть доброжелательно, но в глазах его была волчья холодная настороженность – видимо, привычная. И повеяло на меня от него нехорошим, ненужным мне, но выверенно-неотвратимым, зревшим, подобно семени зловредной хвори, в неизвестности дальнейшей судьбы, дошедшей до своего пагубного победного рубежа.

И вчерашнее предощущение неясной беды уже всецело и чугунно охватило меня, и язык каменно замер во рту.

– А вы, по-моему, все поняли, – рассеянно произнес он, опустив глаза долу.

Я не очень-то и удивился его проницательности.

– Не хочу делиться скоропалительными предположениями, – обронил хладнокровно, как мог, едва справляясь с растерянностью.

– Я тоже из главного управления, – поведал он равнодушным тоном. – Только из другого. Из настоящего.

«Из главного управления всем миром», – подумалось мне обреченно.

Вот и пришлось мне воочию встретиться с представителем загадочного ЦРУ. Трепыхалась, конечно, бессильным мотыльком, пытающимся пробить стекло, мыслишка, что это не так, что я ошибаюсь и сейчас этот парень обратит все в шутку и в небыль, но то, что он произнес далее, безжалостно развеяло какие-либо иллюзии.

– У вашего друга, после того как вы с ним поменялись ролями, в Америке возникли некоторые неприятности, – пояснил он.

«Ах, вот что!» – дошло до меня.

– Теперь понимаю, каким образом он выпутался, – промолвил я.

– Ну а что ему оставалось делать, дабы спастись? – сочувственным тоном произнес Джон. – Пришлось выложить нам правду. Весьма любопытную. И мы решили, что перед нами готовый проект. И начали наблюдать за вашей судьбой. Не скрою, мы до сих пор поражаемся вашим достижениям. Порою вы мне напоминаете гениального разведчика. Прирожденного, это огромная редкость. Может, эти качества у вас из прошлой жизни? Один наш аналитик, склонный, подозреваю, к мистике, выразился в отношении вашей персоны именно этаким образом.

Внезапно я все уяснил.

– Вы меня использовали втемную через «Риф», – сказал я. – И когда назрел конфликт, решили открыть карты, чтобы урезонить мою гордыню. Так?

– Да вы действительно талант…

– Я идиот, – сказал я. – Хотя бы потому, что поверил Юре и Жбанову, будто они работают на какую-то мифическую питерскую команду и занимаются исключительно заработком денег, качаясь на волнах российской конъюнктуры. Нет, они плавают в глубине, четко держа курс, как ядерная подводная лодка. А вы говорите, талант…

– Они ввели вас в заблуждение, молодцы, – откликнулся он. – Но так или иначе все разъяснилось.

– И сейчас идет формальная вербовка на шантаже, – сформулировал я.

– А кто в этом виноват? – спросил Скотт. – Сейчас вы платите за прошлые промахи.

– И теперь за них придется платить всю жизнь… – вырвалось у меня.

Тут я вспомнил, как придумал вчера взять в тиски араба. Моя комбинация возвратилась ко мне сторицей!

– Вы зря переживаете, – пожал плечами Скотт. – Мне кажется, какая-то высшая логика жизни привела вас в нашу западню. Да она, собственно, существует как умозрительное понятие. От вас не требуется никакого риска, да и вами никто не собирается рисковать… А суть нашего разговора – поставить все на свои места. И напомнить вам, что ваша мама и ваша дочь – американские граждане, и таковыми, надеюсь, будут ваши внуки. Да и вы, впоследствии уволившись со службы, переедете к нам. Что вам делать в России? Но пока вы в России, мы будем поддерживать вас, оказывать всяческую помощь и устранять все проблемы, с которыми вы столкнетесь. Отныне знайте: за вами стоит столь значительная сила, масштабы которой вам даже трудно представить.

Мне отстраненно подумалось, что, может быть, точно так же нами манипулирует высшая цивилизация, некогда заселившая нас на этой планете. Уничтожая одних, выталкивая на высшие посты других, не давая подняться на вершины опасным для них талантам и выстраивая таким образом движение масс в угодном направлении…

– И что от меня потребуется после всех этих откровений? – спросил я.

– Пока решение тех или иных технических задач, – сказал он. – Собственно, вы их и так успешно для нас решаете с недавней поры через «Риф». Вербовка Олейникова возможна, как думаете?

– Категорически нет.

– Значит, будем использовать его на полутонах. И вот еще что! – поднял он палец. – Не ссорьтесь со Жбановым. Он, в конце концов, исполнитель. Вы можете возразить ему, но обоснуйте свои отказы или сомнения логикой, а не эмоциями. И если потребуется что-либо деликатное, обращайтесь к нему без стеснений, в приказном порядке. Он все устроит.

– Вы слишком мягко стелете, – заметил я. – Где жесткие задания, глобальные задачи? Появятся позднее, когда я успокоюсь и расслаблюсь?

– Все куда проще, с одной стороны, и сложнее – с другой, – ответил он. – У нас нет необходимости водить вас за нос. Вы человек на своем месте, удачно вписавшийся в Систему и уяснивший, что идти против ее правил – себе дороже. И чем дальше вы продвигаетесь по ее ступеням, тем глубже проникаетесь ее духом. Вот и делайте карьеру. Мы вам в этом всячески посодействуем.

– Но это одна сторона дела, – сказал я. – Весьма незамысловатая.

– Интересует другая, теневая? – откликнулся он. – Хорошо, я позволю себе личное откровенное размышление: ваша задача значительнее, чем вы думаете. Вы не просто элемент в механизме разложения российского общества и его полицейского механизма. Вам суждено превратиться в катализатор этого процесса. Безотносительно наших усилий. Процесса, не скрою, весьма устраивающего нас. Горькая правда, но, как умный человек, вы обязаны ее осознать. И что еще горше, смириться с ней.

А вот тут мистер Скотт крупно и непоправимо ошибся. Я вежливо выслушивал его, я соглашался, что угодил в ловушку, я отстраненно подумывал о том, что лучше застрелиться, но не существовать в уютном коконе предателя и отступника, куда меня запаковали ловкие заокеанские шпионы, но тут словно свыше меня посетила уверенность, что хрен горький получат эти черти, а не мою душу, и вывернусь я из их силков непременно, ничем совесть свою не запачкав.

И я внезапно для себя рассмеялся.

Он удивленно вскинул на меня глаза.

– Что с вами?

– Я никогда не думал, что стану сначала милиционером, а потом – шпионом, – объяснил я. – Или агентом влияния, суть та же…

Он покачал головой укоризненно.

– Вы напрасно пытаетесь отстраниться от той личности, которую из себя представляете в реальности… Другой уже нет, забудьте. И я прошу вас изжить в себе какое-либо поверхностное отношение к своим должностным и… внедолжностным статусам, – довольно строго предупредил он.

– Как мне относиться к себе самому – мое персональное дело, – дружелюбно глядя ему в глаза, произнес я. – Главное, мы поняли друг друга, и теперь смело летите в Вашингтон с докладом о нашем успешном оперативном контакте.

В его глазах мелькнула неуверенность.

– Вы ведете себя как-то странно…

– В чем странность? – спросил я. – Я не угнетен, я бодр и весел, я выразил согласие с вашими аргументами, чем я не самый коммуникабельный агент с прочной психикой?

– Если вы решили сыграть в какую-то сомнительную игру, то… – начал он, но я его перебил:

– Джон, не проявляйте слабость. Вы покупаетесь на неадекватных реакциях. Я просто стараюсь эмоционально отодвинуть себя от тягостных комплексов. Успокойтесь. Куда мне деваться? Мышеловка захлопнулась. Чем еще вас утешить? Погладить по головке? Пива вам заказать?

– Мне кажется, вы способны преподнести нам сюрпризы… И я хочу предостеречь вас от них.

– Связь через Жбанова? – перебил я его холодно.

– Ну да, конечно…

– Если вам нечего прибавить, – привстал я, – то вы свободны, парень из Лэнгли. Я пошел плавать в заливе. У меня отпуск.

Наверное, покуда я нырял среди волн, он следил за мной, обмирая всей своей шпионской душой, не решил ли я утопиться, но я вышел на берег, попил пивка и, смежив веки, улегся под нежное солнышко, прислушиваясь к шелесту листвы пальм под легким бризом.

И поймал себя на мысли, что первоначальные ошарашенность и испуг ушли без следа. Осталась лишь досада, что эти цепкие гады ухватили меня за хвост.

Но ведь существует такая тварь, как ящерица. Вот и подумаем, как ей уподобиться.

Домой я вернулся к обеду.

– Чего-то ты мрачный, – заметила наблюдательная Ольга.

– Это загар, – улыбнулся я.

– Встречался со своим коллегой?

– Нет, – ответил я. – Его срочно куда-то выдернули, он здесь по делам, ищет какого-то мошенника, надувшего нефтяную компанию.

На обед к нам заглянул Дима.

– Звонил араб, – сообщил, отдуваясь деловито. – Прилетает послезавтра, отдаст все… Я ему навесил сто тысяч на его же блудняк. Поскрипел клыками, но согласился. Ребятам хватит?

– Нормально, – сказал я.

– Ты сегодня какой-то отстраненный… – участливо поднял он на меня глаза.

– Вчера перепили, сегодня перекупался…

– Квартиру поедем смотреть? – спросил Дима вошедшую на кухню Ольгу. – Здесь недалеко, через две улицы. Ключи у меня.

– Да ты пообедай сначала. Я борщ сварила. Бульон на молодой баранине, с зеленью, капуста, правда, местная и свекла…

– Вот это дело! – с восторгом согласился Дима.

Квартиру мы осмотрели. Огромную, с видом на морскую даль и знойный горизонт, с бассейном и джакузи, со встроенной кухней и сантехникой.

– Расставляйте мебель, вешайте шторы и живите в свое удовольствие, – комментировал Дима, водя нас из комнаты в комнату.

– Дима, милый, когда мы сподобимся вернуться сюда еще? – спросила жалобным тоном Ольга. – Ты о чем?

– Тогда завтра же сдаем ее, – ответил он. – Чего стенам простаивать? Все устроим в том же бюро, где они оформляются в собственность.

Я стоял у окна, глядел на синюю даль, и меня вновь и вновь колко, словно кошачьей лапкой, трогала за сердце тревога. И ни малейшей радости от Бог весть как свалившегося на меня арабского богатства я не испытывал.

Скоро в Москву. На плаху работы и жизни. Теперь уже непоправимо иной. Исковерканной и двуличной. Или трехличной?

И как буду к ней приноравливаться?

Глава 4

И вновь постылые холода, слякоть, липкая грязь на асфальте и их долгое, в ожидании очередной весны, торжество и засилье.

Я еще не вышел из самолета, как затрезвонил телефон.

– Тебя срочно вызывает шеф, – сообщил мне помощник Коромыслова. – Он рвет и мечет, давай скорей…

– А что случилось?

– Тут сплошная разруха в делах, а ты на курортах греешься, прохлаждаясь одновременно…

Я отвез семейство домой и, не заходя в квартиру, рванул в управление.

Зашел в кабинет Коромыслова, застав там кучу народа: шло некое бурное совещание.

Коромыслов устремил на меня неприязненный взор.

– Вот, полюбуйтесь, – молвил раздраженно. – Остап Бендер вернулся из Рио-де-Жанейро!

– Так, не понял, – сказал я, отмечая глумливую ухмылочку в своей адрес на морде Шлюпина. – Какие претензии?

– Кто обещал, что за время вашего отпуска ко мне подъедет человек, должный обеспечить все организационные проблемы с празднованием годовщины?! – взревел генерал. – Где взносы от подчиненных вам отделов в фонд? Где, наконец, Совет, его члены и все такое?! Мы, – обвел указующим перстом собрание, – ломаем тут головы, как и что устроить, время поджимает, из министерства давят, а вокруг руины Сталинграда!

– Сейчас мы их расчистим, – сказал я. – Разрешите выйти, мне надо сделать пару звонков.

– Интересно, в какие сообщества, – отпустил реплику Шлюпин, сделав в своем блокноте очередную таинственную пометку. Роман он, что ли, сволочь, писал, используя для этого время нудных совещаний и кося под усердного бюрократа, конспектирующего директивы руководства?

Намек на сообщества, само собой криминальные, я пропустил мимо ушей, вышел в приемную, набрал номер Жбанова. Сказал:

– Ты зачем меня подставляешь? Коромыслов готов перегрызть мне горло!

Он помолчал, потом промолвил вяло:

– Мне посоветовали до определенной поры никуда не лезть.

Я понял: Жбанову приказали сидеть тихо, покуда из моей встречи со Скоттом не последуют те или иные выводы. Знал бы о том Коромыслов, пекущийся о каком-то мимолетном ведомственном торжестве, нужном во всей конторе исключительно ему во имя отличия перед начальством… Мне бы его заботы.

– И что теперь? – вопросил я.

– Теперь я иду к машине и выезжаю в управление, – скучным голосом поведал он.

А я присоединился к совещанию, толкущему в ступе вопросы распределения обязанностей и финансирования мероприятий.

– Человек приболел, потому не смог приехать, – объяснил я Коромыслову. – Через полчаса будет здесь, мы снимем все вопросы.

– Посмотрим… – пропыхтел он сквозь зубы.

Подтянутый, одетый в стильный деловой костюм, неторопливый в словах и жестах, Жбанов произвел на генерала самое положительное впечатление.

И совсем уж поразился Коромыслов, да и я, впрочем, когда на стол был положен организационный план, выверенный до мелочей, смета расходов, а также список состава Совета, его устав и перечень актуальных задач.

Да, Жбанов сидел тихо, но о делах помнил и подготовился к визиту в контору во всеоружии, тут я отдал ему должное.

– С финансированием подсобите? – с надеждой вопросил его Коромыслов.

– Почему бы нет? – ответил он. – Только давайте расставим акценты… Если вы утверждаете меня в качестве исполнительного директора Совета…

– Без комментариев! – поспешил Коромыслов.

– Тогда я готов решать и вопросы материального характера, – учтиво наклонил тот голову. – Однако проявим объективность: кем и за что нам будут даваться деньги? Тем более понадобится серьезная сумма наличными.

– Ну, – нахмурился Коромыслов, ожидая подвоха.

– Мы получим деньги от членов Совета, от уважаемых людей, чьи репутации ни у кого не вызывают сомнений, – изрек Жбанов. – Но им от нас также потребуется взаимная любезность. Мизерный аванс… В ближайшие дни мы соберем их вместе, проведем совещание под вашей эгидой, товарищ генерал-лейтенант, и выдадим им удостоверения… – Он полез в портфель и вытащил оттуда увесистую кипу «корочек». Рассыпал ее на столе перед Коромысловым.

На каждой ксиве уже имелась фотография.

– Ничего себе, – присвистнул Коромыслов. – Это же документы министерского образца, с голограммами, все такое… Мне же за это башку снесут!

– Будет прецедент – будем объясняться, – равнодушно проронил Жбанов. – Если мы серьезным людям станем выписывать какие-то индульгенции на газетной бумаге, нас не поймут. А с министром о такой мелочи вы договоритесь, вот образец… – Он достал лист бумаги с цветной копией бланка удостоверения. – Вот, подмахнете у него… Можно и после праздника, когда он вас поблагодарит за его безукоризненное проведение. А то, что вы подписали пару десятков удостоверений до своего триумфа, невелик грех.

– А-а! – обреченно махнул рукой Коромыслов и не глядя начал подписывать бланки, отстраняя их один за другим от себя. Бурчал: – Регистрируйте ксивы в кадрах, пусть там же и ставят печать… Заведите журнал. И… – строго уставился на Жбанова. – Чтобы как штык на всех совещаниях. Общественного характера, имею в виду…

– Есть, товарищ генерал, – уважительно вытянулся он.

– Посмотрим, чего стоят отставные разведчики, – ядовито заметил Коромыслов, отодвигая от себя последнюю, увенчанную его подписью ксиву.

«Они же действующие иностранные шпионы», – подумалось мне, и, судя по косому взору Жбанова, брошенному в мою сторону, мысль эту он на уровне тонких материй уразумел в точности.

Простился генерал с нами тепло, явно обнадеженный и отмякший душой.

– До завтра, – кивнул мне Жбанов. – Ты вот о чем подумай… Если снимешь хотя бы одно убийство с Евсеева, вся ваша мусорская помпа этим с лихвою закроется. Я не настаиваю, но ты подумай. Сходи к Баранову, его отдел тоже наверняка нагрузили, а его опера не «колбасники», от зарплаты до зарплаты перебиваются, не тебе объяснять… Дело все равно до суда доведете… И срок там будет немалый. А Баранов – персонаж понимающий…

– Идея, – неохотно согласился я.

Едва я проводил Жбанова, из Америки позвонил Юра.

– Думаю, ты поймешь меня правильно, – задушевно начал он, но я его перебил:

– Ленка тоже в курсе?

– Да ты что! – воскликнул он едва ли не с ужасом. – Еще ее вмешивать! Не та тема!

– Близкий контакт со мной, – продолжил я, – чреват для тебя серьезными физическими увечьями. – И отключил связь.

Перезвонить мне повторно эта сволочь не решилась.

Прощай, Юра. Вот я и потерял друга. Пускай и лукавого, далеко не беззаветного, но олицетворявшего в моем сознании и детство беспечное, и юность с радужными ее мечтами, да и вообще все светлое, канувшее в никуда. А других друзей отныне и нет. Так, знакомцы.

Следом позвонил помощник Олейникова, крепко выручивший меня в прищучивании араба. Сказал, что через пять минут будет у проходной.

Я вышел на сырую улицу, исхлестанную тяжелым холодным дождем вперемешку со снегом, к подкатившему к проходной джипу. Отстранил сержанта, бросившегося отгонять припарковавшуюся в запретной зоне машину:

– Свои…

В машине за рулем сидел помощник, сзади – два рослых мужика лет под пятьдесят с физиономиями прошедших многие тернии бойцов. Явно бывшие военные.

– Познакомься, наши ветераны из «Альфы», – представил мне пассажиров помощник.

Я пожал решительные крепкие ручищи.

Из дальнейших пояснений помощника и его друзей следовало, что они руководят одной из охранных фирм, в чьем наименовании упоминается обозначение их славного подразделения. Однако занимались отставники не столько охраной, сколько крышеванием подопечных бизнесменов, с одним из которых случилась беда: коммерсант попал под стальную пяту Есина, выходов на него у «крыши» не было, а дело между тем пахло крепким керосином увесистой статьи.

– Тысяч шестьдесят… готовы без торга, – проронил один из ветеранов. – Хоть сейчас…

– Ну, посидите, подождите, сейчас наведаюсь к Есину, – сказал я. – Мне ничего не надо, но товарища, – кивнул на помощника, – попробую выручить.

Разговор с Есиным происходил в коридоре, на ушко.

– Знаю ситуацию, поправима, – реагировал он.

– Тысяч шестьдесят они готовы хоть сейчас, у них в машине…

– Чего? – изумленно уставился он на меня. – Ты запомни: все разговоры в моем ведомстве начинаются с сотни. Это во-первых. Во-вторых, дело весит двести пятьдесят. Но уж коли ты просишь, сотню я минусую. Да и ты тоже тут при делах, не забывай. В общем, скажи им, даем детский тариф, даже не студенческий. И пусть перекрестятся. И поторопятся. Нет времени на медленные танцы.

– Мне, честно говоря, как-то неудобно, – чистосердечно признался я. – Все-таки чекисты, из «Альфы»… Говорят, брали дворец Амина, – прибавил я уже от себя. – Герои, так сказать…

– Да что ты в самом деле! – перешел он на полный голос. – Они свою марку используют, вот и все. Этих «Альф» развелось под знаменем настоящей – не сосчитать! А кто в них? Да те же коммерсанты! Ну, были на них когда-то погоны, и что? Герои, говоришь? Дворец Амина? А чем тут гордиться? Незаконной боевой операцией на территории суверенного государства? С горой трупов, где были и дети, и наши мирные специалисты? А чем потом дело закончилось? Тысячами убитых солдат и уходом обратно за речку? В общем, сто пятьдесят. Да! Тут госбезопасность дагестанскую братву прихватила… Говорят, по заказу твоего Олейникова… Хорошо бы помочь…

Об этом успехе чекистов я уже был наслышан. Они вели следствие, опираясь на тайно изъятые из сгоревшего архива материалы. Жулики в свою очередь опирались в своих показаниях следствию на факты своей невиновности, по их мнению, неоспоримые, ибо опровергнуть факты были способны исключительно погибшие в огне документы. А потому с уверенностью подписывали один протокол допроса за другим, загоняя себя за решетку. И впали в ступор, когда им были предъявлены словно восставшие из золы свидетельства махинаций.

– Поговорю… – пообещал я Есину неопределенно, после чего вернулся в машину, где поведал публике о детском тарифе и прочих межведомственных льготах. И был несказанно удивлен, когда, изъяв, видимо, некоторую излишнюю сумму из загодя приготовленного портфеля, мне портфель вручили, посетовав вскользь:

– Дороговато, но ладно… Когда будет отказ в возбуждении?

– Ждите, – сказал я. – Думаю, в течение часа.

– А это – вам лично, за хлопоты, – произнес один из ветеранов, протягивая мне конверт. На ощупь – десятка тысяч американской валюты. И когда я уже закрывал дверцу машины, услышал краем уха донесшуюся сквозь зубы реплику из салона:

– Ничего святого у мусоров…

Я вновь отправился к Есину.

Передал ему портфель. Произнес нейтральным тоном:

– Скажи кому, что чекисты проплатили мусорам… О времена, о нравы. Они в машине у проходной, ждут «отказа»…

– Сейчас вынесут, – кивнул он. – Пошлю человечка. А потом и с тобой разойдемся бортами. – Выразительно покосился на портфель. – Ты, кстати, с празднеством-то тоже поднапрягись, я из своего кармана за эту чушь с салютом и с концертом выкладывать не собираюсь…

Что ж, придется идти к Баранову.

– Только сегодня из Эмиратов, еще домой не заезжал, а уже кучу навоза разгреб, – поведал я горестно.

– Да, тяжело тянуть нашу лямку, – согласился Есин. Кстати, – оживился внезапно, – ты же теперь ксивы выписывать можешь? Я видел образец – закачаешься! Поможешь? У меня есть страждущие… В Совет денег пришлют, да и вообще…

– А что, ксива много стоит? – спросил я, и в самом деле не представляя себе ценность общественного удостоверения.

– Это Эльдорадо, – убежденно заявил Есин.

– Да какие права дает эта корочка?

– Ты не понимаешь… Знаешь, сколько желающих заполучить милицейскую ксиву, пусть и внештатную? Это же оберег, страховка. Кого боится народ больше – бандитов или милиции? Да и вообще страх перед любой полицейщиной у наших людей в гены въелся еще со времен тридцать седьмого года прошлого века… И, кроме того, массы знают, что своих по бытовухе и по пустякам менты не трогают. Другое дело, когда интересы пересекаются… В общем, считай, я тебе многое подсказал…

Когда, совершенно одуревший от трудов праведных, я намеревался уехать домой, секретарша сообщила, что ко мне на прием рвется экс-опер Корнеев.

– Пусть заходит…

Тут до меня дошла суть инсинуации против его родительницы, устроенной Жбановым. Американцам нужны были материалы спецслужбы Сосновского до того, как они очутятся в руках ФСБ!

Корнеев долго и подобострастно тряс мою руку, заглядывал нежно в глаза, благодарил за помощь, оказанную маме, и наконец спросил, возможно ли ему с моей подачи восстановиться в прежней должности в органах?

Я задумался. Нужен мне этот скользкий тип? Едва ли. Хотя…

– Пока повременим, – сказал я солидно и беспрекословно. – Есть сложности с проверками, с прежним местом работы, с ее порочной спецификой. Липа с внедрением не пройдет. Сделаем так: устраиваю тебя в контору, подобную прежней. А здесь начну готовить почву… Имею в виду твое возвращение. Но учти: все, что будет происходить на новом месте твоей службы, должен знать я. Учти и другое: об этой двойной игре станет сразу же подозревать и твой шеф. А он очень проницательный парень. Тебе, таким образом, предстоит нелегкая житуха. Но хорошо оплачиваемая. Определись, на какой ты стороне. Советую не прогадать. Будет измена – башку тебе снесет государство. Ты профессионал, ты все понял. Согласен?

– А куда мне деваться…

– Свободен. О каналах связи и явках – позже.

И он, откланявшись до полу, вышел.

А я вспомнил, как гнул меня мистер Скотт.

Воистину свобода одного человека кончается там, где начинается свобода другого. Сегодня ты болванка на наковальне, а завтра – молот. И наоборот.

Совет как юридическое лицо, чей адрес располагался по месту нахождения конторы, зарегистрировали в считаные дни. В его состав вошли знаменитые и властительные дяди, в том числе директора крупнейших банков, коммерческих холдингов, нефтяных компаний.

Полным ходом шло и подготовление к празднеству. Я поражался организационным и дипломатическим талантам Жбанова. Он мгновенно формулировал решение задач, создавал коллективы, работавшие по тем или иным направлениям на основную цель, и проколов в своей деятельности не допускал. В кабинет генерала входил запросто, ему уважительно жал руку мизантроп Шлюпин, его воспринимали как своего парня все руководители управления, и даже недоверчивый и осторожный, как стреляный волк, начальник отдела наших кадров вошел с ним в доверительный альянс, зашпаклевавший дыру внезапного конфликта, чьей основой послужили эти самые внештатные общественные удостоверения.

Выписывались эти индульгенции через кадровые тернии, цена их доходила, в зависимости от кошелька заинтересованного клиента, до пяти тысяч долларов, а потому управленцы персоналом, ставившие на удостоверения печать и регистрирующие их, тоже хотели отщипнуть себе кусочек от стабильного и незатруднительного бизнеса. А потому глава кадров решительно потребовал от Коромыслова поставить выдачу ксив под контроль ведомства, то есть его лично, устраивать кандидатам спецпроверки по линии МВД как по разрешению на оружие, и этим здравым, с полицейской точки зрения, требованиям глава управления ничего противопоставить не мог. Поскольку требования без зазоров укладывались в философию его мировоззрения.

Что отличает современного русского человека? Сила инерции сталинизма в мозгах и традиционное устремление что-либо украсть, дабы заработать. К полиции этот стереотип применим абсолютно.

Таким образом, кадры беспрепятственно могли снабжать ксивами свой подопечный контингент во благо личных естественных интересов.

Шеф кадров превосходно понимал свою недееспособность в решении сторонних проблем коммерсантов, обращаясь по данному поводу то к Есину, то ко мне, а потому, конечно же, был вправе претендовать хоть на какой-то личный источник поступления необремененных налогами средств.

И я, и Жбанов к такому его демаршу отнеслись снисходительно. Наши задачи были куда как крупнее.

Взыскание благотворительных средств для празднества с крупных промышленных структур, находящихся в областях, граничащих с Москвой и с ее окраинами, привело как меня, так и Жбанова к удивительному открытию, осветившему истинную картину индустриальной немощи нашей страны. Мы, живущие в столичном финансовом мешке на пересечении тысяч коммерческих спекулятивных интересов, даже не представляли, что являет собой куцая экономика периферии. Каждая область могла похвастаться лишь тройкой-пятеркой сколь-нибудь стоящих предприятий государственного значения, все остальное – едва выживающие нищие заводики и производственные лавочки. Их хозяева и рады были бы задружиться с нами, только плата за дружбу поставила бы их на грань банкротства. Деньги в регионах могли дать только рыночно-торговые структуры, прямо связанные с криминалом, но выходить на контакт с ними было ниже нашего достоинства. Кроме того, этому воспрепятствовали бы и местные менты, кормящиеся от щедрот этой сомнительной публики, намертво с ними повязанной.

Все решил испытанный и респектабельный московский капитал, находящийся под нашим контролем. Концерт выдающихся артистов оплатил пошедший на уступки подследственному Евсееву начальник убойного отдела Баранов, получивший за свой взнос на годовщину именное оружие от министра с подачи Коромыслова. Дорого, замечу, пистолетик ему вышел! Как и мне – знак «Почетного сотрудника МВД».

Впрочем, с остатков полученных от адвокатов Евсеева средств в накладе мы не остались.

Ну, и в итоге праздник состоялся. С салютом, с концертом, с открытием памятника павшим сотрудникам, с кучей высокопоставленных гостей, их клубным застольем, уличной рекламой, освещением мероприятия в прессе и на телевидении, наконец, с футбольным матчем.

Соревновалась известная российская команда ветеранов с ведомственной сборной, где роль центрального форварда исполнял министр, обожающий в свободное время попинать мячик.

Я с Коромысловым, полномочным представителем президента и с его челядью пребывал на трибунах.

– Где торжественная речь?! – ярился генерал, поедая меня глазами. – Вы не продумали… – Он посмотрел на поле, где стенкой к стенке выстраивались команды. – Министр уже в трусах, это же несерьезно – вручать ему микрофон при такой форме одежды… Это нонсенс!

– А теперь, – прозвучал над стадионом задушевный голос нанятого комментатора, чьи услуги, естественно, оплачивались наличными, – напутствие командам даст начальник главного управления, Коромыслов Федор Сергеевич…

У шефа отпала челюсть.

– Пожалуйста, вот дверь, – словно вынырнул из пустоты учтивый Жбанов, потянувший начальника за рукав к неразличимой серой дверце, ведущей в комментаторскую кабину.

– Так… – озабоченно произнес Коромыслов, – а что…

И тут же ему был вручен лист с загодя приготовленным посланием.

Через считаные секунды над стадионом звонко и уверенно прозвучало:

– Дорогие товарищи! Друзья! Ветераны! Сегодня, в день замечательной годовщины наших органов правопорядка, беззаветно обеспечивающих на протяжении всей истории нашей государственности ее величие и безопасность…

Матч прошел бодро, правда, защитники гражданской команды боязливо отступали перед ведущим форвардом милицейских спортсменов, вызывая смешки на трибунах, но в целом проплаченная инсценировка прошла довольно органично, без доказательной договоренности, и счет три-один в пользу устроителей матча ни малейших недовольств публики, состоящей в основном из милиционеров и всякого рода номенклатуры, начиная с наместника президента и кончая представителем районного управления культуры, не вызвал.

Ответственным товарищам раздавались сувениры: флажки и календари на будущий год с эмблемой нашей конторы, а особо отличившимся – почетные наградные знаки конторы – со щитом, с мечом и с государственным гербом на фоне темно-синей эмали. К знакам прилагались удостоверения, закрепляющие право на обладание, хотя шеф кадров кряхтел, что знаки абсолютно незаконны, ибо не утверждены компетентными инстанциями. Да и плевать. Главное, все награжденные были довольны и готовы к новым пожертвованиям. И уж выяснять истинную цену врученным им побрякушкам намерения не имели, проникшись их безусловной государственной значимостью.

Я прозорливо приберег для своих личных целей увесистый пластиковый пакет этих внушительных штамповок. Пригодятся, ибо тщеславие людское не убавляется… А уж кому при случае вручить этакую награду – найдется. И через годы.

А после чехарды с праздником в конторе наступил отупелый каникулярный застой, незаметно, исподволь переросший в норму дальнейшей нашей службы.

Коромыслов получил третью большую звезду на погоны – подозреваю, за мои усердия по организации праздника, – окончательно задружился с полпредом, путешествуя с ним по странам и континентам в составе правительственных делегаций. И даже доверительно поведал мне о китайском массаже с тремя его исполнительницами, которыми был ублажен в очередном туре. На оперативную деятельность управления он не отвлекался, вращаясь в Думе и в Администрации, где вместе с ним крутился и Жбанов – ныне его неразлучный приспешник и консультант.

После обеда Федор Сергеевич почивал пару часиков в своей служебной комнате отдыха, а в пятницу после полудня уезжал или на охоту, или на рыбалку. Частенько опять-таки со Жбановым.

Отныне не я составлял протекцию руководителю «Ри-фа», а именно он мог способствовать утверждению моих решений и инициатив Коромысловым. Впрочем, такое техническое положение вещей меня вполне устраивало. Не устраивало иное – мы так или иначе играли спектакль, выручка от которого шла к врагам моей Родины.

Но я был в тисках. И как вырваться из них, покуда не представлял. Зато отдавал себе отчет в том, что, попытайся вырваться, допустив ошибку в расчетах рывка, мне конец! Да ладно бы мне… А Оля, а дочь? Все пойдет прахом.

Ах, как бы узнать планы моих кукловодов, знающих стратегию спектакля… Но кукле сценарий неведом.

В когти ЦРУ я угодил по случаю, а Жбанов? Какой мотив сотрудничества был у него? Сильный, талантливый человек, по своей личностной и профессиональной величине он на голову превосходил того же Олейникова и мог наверняка возглавить всю нашу госбезопасность, преобразовав ее в иную, могущественную и интеллектуальную структуру, занимающуюся глобальными направлениями развития государства, где отлов шпионов пребывал бы в третьестепенных по важности категориях. Общая идеология страны, ее здравоохранение, демография, экология, контроль над чиновничеством, над уровнем цен, инвестициями, передвижением капиталов – это толика проблем, должных находиться под контролем чекистов. А чем занимались нынешние обитатели Лубянки?

Я вспомнил ветеранов «Альфы»… Вот-вот. Коммерцией и карьерами.

А Жбанов работал на американцев явно не из-под палки. Так что подвигло его стать не просто предателем, а последовательным врагом своей страны? Что заставило перейти на другую сторону и истово служить ей? Обида на начальство, не оценившее его талантов? Жажда денег? Подчинение шантажу, какой-то тайный и грязный грешок?

Меня обескураживал этот вопрос, ибо, как ни крути, а я был вовлечен в положение, ему подобное, хотя смириться с ним категорически не желал, не чая освободиться от сковавших меня кандалов. А потому спросил его, провожая в очередной раз до проходной управления:

– Ответь, как ты-то попал в яму? Объясни. Мне это важно. С чего началась твоя карьера в ЦРУ? Не с Одесского же ОВИРа…

– Я? Я как раз выбрался из ямы, – поднял он на меня глаза, и они озарились веселым блеском. – Объяснить? Ну что же… – И взяв меня под руку, повел меня в сторону от кирпичного куба контрольно-пропускного пункта. Поднял воротник пальто, морщась от летевшей в лицо мороси. – Понимаешь, Юра, – произнес вдумчиво, – мне всегда претила напыщенная коммунистическая демагогия, клетка государства, которое нельзя было покинуть, всеобщая нищета и фальшивые лозунги на каждом углу.

– Так ведь все мечты и чаяния сбылись, – сказал я. – Теперь у нас правит капитал, есть относительная свобода слова, а поездки за границу от резолюций ЦК КПСС не зависят.

– Главное – другое, – доверительно наклонился он ко мне. – Пометавшись в посткоммунистическом раздрае, мы вернулись к прошлому. Видоизмененному внешне, но не внутренне. Да, налицо послабления. Ничуть не ущемляющие структурной сути сталинской возродившейся власти. И она будет крепнуть, осыпая себя шелухой заверений в своем демократическом естестве. Враки! Мы очень опасная страна. Непредсказуемая, с огромным потенциалом агрессии. И весь мир это остро чувствует, и никогда мы не будем ему любезны. Ибо суть государственности российской неизменна.

– Все хорошие, мы плохие, – ответил я. – Этакий большой урод в дружной семье народов. Однако вернемся к нашим выдающимся и неадекватным своему народу персонам. Кому мы прислуживаем? Интервентам! Кого наша история, наша культура и наши боли не интересуют. А уж всякие духовные российские метания тем более. Их интересуют нефть, лес и газ. Вольфрам, железо и никель. Запасы пресной воды. Каменный уголь.

– Вполне естественная конкуренция в подлунном мире, – сказал Жбанов терпеливым тоном. – Вопрос один: на чью сторону ты встаешь, что выбираешь. Что тебе, наконец, ближе. А мне эта страна никогда не была ни близкой, ни родной. А с чего все началось? В четвертом классе общеобразовательной московской школы пришла пора принимать личный состав учеников в пионеры. Прием состоялся возле Мавзолея Ленина, у стен Кремля. Я помню, что проснулся в то утро с ощущением грандиозного праздника. Помню все до мелочей: солнечное прохладное утро, ласковый свет, пробивающийся сквозь занавески, отглаженную мамой школьную форму на спинке стула, сухой весенний асфальт, робкую майскую зелень… Все было так здорово! И автобус, привезший нас к Красной площади, и торжественная линейка… И гимн Советского Союза.

И вдруг – вожатая. С опытом. Не в первый, чувствуется, раз руководящая всем этим разносолом из сопливой человеческой поросли, жаждущей нацепить на шеи дурацкие красные тряпки, причащающие их невесть к чему. Сколько в ней было брезгливости, усталости, равнодушия…

И эта идущая от нее волна небрежения, сметающая весь флер торжества, ударила по мне, смыв восторженность, приподнятость, веру, наконец… Навсегда!

– Ну, а теперь позволь высказаться мне, – произнес я. – Ленин, Сталин, прочие деятели – олицетворения тех или иных очередных переходных периодов. Благополучно завершенных волею Божьей, сохранивших Россию. В том числе – от германских нацистских полчищ и от ядерного удара США. Коммунистический строй не конфета, но не будь его, сколько бы мы нахлебались дерьма, кто знает? Затем: не надо путать приверженность к коммунистическим идеалам или же отрицание их с чувством Родины.

– Все? – спросил он. – Тогда следующий эпизод из личной жизни… Я уже работал в разведке, когда один из наших парней переметнулся в Штаты… Был громкий разбор его перелета, трещали кости, велись допросы всех, сказавших ему «здрасьте» в коридоре или в курилке… В итоге шторм утихомирился выговорами и разносами. Но наш отдел, где числился изменник, решили подвергнуть отдельной воспитательной работе. И вот, представь, собирают нас у ворот Кремля и ведут… куда бы ты думал? В кабинет Ленина. Встали мы у его письменного стола, на котором раритет в чугунном образе обезьяны, вдумчиво рассматривающей лежащий на ее ладони человеческий череп, и слышим голос гида: «Проникнитесь, товарищи… Здесь творил вождь». И я проникся. Как на череп смотрела обезьяна, так же смотрели на нас престарелые орангутанги из Политбюро. Думаешь, они о судьбах Родины размышляли? О своих задницах и о креслах, в которые их задницы были водружены. Теплых и ко всем конфигурациям дряблых ягодиц приспособленных. А мы были черепами, солдатами, должными оставить свои кости на полях невидимых сражений во имя этих задниц и кресел. Ну?

– И что – ну?

– Как бы не так, решил я, – ответил Жбанов. – Спасибо вам, господа коммунисты, за ваши кремлевские уроки, пробуждающие сознание. А потому высокими словами о Родине вы меня впредь не надуете. Когда государство называет себя Родиной, оно от тебя что-то хочет. И, как правило, готовься либо подтянуть пояс, либо сложить голову. И решил я податься в противоположный профсоюз. Там все было цинично, но определенно. В том числе с зарплатой. Новая компания оказалась мне куда как ближе. «Эти» – без исторических метаний и приверженности к катаклизмам. И будущее, уверен, за ними. А мы с тобой живем на территории перспективных ресурсов. И помогаем им ее осваивать. Потихоньку, исподволь. Мы, Юра, вовлечены в работу хитрой и холодной Системы. Как и наше правительство, последовательно уничтожающее народ. До необходимой цифры в пятнадцать работоспособных миллионов. И, как бы ни хорохорились патриоты, результаты налицо. Где деньги олигархов? На Западе! Где Государственный стабилизационный фонд? Там же! Где пенсионные накопления чиновничества? Смотрите в сторону заката…

– Пораженческие настроения…

– Угу, – кивнул он. – Так говорят полководцы, удерживая солдат на последних отступных редутах и расстреливая паникеров. Сами же – не зная, куда податься, и комкая в ладони выдернутую из сапога портянку – будущий белый флаг… Знаешь, Юра, вот клянут Горбачева – разрушил Союз, предатель, бездарь… А я полагаю, в нем Божий промысел. Вертись вся эта советская болтанка дальше – грянула бы ядерная война. Сподобились бы мы на нее из безысходности своей и самомнения. А так – пронесло.

– Только с его реформами погибло народа столько, сколько бы в той самой несостоявшейся войне, – сказал я.

– Но без экологических осложнений, – откликнулся Жбанов. – Что главное. Ты о грядущих поколениях думай, жалей их, им жить. Думаешь, пошло острю? Нет, так и есть. А вывод такой: отбрось ты свои национально-патриотические комплексы, работай на умную перспективную систему, которая всем правит, всех своих целей добьется и свой флаг на каждой вершине установит. И будешь ты перед Богом невинен, и перед потомками свят.

– Врешь ты все в свое оправдание, – сказал я. – Оцени себя честными величинами. Предатель ты и изгой.

– А ты чем лучше? – удивился он.

– Тем, что оправданий себе не нахожу, – ответил я. – Но в техническом плане это, конечно, ничего не решает. Деваться мне некуда.

Тут я слукавил. Чтобы не особенно противоречить врагу, не посеять в нем сомнения относительно своей вынужденной лояльности.

– В тебе говорят эмоции, а должен говорить расчет. Но, – хлопнул меня по плечу, – ты придешь к истине. И она сделает тебя свободным.

Я невразумительно пожал плечами. Я знал, что эта видоизмененная Жбановым цитата из Библии венчает собой вход в здание ЦРУ в Лэнгли, как знал о том и Жбанов, не без умысла произнесший такое напутствие, но свою образованность решил комментариями не проявлять.

Еще посмотрим, кто кого, господа нехорошие…

– Да! – припомнил я, когда наймит американцев уже раскрывал дверь проходной. – Ты Корнеева помнишь? Ну, того…

– Дорого нам обошелся, конечно.

– Слушай, личная просьба… Он мне все мозги выел… Болтается без работы, а я ему наобещал… Восстановлению благодаря последнему месту работы не подлежит, сам понимаешь… Но послать его в окружающие нас просторы не могу, слабохарактерный я, совестливый, почему и сострадаю убогим всей глубиной души с завидным постоянством…

– Внедряешь ко мне агента? – усмехнулся Жбанов.

– Пошлая мысль, лежит на поверхности, – укорил его я. – И озвучил ты ее, потому что сам знаешь – несерьезно такое с моей стороны, рискованно… Специалист он средний, но специалист. А мы ему по-человечески должны.

– Ладно, возьму, долги надо платить… Ибо моя честь офицера – величина абсолютная…

– Окстись, Жбанов, – сказал я. – Какая честь? Всему, в конце концов, есть пределы. Даже ерничеству.

– Повторю: я мыслю категориями абсолютных величин. И честь офицера – мой базис, – обронил он и захлопнул за собой дверь, трепач лукавый.

Возможно, он имел в виду свое произведение в офицеры Центрального разведывательного управления США. Если оно было так, я бы не удивился. В их иерархии этот кадр мог бы претендовать и на руководящие посты. Другое дело – не сподобилось ему на иной почве родиться и не стать уверенным защитником Родины, а убежденным ее изменником и последовательным противником.

Но тут уж только Бог ему судья. Ибо его ненависть к моей стране, к ее вождям, к устоям и порядкам, чувствовалось, была выстраданной и бесповоротной, а потому – подсудной лишь высшему разуму.

Это был стойкий враг, и я ненавидел его, в чем-то после нашего с ним объяснения и уважая.

Глава 5

Позвонила из Америки Ленка:

– Привет. Вы с какой стати с Юркой переругались?

– С чего ты взяла?

– Смурной становится, как осенняя ночь, когда речь о тебе заходит…

– Ревнует, Лен… К нашему с тобой славному прошлому.

– Да ладно, дело старое… Как живешь, какие новости?

– Тихий, благостный застой, – чистосердечно поведал я. – Кстати. Есть возможность слетать к вам через океан с делегацией из министерства. Только на хозяйстве оставить некого.

Мне как ответственному за связи с ФБР и в самом деле поручили подготовить визит заместителя министра, его доверенных лиц, а также Коромыслова и Шлюпина в Соединенные Штаты, и дабы отличиться, я договорился с Аликом, хозяином «Капитала», устроить перелет делегации на его личном самолете, благо Америку, чьим гражданином являлся, он навещал дважды в месяц.

Совместный перелет с предводителями полицейской своры, знающими, кто на борту хозяин, и естественные знакомства с выпивкой над океаном лишними Алику не показались, и он с готовностью согласился принять на личное воздушное судно влиятельный силовой контингент.

– Так, может, все-таки приедешь? – оживилась Ленка.

– Вряд ли, – буркнул я.

В принципе, мне бы и самому было полезно прокатиться с этой компанией, пообщавшись с ней накоротке, тем более я был включен в список и получил на всякий случай долгосрочную американскую визу. Однако я понимал, что в поездке не обойдется без встреч с ребятами из ЦРУ с их липкими разговорчиками, чей смысл – лишний раз окунуть меня с головой в парашу шпионского агентурного статуса, а потому, может и глупо противясь очевидным реалиям, лететь в заокеанские дали я не желал. А если честно – просто боялся.

– Тогда давай я твоих ментов встречу… – предложила Елена. – Покатаю, накормлю… Все тебе на пользу!

– Их встретят большие начальники, – сказал я. – Машины с мигалками, отель в Манхэттене, программа встреч и мероприятий…

– А я им предложу альтернативную, – возразила она. – Ресторан на Брайтон Бич, красивые девочки, рыбалка…

– Тебе-то это зачем?

– Стараюсь ради тебя. Когда они прибывают?

– В субботу, в три часа дня. Рейс частный. С Аликом летят, ты его знаешь…

– У них статус дипломатической делегации? – внезапно холодным и заинтересованным тоном спросила она.

– Ну конечно… Такая банда!

– Целую, не унывай.

А я и не унывал. Конечно, то, что я числился в тайных списках наймитов ЦРУ, вызывало ежедневную досаду, но с досадой этой справлялась моя самонадеянность неизвестной природы, основанная на дурацком принципе – авось пронесет.

В управлении между тем царила сонная тишь и безраздельная благодать.

Ушли в прошлое грозные бандитские сообщества, эстафета их вымогательских злодейств перешла к ментам, измельчала череда громких убийств, серьезные и умные гангстеры один за другим перекочевали в цивилизованный бизнес, разбираясь между собою в судах и мерясь величиной взяток, а не количеством стволов; группировки вырождались, другое дело – донимали отдельные сплоченные гады упертой разбойной направленности, уяснившие, что время крышевания деловых людей прошло, но потрясти их мошну путем наглого грабежа вполне вероятно и прибыльно.

Вал профессиональных, заранее подготовленных налетов рос день ото дня. И работать моим операм приходилось всерьез. Хотя и не столь напряженно, как во времена былые, когда криминальные братки околачивались на каждом углу столичных улиц. Да и не только столичных.

Заместитель шефа по тылу Филиппенко, отныне курирующий фонд непотопляемого Абрикосова, выбился во влиятельные персонажи, сконцентрировав всю экономику конторы – как черную, так и белую – в своих короткопалых, но уверенных и хватких ручонках.

Меня он доставал ежедневно и настойчиво, открыто и нагло требуя мзды с коммерсантов, с «терпил», а также с членов Совета, возглавляющих те или иные банковские и торговые структуры. На благо, естественно, конторы. И то и дело бегал к Коромыслову сетовать на мою несговорчивость.

Контора, чего греха таить, никогда не отличалась достижениями в области бескорыстия, но столь открытая торговля своим правоохранительным телом представляла собою явление, откровенно меня удручающее.

Главк превращался в закрытое акционерное общество уже откровенно, без соблюдения каких-либо приличий. И Коромыслов, с поразительной быстротой утративший все свои высокопарные принципы, неприятно озадачивал меня таковой своей скоропостижной трансформацией.

Впрочем, чья бы корова мычала… И Филиппенко, превосходно знающий о масштабах как моих, так и Есина доходов, невозможного, коли по справедливости, взыскивать не пытался.

Но на черта он нам сдался, этот бесстыдный лихоимец?

Происходил он из оперов, начавших службу в одном из регионов, прилегающих к Московской области, где ныне его родной братец был главным руководящим прокурором, затем перешел в тыл министерства, откуда его и выдернул Коромыслов в свои подручные. И тыловик был рад расстараться на новом своем посту.

Во имя, естественно, конторы, но и не забывая себя. По слухам, он устремлялся обратно в родимую область, на должность начальника всей тамошней милиции, мечтая о генеральских погонах и о региональной власти, и слухам этим имелось весомое подтверждение. А именно: списанные, хотя и вполне исправные машины из управления перемещались в родные края Филиппенко, туда же отправлялись средства из фонда, а вскоре через наместника президента управлению предоставили много квадратных гектаров под устройство санатория, зоны отдыха для сотрудников и охотхозяйства. Естественно, на землях, любезных уму и сердцу нашего тыловика. И, конечно же, задачей проекта было не благо сотрудников, а устройство уютного загородного логова для времяпрепровождения представителей высшей полицейской касты и иных властительных персонажей.

Незамедлительно началось строительство стратегического объекта, требующего уйму внебюджетных средств.

В очередной раз навестив меня с прошением о добровольных пожертвованиях, Филиппенко, блестя пошлыми золотыми коронками на коренных зубах, заклянчил жалостливо:

– Ну хотя полтинник долларей… Прошу. Не хватает на двух лошадей и трактор в хозяйстве… Сам же приедешь. На глухаря, на кабана… Потом банька, девки ядреные…

– Я не охотник, – отрезал я. – Сауна в квартире у меня есть. А что касается провинциальных проституток, они вряд ли составят конкуренцию моей жене.

– А насчет рыбалки?

– На деньги, которые ты от меня просишь, я смогу привить себе устойчивое отвращение к любому виду черной икры.

– Какой-то ты не русский, понимаешь ли, человек…

– Ну да. Американский, понимаешь ли, шпион.

– А чего? Не исключаю. С ФБР ведь работаешь, в контакте с враждебным контингентом…

– Тебе пора в контрразведку…

– Не, там не про нас перспективы.

– Не сомневаюсь. Там абрикосовых нет.

– Значит, денег не дашь…

– Слушай, а ты проницательный малый… Хотя нет, поторопился я с комплиментом.

– Почему? – удивился он, и тень настороженности на миг застила его постоянно и возбужденно блистающие, как при виде добычи, острые масленые глазенки.

– А потому что завтра грянет очередная перемена, и все твое хозяйство пойдет под топор, – пояснил я. – И ты – вместе с ним.

– А то я дурак! – расхохотался он – краснощекий, плотный и налитой силой мясной и жирком нагулянным, как секач осенний откормленный, уверенный в себе донельзя. – Все учтено, все просчитано. Мы здесь о-очень надолго, Юра. И потому должны дружить. Душою и сердцем.

– Что значит – дензнаками, – подытожил я. – Хрен тебе, лохи за забором.

– Трудно с тобой вести диалог…

– Свидание закончено, – обронил я. – Приходи с реальным вопросом. Решим – свое срубишь. А с прошением милостыни или на паперть, или в метрополитен. С поясняющим плакатом: «Подайте на лошадь и трактор». Или в Гознак обратись, там средств много.

Филиппенко покинул кабинет, не попрощавшись и зло хлопнув дверью, в следующее мгновение, впрочем, вновь распахнувшейся. В проеме ее появился удрученный Есин.

– Здорово, Юра… Я к тебе по интересному вопросу… Ты с Тарасовым в контакте?

– Нет, но контакт легко возобновить… А чего ты его вспомнил? Человек вне системы, не при делах…

– Еще при каких делах! – Есин возмущенно заворочал челюстью, присаживаясь на стул. – Эта сука подалась в адвокаты!

– Да, слышал краем уха…

– Ты не представляешь, чего он творит! Не знаю как, но он внедрился во все инстанции следствия, прокуратуры и судов. Он мне разваливает железобетонные дела! Твои бандиты его не интересуют, исключительно коммерсанты с серьезными заказами на свой «отмаз»… У меня идут под откос все показатели!

Я понял: отныне экономические преступники предпочитали платить не Есину, а опальному чекисту, ибо так выходило дешевле и практичнее.

– Меняет меры пресечения, возбуждает дела на оперов, – продолжал Есин, кипя негодованием. – И никакой на него управы! А ведь он убийца, преступник, мы же с тобой знаем…

– Если нужны мирные переговоры с убийцей и преступником, я их тебе устрою, – сказал я. – И, думаю, конфликтующие стороны непринужденно договорятся о создании совместного предприятия…

– Ты чего?! – Есин выразительно завел глаза к потолку.

– Не переживай, – сказал я. – У меня тут замечательная техника. Видоизменяет любые звуковые вибрации. Превращая пук в музыкальный шедевр и наоборот. Говорят, ею очень недовольны в госбезопасности и в УСБ министерства.

Есин блеющее рассмеялся, затем посерьезнел:

– А как он, кстати, восстал из мертвых?

– Уехал в Белоруссию, там и жил. А общегражданский паспорт потерял. Паспорт нашли в кармане какого-то бомжа, угодившего под грузовик. Родственники ошиблись при опознании, труп был изувечен неузнаваемо. Такова официальная версия. Вот фокусник, да?

– С этим негодяем надо что-то делать…

– Давай сегодня поужинаем втроем…

– Ты забыл! Сегодня День милиции! Через час торжественное заседание в актовом зале, мы с тобой речи толкаем, между прочим… Потом награждения, после пьянка…

– Тогда завтра…

– Давай выдергивай гниду на стрелку…

До начала празднества я заглянул к шефу нашей внутренней безопасности. Один из бизнесменов, находившихся под моей опекой, – индус, занимавшийся оптовой торговлей мануфактурой, – был прижат ментами, ответственными за контроль над железной дорогой, в чьем отстойнике томился арестованный ими вагон с тряпьем, они требовали с индуса крупнокалиберную взятку. Посланный мной для урегулирования недоразумения опер был унижен и едва ли не бит, ибо местные транспортные мусора заявили, что на своей территории над ними никто не властен, на федеральное управление им плевать, а потому необходимо было вразумить зарвавшихся недоумков, заковав их в наручники при получении мзды.

Что и было исполнено. Оставался вопрос: расплатился ли индус с ребятами из УСБ? Ссориться с ними я категорически не желал и всегда старался поддержать их материально, ибо превосходно понимал, что дополнительных источников дохода у них, в отличие от моих сыскарей, с гулькин нос и содрать что-либо благодаря специфике службы они способны лишь с проштрафившихся милиционеров, как и ребята из лубянского управления «М», надзиравшего над милицией. А иметь у себя под боком голодных жандармов, способных устроить любую пакость, означало ее непременно дождаться.

Начальник нашего гестапо, уже выпивший, порозовевший и размякший, обнял меня, расцеловал, поздравил с праздником и на вопрос, все ли решено по человеческим понятиям с индусом, недоуменно раскинул руки:

– Юра… У тебя воспитанный контингент… Зря тревожишься. С тобой приятно работать. Ты стремишься к гармонии на рабочем месте, к полноценному товариществу, и мы тебя очень ценим, дорогой… По коньячку – и не возражай!

Я проглотил рюмку, закусив ее долькой апельсина, и постучал пальцем по стеклу часов:

– Народ уже в зале, пошли…

Уселись в первом ряду, глядя на театрально высветленный прожекторами президиум: Коромыслов, Шлюпин, министр собственной персоной, полномочный представитель президента, вице-мэр города, заместитель генерального прокурора…

Звучали духоподъемные речи, к микрофону приглашались отличившиеся руководители, и я в том числе, кратко вякнувший о необходимости продолжения славных традиций; затем пошла череда персональных награждений, и меня, вернувшегося с трибуны в зал, потянуло в сон. Впрочем, сон во время заседаний означает доверие к докладчику…

Донеслось:

– Полковнику Есину вручается наградное оружие…

Аплодисменты.

– Его талант, – вдохновенно и сурово глаголил Шлюпин, уткнувшийся сползшими на кончик носа очками в шпаргалку, – проявившийся в раскрытии сотен уголовных дел…

– А также в их сокрытии, – довольно внятно произнес сидевший рядом со мной нетрезвый полковник из министерских.

– М-да… – продолжил Шлюпин. – Этот талант найдет свое достойное применение в борьбе с подрывателями экономических основ государства. И мало им не покажется.

– Кто бы сомневался, – подтвердил нетрезвый полковник.

Переглянувшись с шефом УСБ, мы решили изменить свое местонахождение, переместившись в сторону от крамольника, чьи реплики, как мне показалось, донеслись до высокого президиума, неприятно озаботив высоких номенклатурных существ.

Последней донесшейся до нас ремаркой полковника была:

– Эх-ма! Испортили весь праздник этикетом…

Далее случился банкет для избранных, куда пригласили меня и Есина, мы чинно выпили и закусили икоркой с властями предержащими, возле которых крутился неувядающий, крепко знавший свое шпионское ремесло Жбанов, и я отправился домой.

Жена встретила меня отчужденно:

– Ты, по-моему, пьян, муженек…

– Так сегодня же праздник. День милиции, между прочим…

– Было бы что праздновать…

– Что ты имеешь в виду?

– Продажность вашу, алчность, жестокость… Продолжить?

Внезапно мне стало обидно от таких ее слов.

– Да, – сказал я. – В чем-то ты и права. Но какая страна, такая и ее полиция. Но страна-то живет… Разнолико и многогранно, Оля. И в полиции тоже есть как подонки, так и герои. Не надо всех марать черной кистью.

– Я не обнаруживаю в тебе особенного героизма, – сказала она и ушла в спальню.

А я демонстративно улегся спать на диване в гостиной. Раздумывая о том, что работаю в удивительной организации, где отвага и беззаветность непринужденно уживаются с махровым мздоимством и изощренной подлостью.

Утром она меня разбудила:

– Юрочка, вставай, у меня с теткой беда…

– Чего такое? – встрепенулся я.

– Обокрали…

– Ну, излагай…

– У нее муж три месяца назад умер, ты же знаешь… Так вот. Приезжает якобы его приятель. Солидный, с орденами на пиджаке… Так и так, я друг покойного. Как он умер? И начинает рыдать… Потом представляется едва ли не помощником президента, трясет своими побрякушками и просит тетку свозить его к могиле мужа. Там опять рыдает. Да так, что ей стыдно стало, ибо не убивалась она по усопшему столь истово. После везет ее в ресторан. Потом – до дома. Целует ручку. Она поднимается на этаж, дверь открыта, квартира – обчищена… Лезет в сумку – ключей нет. И обнаруживает их на столе в гостиной. Он их спер, ключи… То ли в машине, то ли на кладбище…

«Не ко мне это, – едва не слетело с моего языка. – К городским сыскарям, специализирующимся на мошенниках, у меня темы иные – организованные группировки, заказные убийства, поставки оружия…»

Тут я поймал себя на странной и пугающей мысли, что к проблемам и жены, и ее тетки я, в общем-то, достаточно безразличен и даже испытал досаду от того, что текучку дел усугубила нежданная несообразность.

Но тут же, устыдившись черствости своей приобретенной и дабы вконец не разочаровать жену ущербностью своей персоны, промолвил:

– Что же… Сейчас пошлю к тете оперов…

Я напряг один из своих отделов, связался с ГУВД, и через три дня мошенника задержали. Прессовали его плотно, все похищенное он вернул. За незаконное ношение Звезды Героя Социалистического труда один из сыскарей, приверженец прежних коммунистических традиций, смазал ему по физиономии:

– Ты понимаешь, какой орден на себя нацепил, падла?!

– А что, разве мне не идет? – жеманно встрепенулся тот. И тут же получил добавку ребром ладони по шее.

В итоге при процедуре опознания мазурик пал перед тетей на колени в запальчивых извинениях.

После чего ядовитые упреки в адрес разложенной и недееспособной милиции у жены иссякли.

И отношения наши, слегка пошатнувшиеся, выправились.

Только надолго ли? Я чувствовал: что-то во мне изменилось, истаяло что-то главное и очень важное. И это также чувствовала Ольга. Отсюда возникшая между нами отчужденность. И к чему она приведет? Надо что-то делать, что-то исправлять…

Но что?!

И зачем я когда-то примерил на себя чужую жизнь? Не будет мне в ней счастья, точно…

А потом из Америки прилетел крайне довольный Коромыслов. Вызвал меня в кабинет. Сказал:

– Спасибо, Юра, за поездку. Понял, почему и Решетов тебя ценил, и все остальные… Правильно ты работаешь и с правильными людьми дружишь…

Я понял: речь идет о хлебосольных Алике и Лене.

– Вот… – Достав из ящика письменного стола, вручил мне увесистую коробку, намертво, в несколько слоев запечатанную плотной липкой лентой. – Леночка просила передать…

Уже и Леночка…

– Чего это?

– Посылка для ее матери… Сказала, чтобы отдал тебе, она приедет – разберется…

Коробка была увесистой, килограмма два, не меньше.

Вернувшись в кабинет, я положил ее перед собой на стол. Тут тренькнул телефон.

– Юра, – зашелестел вкрадчиво и ласково голос моей бывшей любовницы, – не могу до тебя дозвониться, наконец-то прорвалась!

– Коробку мне отдали, – сказал я. – Не беспокойся.

– Положи ее в свой сейф, приеду – заберу… Там всякая мелочевка для мамы, но очень важная… В сейф, хорошо?

– Ну ладно…

– Целую тебя, милый.

Бархатные и просящие интонации, столь для нее нехарактерные, заставили меня призадуматься: с чего бы такой тон?

Так… Поступим грубо и решительно.

Я взял острый нож и взрезал послушно расступившуюся под его бритвенной остротой пленку. Вскрыл коробку, изготовленную из прочного пластика.

И обомлел.

Коробка была набита кольцами, ожерельями, браслетами и серьгами. Такого качества ювелирных изделий я не видел ни разу в жизни. Каждое из них являло произведение искусства. А какие чистейшие и огромные бриллианты были вкраплены в золото и платину!

Ну, аферистка! Так развести на провоз контрабанды бравого генерала! За пару обедов, несколько экскурсий и, подозреваю, интим… Вот почему она интересовалась дипломатическим статусом делегации, все ясно. Неясно – отчего все это ослепительное богатство она заслала в Россию. Вероятно, под заказ знакомых ей толстосумов.

Так или иначе, но теперь мне предлагалось уместить эти сокровища в служебный сейф, отменная мысль! Особенно если грянет какая-либо проверка фискалов – конечно, маловероятная, но сколько неприятностей приходит тогда, когда ожидание их и в голову не приходит!

Вот же мерзопакостная семейка досталась мне в ближайшее мое окружение! Бесстыжие, вероломные твари. Все, пора с ними кончать. Или они когда-нибудь кончат со мной.

Кстати, идея. Можно через несколько дней поведать ей о такой проверке, об изъятии бриллиантовых излишеств, о служебном расследовании. Все я ей, конечно, отдам, но нервы потреплю. Решено!

– К вам Акимов, – донесся из динамика голос секретаря.

– Пусть заходит… – Я убрал коробку в портфель.

Акимов вошел, покрутил головой по сторонам, обронил тихо:

– Говорить могу?

– Надеюсь…

– Слушай, ты сейчас со всякой влиятельной общественностью крутишься… Есть предложение из главного управления наших дорожно-патрульных шустрил: разрешения на мигалки, спецталоны «без права проверки», номера с красивыми сериями… С самого верха предложения, а потому цены умеренные. Надо?

– А что почем?

Он положил передо мной лист бумаги:

– Здесь весь ассортимент с тарифами.

Ко мне то и дело обращались влиятельные гражданские лица по данному поводу, в том числе и члены Совета, так что предложение Акимова пришлось как нельзя кстати.

– Чего-то ты невесел последнее время, – заметил я.

– А как думаешь… Из начальников отдела в простые опера опуститься – это сладко?

– Не я решал, – отрезал я. – Коромыслов тебя вообще на помойку выталкивал, я еле отбил…

– Ну-ну, – скривился он недоверчиво. Встал. – Разрешите идти, господин начальник?

– Иди. И брови не хмурь, ты неправ. Впереди еще много всего, коли изменится обстановка – о повышении похлопочу.

Он молча вышел из кабинета. Вот дурак! Думает, я тут чудеса творить способен! Самому бы живу остаться…

Подвинул к себе расписание текущего рабочего дня. И покачал головой в недоумении: раньше в списке моих дел фигурировали бесконечные оперативные совещания, утверждение мероприятий, а то и выезд на них, а сейчас руководство интересовали исключительно политические и хозяйственно-экономические контакты, выход на нужных людей и обслуживание их интересов. Всему остальному, что определялось как работа управления, внимание уделялось второстепенное.

Я давно переложил все заботы на замов, курировал лишь узловые оперативные вопросы, подписывал документы исключительно своей компетенции и вообще обленился вконец. И причиной тому было умаление полномочий конторы, засилье бюрократических уложений и всеобщий распад боевых умонастроений сотрудников, только и успевавших приноравливаться к кадровой чехарде, смене начальства и бесконечным одергиваниям.

Былая атмосфера управления, некогда созданная мощным, устремленным на действие Решетовым, властным авантюристом, неизменно работавшим на результат без оглядок и страха, давно истаяла, вытесненная вакуумом рутины и всяческих конъюнктурных заказов.

Отправился в кадры за очередным внештатным удостоверением, должным сегодня вручиться руководителю одной из дочерних компаний Газпрома, нашему спонсору, с кем через час у меня была назначена встреча.

Подхватил портфель с Ленкиными бирюльками, затем полез в сейф, извлек из него почетный знак конторы и бланк удостоверения, наспех заполнил его – пригодится для обоснования весомой материальной помощи…

А в кадрах царила суета: там тоже выписывали наградные удостоверения на медали «Участнику контртеррористической операции на Кавказе». На столе заместителя начальника кадров россыпью, как игральные карты, были разбросаны уже заполненные бланки с подсыхающими гербовыми печатями. Мешок с медалями стоял в углу.

На одном из бланков я прочел фамилию Абрикосова, на другом – Филиппенко, на третьем – поставщика свинины в столовку…

– Вы кого награждаете? – возмутился я. – Они же не знают, какой стороной гранатомет стреляет…

– Медаль юбилейная, – невозмутимо ответил кадровик. – Памятная, так сказать, да и вообще привезли остатки от штамповки, чего ж теперь – в лом их сдавать? Кстати, и вам полагается. Причем заслуженно. Да! – Он полез в стол и вытащил оттуда какой-то алюминиевый орден размером с чайное блюдце – с позолоченными вензелями, в синей и белой эмали, внушительный.

Вручил орден мне. Затем подвинул тетрадь:

– Распишитесь в получении…

– А это что такое? – удивился я.

– Номерной почетный знак нашего антитеррористического центра…

– Да они еще ни одного террориста не поймали, насколько мне известно, и уже свои бирюльки выпускают? И мне-то за что эта дребедень полагается?..

– Вы в списке…

Полная ахинея!

Через час с торжественным выражением лица я вручал нашу ведомственную награду деятелю из Газпрома в его роскошном кабинете, отделанном резными дубовыми панелями, с малахитовым письменным прибором на антикварном столе, среди кресел с обтянутыми лайкой сиденьями и с витиеватыми гнутыми спинками из карельской березы. Стены кабинета заполоняли фотографии его хозяина, красовавшегося в компании то президента, то премьера, то патриарха, то лидеров партий.

Удостоверение и знак он принял снисходительно, даже не удосужившись их рассмотреть. После подошел к застекленному шкафу, вытащил оттуда коробочку с Золотой звездой Героя России, а затем предъявил мне соответствующую копию указа президента. С грифом «секретно». Изрек покровительственно:

– Вот, вчера вручили в Кремле… Можете поздравить.

Я невольно покраснел. Тоже мне, приперся с жалкой побрякушкой, как с репейником в дивный розарий…

– Вот это да! – искренне пожал я ему руку, сам же думая: за какие-такие заслуги? И еще этот гриф…

– Денег на Совет я вам уже перевел, – сообщил между тем хозяин кабинета, бережно умещая обратно в шкаф и звезду, и указ. – И помогать вам будем, это естественно, тем более просил полпред… Но, дорогой мой, скоро пора выборов, да и Администрация за холку держит… В общем, будем финансировать по возможности, вторым эшелоном. Вот, кстати, Коромыслову передайте лично, на представительские, так сказать… – И он вручил мне загодя приготовленный пакет.

Я пакет принял и учтиво откланялся. И понял, за что именно этот дядя получил геройскую звезду, и стыдливый смысл грифа уяснил, и свою тщету что-либо противопоставить всему этому бесстыдному и никчемному абсурду.

Мы все-таки азиатская страна.

Но, собственно, а чему удивляться после этой встречи с ответственным лицом, торгующим отечественными стратегическими углеводородами? Он хоть деньги нуждающимся от своих щедрот раздавал. А у нас в МВД сколько прощелыг орденами и медалями за свое лизоблюдство звенят? Ободрал колено о край канцелярской тумбы или споткнулся на паркете – орден Мужества. Знавал я и сержантов, за десяток лет за свое лизоблюдство добравшихся до звания «полковник».

Вновь позвонила Лена. И опять пропела застенчивым нежным голоском:

– Слушай, можешь помочь человеку с американской визой?

Я скрипнул зубами, решив до поры не устраивать выяснения отношений по поводу контрабанды.

– Какому еще человеку?

Она назвала имя известного всем эстрадного исполнителя и одновременно серьезного дельца, кому в визе было отказано из-за подозрений в его тесных связях с организованным криминалом.

– Это решается не в посольстве, а в Госдепартаменте, – сказал я. – Можно и не пытаться.

– Слушай, за единовременную визу люди платят полмиллиона долларов… Неужели ничего нельзя придумать?

– Обратись к президенту США, – сказал я. – Или к госсекретарю, на худой конец… Да! А какой смысл платить такие деньги за одну поездку?

– А ты представь, сколько тут по городам и весям русских общин. Он эту сумму компенсирует трижды как минимум!

– Идите на хер, леди. Не берусь. Отбой.

Я вновь пробежался по списку дел: предстояли визиты к двум банкирам, на ликеро-водочный завод, дабы в резерв будущих празднеств и всякого рода показух нам отгрузили грузовик качественного алкоголя, далее – наведаться на Старую площадь, где готова резолюция о выделении мне и Коромыслову двух участков под строительство загородных домов в районе Барвихи, причем не по кадастровой, а по нормативной стоимости, то есть за все про все – пять тысяч долларов с каждого, хотя на хрена мне этот участок?

Но пусть будет, ладно.

После совместная встреча с Аликом из «Капитала» и с нашими ветеранами из деловых и ушлых ребят, прислуживающими ныне одному из нефтяных магнатов. Алик выстроил свой офис напротив бензоколонки, принадлежащей моим бывшим коллегам, и прилагал все силы, дабы бензоколонку снести, ибо вонь от нее неблагоприятно влияла на служащих, важных гостей и клиентов, а бодрые отставники терять источник прибыли не хотели, предлагая уладить конфликт полюбовно. Их хозяин-магнат материально поддерживал как меня лично, так и наш Совет в частности, а потому приходилось, увы, впрягаться в разрешение конфликта.

Только к позднему вечеру мне удалось устроить встречу Есина с Тарасовым в отдельном кабинете ресторана, которым владела жена нашего борца с экономическими недоразумениями.

Негодяи разрешили свои недоразумения в течение получаса, не вступая ни в малейшие пререкания.

– Там один представитель швейцарской фирмы у меня… – говорил Тарасов. – Дело о контрабанде часов… Твои парни ведут… Поможем человеку?

– Ситуация управляемая, – отвечал Есин. – Но он, как мне сказали, упертый, диалог невозможен…

– Потому как на меня рассчитывает, – тонко усмехнулся Тарасов. – Не переживай, клиент ручной, от слова «прокуратура» седеет на глазах…

– А вот по контрабанде телефонов ты сейчас не за то дело взялся, – продолжил Есин, – напрасная суета. Инцидент на контроле у чекистов, завалишь и следователя, и судью, когда до его решения дойдет… Тут уж дай нам отличиться без своих рогаток, они тебе дороже встанут…

– Все понял, спасибо за вводную…

Затем Есин отбыл на иную очередную встречу, а мы с опальным чекистом остались наедине.

– Как ты сумел ввернуться в следствие и в суды? – спросил я. – И в таких широчайших масштабах?

– Расчет основополагающих точек системы, – пожал он плечами. – К тому же старые связи… Их надо было лишь организовать, связать между собой. Искусство компиляции.

– Так ты себя легализовал под прежним именем? – только тут дошло до меня.

Он самодовольно хмыкнул:

– А кого теперь-то бояться?

Тут он был прав: Решетов свое отыграл. Недавно я видел его, садящегося в машину у здания Совета Федераций. Он похудел, съежился, как заветренный сыр, говорили, серьезно болен, но мне думалось, что причина его пониклости таилась в ином: он стремительно хирел, находясь в вакууме безвластия, как хищник в тесном вольере. И компания ветеранов политической сцены тяготила его своим пустозвонством и практической никчемностью.

– Так теперь к тебе обращаться – кого «открыть», а кого «закрыть»? – спросил я.

– Если клиент не ходит под большим политическим заказом, – важно ответил Тарасов. – С Администрацией я не бодаюсь. А так – милости просим.

Он достал овальный серебряный цилиндрик, высыпал из него на чистую тарелку щепоть белого и плотного, как мука, порошка, нашинковал его сноровисто краем кредитной карты в три узеньких дорожки и, свернув трубочкой стодолларовую купюру, втянул кокаин в мигом порозовевшие ноздри. Пояснил сокрушенно: – Иногда себе позволяю. После напряженного трудового дня. Ты будешь?

Я, категорически не приемлющий наркотики, с негодованием отказался.

– Как знаешь, – пожал он плечами. – Продукт чистейший. Мне его опера из Наркоконтроля возят. Что хорошо – они его не разбавляют, не мелочатся.

– И много таких оперов в Главдури? – спросил я.

– А ты мимо их конторы прокатись и посмотри, какие вокруг машинки стоят. «Порше», «Мерседесы»… Впрочем, и у федеральной миграционной лавочки такой же автопарк. Всюду жизнь… И в эти департаменты, кстати, уже рассосалась половина личного состава вашего управления. Скучно у вас становится, Юра, ушли славные времена в историю, нет командной авторитетной руки и, главное, концепции. Живете текущим днем.

– Зато твоя концепция никогда не менялась, – сказал я. – Концепция всеядной пираньи. Или ты претендуешь на приверженность к какой-либо высокой идее?

– Я – нет, а ты? – спросил он.

– Мне хотелось бы ей служить, – сказал я. – Только все предыдущие наши государственные идеи, за которые сложили головы миллионы прекраснодушных людей, оказались ложными и преданными анафеме. А сегодня все идеи закончились, каждый выживает в одиночку и кормится, чем Бог подаст. И мы с тобой, довольно толковые ребята, способные на многое, живем, в общем-то, ради наживы, да и только.

– И мне нравится такое занятие, – сказал он. – Нормальная буржуазная жизнь. Западный стандарт.

– На Западе берущих взятки полицейских сажают в тюрьмы, – возразил я. – Как и посредников, за те же взятки устраивающих удобные судебные приговоры и вмешивающихся в ведение следствия.

– Но нам же с тобой нравится эта страна? – развел он руками. – И не нужен нам ни Запад, ни берег турецкий, ни арабские пустыни, при воспоминании о которых у меня начинаются колики. Ты чего завелся, Юра? Мы с тобой существуем в том укладе, что выпестован самой историей и законами бытия. Дергаться не стоит, ты в этот уклад уместился без зазоров, как аквалангист в гидрокостюм. Вот и грейся, защищенный от воздействия окружающей среды, но шумных пузырей не пускай, дыши ровно, не дразни акул. Плавай себе да ныряй за добычей. И следи за наличием финансового кислорода в баллонах. И знай: закончится он – тебе хана. Все, я пошел. С наших дел с Есиным ты в доле. Хочешь – от него получку принимать будешь, хочешь – от меня. Вот такое простое и ясное положение вещей, которым ты должен проникнуться. Пока, мой верный друг!

– Э, постой, – сказал я. – Мигалки, спецталоны, красивые номера – нужно?

– Да позарез просто!

– Но кандидатуры бандитов не проходят.

– Похлопочу о достойных людях, уверяю тебя!

– Такие есть?

– Первый – перед тобой!

Глава 6

И покатилась жизнь далее – основательная и привычная, и все у меня было в ней, и любые рычаги под рукой, и связи, и деньги, и уважение окружающих, все удовольствия и роскошь, о каких ранее и мечтать не приходилось, только никакой радости от своего благополучного бытия мною не ощущалось, ибо знал я, что качаются за моей спиной черные тени зловещих грехов, способные обрасти плотью каких-либо внезапных угроз и перемен, должных смести меня в прах.

И не зря я предчувствовал их, ох не зря!

При очередной встрече со Жбановым он, лучившийся довольством, как объевшийся сметаны котяра, поведал:

– Хорошие новости, Юра! Коромыслов уходит в министерство. Заместителем первого лица.

– Что же здесь хорошего? – охолодел я. – Опять перетряска конторы, опять новая метла…

– Как раз нет, – сказал он, решительно выставив в мою сторону ладонь. – Все под контролем. Начинается большая игра. Скоро сменится министр, и у нашего Феди будут все шансы занять его кресло. Но для атаки ему просто необходимо занять господствующую высоту.

– Это понятно…

– А контору возглавишь ты, – расплылся он в покровительственной улыбке. – Федя поддержит, он сюда никому постороннему сунуться не даст, здесь его люди, его карман, множество положенных трудов – одно охотхозяйство чего стоит… Да и в Администрации тоже склоняются к твоей персоне… И Олейникова ты устраиваешь, подсобит дед…

Когда после очередного совещания я задержался в кабинете у Коромыслова, то сказал ему в сердцах:

– Подумай сто раз, Федор Сергеевич, прежде чем лезть в вышину. Альпинисты покоряют вершины, но долго на них не задерживаются. И упоение победой у них длится считаные минуты.

– Зато им есть о чем вспомнить… – с легкомысленной усмешкой изрек он.

– Если не разобьются на неминуемом спуске. Слушай, дорогой ты мой генерал, – продолжил я с напором. – Мы с тобой сработались, отладили все механизмы, весь коллектив тебе верен и предан, у тебя три больших звезды, друг полпред, и здесь ты будешь сидеть годы и годы. Зачем выходить на скользкий лед?

– Эх, Юра, – сокрушенно произнес он. – Нет в тебе азарта, желания сыграть по-крупному… Так и промаешься в полковниках до пенсионной поры дачных грядок… А я верю в свой фарт. И даже если Система сожрет меня – о своих поступках не пожалею. Верю в свою звезду, если хочешь…

«Ради чего?» – хотелось спросить мне, но я лишь обреченно махнул рукой.

– Впрочем, – поправился он снисходительно, – в полковниках тебе не бывать, займешь мое место. Поспособствую всеми силами.

– Ты сначала себе поспособствуй…

– Ладно… Прикуси язык со смелыми советами. Забываешь субординацию.

Выйдя в растрепанных чувствах от генерала, отправился в свой кабинет, наткнувшись в коридоре на какого-то низкорослого кривоногого типа с сальными волосами и с прыщом на носу. Тип вежливо спросил:

– Простите, а где кабинет Шувалова?

– Ну, я Шувалов, – сказал я.

– Юрий? – уточнил он, и тут на меня повеяло чем-то опасным и нездоровым, как из топки крематория.

– Юрий, если угодно…

Тут глаза типа залились холодным недоумением.

– Ничего не понимаю… – пробормотал он.

«Вот он, посланец из прошлого!» – понял я, мгновенно вспотев от ужаса.

– А вы кто такой? – поинтересовался я равнодушно.

– Я из ГУВД, работаю сейчас по одному делу с подразделением Баранова. Миронов я… Майор Миронов.

– И что вам надо, майор?

– Дело в том, – молвил он нерешительно, явно теряясь в мыслях, – что когда-то я работал в области, потом уволился, а вместе со мной служил Юрка Шувалов, опер… Потом в министерство его перевели… А после – сюда. Ну, я подумал… А других Шуваловых здесь нет?

– Путаница в информации, – отрезал я, понимая: «Все, конец всей истории».

– Ну, извините… – пробормотал он, бочком отодвигаясь от меня.

Я вернулся в кабинет. Мысли путались. Но одно было ясно: этот опер обязательно прояснит для себя внезапное недоразумение, всерьез, чувствуется, огорошившее его. И разрушит всю мою жизнь.

Подо мной, как при землетрясении, начинала расползаться черными червяками трещин почва, и я пятками ощущал струящийся жар из адских глубин.

Что делать? Пригласить этого умника в свой кабинет и убить? И вывезти тело ночью в лес? Бред!

Я вызвал к себе шефа службы наружного наблюдения. Дал необходимые неформальные указания.

Действовал я по наитию, вслепую, совершенно деморализованный, рассуждая тупо: пусть «хвосты» отслеживают маршруты, а там придумается что-нибудь, когда он покинет контору и выдвинется в городские просторы…

А вот что надо: срочно оповестить Жбанова, тот отреагирует немедленно, направит самых лучших специалистов…

Но как же мне не хотелось убивать этого человека! Меня выкручивало наизнанку от этой мысли, бросало в холод и в жар, но я понимал, что никакого выбора здесь нет. И любое промедление означает мою погибель.

Через полчаса наружка сообщила, что объект покинул здание управления, сел в свой автомобиль и направляется в центр города.

От следующего сообщения у меня поднялись волосы дыбом:

Миронов вошел в бюро пропусков ФСБ!

Он расколол меня, сука… Он уже успел меня расколоть!

Я срочно вызвал к подъезду машину, сбегая по лестнице, набрал номер Олейникова и лихорадочно проговорил в трубку:

– В вашем бюро пропусков некто Миронов, майор из ГУВД… У него информация, которая не должна попасть посторонним. Срочно – задержать и изолировать! Я еду к вам. Прошу принять, товарищ генерал. Вопрос жизни и смерти.

– Да не суетись ты, – лениво ответил Олейников. – Все понял. Сейчас его отведут куда надо. Давай жми, мне через час в Кремль ехать…

И я как в бреду домчал до Лубянки, сунул местную ксиву едва ли не в зубы прапорам на входе и метнулся к лифту.

В секретариате заместителя главы ведомства меня встретили дружественными улыбками, рукопожатиями, и я несколько успокоился.

А встретивший меня Олейников, пребывавший в превосходном настроении после дела с отелем, дружески обняв, повел в свои покои, предназначенные для отдыха и бесед с близкими сотоварищами.

– Где этот Миронов? – спросил я. – И куда он шел?

– Вообще-то, сначала я хотел выслушать тебя, – сказал генерал. – Чтобы соблюсти правила игры, заполучив информационное преимущество. Но давай я сыграю белыми, хотя в наших традициях это считается глупой ошибкой. Твой майор шел в управление «М», к своему знакомому, вероятно куратору… И перехватили мы его чудом. И еще тебе повезло, коли рыло в пушку, что он сунулся прямо в контору, это нонсенс, коли он у нас в осведомителях. Полагаю, куратор не мог покинуть рабочее место, а у подопечного возник очень горячий вопрос. Ну, а теперь излагай ты…

И я изложил. Правду о перемене мест двумя авантюристами.

Олейников явственно и тяжело мрачнел, выслушивая меня. Когда же я завершил свою исповедь, встал из-за стола, подошел к окну. Спросил безразлично:

– И что предлагаешь делать?

– Не знаю…

– Забавная штука – жизнь, – качнул он головой. – Ну… ты же отныне профессионал, – произнес снисходительно. – И понимаешь, что таких свидетелей не оставляют в живых. Но сначала давай подумаем о тебе. К истории твоего внедрения в милицию я отношусь негативно, и достоин ты, чтобы снести тебе голову, но нас много связывает… К тому же если подняться над ситуацией и рассмотреть ее философски, то в жизни ты оказался на своем месте. Причем в качестве весьма достойного для него персонажа. Я, кстати, всегда вторым планом удивлялся несоответствию твоей личности с милицейской карьерой. Ты не мент, ты умнее и шире. А потому, наверное, пережил череду начальников и не погиб по дороге к своей сегодняшней должности в ваших безжалостных междоусобицах. Но в этом здании, Юра, основной принцип отношений и работы – целесообразность. И вот я взвешиваю ситуацию весами этого принципа. И думаю: а почему бы тебе не помочь? Для нас это взаимовыгодно. Приобретаю себе вечного должника. А сдать тебя, памятуя историю наших взаимоотношений, превосходно всем известных, – значит добровольно выставить себя в роли доверчивого идиота. С другой стороны, ликвидировать честного информатора, прибежавшего к нам с доносом, – такой грех я себе на душу не возьму. А рванул он сюда, потому что испугался, что может покинуть твою контору частями, в мешке, и, как опытный опер, прочухав неладное, поторопился нейтрализовать все вероятные инсинуации с твоей стороны. Теперь вечный вопрос: что делать? Отвечаю: я спущу ситуацию на тормозах, а уж далее – сам… Без подсказок.

– А что мне делать сейчас?

– Сиди здесь, пей кофе, коньяк… Только не звякай посудой. Дверь будет закрыта неплотно, ты все услышишь…

Миронова ввел в кабинет генерала его помощник.

– Ну-с, – сказал Олейников, – присаживайтесь, майор милиции. Чем угодно заинтересовать наше ведомство? Или предпочитаете говорить с офицером, с которым вы на связи?

– Да, желательно…

– Тогда поверьте, что лучше вам поговорить со мной, – сказал Олейников. – Лучше и для вас, и для вашего куратора. Тем более я примерно представляю себе ту информацию, что не дает вам покоя.

– Шувалов… – произнес он как пароль.

– Ну, есть такой известный борец с оргпреступностью, что дальше?

– Тут странности… – произнес Миронов и далее подробно и весьма грамотно изложил о странностях.

– Молодой человек, – выслушав его, произнес Олейников. – Вы все сделали правильно, вы пришли по адресу, и я рад, что в нашей милиции работают столь квалифицированные сотрудники. Наши секретные сотрудники. Но в данном случае ничего увлекательного вы нам не сообщили. Объясняю: существует государственная задача нахождения упомянутого вами лица в органах внутренних дел.

– Ах, вот как…

– И постарайтесь события сегодняшнего дня устранить из своей памяти, – продолжил Олейников. – И тем более где-то озвучить их. Вы что-нибудь говорили куратору?

– Только о необходимости срочной встречи.

– Очень хорошо. Ваша информация не для его уровня. Сейчас вы пойдете к нему и скажете, что вам надо срочно одолжить деньги на покупку машины, к примеру. Есть, мол, выгодный вариант, вы мечетесь в поисках средств…

– Я все понял. Даже не беспокойтесь, товарищ генерал-полковник.

– Приятно иметь дело с умным человеком. Ну, прощайте. О, кстати, подарю вам сувенир на прощание.

– Это что, пуля от пулемета? – раздался озадаченный вопрос Миронова. – Зачем мне?

– Да сувенир, зажигалка, сегодня кто-то принес… – через смешок произнес Олейников. – Поставьте на видном месте дома, в кабинете, вспоминайте нас.

– Какой там кабинет! Пятый год из коммуналки не выберусь…

– Плохо честные менты живут, и это прискорбно, – посетовал Олейников. – Но еще хуже, что их так мало. Ну, удачи, майор.

«Да, подарочек со значением, и как преподнесен!..» – мелькнуло у меня.

– Ну-с… – Олейников открыл дверь, за которой я томился. – Дальше – по обстоятельствам. – Развел устало руками. – Но ситуация мне не нравится. Однако повторяю: сам думай, как и чего. Пропалывай историю. Тебе просто повезло, что покуда из нее вынырнул лишь этот персонаж. Да и аферу вы провернули во времена смутные, сейчас бы такое не прошло. А, работай твой тезка даже тогда в каком-нибудь пусть мелком, но устойчивом подразделении, спалились бы вы давно, ибо любой московский милиционер уже за полгода обрастает вечно волочащимися за ним связями. Да и он, тезка, тоже везуч до поры. И о нем подумай, Юра. Понимаешь, в каком смысле. Плохо это, но куда деваться от законов нашего жанра? Только вот насчет меня беспокоиться не изволь. – Он криво усмехнулся. – Дороже встанет…

– Да вы о чем, товарищ генерал-полковник?!

– Брысь отсюда!

С Мироновым я вновь столкнулся в конторе через два дня.

Рассеянно кивнули друг другу, а потом он, словно тяжело решившись, произнес мне вслед:

– Простите, могу к вам обратиться?

Я неторопливо подошел к нему, произнес неприязненно, приблизив лицо к лицу:

– Ну?

Со лба его, медленно набухая, катились нервные, тяжелые капли пота. Он явно трусил, и ноги его мелко дрожали, подгибаясь.

– Я ничего не знаю и не желаю вникать… – произнес он. – Но поймите меня правильно… Я говорил с человеком такого уровня…

– Ну, – брезгливо повторил я.

– Я невольно угодил в расклад, который в любой момент может стоить мне головы, – суетясь глазами, прибавил он. – Я чувствую… Тем более знаю, как на Лубянке решаются дела…

– Бывает всякое, – согласился я примирительно.

– Тогда – разговор между нами, – отважился он. – Если что-то случится со мной – все получит огласку. Самую широкую. И плевать мне на всякие большие звезды, секретные операции…

– Стоп, – положил я ему руку на плечо. – Ты что-то слил на сторону?

– Нет, я подстраховался иначе.

– Ты псих и недоумок, – сказал я твердо. – И очень плохой опер. Трусливый и недалекий. Ты не просчитал одной очевидной вещи: уже сегодня ты бы поведал, будучи в определенном месте и в окружении определенных людей, о всех своих страховках и хитромудриях. Ты глупо и недальновидно переборщил. Но я тебя прощу. Хотя твоя впечатлительность меня настораживает.

И я спокойно пошел себе, раскланиваясь по пути с сослуживцами. И ноги сами привели меня в отдел Баранова.

Мы обнялись с испытанным товарищем и партнером.

– Случилась большая лажа, – сказал я. – К твоему отделу прикомандирован некий Миронов из ГУВД. Ходить вокруг да около не стану: мне надо его очень серьезно подставить. Подвесив на свой крюк. Такое у меня задание сверху. Если не выполню его… – Я выдержал паузу. – Тебя устраивает твой сегодняшний начальник? – Ткнул себя пальцем в грудь.

– Еще как… – невозмутимо отозвался Баранов.

– Тогда надо снять проблему.

– Так, может, ее снять вообще? – вопросил, не дрогнув ни одной чертой лица, начальник отдела заказных убийств. То бишь их расследования.

– Вероятен нежелательный резонанс, – равнодушно промолвил я, сам же едва справляясь с охватившей меня дрожью.

– Один козырь компромата бьется другим, такое тоже устраивается, – ответил он опытно. – Не беспокойся. Уж кому-кому, а этому кадру мы дадим по жопе.

– Каким образом, какой дубиной?

– Начнем уже сегодня, у меня десяток вариантов. Тем более месяц назад на него с трудом закрыли дело по неправомерному применению оружия. Еще один эпизод – и ему не выпутаться. Да ты иди, считай, движок завелся, я у руля, а дорога известная. Ты помнишь, чтобы я когда-нибудь маршрут не прошел или тормоза включил?

– Если какие расходы…

– Да ты серьезно расстроен, коли такое мелешь…

Я вошел в кабинет, скинул пальто, уселся за стол, и тут ко мне ворвался запыхавшийся Акимов:

– Срочно! Всем, кому выдавались разрешения на мигалки, сообщи: все аннулировано, у гаишников прокурорская проверка, дан приказ отбирать документы для служебных расследований, полный крантец!

– Ты интересный парень, – сказал я. – Люди платили деньги за год вперед, а отъездили всего ничего… И как на меня посмотрят – не подумал?

– Юра, но кто бы мог знать?!

– Да мне плевать! – треснул я кулаком по столешнице. – Где ты – там блудняк и облом! Чего я вообще тебя в конторе оставил?! – Я дал волю чувствам после нервного напряжения, от которого меня все еще колотило, как в гриппозной лихорадке. – Да тебя в постовые отправить надо, недоумка! Кретин, мразь! Дешевый мошенник!

Я, конечно, переборщил. Акимов почернел лицом от обиды.

– Мы вернем деньги, – тихо и смиренно произнес он. – Но люди должны понять, а вернее, те, кто ездит с мигалками, прекрасно понимают, в какой стране мы живем… И насчет кампаний по якобы борьбе с коррупцией в курсе, и воспринимают их соответственно… Тебе лень звонить по всему списку? Давай его сюда, лично буду в извинениях рассыпаться…

– Деньги – на бочку! – рявкнул я. – Все!

– Всю сумму не вернут, – произнес он невозмутимо. – Посчитают время использования разрешений в процентном отношении.

– Вот как! – сказал я. – Забавный торг. Знаешь, что я сделаю?.. – Я устало привалился к спинке кресла. – Я пойду к Коромыслову. С завтрашнего дня он замминистра. И вся автоинспекция, и прочие родственные ей службы страны в его прямом подчинении. Я безо всяких экивоков поведаю ему, в какую историю вы меня впутали. И ко мне он отнесется снисходительно, даже не сомневаюсь. Тем более пострадали уважаемые члены Совета, дружбу с которыми он бесконечно ценит. А случившееся недоразумение со своим вступлением в должность расценит как весьма полезный прецедент для начала кардинальной расчистки своего хозяйства, которую он уже сладостно предвкушает…

– Проходили, подавится, – мрачно буркнул Акимов.

– В итоге – конечно, – согласился я. – Но головы твоих дружков покатятся по сторонам, это даже не сомневайся.

– И моя, значит, тоже? – равнодушно поинтересовался он.

– Я тебе обозначил условия. Я отвечаю перед людьми, ты – передо мной, а твои жулики, соответственно, по вертикали… Так что крутись. Или у тебя деньги закончились? – прищурился я зло.

– Представь себе, – ответил он. – Я попал в плохую историю. А то бы, думаешь, стал заниматься всякими мигалками?..

– В какую историю?

– Неважно. Этим с друзьями делятся, Юра. А мы с тобой уже не друзья. Кто нашел друга, тот нашел клад. А кто нашел клад – не ищет друга. Ты большой начальник, вхож в круг политических деятелей, генералов, да и сам скоро таковым станешь, орешь вот на меня, гляди, скоро и сожрешь, не подавишься… Да и кто я тебе? По сути, свидетель твоей карьеры. А таких уничтожают. – Он пожал плечами. – Что же, я готов. Рапорт могу накатать хоть сейчас. А деньги… Приказ понял: вернуть полностью.

Только тут я заметил, что Акимов сильно поистрепался в одежде, на руке его дешевые часы, а в потускневшей шевелюре обильно прибавилось седых волос.

– Так что у тебя произошло? – спросил я.

– Мое личное дело! – отрубил он глухо и мрачно.

Так, все ясно. Мне вспомнились его откровения о редких, но метких запойных влечениях к карточным столам и к рулетке…

– А… с Алика-то получаешь? – спросил я. – Там как бы на жизнь должно хватать…

– Алик уже давно имеет дело с тобой и только с тобой. Второстепенные персонажи ему не нужны, – ответил он. – Познакомили они его в свое время с перспективным человеком, теперь – до свидания!

– А Баранов? – удивился я.

– А Баранов чего пикнет? Ты его начальником отдела оставил, наградами осыпал, дела у вас…

Я понял: речь идет о снятии эпизодов со злодеяний Евсеева.

Ну, если исходить из законов жанра, как недавно говорил Олейников, Акимова и впрямь пора списывать. Тем более озлился он на меня всерьез и непоправимо. Только совесть мне того не позволит.

– Ладно, ты ничего не должен, – сказал я, медленно подбирая слова. – Иди, разберусь сам.

– Не, – глумливо покачал он головой. – Я все отдам. Кровью выхаркаю, но отдам. И никак иначе. Разрешите свалить, гражданин начальник?

– Дурак ты…

– Зато ты у нас ослепительный умница!

– Надуманное это у тебя, на обидах мелких взращенное… – начал я, но он уже затворил за собой дверь.

Да и пусть себе проваливает… Никогда его не любил. Да и невелика потеря такие друзья.

К концу рабочего дня ко мне в кабинет наведался Баранов.

– Ну, – произнес торжественно, – все сляпали грамотно, раскрутились за день…

– Излагай.

– Наливай, я без ног… – откинулся он на пискнувшем под тяжестью его мощного носорожьего туловища кресле. – Только что из министерства, отработал с их технарями…

Я достал из секретера коньяк, попросил секретаршу принести закуску из холодильника, стоявшего в приемной, фрукты и сок.

– Развел я его так, – степенно начал Баранов. – У меня свежий висяк по убийству, там был оставлен пистолет. Копаный «Вальтер». Без отпечатков. Он заходит ко мне в кабинет, ствол лежит на столе… Ну и…

– Поинтересовался, – предположил я.

– Конечно. С копателей, говорю, срезали. Только не понимаю, сетую, как он разбирается, привык исключительно к «Макарову»…

– И он тебя просветил?

– Да, парень знает толк в злых игрушках…

– Дальше?

Он выдержал паузу, чокнулся вдумчиво, выпил. Спросил:

– Правильные слухи, что Федор Сергеевич тебя на хозяйство устраивает?

– Вроде того…

– Хорошо бы! – Отер костяшкой пальца губу. Продолжил: – Ну, поблагодарил я его за науку, снял услужливо с лацкана пиджака выпавший из его прически волосок да в урну бросил, на бумажку чистую, дно застилающую… А потом в экспертизу поехал к людям проверенным, далее – к корешкам из управления «К», знатокам высоких технологий…

– И что в итоге? – обронил я.

– В итоге, – наклонился он к моему уху, и я невольно поморщился от резкого и кислого запаха пота, исходившего от него, – у нас есть ствол, на внутренних частях которого имеются два четких фрагмента отпечатков, оставленных злодеем по неосторожности. Внешние отпечатки, понятное дело, стерты. Далее: изъятый с трупа волос неизвестного, вероятно убийцы, обыскивавшего жертву, и зафиксированная между ними переписка по интернету. Невнятная, но в ней фигурирует назначение встречи на роковой день и час…

– Это как возможно? – поразился я.

– Убийца похитил компьютер погибшего, но выяснить почтовый адрес не проблема, – поведал Баранов. – А уж взломать код… Сам понимаешь. Тем более он у нас пасется, пользуется техникой, даже в карты играет на сайте «убей рабочий день». После придумалась переписка. Ты можешь ее уничтожить, но ее тень остается и восстанавливается профессионалами в прежнем оригинале. Таким, Юра, образом, можно сделать из уважаемого человека педофила и любого морального урода. Ты даже не будешь и подозревать об этих компьютерных кознях, пока к тебе не придут ребята с наручниками и не предъявят улики: оплаты счетов за всякого рода темные услуги, переписку с криминальными менеджерами… А после – факты в газету, и хрен отопрешься и отмоешься. Мы еще хлебнем с этими новыми технологиями, помяни мое слово! Вот так! В общем, плачет по Миронову тюрьма. Слезами горючими. Такой вывод. Ты завтра собери совещание по месячным итогам работы отдела, я его туда вытащу. Настойчиво, потом он это припомнит, проникнется, откуда ветер… Короче, объясни ему, куда он втюхался. Не знаю, за что твои патроны на него взъелись и кому он на мозоль наступил, но, если был конфликт, теперь паритет в нем полный… Окончательная ничья.

Я слушал его – циничного многоопытного мастера от полиции, добросовестно спасающего мою шкуру, во имя, естественно, собственных перспектив, – и меня постигало странное чувство: будто в жизни моей настал переломный момент, будто высшим силам, игравшим мною, как куклой, в какую-то забавную для них игру, игра прискучила, и они оставили меня, некогда ими взлелеянного, на произвол дальнейшей судьбы и отправились в даль невозвратную по иным делам или к иным развлечениям.

И это было острым, горьким и бесповоротно обреченным ощущением. Ощущением неизбежного краха.

Или еще поборемся? Отрешимся от неудач, перехитрим врагов, пойдем наперекор невзгодам, переживем очередное испытание, ведь, сколько их было!..

– Я твой должник, – протянул я руку Баранову.

– Надеюсь, – ответил он.

И в голосе его прозвучала, как показалось, тень некоей затаенной угрозы.

А что? Уж этот упырь, имея козыри на руках, легко может добиться откровенности от Миронова, а затем стальной хваткой пережать мне горло. Правда, не знает он о моих тайных заокеанских покровителях, ничуть его таланту в грязных каверзах не уступающих и способных, покрывая своего ценного агента, растереть его в пыль.

И что-то, видимо, в моем взоре промелькнуло, как отсвет той далекой, неведомой мне злодейской шпионской кухни, бесчеловечной ее жаровни, и отпрянул вдруг от меня Баранов напряженно и задумчиво, как от провода оголенного, кольнувшего его злой силой тока, и молвил, сглотнув, по-лакейски услужливо и пугливо:

– Чего мы о долгах-то мелочных? За дружбу давай выпьем, за беззаветность друг к другу, а счеты крохоборам оставим, кто всегда в одиночку, как в гробу персональном…

– Ну, за нашу братскую могилу! – поднял я рюмку.

– Ты и шутишь, шеф… – укоризненно зыркнул он на меня. – Ну-ка, смени тост…

– За нашу контору! – нашелся я. – Она нам дала все-таки очень много… И не перечислишь…

– Она дала нам все! – с чувством произнес он. – Все… что мы собой и являем! До дна!

А темная полоса моей жизни между тем неуклонно дополнялась наливающейся чернотой.

Миронова, естественно, я прижал, что вовсе не освободило меня от неясных страхов, Олейников от меня отстранился – пусть не в делах, но в наших некогда теплых и дружеских взаимоотношениях, истаявших без следа. На работу я ездил по инерции, безрадостно, и данную мне Богом жизнь ощущал отчужденно, словно со стороны, не находя в ней ни смысла, ни трогающего моего сердца ответного к ней благодарного чувства.

После ухода Коромыслова в министерские дали исполняющим обязанности начальника главного управления был назначен не я, а Шлюпин. В отношении моей персоны сработал некий тайный тормоз. Какой – никто не знал. Разве Жбанов, с досадой мне пояснивший:

– Федя решил подержать лапу на своей прежней позиции. Думает дать задний ход, если не получится с креслом министра. Почему Шлюпина на хозяйство учредили? Он – управляемый, ты – нет. И пока у Коромыслова не сыграна главная игра, он тебя придержит под уздцы. Я ему активно противоречил, но все без толку… И, в общем, он прав. Если он отступит на прежний рубеж, во главе рубежа должна стоять фигура невзрачная, шаткая, принципом лизоблюдства и послушания проникнутая, а ты ведь так развернешься и поднимешься, что он от тебя как от стены каменной отлетит… Вот выбьется в министры, тогда и назначит кого надо…

– Я совсем не уверен, что он выбьется на первую должность, и совершенно не уверен, что в шефы конторы протолкнет меня, коли случится чудо с его назначением…

– Это почему?

– Потому что в министры жаждет попасть персонаж, полюбившийся президенту, некогда работавшему с ним, своей исполнительностью, добросовестностью, чинопочитанием и, наконец, чекистским прошлым. Это копия Шлюпина, кстати. Это стереотип полицейского идола на все времена, сделанный из оцинкованной, нержавеющей жести. Это роботы с легким налетом человеческих чувств и эмоций. Прикажи им родную мать расстрелять – расстреляют. И потому умные функционеры выбирают себе в подручные таких существ. Эти не подведут. И не зря Коромыслов в свое время привел сюда какого-то невзрачного Шлюпина, и не зря задобрил его генеральскими погонами со своей подачи в обмен на окончательно неподкупную верность. Естественно, покуда он, Коромыслов, при делах. А я – да, я непредсказуем. И по здравому размышлению решил наш генерал-полковник не рисковать с опрометчивыми назначениями. Так что, мистер Жбанов, при всех ваших потусторонних связях едва ли я удержусь и на прежних редутах…

– Разумные доводы, но удержишься, – сказал он, сам же, чувствуется, моими доводами озабоченный и раздосадованный.

А мне-то, впрочем, на все свои дальнейшие назначения и разжалования было по большому счету категорически и презрительно наплевать.

Все в нашем мире решали деньги, все заключалось или в их наличии или в отсутствии, все карьеры основывались на их обретении, а моя нынешняя задача заключалась не столько в умножении капитала, сколько в его сохранении. Вот актуальнейшая из задач!

Ибо теперь я уверился: любая социальная состоятельность зиждется не на высоких духовных качествах, не на таланте и мастерстве, а измеряется способностью платить и зарабатывать. Все остальное – душеспасительное лукавство в пользу бедных, дабы те смогли обожествить свою нищету смыслом ее высокого предназначения, отвергающего блага земные, тленные, и смирились бы с ней в ее безысходности, от их же неуклюжести и тупоумия происходящей.

Итак, в конторе наступила эра владычества недалекого и осторожничающего Шлюпина. Весьма, надо отметить, основательного и предусмотрительного скромняги.

Никаких устоев, заложенных Коромысловым и чередой предыдущих начальников главка, он не отринул, сохранив фонд, Совет, не уволив никого из сотрудников, и даже не переехал в кабинет первого лица, хотя там каждодневно производилась приборка. То есть вел себя как тишайший затаившийся умник, выгадывая время и осторожно манипулируя собственными рычагами, способными утвердить его окончательным начальником на ныне занимаемую им должность.

Торжествовал тыловик Филиппенко, обнадеженный, видимо, своим скорым переводом на позицию первого милицейского начальника в родимую область, хотя перевод этот, как мне казалось, подозрительно затягивался, несмотря на отстроенную заимку с баней в охотхозяйстве и состоявшуюся закупку лошадей, тракторов, егерей, штат воскресных шлюх и перемещенных в местные складские помещения ящики водки от ее прямых изготовителей в порядке благотворительной помощи.

Однако в оперативной деятельности управления произошли значительные перемены. Шлюпин связывал как меня, так и Есина по рукам и ногам. Никаких конфликтов со сколь-нибудь влиятельными особами, стоящими за нашими разработками, ни единого противостояния с прокуратурой, ни малейших трений с министерскими фискалами он не допускал. Вернее, пытался не допустить. Ибо командовать-то он нами командовал, но особенно не выпендривался, понимая, что владеет ситуацией по формальному признаку, как назначенная властью домохозяйка над матерой, вросшей друг в друга бандой.

Есин при своих перегибах отмазывался коммерческой целесообразностью операций, всякий раз нейтрализуя гневный разнос начальника пухлыми конвертами, а я отделывался идейными соображениями и несокрушимостью доказательств в отношении разного рода мазуриков со связями, отправляемых стараниями моих оперов за решетку. К тому же на многих и многих стоявших у власти негодяев у меня имелся убийственный компромат как в виде документов, записей их пикантных бесед, так и разного рода фото– и видеосъемок.

Краткую свободу действий нам предоставил отпуск Шлюпина и его отъезд на курорт в Таиланд, где его укусила обезьяна, и ему пришлось задержаться там еще на неделю для прохождения курса лечения и специфических прививок.

В это время был взят с поличным отставной генерал Службы внешней разведки, грешивший аферами, – учредитель дутой строительной компании, бессовестно надувший вкладчиков и заказавший убийство инициатора по возбуждению на него уголовного дела.

– Мне идут звонки со всех сторон! – бушевал вернувшийся на командное место Шлюпин. – Из Думы, из правительства…

– А мне-то что? – пожимал я плечами. – Позвонил Олейникову, сообщил. Он сказал: работайте принципиально. Что я мог сделать? Вы в отпуске… Связаться с вами не получилось. Позвонил заместителю министра, изложил точку зрения госбезопасности. А тот при упоминании о ГэБэ в лужу превращается, видимо, хлебнул в свое время или генетическая память о тридцать седьмом годе прошлого века…

– Но мы же именно сотрудника ГэБэ и сажаем! Да какого!

– Так ведь отставного… А ориентироваться надо на действующих! Был бы вам сейчас спущен фас на Решетова – вы бы дрогнули?

– Вообще-то… – призадумался он ненароком. – Ну, неважно. Все у вас как-то рискованно, Шувалов, сплю я с вами плохо…

– Вообще-то, я вас в своей постели не припоминаю.

– Что?! Слушайте… Я все же генерал! Попридержите язык!

– Ну, извините, переборщил.

– Ладно, – едким тоном подытожил он. – По линии государственной безопасности мне относительно вас беспокоиться не стоит. Вы там человек свой, вам виднее… Но поскольку вы не скрываете своих очевидных связей с руководством наших коллег, разрешите вопрос: отчего бы вам не перейти туда?

– Я не устраиваю вас здесь?

– Я в смысле целесообразности карьеры…

– Благодарю за беспокойство о моей персоне. – Я направился к двери.

У выхода из кабинета обернулся, спросил без задних мыслей, механически:

– Тут ваша секретарша жаловалась, что у нее принтер все время хандрит, а мне одна полиграфическая фирма, шеф которой входит в Совет, предлагает в качестве подарка списанную с баланса, но вполне исправную технику. Берем?

Шлюпин пожевал губами. Молвил раздумчиво:

– Спасибо, конечно. Только жучков в эту технику от ваших друзей в мою приемную не надо…

– Я оценил вашу шутку, – кивнул я.

– И пожалуйста, – просяще произнес он, – положение управления неопределенное, избегайте скандалов и конфронтаций… Работайте осторожно.

– На уровне городского отдела внутренних дел? – спросил я. – Ладно, давайте пошлем наших волков на улицы, пусть охотятся. Но они и с улиц вам крупную дичь притащат, на которую нацелены годами и традициями… И дичь под их клыками опять захрюкает не в ту степь…

– Шувалов! Вы поняли, о чем я…

Да, я понял: Шлюпину была необходима тишь да благодать, дабы сомнительными инцидентами историю своего руководства не обременить, выдвинувшись на вожделенное утверждение в безусловные начальники конторы.

В принципе, подобный расклад меня устраивал. И Есин, и я были ему необходимы, и вряд ли бы он сподобился поменять нас – лояльных к его персоне, исторически владеющих ситуацией среди оперов, пользующихся непререкаемым авторитетом, чутко угадывающих тактику и стратегию – на новый командный состав, должный притираться к подчиненным годы и годы. И столь же долго приноравливаться к политическим обстоятельствам, сторонним интересам, которые, кто знает, какими опасными гранями для него, Шлюпина, обернутся.

Так что за свое служебное будущее при нынешнем шефе особенно волноваться не приходилось.

И на очередной формальный разнос по поводу мероприятий моих подчиненных, упаковавших мэра одного из областных центров, прилегающих к столице, по поводу двух заказов на убийства неугодных мэру чиновников, восставших против него, я смиренно отвечал:

– Звонкие результаты работы – прежде всего признание вашей компетентности, товарищ генерал. И вашей силы.

– Но вы поставили на уши буквально весь город! На ваших сотрудников три жалобы в областную прокуратуру!

– Им пришлось действовать по обстоятельствам.

Мои ребята и впрямь работали в условиях невыносимых, местная власть то и дело вставляла им шпильки, а прокурор, тесно связанный деловыми отношениями с мэром, потребовал провести опознание свидетелями нанятого убийцы, затянутое до срока истечения задержания, то есть за два часа до полуночи, когда подобрать адекватных его внешним признакам лиц было в принципе невозможно, тем более убийца был ростом под два метра, гориллообразен и скуласт, как четыре монгола.

Как всегда, проявил находчивость опер Боря Твердохлебов, давший команду патрульно-постовой службе задерживать все машины, проверять пассажиров и лиц, соответствующих приметам, указанным в ориентировке, после чего незамедлительно волочить их в местное управление.

Прокурорские уловки не помогли: вскоре в один из кабинетов набилось около десятка подходящих персонажей, часть из которых пребывала в подпитии, а потому в опасении потерять водительские права была готова на любое сотрудничество с нами.

Прокуратуре волей-неволей пришлось пойти на попятную, убийцу опознали, он дал признательные показания, и на мэре защелкнулись наручники.

– Ладно, идите, Шувалов, и заклинаю вас: пожалуйста, осмотрительнее, взвешивайте решения… Обстановка – ох, непростая! – в который раз простонал Шлюпин.

Непростую обстановку в конторе прежде всего сам он и создал: попробуй отлучись с места, сразу же звонок в дежурную часть: кто из руководителей отделов покидал территорию управления, когда вышел и когда вернулся?

Два раза в месяц устраивался показной строевой смотр. Естественно, все сотрудники обязаны были предстать перед Шлюпиным в униформе.

Факт отсутствия казенной машины после восьми часов вечера на служебной стоянке подразумевал служебное расследование.

Подразделениям было выделено лишь двадцать минут в месяц на ведение междугородних телефонных переговоров во имя экономии бюджетных средств, и для документирования переговоров были заведены журналы учета. Финансовые отчисления на агентуру срезаны под корень – мол, стукачи сами прокормятся, нечего баловать!

После пошла кампания за чистоту лексической национальной традиции в служебной документации.

– Употребляем недопустимое количество иностранных слов в справках и в протоколах, – вещал Шлюпин на очередном совещании. – Предлагаю вашему вниманию пример объяснительной записки: «Поскольку мне пришлось покинуть помещение, где находился задержанный преступник, я зафиксировал киллера наручниками у батареи центрального отопления, но, когда вернулся обратно, свободной рукой он вызывающе занимался онанизмом, семантически отождествляя данный нонсенс с аббревиатурой нашего министерства, что вынудило меня на радикальные действия, в дальнейшем спроецированные в жалобе потерпевшего…» – Шлюпин прервался. – Откуда взялось это иностранное «киллер»? – молвил брезгливо. – Есть прекрасное и адекватное, я бы сказал, русское слово: «убийца»… «Аббревиатура», «семантически»… Мы отрываемся от истоков языка.

– А чего с «онанизмом» делать? – вопросил один из начальников отделов туповато.

– Ну… можно назвать это… самообладанием, – подумав, молвил Шлюпин. – Впрочем, это неудачно, наверное. Слово перманентного свойства, аналог подобрать нелегко… Да! – вдруг припомнил он. – Но есть ведь другие артисты! Вчера читаю протокол. Составлен нашим молодым сотрудником. Извольте послушать, как протокол начинается: «Вечерело, лаяли собаки…» Господа начальники отделов! Вы куда смотрите? Вы хотя бы из интереса читаете творчество подчиненных? Скоро здесь будет литературный кружок! Зеленая, так сказать, лампа…

Тут прозвенел телефон спецсвязи, стоявший на приставном столике, Шлюпин снял трубку, выслушал неведомого собеседника, после чего вытаращил глаза и, отвалив челюсть, ошарашенно просипел, оглядев собрание:

– Все свободны, товарищи…

И собрание бодро задвигало стульями, расходясь. И каждый, конечно же, торопился в свой кабинет, ибо на физиономии генерала читались такие потерянность и уныние, подразумевавшие некую глобальную для всех нас новость, что первостепенной задачей следовало новость узнать, уяснить, а далее вычислять, какого рода очередная неизвестность накроет контору и как нам предстоит в ней, неизвестности, выживать.

Через полчаса секрет ошеломленности Шлюпина раскрылся: Коромыслов проиграл схватку за кресло министра, но, хотя и оставался в заместителях, судьба его была предрешена: новый хозяин МВД не любил амбициозных подручных, да еще и с историей их противостояния его карьерному росту, а потому на дальнейшей служебной перспективе уважаемого Федора Сергеевича можно было поставить гранитный могильный крест. В два его роста.

Позвонил Жбанову.

– Слышал?

– Да, большое несчастье…

– Да плевать мне на этого Коромыслова. Что будет у нас в конторе? Утвердят Шлюпина, или возможны варианты с моей персоной?

– Ничего неизвестно, все шатко…

Весь следующий день я добывал информацию о настроениях в верхах по поводу кандидата на шефа конторы.

И добыл ее, малоутешительную. Выбор персоны на роль главы нашего ведомства взял на себя президент. Лично. Ознакомившись, естественно, со списком предлагаемых на руководство персонажей.

Но какие именно мысли по данному поводу бродили в голове первого лица государства, не знал никто. А уж повлиять на них мог только Господь Бог, чьим помазанником он являлся.

К тому же, надо отдать должное, рекомендации рекомендуемых и рекомендовавших президент анализировал холодно, беспристрастно, на поводу у чувств не шел, а руководствовался исключительно целесообразностью – в лучших традициях той секретной службы, где некогда тянул лямку.

Оставалось одно: ждать.

Но душу мою бередило предчувствие непоправимых перемен, и пустое ожидание их представлялось занятием никчемным, трусливым, цеплянием изломанными ногтями за гладкую стену, с которой я неуклонно соскальзывал.

Была и иная аллегория: я напоминал себе летчика, готовящегося совершить посадку лайнера, исчерпавшего запас керосина, на некую аварийную полосу.

Лайнер еще пребывал на рабочей высоте, снижения его крейсерской скорости не ощущалось, но я-то знал, что и топливный, и физический ресурсы выработаны, что истекающие мгновения уверенного парения безжалостно кратки и надо аккуратно снижаться на подходящий ровный бетон под шасси, выгадав маневр, остаток топлива и надежный аэродром.

Только какой?

Позвонил шпион Жбанов:

– Ты срочно нужен, жду.

Естественно, пришлось тащиться к нему на рандеву.

– У нас есть информация, что Олейников плотно работает по Ходоровскому, – начал он с места в карьер. – Ты в курсе?

– Понятия не имею, – хмыкнул я, внутренне подобравшись.

– И есть информация, что по уголовным шахерам-махерам Ходоровского сведения ему сливаешь ты, – продолжил он.

– Забавные слухи, – откликнулся я, размышляя, что в окружении генерала существует двурушник, которого непременно следует разоблачить.

– Хорошо, поставим задачу иначе, – внезапным посуровевшим тоном произнес он. – Надо внушить Олейникову симпатии к хорошему парню, готовому щедро отблагодарить вас за поддержку и отстранение его от всяческих инсинуаций спецслужб. Уничтожить ядовитые материалы, составить список всех умников, кто сунул нос за кулисы…

– С последующей их ликвидацией? – спросил я.

– Какая тебе, на хрен, разница?.. Ну? Ясно?

– По-моему, ты нервничаешь, – произнес я мягко. – Тебя, чувствуется, всерьез напрягли заокеанские боссы. Их можно понять: сплошные провалы лучезарных надежд относительно всякого рода кадровых назначений. И ситуацией твои хозяева не владеют. А потому, господин Жбанов, учти для себя: надежды на всемогущество наших покровителей – всего лишь иллюзия, не тешь себя ею. И формулируй поручения корректно. Что значит – склонить Олейникова к либеральности по отношению к Ходоровскому? Как остановить машину, нацеленную на его уничтожение? Подразумевается взятка?

– Вот именно. Поскольку от тебя он ее примет.

– А что подразумевают услуги за взятку?

– Уничтожение всей доказательной базы, редактура досье, оперативных материалов… В точности так, как было сделано с Волоколамским в свое время…

– Ничего не понимаю! – искренне изумился я. – Ходоровский готов к борьбе с государством? Он принципиально идет в одиночку на схватку с армией? Да ему чемодан бы успеть собрать…

– Я тоже не понимаю позиции наших… старших товарищей, – стесненно произнес Жбанов, – но такова политическая ситуация. Может, им нужен прецедент этакой конфронтации, дабы обвинить существующую власть в возврате к тоталитарному режиму, в ущемлении прав свободного бизнеса…

– Ты сам-то чувствуешь, что мелешь чушь?

– А ты что думаешь?

– Я думаю, что Ходоровский – их последний рубеж обороны. Стабильный и действенный. Способный претендовать на законную политическую власть. Но это всего лишь умозрения. Такой ход был возможен лишь в эру лояльного, путающегося в реалиях бытия придурковатого добряка Ельцина. Умевшего, кстати, проявить норов и спесь. Что в первую очередь и переняла от него нынешняя кремлевская команда. Но играть в путаные игры с толстосумами она не станет, она их раздавит как паразитов, ей демократические поигрушки смешны, они ребята конкретные…

– Да я все понимаю! – всплеснул руками Жбанов. – Но кому ты это объясняешь? Одна пешка сетует другой на глупость короля и ферзя… У нас задание, Юра. И хоть разбейся, но его выполняй. Кстати, не на ровном месте задание возникло… Несокрушимый во всех своих праведных государственных принципах Олейников уже пару лет последовательно и благосклонно принимает твердую валюту со стороны… Естественно, от тех, кто входит в его круг. Ты – входишь.

– Хорошо, на днях я попрошу его о встрече…

– Нет, ты не понимаешь! – подскочил Жбанов. – Дело не терпит промедлений! Все решается днями! Ты уже сегодня должен поговорить с ним! Как лицо заинтересованное, скажем, солидными людьми, входящими, например, в мусорской Совет, или же твоими деловыми знакомыми…

Я соглашательски кивал, усмехаясь про себя. Так и будет слушать мои скользкие предложения заместитель директора государственной безопасности, зная, что перед ним всего лишь аферист и его карманный агент, существующий в данном пространстве времени и бытия исключительно благодаря его снисходительности и терпению.

– О какой сумме я могу с ним говорить? – насупившись, вопросил я.

– Объяви миллион…

– Несерьезно.

– Хорошо. Три! – сказал Жбанов. – А я объявлю тем, кто платит, четыре. Тебя не обману, рискованно. Ты впоследствии проверишь данный факт, и, если результаты проверки тебя разочаруют, мне снесут голову. Идет?

– Он будет брать наличными, не светясь банковскими счетами…

– Это учтено. Лишь бы взял. Оригиналы документов – ко мне. Что в них, кстати, по содержательной базе?

– Статей там много, – честно поведал я. – Махинации с налогами на космические суммы, где четыре миллиона – как пригоршня мелочи, незаконные сделки всякого рода, отмывание денег и букет откровенной уголовщины: заказные убийства, контрабанда, вымогательства… Пока весь букет не перенюхает судебная бюрократия, человек уже сроднится с тюрьмой. А после срок до истечения жизнеспособности организма.

– Ты думаешь, все так сурово?

– Я живу внутри Системы и знаю ее веяния и законы, – сказал я. – А вы, господин Жбанов, и ваши начальники – радостные оптимисты.

– Радостные оптимисты, – усмехнулся он, – весьма хмуро относятся к тебе как к беззаветному исполнителю их пожеланий. Более того, сподоблюсь на откровенность: твоя вербовка шла на шантаже, а агент, привербованный по безысходности, ненадежен и лишен инициативы. И ни малейших симпатий к своим работодателям не испытывает. А потому к нему применяется нажим и палка. Так вот, мне поручено передать, что в случае неисполнения тобою озвученного задания снисходительное отношение к твоей персоне может перемениться кардинальным образом…

Я оторопел. Умница Жбанов, не зная, за что хвататься, нес околесицу, совершенно не принимая во внимание ни моего самолюбия, ни чувства достоинства, ни способности играть ва-банк, о которой уж он-то знал как никто другой.

– Что значит, кардинальным образом? – спросил я ласково.

– Меня так просили передать… – отводя глаза, промямлил он, уяснив, что допустил промашку.

И какую! В этот момент все человеческое, приспособлямое к шероховатостям наших отношений, испарилось, как пролившийся на пол ацетон, и я смотрел на Жбанова как на заклятого своего недруга, не должного существовать в моей жизни ни в качестве отдающего мне приказы распорядителя, ни как свидетель вынужденного моего падения в когорту предателей, к которой, кстати, я никогда себя внутренне не причислял и причислить не мог.

И еще я всецело, как наполненный до краев кувшин, уяснил, что убери из игры талантливого, исполнительного, держащего все нити в руках Жбанова – наступит не только коллапс в деятельности «Рифа», но и в масштабных планах американской разведки, в чьих агентурных кадрах подобный резидент был бесценным сокровищем.

– Я сделаю все, чтобы поговорить с Олейниковым сегодня, – сказал я. – А если события пойдут таким образом, что досье мне передадут уже вечером? Мне не хотелось бы медлить с передачей денег…Ты должен быть во всеоружии…

– Я должен сначала посмотреть материалы.

– Ты их будешь смотреть, когда рядом с тобой будет находиться чемодан с дензнаками самой развитой державы этого бренного мира.

– Я постараюсь.

– Ну и я не оплошаю, – подытожил я и отправился на Лубянку.

Олейников принял меня раздраженно и хмуро:

– Ну, что там у тебя еще, выкладывай…

И я выложил. Про «Риф» с его сомнительной сыскной деятельностью, про его руководителя – друга отходящего в политическое небытие Коромыслова, с которым меня бывший начальник управления якобы познакомил, про сегодняшнее предложение Жбанова относительно Ходоровского. И закончил свой доклад выводом:

– Я уверен, что за всеми этими ходатайствами стоят иностранные секретные службы. Вернее, вполне определенная служба.

– Правильно мыслишь… И что предлагаешь?

– Пойти на сделку, – пожал я плечами. – И разработать комбинацию, благодаря которой все материалы вернутся к нам. А оплаченные два миллиона останутся… Пусть они пойдут на внебюджетное финансирование сотрудников госбезопасности и милиции…

– Точно два? – нахмурился Олейников.

– Я не торговался…

– Крохоборы, мать их… И дураки. Не чуют времени, новых людей у власти… Досье им нужно? Так пусть подавятся! Отдай, я тебе его подарю. За этот скукоженный гонорар… Документы продублированы… Но и не в этом суть. Машиной управляют водители, которым плевать на всякие секретные бумажки и вообще доказуху. Они раздавят этого торгаша, решившего противостоять им, просто по факту такого противостояния. Нет, ну идиоты! Они уповают на свою западную демократическую традицию, полагая, что сумели привить ее и у нас. Да и у них она существует как некий мираж, цена которому в ЦРУ превосходно известна, но они, судя по всему, то ли упорно пытаются уверовать в его реальность, то ли тупо переносить его штампы на те территории, где, по их мнению, они обязаны прижиться. Расцвесть и принести плоды. М-да… – Он помолчал. Потом продолжил устало: – Ну-с, принц мошенников, излагайте теперь свой план действий. Он у вас, уверен, подготовлен и всецело продуман… Не предполагается ведь примитивно и безнравственно обуть в лапти на энную сумму Центральное разведывательное управление? Впрочем, платить-то будет не оно, а Ходоровский.

– Но с подачи самого главного управления в мире, – заметил я.

– И что от меня требуется, помимо материалов? – спросил Олейников. – Машинка для пересчета купюр?

– Если Ходоровский обречен, – сказал я, – то в итоге вероятны всякого рода претензии, недоразумения, вообще подъем мути со дна… Ведь что ни говори, а деньги платятся серьезные… А Жбанова я интуитивно опасаюсь. Он весьма непрост. К тому же он корень зла, руководитель тактики противника. Он бывший полковник из ГРУ, мы могли бы заняться его биографией, связями, но сейчас не до того. Его надо устранить. И тогда механизм «Рифа» не просто даст сбой, а перекосится всеми заклинившими шестеренками. А как усугубить этот процесс – я придумал. И тут ваше попечительство будет нелишним фактором в успехе предприятия. Да, еще, у Жбанова в вашем аппарате осведомитель. И вычислить его надо уже сегодня. Иначе…

– Моя проблема, не переживай. Уже представляю себе, кто именно… Что тебе надо еще?

– Ваше благословение, товарищ генерал-полковник. Служивый толковый народ. Техника. Дело ведь общее, святое. Против врага страны выступаем. После того как разберемся со Жбановым, тряхнем «Риф». Вернее, перетряхнем, как просо в сите. Подведя под это скандальную подоплеку. Вы будете в стороне, этим займется руководитель вашего департамента контрразведки, полагаю.

– Расписывай операцию.

– Прежде чем ее расписать, хочу заметить: у меня удостоверение вашего советника. Прошу назначить меня руководящим исполнителем.

– Чего-то ты тут выруливаешь, Шувалов… Или как тебя там?..

– Я привык к этой фамилии. Чего выруливаю? Отвечу честно: Жбанов, будучи техническим директором Совета, использовал меня в наездах на коммерсантов. В серьезных наездах. Я повелся… Ныне мне такой свидетель не нужен. А тут возник прецедент…

– Ох, темна вода в твоем колодце, – с сомнением произнес Олейников. – Но гонорар, конечно, все перевешивает… Аргумент! Только ты представляешь, что будет, если он, аргумент, и он же гонорар, окажется фантазией, манком для меня, простофили?

– А то!

– Ну, вот лист бумаги, черти схемы, объясняй расстановку сил…

На встречу со мной при обмене досье Ходоровского на мзду Жбанов приехал с внушительной охраной из «Рифа», где явно и нагло светились сотрудники из силового подразделения нашей конторы, устроенные на службу в коммерческую организацию с моей подачи – вот смех и грех, как говаривал поп, покуривая травку. Я, не исключавший разного рода пакостей со стороны Жбанова, тоже явился с группой бойцов, нацеленных на принципиальную схватку.

Наличие силовой поддержки у сторон нами, их лидерами, не комментировалось. Жбанов изучил досье, я – содержимое чемодана, и мы, холодно кивнув друг другу, мирно расстались.

Однако последующей ситуацией отныне владел не мой оппонент и одновременно соратник, а исключительно я, ведавший с минуты нашего расставания каждый его вздох и шорох. Да и как ему было меряться со мной силами, когда за моею спиной стояло государство? И я, столько времени проведший в одной из самых суровых силовых контор, даже предположить не мог, насколько мастерски, без осечек, как хирурги с набитой рукой, работают мои опера в связке с подручными Олейникова, приданными мне в наше общее, не отличающееся высокой моралью дело.

Как только Жбанов получил необходимые документы, он поехал в свой загородный дом, где по интернету отстучал условный сигнал о выполненном задании. Никаких телефонных переговоров он не вел, что подтвердила техническая служба, накрывшая своим колпаком место его проживания.

В два часа ночи, когда Жбанов тихо посапывал в уютной спальне, у него под ухом раздался телефонный звонок: звонили из больницы, куда привезли его дочь, якобы попавшую час назад в автомобильную аварию.

Опытный разведчик, конечно же, устроил проверочные маневры, ожидая любой каверзы, но, позвонив на мобильный телефон дочери и услышав ее голос, ее слова о том, что она в жуткой областной больнице, из которой ее надо вытаскивать, – слова, сымитированные нанятым подражателем голосов, – ринулся к ней на выручку в смятенных отцовских чувствах, с пачкой внушительных купюр.

На самом деле дочка Жбанова в это время пребывала в беспробудном блаженном сне, вызванном употреблением специального фармацевтического средства, подмешанного ей в вечерний коктейль одним из случайных ухажеров на столь же случайном совместном ужине в ресторане.

Жбанов между тем летел по ночной трассе, обставленной нашими наблюдателями.

Рассчитано было все: маршрут, активность дорожных милицейских постов, приостановка в необходимый момент движения в попутном направлении и с примыкающих второстепенных дорог, наконец, скорость автомобиля взбудораженного папаши.

На пятикилометровом отрезке трассы, свободном от присутствия какого-либо транспорта, Жбанов разогнался на совесть, под сто пятьдесят километров в час, неуклонно приближаясь к засаде, залегшей за жестяным барьером разделительной полосы.

Зазвонил телефон, на нем высветился номер и имя дочери, он потянулся к трубке, когда до засады оставалось два десятка метров, отвлекся, и тут сработала световая пушка – ослепительное во всех отношениях оружие, продукт новейших военных технологий.

Водитель, напрочь утративший зрение, парализованный внезапной вспышкой, теряет представление о времени и местоположении в пространстве и, как уверяли меня специалисты, «сносится» с трассы в течение считаных секунд.

Их уверения себя оправдали.

Обрыв, с которого, перевернувшись шесть раз, скатилась машина Жбанова, был крут, высок и ни малейших шансов выжить ему не оставлял. Да и толку, если бы он выжил… Удостоверились бы в этом факте в первую очередь те, кому такой факт стоял поперек горла.

Когда ответственный наблюдатель убедился в надлежащем завершении операции, по рации был дан всеобщий «отбой».

Оставалось одно: удалить из анналов телефонных компаний следы всех последних звонков – как поступавших к Жбанову, так и от него исходящих.

Через час я вручил Корнееву ключи от служебного сейфа покойного американского шпиона. Сказал:

– С раннего утра изымешь все документы…

– С шефом что-то не так? – поинтересовался тот обеспокоенно.

– И с шефом, и с его конторой. Тебя – трудоустроим. Вопросы?

– Ох, ни хрена себе…

«Риф» просуществовал еще три дня, покуда в его стены не нагрянули сотрудники контрразведки с тотальным обыском. Предлог для такого визита был нешуточным: в машине Жбанова обнаружился носитель информации с копиями документов оборонно-стратегического характера. О чем заинтересованные лица из его окружения были вскользь извещены. Таким образом мы с Олейниковым умывали руки и отстранялись от своей причастности к постигшему «Риф» краху.

Досье на Ходоровского вернулось на Лубянку.

А далее грянул скандал с его арестом, десятком вмененных ему обвинений и, соответственно, посадкой зарвавшегося олигарха на надежные российские нары. Спасти его не смог никто. Да и кто бы попытался спасти, когда все пасовали… Даже его дружок мэр, чей хребет при всей тучности его лунообразной фигуры и морды оказался куда гибче по отношению к власти, нежели у подтянутого, гимнастического сложения Ходоровского.

Вскоре последовала закономерная отставка Коромыслова, недальновидного покровителя зловредного покойного шпиона – именно так его персона определялась полушепотом в компетентных кругах.

Когда я передавал Олейникову деньги в его доме на Рублевке, он, не удосужившись предложить мне и чай, молвил сквозь зубы:

– Я вам что-то должен? – И выразительно кивнул на чемодан с валютой.

– Вопрос стоит иначе, – отреагировал я. – Что должен я?

– Проваливай… – процедил он. – Должен ты мне теперь всю свою оставшуюся жизнь. А с этой ситуации ты наверняка срубил не меньше моего. Но я не мелочен. Жируй, откладывай на пенсионный фонд.

Я, не вступая в споры, откланялся.

И наступило затишье.

Я ходил на работу, занимался текучкой, томился страхами относительно неведомых инсинуаций ЦРУ в отношении моей персоны, но день шел за днем, не предвещая бед и перемен.

А вскоре в Москву пожаловал мой тезка Юра, он же Джордж Кларк.

Напросился на встречу. Естественно, во встрече я ему не отказал, превосходно понимая, что его отправили в служебную командировку наши хозяева, не решившиеся свести меня с иным агентом, куда более крупного калибра, которого, коли вдруг я спелся с ФСБ, мог бы непринужденно сдать в бестрепетные клешни контрразведки.

– Давай относиться к другу безотносительно личных обид, – начал свою пакостную речь Юра. – Все мы в дерьме вымазаны, всем нам не отмыться… Но обстоятельства диктуют…

– Чего ты круговертишь? Говори, что твоим шефам надо.

– Ты их обманул с материалами на Ходоровского…

– Мелешь чушь. Я отдал Жбанову досье.

– И где оно?

– Если у тебя есть связи с потусторонним миром – вопрос задавай туда. Или в контрразведку, она, думаю, прошерстила все тайновладения покойного… Но при чем здесь досье? Это отыгранный материал. Ходоровский будет сидеть по определению, твои шефы этого не понимают? Власть решила показать свои зубы и показала их. В действии. Сжевав наглеца, посмевшего пойти наперекор сегодняшней государственности. Но дело не в Ходоровском. Это демонстрация силы и уверенности Штатам. И своему народу, исторически не питающему симпатий к барышникам.

– Но ведь, если досье отыщет контрразведка, возникнут вопросы к Олейникову…

– Думаешь, он с ними не справится?

– В общем, конечно…

– Таким образом, что требуется от меня?

– Пока – быть на связи со мной…

– А мы с тобой ее и не теряли. Увы, с детских лет.

– Кстати, – стеснительно кашлянул он в кулак, – со мной прилетела Ленка, хочет с тобой увидеться. У нее серьезные неприятности. Думаю, ей придется зависнуть в России.

Я вспомнил о футляре, набитом драгоценностями.

– Что-то криминальное вскрылось?

– Не знаю, но типа того…

А вскоре в гости ко мне пожаловала элегантная жизнерадостная Елена, с виду ничуть не удрученная какими-либо невзгодами.

Забрала свои бирюльки, легкомысленно отмахнулась от моих претензий относительно аферы с контрабандой и попросила устроить ей через Алика покупку приличной квартиры.

– Так что случилось-то? – спросил я.

– Надо пересидеть некоторое время на нейтральной территории, – ответила она, небрежно качнув плечом. – Была при косвенных делах с гнилыми подельничками, сейчас они по камерам, колют их связи, надо податься в сторону. Думаю, пронесет. Юрку оставлю на хозяйстве, а сама покуда развеюсь. Скатаю на отдых в Таиланд, после – на Мальту, у меня там дом у подруги…

– Если хочешь, я могу связаться с ФБР, прояснить обстановку…

– Ни в коем случае! Не буди спящего зверюгу…

– Ну, как знаешь…

Глава 7

Ленку арестовали в аэропорту на Мальте, ибо американские власти объявили ее в международный розыск. За организацию серии ограблений ювелирных магазинов в Нью-Йорке. На банду полиция вышла просто: один из преступников, разбив рукояткой пистолета стекло витрины, порезал ладонь.

Кровь в Штатах при любом обращении за медицинской помощью анализируется по десяткам ее параметров, в том числе – индивидуальных и неповторимых. Результаты анализов хранятся в национальной компьютерной базе. Таким образом, личность грабителя вычислили за считаные часы. Задержание его сообщников было делом техники.

Организацию злодеяний преступная группа приписала в своих показаниях Ленке, ибо весть о ее отъезде из США до них дошла, а со скрывшейся в России подельницы, по их соображениям, спрос был невелик. Ибо своих граждан, пусть обладающих иностранными паспортами, российские власти не выдавали. На что вся погоревшая компания, включая Елену, конечно же, и рассчитывала.

Только не рассчитала она, самонадеянная аферистка, на столь скорое объявление ее в розыск. И не знала, что при выезде за границу России пограничники, следуя неофициальному предписанию, увидев на компьютерной анкете выезжающего российского гражданина красный флажок Интерпола, мгновенно сообщают властям государства, куда тот отправляется, о его активном криминальном статусе.

На Мальте в ожидании судебного решения о депортации Ленка протомилась пару месяцев, после чего под конвоем ФБР отправилась в тюремные американские дебри.

Как понимаю, через свои связи в ЦРУ Юрка пытался смягчить ее участь, тем более являла собой его супруга всего лишь сбытчицу награбленного, реализуя дивные, отмеченные редким мастерством ювелирной работы ценности в родной стране, на благодатном тайном рынке: среди криминальной знати, богемы, чиновных мздоимцев и удачливых коммерсантов, то есть в кругу своего общения.

А в конторе между тем случилось знаменательное событие: назначение нового начальника. Персонажа из питерской команды, близкого к верховной власти. И именовалась эта личность Кастрыкиным Иваном Сергеевичем.

Странное впечатление оставил после своего представления нашему коллективу министром этот свалившийся из номенклатурного поднебесья назначенец, ни дня не прослуживший в милиции, а околачивавшийся до сей поры в сферах теоретической юстиции, во всякого рода юридических образовательных заведениях.

Был он непомерно, как баскетболист, высок ростом, сухопар, умеренно лыс, речь его отличалась размеренностью и вежливостью в интонациях, нам он заявил, что полностью полагается на личный состав, способный оказать надлежащую поддержку в его начинаниях, правда, о сути начинаний не пояснил. Единственное – невнятно обронил что-то о недопустимости перегибов и об исключении даже микроскопических проявлений коррупции. Тут уж он хватанул со своим идеализмом – коррупция была даже в гестапо… А в нашей стране она, как ни парадоксально, оказалась надежным щитом, оградившим от западного влияния массу чиновных лиц, извлекающих на своих постах доходы, несоизмеримые с величинами тех гонораров, которыми их мог бы подкупить враг.

В день назначения министр своей властью присвоил Кастрыкину специальное звание полковника милиции. В генералы, следовало полагать, президент приличий ради своим указом должен был произвести его спустя пару быстротечных месяцев.

В который раз контора замерла в ожидании кадровой чехарды. И долго ждать себя та не заставила. Одной из первых ее жертв стал тыловик Филиппенко, проворно бросившийся присягать на верность новому шефу, но тут же отфутболенный из приемной новым помощником главного командира: дескать, извольте сдать дела прибывшему на смену вам из Питера ответственному товарищу…

Истекая беспомощной ненавистью к безжалостным варягам, захватившим на сей раз наш ведомственный трон, Филиппенко, помучнев налитой багровой сытой мордой, словно окунувши ее в бадью с белилами, отправился собирать манатки в свой кабинет, где только что за счет фонда ему установили в комнате отдыха мраморную ванну и позолоченные толчок с биде, а на стену повесили плазменную телевизионную панель.

Я проходил мимо по коридору, когда заметил его, приближающегося к двери кабинета, возле которой скромно стоял человек лет сорока – белобрысый, рыхлый, похожий на потучневшую моль с бесцветными глазами, – ставленник Кастрыкина, ныне руководитель наших интендантов. И фамилия ему была Евграфьев.

Хозяйственные деятели, не подав друг другу рук, обменялись формальными приветствиями и скрылись в недрах служебного помещения для продолжения своих корректных, но явно неприязненных отношений.

А я же отправился к своей казенной обители, анализируя скоропостижно случившиеся перемены и понимая: новый помощник и новый заместитель по тылу – оба из Питера – знаменуют собою тенденцию. Этот облысевший верзила тащит в управление собственную команду, а все его сладкие заверения о продолжении боевых традиций, о надежде на нашу лояльность – лишь маскировка подготовки к широкомасштабной чистке. Только зачем она ему нужна? Дабы утвердить приоритет своего верховенства на голом принципе? Или на самом деле им поставлена цель изжить все ведомственные злоупотребления? Но ведь они – неотъемлемая часть существования Системы. А разрушить ее, даже в каком-то отдельном подразделении, – это все равно что разворотить один из муравейников в лесу. Муравьи уйдут, исчезнут в окружающей природе, но размножатся гусеницы и паразиты, чьей плотью муравьи питались, а на месте действующей пирамиды, где каждый имел свои обязанности, долю добычи и кров, воцарится разор…

Но, видимо, свежеиспеченные государственные мужи, руководствуясь своими доморощенными соображениями относительно идеалов служебного беззаветного рвения, ничуть не принимали во внимание ни нищенское жалованье рядового милицейского люда, ни шаткость кресел его руководителей, не желавших в любой момент, благодаря капризу власти, оказаться за воротами учреждения с парой грошей в кармане и с проездным билетом на трамвай.

Однако, как и в достопамятное советское время, народу вешали на уши кислую лапшу об улучшающейся жизни, благородстве правителей и светлом будущем. И кто вешал? Некогда ничтожные особи, копошащиеся в дерьме своих провинциальных амбиций и решившие, оказавшись у власти, сломать все старое, не имея понятия, как будет выглядеть новое.

Но я, как весь, впрочем, народ, уже воспринимал как привычное зло построение нашей новейшей истории на недальновидных импровизациях и основной задачей полагал собственное выживание в их непредсказуемых цунами.

А выживание означало наличие денег и их планомерное приобретение. А когда возможность планомерного приобретения заканчивалась, будущее определял накопленный капитал.

Именно таким образом мыслили и все люди у власти, а вернее, у ее кормушки. Толкаясь боками, отпихивая от нее друг друга, дабы ухватить кусок пожирнее, и руководствуясь при этом исключительно принципом эгоизма, а никак не интересами соотечественников и державы. Те же, кто державой непосредственно рулил, были озабочены выдачей надлежащих паек экипажу, дабы тот не сподобился на бунт, способный привести в новые вожаки голодных, в очередной раз способных оболванить сознание масс революционными лозунгами лидеров.

Однако глобальные размышления хороши для тренировки интеллекта, в текущей практике бытия куда важнее тактика сохранения собственной шкуры.

И я решил присмотреться к обстановке, без нужды к начальству не приближаясь и анализируя со стороны его инициативы, покуда закутанные в туман таинственных государственных интересов. Наивысших. Но шляпу ни перед принципами, ни перед их глашатаями я снимать не торопился, ибо уяснил непреклонную истину, выкристаллизованную из всей нашей российской истории: за всей загадочностью финтов наших вождей стояло либо тупое самодурство, либо переоценка своей гениальности, либо элементарная недальновидная глупость. За что платили несостоявшимися судьбами, а зачастую и жизнями миллионы невинных жертв.

Так что сообразительному человеку в нашей стране с властью не по пути. А если под конвоем – всегда с расчетом на рывок в сторону.

Однако куда рыпаться?

Со мной Кастрыкин норова не выказывал, осведомился о течении оперативных дел в моем ведомстве, я ему о делах бодро поведал, описав их таким образом, что через пять минут он некомпетентно запутался в их круговерти и хитросплетениях, после чего, ясен хрен, сделал для себя вывод не соваться в паутину борьбы с криминальными группировками и сообществами, предоставив это скользкое дело профессионалам.

– Нам нужны звонкие результаты работы, – выслушав меня, устало подытожил он, и стало понятно, что первый раунд столкновения с высокопоставленным дилетантом я выиграл без труда.

Он, конечно же, ничего не ведал ни об оперативных комбинациях, ни о тонкостях внедрения в банды, ни об агентурных играх, ни о стратегических направлениях деятельности криминальных сфер, ни о вербовке в их ряды новых солдат, ни о ежедневно меняющейся обстановке во взаимоотношениях их лидеров, ни о разделах рынков влияния, внутренней конкуренции и внешнего доминирования в криминальных сообществах…

И когда я выходил из его кабинета, уяснил спиной: рад бы он меня сожрать, сменив на свою шестерку, да и наговорили ему обо мне пять куч навоза на дюжину телег, но кем меня заменить? Питерским новичком, должным годы пропахать, прежде чем врастет в столицу с ее таинствами, особой от иной России атмосферой и историей, знакомой и родной мне, но никак не пришельцам из серых невских просторов.

С другой стороны, я не очень-то и обольщался своей неуязвимостью и незаменимостью, уясняя с каждым днем, что логики в действиях нового начальства обнаруживается немного, а спесивых скоропалительных решений – немерено.

В качестве показательной жертвы в образе зажравшегося от внебюджетных щедрот коррупционера окончательно погорел Филиппенко, ибо на его политический труп решили вылить дополнительную бочку бензина.

Прецедентом явилось охотхозяйство, основанное им при поддержке и попустительстве ушедшего в безвластие Коромыслова, ныне прислуживающего в шефах безопасности какой-то компании, ведающей дорожными ремонтными работами.

На совещании у Кастрыкина новый командующим тылом Евграфьев, вращая своими белесыми буркалами, с напором и с идейным негодованием поведал поникшему собранию о чудовищном должностном цинизме в самой философии возведения подобного объекта и воззвал к служебному расследованию, изучению источников финансирования стройки и привлечению к ответственности всех причастных к данной несообразности лиц.

Я с тихой грустью припомнил самонадеянного краснорожего Филиппенко, с энтузиазмом изыскивающего средства на трактор и лошадей во благо своего отдохновенного пребывания среди березок и осин у мангала с шашлыком, дымком над баней и выскакивающими из ее парной, дабы остудить сочные телеса, зарумянившимися девками…

– И существует подозрение, что этот якобы общественный объект господин Филиппенко намеревался приватизировать, используя свои личные связи в органах местной власти! – проникновенно доложил Евграфьев, нахмурив свою жирную физиономию и подняв палец вверх внушительно. – Интересно, куда смотрела служба нашей собственной безопасности?

Сидевший напротив него начальник службы, друг Филиппепко, сначала зарделся стыдливо, а потом ощутимо побледнел.

Кастрыкин посмотрел на него убедительно – вскользь, но с опасным, ничего хорошего не сулящим прищуром.

Шлюпин, томящийся по правую руку Кастрыкина, сосредоточенно поджимал губы, послушно кивая, как сонная лошадь. Каким-то чудом, видимо по угодничеству своему в Администрации, чьи наказы воспринимались им как глас Всевышнего, он получил прежнюю должность первого заместителя шефа. То, что строительство охотхозяйства активно развивалось при его руководстве управлением, в вину ему никто не ставил. Наверняка он оправдался Коромысловым, которому, как заместителю министра, учредившего данное сомнительное предприятие, не мог противоречить сообразно субординации. Да и представить себе желчного скучного Шлюпина, сухого и серого, как зачерствелое полено, в процедурах охоты, бани и развлечений с распутными девушками было сложнее, нежели монахиню, заглянувшую на дискотеку.

К ответу привлекли Абрикосова, ибо через его лавочку шли деньги на возведение загородных хором, но тот с легкостью отбоярился от всех наветов: у него общественный фонд, средства перечислялись сообразно официальным письмам, подписанным Коромысловым по целевым назначениям, за что он был награжден именными часами и официальной благодарностью как начальника управления, так и министра, так что, какие, ребята, претензии?

Кастрыкин, без труда уяснив, что средства на баню, лошадей и трактора поступали в фонд силами оперативных служб, трудно задумался, но затем, сделав целесообразный для себя вывод, вопрос о праведности финансовых источников выпрямлять в восклицательный знак не стал и оставил непотопляемого Абрикосова в своем хозяйственно-общественном активе.

Да кто бы и сомневался в таком решении!

А вот под Есиным почва закачалась зыбко и угрожающе.

Он находился на самой хлебной, определяющей и регулирующей многие интересы позиции, вожделенной для неисчислимого роя алчных конкурентов, и все теперь зависело от одного простого вопроса: сумеет ли он договориться с Кастрыкиным или нет?

Но и я, и сам Есин полагали: прямые и откровенные переговоры недопустимы. Новый шеф, проповедующий пускай голословные, но непререкаемые в его присутствии уложения о недопустимости коррупции, мог использовать любую возможность в склонении его ко взяточестничеству, как предлог категорического увольнения любого его вербовщика из органов.

Действовать на полутонах? Но как? Тем более что стоило Кастрыкину сменить Есина на своего человека? А далее, оставив прежний аппарат сотрудников, кто в расчете на стабильность своих должностей сольет весь компромат на прежнего шефа, принудить его, аппарат, работать в прежнем режиме, переведя на себя все связи с коммерсантами… Задача трудоемкая, но, несомненно, решаемая.

Есин, которому благоволила Администрация, в устойчивости своего положения, конечно же, полагался на нее, как и Шлюпин, да и я, обзаведшийся там прочными связями. Но в какой-то момент, когда я зашел к Кастрыкину по вопросу, касающемуся интересов мэра города, и за благополучное решение вопроса в пользу мэра походатайствовал, жердь за командным столом, подняв на меня стеклянные зенки, презрительно вопросила:

– А что вас заставляет соблюдать столь либеральную позицию?

– Мы могли бы обойтись разъяснительной работой… – пожал я плечами. – Люди допустили ошибки, да. Но за их спиной репутация градоначальника…

– А кто он такой, этот градоначальник? – на злобном выдохе продолжил он. – Ну?

Я предусмотрительно промолчал.

– Он кто? Бог или царь? – давил он вопросами, упираясь в меня стылым взором. – Вот… – Не глядя, указал длинным пальцем на портрет, висящий за его спиной. – Вот там – мой начальник. У которого этих мэров под ногтем… Вы идите к себе, посчитайте, сколько городов в России… Свободны.

Ну, я и пошел себе… Не города подсчитывать, а постараться понять, как неожиданно поскользнулся и как выгляжу отныне в глазах Кастрыкина, дав ему подтверждение в своих связях с коррупционно-разложенным руководством столичных чиновных деятелей, ненавидимых им. То ли по справедливости, то ли из зависти к их доходам и к капиталу. Я их тоже не очень-то жаловал, но кто бы я был без них в свое время? При том же Сливкине…

С другой стороны, принципиальность Кастрыкина я бы ныне поддержал обеими руками. Но на чем его принципиальность держалась? На стремлении к переделу власти, не более того.

На смену мошенникам и негодяям, свое отворовавшим, приходили другие лица, возможно о будущей своей роли казнокрадов и мздоимцев не ведающие, одурманенные лозунгами реформ, с высокими словоречениями на устах, но патологически устремленные к власти, а значит, к деньгам, ведь власть всегда подразумевала деньги огромные и неправедные, превращая обладающих ими в тех же гангстеров, чьих собратьев, менее удачливых и сообразительных, из самостийного уголовного мира, я каждодневно по долгу службы упекал на нары.

Между тем борьба за чистоту рядов и помыслов в конторе закипала через край, куда с добром деваться!

Историческую аналогию происходящему являли собой органы ЧК, громившие прогнившую царскую охранку, не иначе.

Продолжился процесс добивания скинутого с должности Филиппенко. Комиссия в составе всемогущего на сей исторический момент Евграфьева, двинулась, озаряя себя вспышками синих и красных мигалок в охотхозяйство, где по приезде столкнулась с охраной из местных дремучих ментов, попросившей сиятельную делегацию обождать у ворот, покуда она, охрана, не свяжется со своим руководством. Данное предложение было расценено Евграфьевым, полагавшим себя отныне пупом земли, как сопротивление властям. Дело усугубили и мирно болтавшиеся за спинами лесников второй линии гражданской обороны берданки, давшие возможность охарактеризовать сопротивление как принципиально вооруженное. Хорошо – устно, в благодарное ухо желающего выслушать именно таковой бред Кастрыкина.

По отношению к охране чудом не было применено оружие СОБРа, взятого новыми трусливыми шефами конторы в качестве своей охраны.

Начальник управления собственной безопасности, по долгу службы включенный в состав делегации, – мужик профессиональный, взвешенный и всепонимающий, возникший на месте конфликт разрешил, потея от мерзости своего вовлечения в данную кампанию, после чего был уличен Евграфьевым в лояльности к деяниям прежних шефов управления, отсутствии содействия в начинаниях нового руководства и отлучен по недоверию от действий комиссии. Более того, в обратный путь до Москвы ему предложили добираться попутной электричкой.

Таким образом, судьба его была решена.

Визит же комиссии окончился результатом глупым, как случайный обоюдный пук на официальном приеме при представлении посла руководителю державы.

Полномочный посол Евграфьев покрутился между возведенных строений, описал их метраж, хранящуюся в помещениях мебель в никчемном самопальном протоколе осмотра, наорал на ничего не понимающих егерей, посулил снятие с должности прибывшему на место событий начальнику местного ГУВД и с важным видом отправился обратно в столицу.

По пути сиятельная кавалькада, мчавшаяся по трассе вопреки всяким правилам движения, слетела в кювет, едва избежав встречного столкновения с грузовиком на крутом повороте. Причина аварии, в которой серьезно помялись две машины, но никто не пострадал, была ясна: Евграфьев, впервые почувствовавший себя персоной, стоящей над законом и правилами, дал волю тупым шоферам, в свою очередь проникшимся безнаказанностью власти и решившим, что полотно дороги устроено исключительно для нужд их беспрепятственного передвижения.

Случившийся инцидент Евграфьев между тем обосновал как попытку террористического акта, сконструированного силами местной милиции, неформально подчиненной Филиппенко и его областным руководящим дружкам.

Вся эта ахинея обросла тем не менее всякого рода документацией, отосланной для ознакомления и принятия решений в Администрацию и министру.

А мне внезапно подвалила удача: мои креслошатания над гаснущей из-за плохого рабочего контакта лампочкой светлого карьерного будущего урезонили неведомые заокеанские покровители. Через Юру была передана благая весть: за меня замолвили словечко через какого-то близкого дружка Евграфьева, которого, как меня напутствовали, я должен был непременно ведать и пребывать с ним в долгом историческом сотрудничестве. Фотография дружка и описание его биографии прилагались.

После ссылки на дружка и подтверждения действительности нашей дружбы типа «не разлей вода» отношение ко мне Евграфьева переменилось кардинально.

Я сразу же перешел в категорию лиц, пребывающих в его ближайшем круге. Но тому не возрадовался.

Отныне мне каждодневно, соблюдая дружеские приличия и доверительность, приходилось общаться с законченным самодуром, напыщенным идиотом, подлым интриганом, дилетантом в милицейской работе и при этом высокопарным ревнителем принципов безответного служения Кастрыкину, а значит, по мнению Евграфьева, Отечеству. Которое, по его представлениям, эта бездушная жердь, торчать бы ей в заборе на окраине глухой деревни, и представляла.

Ранее Евграфьев служил в подразделениях противовоздушной обороны, в ПВО, усвоив себе, как я понял, основной принцип данных войск, переложенный им в основы своего командования конторой: сами не летаем и другим не даем.

Он нешуточно пил и уже к обеду вяло ворочал языком, однако на ногах стоял и даже удосуживался формулировать те или иные приказы и пытаться вникнуть в суть подписываемых им документов, стараясь обнаружить в каждом из них измену и крамолу.

Кастрыкин – очевидный трезвенник, видимо, вытащил его к себе в подручные по какой-то давней связи, на время прервавшейся, но именно в этот промежуток его протеже прочно успел пристраститься к алкогольным излишествам, ныне воспринимаемым его рекомендателем со зловещей задумчивостью и недоумением. Как я понимал, не обходилось без выволочек, но увольнением Евграфьева в конторе не пахло: столь скоро менять личный состав своих нукеров в войне против прежней команды Кастрыкин не решался, надеясь на потенциал пришлого питерского контингента, уже сгруппировавшегося вокруг его фаворита. Но, безусловно, сетуя себе на кадровую ошибку в выборе ближайшего прихвостня.

Однако с присвоением Евграфьеву милицейского звания подполковника, что было бы для начальника управления минутным делом, Кастрыкин дальновидно не спешил. И в служебном удостоверении Евграфьев олицетворялся как «начальник центра», без скромно умалчиваемого дополнения «тылового обеспечения», в пиджаке, без погон.

Полагаю, посторонним компетентным лицам, поинтересуйся они отсутствием звания в его ксиве, он пояснил бы глубокомысленно что-нибудь о своей туманной принадлежности к органам госбезопасности, придавая документу флер корочки прикрытия.

Словом, мошенник. Но уж куда ему до меня!

Итак, мы якобы сдружились.

Мне приходилось тратить время, деньги и нервы на хождения с этим пустым подонком в рестораны, где он охотно жрал за мой счет, на всякого рода рыбалки и охоты, устраиваемые через мои связи в области, где он, пьяный до одури, гонял прислугу, объявлял выговоры местным ментам за связи с коммерсантами, в честь его, Евграфьева, данные рыбалки и охоты организующими, и даже умудрился провалиться в толчок уличного сортира охотхозяйства, проломив доски напором своей задницы. Отмывали его из шланга в боксе автомойки.

Однако, когда трясущиеся от страха провинциальные начальники выражали ему угодливое подчинение, он охотно менял гнев на милость, загадочно и, как ему казалось, коварно спрашивая:

– Скажите честно: а вам нравится город Ленинград?

Лица, с восторгом и незамедлительно соглашавшиеся подтвердить свою любовь к месту его постоянной прописки, тут же получали индульгенцию за все примерещившиеся ему грехи. Путающиеся в определениях чистосердечные простаки попадали в опалу.

Мне же от души высказывались от нужных и гостеприимных хозяев претензии:

– Чего ты возишь к нам дурогонов? Без них лиха хватает…

Дорога в ад устлана благими намерениями, точно. В два рыбных хозяйства после наших визитов дороги мне перекрылись навсегда. И на начальников тамошней милиции по горячим неформальным вопросам отныне приходилось выпрыгивать через людей из областного ГУВД, некогда дальновидно слинявших туда из нашей вечно бьющейся в судорогах кадровых перемен конторы.

Питерские переселенцы покуда жили в гостинице МВД, оплачиваемой конторой, рассчитывая на безвозмездное получение от государства квартир в столице. На выходные убывали к семьям в свой туманный Питер, опять-таки, за казенный счет, якобы в командировку. А в понедельник в аэропорт неслись черные стремительные машины, дабы перевезти прибывших с северо-запада начальников на место их столичного воцарения, к новым делам, к могучим свершениям, к построению великого будущего страны.

Однажды по нетрезвому, но беспрекословному повелению Евграфьева мне пришлось встречать его в аэропорту, и я уяснил, что не только из нашего, но из многих иных ведомств мчались в эти утренние часы машины на встречу рейса определенного назначения и категории.

Кастрыкин же прибывал на службу, овеянный несокрушимой решимостью, надменностью, и совершенно неуемный в своих инквизиторских инициативах. Личному составу женского пола было предписано являться на работу либо в мундирах, либо в брючных костюмах, по факту обнаружения пивной бутылки в одном из туалетов проводилось служебное расследование, лицам с усами и бородами предлагалось их категорически сбрить. Попал под выговор Шлюпин, недоплативший в генеральской столовой за обед девять рублей и сославшийся на отсутствие в кошельке мелочи.

По деятельности Филиппенко велось скрупулезное следствие. Работу крепкого хозяйственника внимательно изучили, подняв все его договоры с коммерческими организациями, оказывающими услуги управлению, руководство организаций кололи на признания в «откатах» и в послушании к вымогательству. Трясли начальников милиции в области, куда переправлялись деньги и средства в расчете на назначение нашего бывшего тыловика их боссом, дабы тот пришел на обеспеченные материальные позиции. Словом, бушевало празднество карательного заказа!

Недаром по пьянке Евграфьев поведал мне, что у нашего шефа, с его подачи ко мне внезапно подобревшего, на даче под Питером, бывшей загородным домом шефа НКВД их области, отстроенным еще в достопамятных тридцатых годах прошлого столетия, стальные, в полсантиметра, полы. Такие не прогниют. И по таким, кося глазом и закидывая голову дурашливо и горделиво, вещал он, будут ходить люди, что на века.

На века… И где он, этот прошлый хозяин дома, капэсэсовец из бывшего Чека?.. В какой безымянной могиле покоится его простреленный пулей соратников череп?

Внезапно мне позвонил Филиппенко. Спросил, может ли говорить свободно: то есть не прослушивается ли телефон?

– Гони напрямую… – сказал я. – Чего нам терять…

– Я слышал, ты в контакте с новым руководством… – промямлил он. – Договорись, Юра, а то с валидола не слезаю: пусть отстанут, я сдам все дела прокурора известной тебе области и начальника ГУВД. Там страшное месиво! Там такое! Все вскрою, все изложу… Но чтобы отлипли, а? Прошу не за просто так, в накладе не будешь…

– Но там же твой братец в делах…

– Братец… вывернется. Думаю…

– Ну, хорошо…

Я положил трубку. Усмехнулся. Да, парень дошел до края. И не хватало мне озвучивать его подлые предложения, нарываться лишний раз, нашел доброхота.

Евграфьев тем временем посвящал меня в тайное, стратегией Кастрыкина одухотворенное: все ключевые должности в конторе должны занять люди, преданные питерской Системе, выходцы из нее, а я же милостью Кастрыкина, читай, Евграфьева, остаюсь на прежней позиции как редчайшее исключение. Этакий полицай из местных, нанятый оккупантами, доверенный держиморда, должный быть благодарным и послушным прихлебателем.

Ну и как бороться с этими уродами, с шакальей стаей, милостиво принявшей меня в свое пакостное сообщество, живущее не реальной работой, пусть и с двусмысленными дивидендами, а исключительно внутриведомственными интригами и стремлением к должностным регалиям?

Пошел в свой кабинет, пригорюнился. Машинально включил радио.

И в слух, и в сознание мое вклинился с болезненным и яростным надрывом под колкий перебор струн хрипловатый, знакомый всей стране баритон:

Я живу, но теперь окружают меня

Звери, волчьих не знавшие кличей.

Это – псы, отдаленная наша родня,

Мы их раньше считали добычей…

Просто в «десятку» – сообразно моему положению и настроению.

Зазвонил внутренний телефон.

Евграфьев, неугомонная сволочь, мать его…

– Юра, зайди…

Зашел. И оторопел.

В кабинете за журнальным столиком сидели Евграфьев и Акимов, пили выдержанный коньяк из фужеров, увенчанных въевшейся в стекло золотой эмблемой конторы. В качестве закуски на столе теснились открытые банки черной икры – явный конфискат из есинских запасов.

– Садись, – приобняв меня за плечи, молвил Евграфьев, определяя мне стул напротив Акимова, степенно мне кивнувшего. – Вот, – доложил пьяно, указав на своего визави. – Наш товарищ. Представлять не нужно… – Меленько рассмеялся. Затем пояснил снисходительно: – Нашлись, понимаешь ли, общие друзья, как и у нас с тобой, помогли рассмотреть человека… То есть объединяемся в правильную команду… За нее и выпьем! – предложил, икнув.

Я мгновенно оценил ситуацию. Акимов, порывшись в своих связях, нашел персонажей, способных сделать ему протекцию, персонажи на нее сподобились, и теперь он втерся в доверие к новой команде, по-прежнему ненавидя меня, также приближенного к ней в качестве холуя, но негативных определений в мой адрес не допуская – ибо мало ли что?!

– Ребята! – произнес Евграфьев вдохновенно. – Собрал я вас по святому поводу: надо снимать Есина. Дело серьезное, как революция. Давайте решать, шеф требует значимых телодвижений… Нужна информация о злоупотреблениях. Чтоб не на голом месте…

– Так чего проще? – небрежно откликнулся Акимов, по-хозяйски прихлебывая чай из домашней фаянсовой кружки. – Служба собственной безопасности его не сдаст: она в обиде за свое угнетение, да и вообще за штатом благодаря своей поддержке Филиппенко, но ведь можно напрячь их оперов за обещания светлого будущего?.. Они многое знают. А Юра попросит нашего куратора из ФСБ, он к нему расположен по ряду причин… А у куратора информации, причем под официальной шапкой их конторы, – зачитаешься…

Я понял: разговор подготовлен и со мной ведется игра. Акимов в надежде на повышение рвет подметки, решив тонко использовать меня – и в самом деле способного привлечь на питерскую сторону, жаждавшую захватить верховенство над нашим экономическим департаментом, надзирающих за нами чекистов, прекрасно осведомленных о моем статусе советника их высокопоставленного руководителя.

Акимов, сунув руки в карманы брюк, подошел к окну, невидяще всматриваясь в белесые московские просторы.

Это был окончательно отчужденный от меня, явный и опасный враг. Я понял это сердцем.

И тут заметил втиснутый за его ремень «ТТ» с черной, вертикально рифленой рукоятью. Удобный, плоский, словно просящийся в ладонь…

«Чего ты с тотошей?» – едва не сорвалось у меня с языка, а дальше шальные мысли побежали как по накатанному: попрошу из пустого интереса осмотреть оружие, он вручит мне его с неохотой, далее, убедившись в наличии патронов, я пущу пулю в лоб гнусного Евграфьева, а потом закончу отношения с Акимовым.

Только мой табельный «Макаров» хранился в служебной оружейке, а наградной «Стечкин» – дома. И никак не вырисовывалась при этаком раскладе ссора Акимова с нашим тыловиком, закончившаяся пущенной им в питерского варяга пулей, и мое вмешательство в данное безобразие, тем же способом завершенное. Ибо, как предполагала версия, вошел я в кабинет с грянувшим в нем выстрелом, выхватил машинально оружие и, увидев направленный на меня ствол…

И всей душой, всем ясным и убежденным сознанием я понял, что сейчас бы совершил это, держи палец на спусковом крючке…

И все бы изменилось. К лучшему, к худшему – неважно.

О чем это я? Вот же наваждение… Чур меня. Дохожу до ручки.

– Задачу понял, – откликнулся я, выпил коньяка с собутыльниками по вынужденному случаю, изнемогая от ненависти к ним, и деликатно покинул кабинет.

Выдернул на встречу Есина. Симпатий к нему я отродясь не испытывал, но в нашем лихом тандеме он никогда не юлил, подлостей не допускал, к тому же простил мне свое ограбление, чьим инициатором меня бесповоротно считал, как бы я ни отпирался, а отпираться приходилось; а потому по определению своей натуры я не мог на сей раз поступить c ним бесчестно.

– Договорись с чекистами, не иди на конфронтацию, – посоветовал он, выслушав меня. – Только пусть дадут материалы второсортные, сомнительные в доказательности. Ты им так объясни: поднесут горячие пироги – сами ими же и подавятся из-за своего непринципиального подхода к делу. То есть возникнут вопросы: куда глядели, где выводы, объясните природу лояльности и бездействия…

– Думаешь, удержимся?

– Не впервой, – ответил он. Но не очень уверенно.

– Но эта жердь не даст нам с тобой дышать и вполноздри… Как жить?

– Он здесь ненадолго, – отмахнулся Есин. – Покуролесит и свалит. Я слышал, его готовят в замы генерального прокурора. Это ему ближе, он теоретик. А у нас реальная жизнь. Реальные бандиты, народная экономика, идущие в руки деньги. У нас не цирк, чтобы клоуны командовали представлением. Задача – пережить их главенствующее присутствие на арене. А пока пусть тешатся. Странно… – Усмехнулся презрительно. – Откуда выползли эти гниды? Я бы их в нашей проходной не поставил и ворота открывать… А вон оно – командуют парадом! Может, они космические пришельцы, может, их кто-то извне заслал, термитов? Для очередного злокозненного опыта над мирно развивающимся человечеством?

– Все допускаю, – вздохнул я, впервые чувствуя себя в компании этого негодяя в нашей общей беде полнейшим его союзником и товарищем.

Однако договариваться с чекистами не пришлось: на следующий день меня вызвал к себе Евграфьев, на сей раз удивительно трезвый, сдержанным жестом пригласил присесть на стул и объявил:

– Шеф просил передать, что и вы, и Есин освобождаетесь от обязанности присутствовать у него на совещаниях…

– Это как? – невольно удивился я, хотя резанувшее слух и жирно подчеркнутое «вы» натолкнуло на соображения…

– Все вопросы к Шлюпину, – отрезал Евграфьев. – Он ваш непосредственный руководитель. Какие-либо обращения к начальнику управления – исключительно с его санкции.

Я понял: приплыли…

– Слушай, – сказал я зло, – чего ты тут выпендриваешься, как муха на аэродроме? Мы же еще вчера ходили в обнимку… Объясни толком, чего приключилось? Откуда такая перемена климата?

– И еще, – словно не слушая меня, произнес он. – Вам запрещается вступать в контакты с кем-либо из работников посольства США. Вопросы международного сотрудничества возложены на иного сотрудника.

– И на какого, интересно?

– Хорошо… – подумав, ответил он. – На оперуполномоченного по особым поручениям Акимова.

Сюрприз…

– Так ты мне скажи по-человечески, в чем, собственно, дело? – спросил я. – Рапорт на увольнение вам нужен? Пожалуйста!

Он приблизился ко мне, вылупив свои мутные выпуклые глаза. Произнес на полушепоте:

– Зачем встречался с Есиным? Разговор ваш тебе предъявить?

«Да, прокол», – мелькнуло у меня.

– На тебя составлена справка по твоим связям с коммерческими структурами, по выдаче удостоверений членов Совета – их выдано около пятисот, и за каждое, по оперативным данным, платилась сумма от двух до десяти тысяч долларов! На тебе букет вымогательств и злоупотреблений, факты несанкционированных встреч с лидерами преступных группировок!

Откуда ветер, я понял – от Акимова.

– Давайте доказывать…

– Тебе это надо? – нахмурился Евграфьев. Затем отмахнулся устало ожиревшей рукой: – Ладно бы это… Тут есть кое-что другое… Лично я от тебя ничего плохого не видел, скажу по-дружески… Твоя дочь – американская гражданка. Будешь отрицать?

– Нет, но это решение жены. Хотя что я несу? Понятно. Я потенциальный американский шпион.

– Шлюпин вчера сказал шефу, – многозначительно усмехнулся Евграфьев, – что не удивится, если выяснится, что за океаном благодаря всяческим заслугам ты сумел подготовить себе обеспеченное будущее…

– Вот это новость! – восхитился я горько, сам же отдавая должное изощренному полицейскому нюху старого опера. – На меня веет тридцать седьмым годом прошлого столетия…

– Может, его и стоить повторить! – с убеждением произнес Евграфьев. – Во имя чистоты рядов…

– Так мне писать рапорт или как?

Он помолчал, приложив ладонь ко лбу и вспоминая, вероятно, наши дружеские попойки, мое участие в его бытовых неурядицах, ресторанные счета, оплаченные мною, равно как устройство ему бесплатной мобильной телефонной связи, приписку в госпиталь ФСБ и прочие милые мелочи, включавшие бесплатных шлюх в частных банях с бассейнами и изысканную снедь с подведомственных рынков.

Перевесило материальное…

– Я бьюсь как могу, – проронил он мрачно. – За тебя… Сиди тихо, надо выждать время…

И я, сухо кивнув, покинул его кабинет. Понимая – все, складывай весла, причал близок…

Отправился на Лубянку, в очередной напросившись на свидание к Олейникову.

С порога доложил ему о несуразностях в отношениях с новым руководством конторы, надеясь, естественно, на поддержку.

Выслушав меня, он непонятно и добродушно рассмеялся, поиграл глазами, а после сказал:

– Юра, дорогой, все просто: питерские меняют команду. У нас в конторе аналогичные катаклизмы. Знаешь, как мы их называем? «Блокадники». Блокада прорвана, открыта дорога жизни за хлебом насущным и за бесплатными московскими квартирами. Итог: нескончаемый поток беженцев, цепляющихся друг за друга, бредущих в большую политику и на теплые места, откуда надо скинуть ныне восседающих на них. А у тебя одно преимущество в их глазах: ты живешь на Ленинградском проспекте, что в некоторой степени тебя с ними роднит. Но, увы, в квартире, в которой не должен жить честный милиционер… Кстати, нам повезло, что у нас президент родом не из Татарстана. Мы избежали нового ига.

– Ну и чего? Лапы в гору? – хмуро вопросил я. – Сдаемся?

– Думаю, – произнес он, пожав плечами, – возможен вариант твоего перехода под мое крыло. Но позже. Поскольку на следующей неделе я меняю место службы. У меня аналогичные, доверюсь тебе, проблемы…

– Вот так! – восхитился я кисло.

– Ага.

– И куда устремились?

– В заместители председатели правления уважаемого, у всех на слуху и устах, банка…

– Неплохо!

– Вот и я так думаю… А вчера, поздравь, утвержден на общественную должность! Назначен старшим по подъезду нашего дома. Каков финал карьеры, а? – Он засмеялся, сокрушенно качая головой.

– Так мне напоминать о своем существовании в ближайшем будущем?

– Почему бы нет? – откликнулся он бодро. – Авось пригодишься. – Помедлил, пожевав губами. – А с ментовкой своей кончай, – произнес брезгливо. – Без сожалений. Ты случаем был выкинут в рискованную, смертельно опасную зону, сумел на ней выжить, что-то заработать, пора завязать с этим сомнительным казино. Ни о чем не сожалея. Тем более над тобой висят и серп, и молот… Все к лучшему, Юра. Бог спасает тебя, выталкивая из ада… Ты к аду привык, в этом суть твоих метаний по спасению должности. А она слова доброго не стоит. Хотя… и опыта жизненного ты на ней поднабрался, и личность она твою выпестовала, да и средств подбросила значительных… А теперь остановись. Оглянись. И выбери новую дорогу. Не бейся за продвижение в тупике, там ничего нет. Поблатовал ты, потом поментовал, отныне же – хватит!

Я вышел на улицу, совершенно оглушенный, чувствуя себя голеньким, беззащитным и совершенно потерянным.

Да, у меня были деньги, связи, я ни в чем не нуждался и мог бы, вероятно, всю оставшуюся жизнь пролежать на диване или сподобиться на кругосветные путешествия по курортам, однако как прожить без наркотика власти и круговерти дел? Без них теперь я загнусь, как растение без воды.

Устроиться к Олейникову в банк, пристяжной лошадкой в службу безопасности? Даже ее руководителем… Получать зарплату, ходить на тихую службу, разбираться со всякими разностями, окопавшись в бумагах?.. Разве сравнится это с моим сегодняшним предводительством капитана пиратского брига, омываемого волнами полновесной жизни, плененного лихими ветрами удач и столкновений, будоражащими команду верных моих оперов?

Да и кто я без них, без команды?..

Отправился домой с намерением в первый раз поплакаться жене, посоветоваться с ней.

Ступил в прихожую с букетом цветочков и с шампанским, начав едва ли не с порога:

– Оленька, у меня, по-моему, сегодня знаменательный день, надо его отметить…

Хмуро покосившись на меня, она ушла вглубь квартиры.

– Ты не в настроении? – крикнул я, снимая башмак и в обмирании сердцем уясняя, что неприятности продолжаются, наступившая черная полоса ширится, жирнеет и поглощает меня с головой. – Что случилось, ответь?

Она вернулась, поджав губы, произнесла отчужденно:

– Юра, нам придется поговорить. Крупно и неприятно.

– Ну-ну… – Я прошел на кухню.

– Ужинать будешь?

– Нет, чай и пирожок… С шампанским, кажется, я не угадал.

– Юра, у нас не получилось, – произнесла она после тяжелой, трудной, на зубах застревающей паузы. – Я ухожу. Маша у моей мамы, я осталась здесь, чтобы подвести черту.

На меня обрушилась обморочная оторопь.

– Ну, – промолвил через силу, – излагай подробности…

И профессиональная актриса, замечательно, чувствуется, поработавшая над ролью в собственном сценарии, изложила:

– Мы разные люди. Разные в своих устремлениях, в отношении к жизни. В этом никто не виноват. И никто не принуждает нас приноравливаться один к другому. Ты мне попросту скучен. Ты отличный мужик, причем во всех отношениях, но мне бесконечно одиноко с тобой. Ты вне круга моих интересов, моих представлений о бытии, моих принципов, наконец. Тебе наплевать на то, чем живу, чем горжусь и к чему стремлюсь я. Ты чиновник, обыватель, зарабатыватель энных сумм, умножитель имущества и благ… Я множество раз приглашала тебя на театральные и кинопремьеры, на встречи с замечательными людьми, а ты отмахивался, дескать, у тебя свой театр, свое кино и выдающиеся персонажи по десятку на дню, отстаньте, леди. И утыкался в телевизор. Чем ты живешь – не знаю…

– Обещаю тебе ходить впредь на все твои премьеры, – покладисто заявил я, сам же душой понимая, что не исправить случившийся в ней перелом никакими дежурными фразами и на меня надвигается мрак нашего бесповоротного отчуждения и уже случившегося разрыва.

– Это частности, – продолжила она. – Я встретила человека… И полюбила его. Мне страшно и больно говорить это тебе, но это случилось. И мы решили быть вместе.

В самое сердце со всего размаха вонзился, безжалостно проворачиваясь в нем, холодный клинок гибельного удара судьбы, и я, уже мертвый, проигравший схватку, подумал вяло: «И за что такая кара с небес?»

И душа сжалась от боли, острой, как уксус.

Я поднял на нее взгляд. И увидел лишь арктическую пустыню в ее глазах.

И еще: некогда шелковые, искрящиеся ее волосы вдруг показались мне исстаревшими и ломкими, а лицо, некогда прекрасное, совершенное, вдруг отметили неожиданно проступившие на нем признаки обмяклости и увядания.

И эти внезапно проявившиеся наметки будущих старческих черт, исказившие в моих застывших от боли глазах ее некогда возлюбленный и прекрасный облик, напрочь и бесповоротно отрешили меня от нее.

Передо мной стояла чужая, неприятная мне женщина, еще молодящаяся, но вскоре должная превратиться в пожилое, амбициозное и сварливое существо, уже угадывающееся во внешних признаках своей будущей неотвратимой трансформации.

Или все это мне примерещилось?

– Увещевания, как понимаю, бессмысленны? – произнес я, понимая одновременно, что вряд ли на них и сподоблюсь.

– Ты можешь видеться с дочерью, когда тебе заблагорассудится, – поспешила она с заученными словами. – Я не претендую ни на твои деньги, ни на твое имущество, вообще ни на что. Претендую на одно: чтобы ты дал мне развод.

– Не напрягайся, я нормальный парень, что случилось, то произошло…

– Тогда я рада, что не ошиблась в тебе, как в настоящем мужчине…

Тут она всхлипнула невольно, поспешно ушла в прихожую, откуда вернулась уже в плаще, в сапогах и с сумкой. Сказала, шмыгнув носом, не придумав ничего лучшего:

– Извини…

Я молча и брезгливо отмахнулся.

А когда она ушла, выпил стакан водки и завалился спать.

Отвернулся от меня Бог. Видимо, по заслугам. И послал мне испытания тяжкие, а испытания – значит доверие, его придется оправдывать…

Утром я прибыл на работу. Бесстрастный, собранный, в отглаженном костюме и свежей рубашке. Зачем – сам не знал…

Сел в кабинете, начал подписывать бумаги, принимать народ, раздумывая, что у меня в холодильнике к ужину и стоит ли навестить после работы магазин, ведь теперь я одинокий волк…

И слезно, несмотря на кураж мой волевой, подступали то и дело к горлу отчаяние и обида, хотя не на Ольгу решил я обиды вешать, а исключительно на себя, ибо сам виноват, что не удержал рядом эту ослепительную, пусть капризную и взбалмошную женщину, отраду жизни моей… Теперь, наверное, прошедшей. Ибо – какая жизнь без любви? А тем паче зрелой, являющей твой смысл и безвозвратно утраченной?

Я был подобен разрушенному, изувеченному разрывом снаряда танку, где маялся оглушенный, залитый кровью экипаж моего естества, стремящийся спасти и себя, и боевую машину, еще остававшуюся на ходу, но должную либо идти в слепую атаку, либо на отступные позиции.

И я холодно и отстраненно уяснил: не стоит копаться в нанесенной мне ране. Я обязан подавить в себе любое подступающее воспоминание о ней. Хотя бы до поры.

Ибо теперь предстояло сыграть в игру, требующую воли, собранности, точного расчета и хладнокровия. И любые сторонние эмоции могли сослужить мне дурную службу.

Все. Отныне и до поры я всего лишь бездушный механизм, машина.

На страсти, бушующие в конторе, отныне мне было откровенно и насмешливо наплевать, и я рассматривал толчею, царившую в ее стенах, подобно возне насекомых в стеклянном лабораторном ящике. Теперь мной руководила инерция должности, служебные рефлексы, холодное любопытство к происходящему и зыбкая надежда на внезапные перемены к лучшему, хотя разумом осознавал их невозможность и тщету.

Увольнения среди начальников подчиненных мне отделов следовали день ото дня. Под нож попал и Баранов, зашедший на прощание пожать мне руку. Сказал кратко:

– С тобой у них тоже не заржавеет… Но будем по жизни держаться вместе. Она ведь не кончилась…

– Эта – кончилась, – сказал я. – Наступает другая. И, кто знает, может, оно к лучшему…

– Пленочку желаешь послушать? – криво усмехнулся он. – По случаю досталась… Ребята из ФСБ подкатили, я скопировал ненароком… Разговор Есина с товарищем из Администрации.

Я прижал пористый шарик динамика к уху.

– Но вы же сказали, что урегулируете вопрос, – ударил в сознание взволнованный голос Есина. – В том смысле, что я остаюсь в прежнем качестве, и…

– Мы не можем прямо влиять на решения друзей президента, – отчеканил суровый голос его неведомого собеседника.

Здесь, конечно же, подразумевался Кастрыкин.

– Но если ничего не состоялось – верните…

– Что вам вернуть?

– Две единицы…

Я понял: два миллиона долларов. Очередных. Прежние сработали, эти – нет.

– Послушайте, – устало откликнулся высокопоставленный голос. – Милейший… Вы когда лотерейный билет покупаете и тот не выигрывает, просите возместить его стоимость?

– Ничего себе – постановка вопроса… – промямлил Есин.

– Да вы не переживайте, в случае чего о вашем трудоустройстве мы позаботимся…

«В случае чего» случилось спустя несколько часов после нашего расставания с Барановым.

Задача питерских с изжитием Есина из конторы решилась в этот же день. Просто и незамысловато. Как я узнал, через связи Тарасова Акимов вышел на нашего куратора из ФСБ, грубо придавил его авторитетом Кастрыкина и нашего завхоза из ПВО, и куратор послушно подготовил необходимую справку убийственного содержания. После чего Евграфьев вызвал Есина к себе в кабинет, вежливо ему справочку предъявил, озвучил мнение высшего руководства, трусливо избегающего очных конфронтаций, о невозможности дальнейшей работы с сотрудниками, морально разложенными коррупцией и стремлением к наживе, а далее вручил Есину чистый лист для написания рапорта об увольнении…

Естественно, пообещав в случае отказа служебное расследование и вероятный уголовный вердикт.

И Есин сдался.

Пустой алкоголик, напыщенный идиот, и края ногтя Есина не стоивший, без опыта, корней и истории, играючи свалил с копыт динозавра. Дубиной вверенной ему власти.

Однако ко всему происходящему не то что в конторе, но и в стране я уже относился с тупым равнодушием – будь что будет!

Опера занимались своими делишками, с фантазией отписывались за свои служебные рвения, понимая, что в существующей неразберихе всем не до них, ибо в управлении царили безысходность, лень, развал и раздрай, неверие ни во что, атмосфера финала.

Последние профессионалы, разочарованные, угрюмые, не видящие никакого смысла в своем пребывании в тени вельможных игрищ и наносных инициатив, уходили кто куда. Лишь бы подальше от никчемности существования нашего ведомства, ставшего загоном для питерских перемещенцев, должных осваивать, оттолкнувшись от него, как от стартовой площадки, иные властные дали.

Поток же гостей с Северо-Запада, навещавших наше учреждение с целью внедрения на ту или иную должность либо с намерением дружеских визитов к землякам, не иссякал круглосуточно, тем более нынешний технический лидер конторы Евграфьев уже жил в своем кабинете, то бишь в смежной с ним комнате отдыха, где имелись все удобства, откровенно пренебрегая выделенным ему гостиничным номером.

Туда наведывались шумные компании его старинных дружков, там пелись под гитару романсы и бардовские песни – это в наших-то стенах карательного ведомства! – там же одновременно решалась судьба этого ведомства, неотвратимо погибающего.

Кому было выгодно развалить контору? Ворам в законе? Жуликам от власти, повязанным с криминалом? Или все происходило благодаря дурости пришельцев, ослепленных своими карьерными возможностями, но ничего не понимающих в специфике службы и в ее задачах?

Ситуация ассоциировалась у меня со сменой профессионального состава врачей в серьезной клинике, на чьи места пришли обезьяны из джунглей, облачившиеся в белые халаты и всерьез решившие улучшить качество обеспечения населения медицинской помощью.

Обезьяны полагали, что милицией может руководить любой и каждый. Впрочем, каждый пятый в нашей стране разбирается в медицине, способен писать романы, думая, что книга о его судьбе станет литературным памятником, а уж от подсчета знатоков политики, видящих себя президентом страны, заклинит любой калькулятор.

Но житейские и служебные парадоксы в управлении продолжались между тем нескончаемой чередой.

Пройти в бывший оплот ведомства, перед которым трепетали все бандиты и воры, теперь стало проще простого, на проходной лишь стоило заявить: да мы с Питера… К Евграфьеву.

И прапор мгновенно и услужливо открывал турникет.

Наш завхоз давал жару всем! Даже, невзирая на свой статус мирного хозяйственника, предписал дежурной части при его появлении после редкой отлучки докладывать ему обо всех случившихся происшествиях непосредственно у порога, что не могло прийти в голову даже усердствующему в придирках Решетову.

Что поделаешь, закалка войск ПВО…

В итоге была произведена смена всех начальников отделов как в моем департаменте, так и в княжестве Есина. На прежней должности остался лишь один персонаж. И только благодаря тому, что фамилия его была… Питерский!

Смех, да и только. Но, увы, горький.

А тут, как назло, мои бойцы в очередной раз натворили дел: спровоцировали вооруженный налет бандитов на кассу в коммерческом офисе, внедрившись в шайку, но это ладно, это в порядке вещей. Однако при задержании грабителей, дабы получить орден, старший группы под служебную видеозапись грудью пал на брошенную преступниками гранату, как бы спасая от гибели подчиненных. Граната не разорвалась, случилась осечка, но поступок офицера заслуживал определенной оценки руководства. И заслужил бы, озарившись серебром почетного ордена, если бы не выплыла истина: граната была муляжом, накрыл он ее своим телом неубедительно, а потому решил повторить свой подвиг в кадре; расставил вновь по местам действующих лиц, свое геройство повторил, но запись всех дублей попала в управление собственной безопасности, и меня вызвали на ковер к Кастрыкину.

Когда я приближался к дверям приемной, застал выходящего из ее двери главу нашего антитеррористического центра, явно угнетенного только что состоявшейся нахлобучкой.

Обменялись равнодушными рукопожатиями.

– В каком настроении наш вожак? – осведомился я.

– В настроении патологического идиота! – скрипнул зубами начальник антитеррористической службы. – Полчаса возил меня мордой по паркету. Знаешь за что? Почему, дескать, я не предотвратил вчерашний взрыв бомбы на вещевом рынке?! Я ему: я не Господь Бог, чтобы все ведать, к тому же существует ФСБ, это их клиенты… А он мне: тогда зачем нужны вы?

– Для заполнения кадровой сетки, – сказал я бездушно. И пошел получать свое.

Отбушевав по поводу циничного очковтирательства и дутой отчетности, Кастрыкин передохнул, выдержав минутную зловещую паузу, посвященную листанию документов, а после продолжил:

– Вчера силами оперативных подразделений города был задержан на факте вымогательства денег гражданин Ароматов, дважды ранее судимый за кражу и за разбой. Таковой вам известен?

– Нет, но фамилия любопытная…

– Так вот. У него обнаружили удостоверение члена нашего общественного совета. Подлинное. По данному поводу готовится сюжет на телевидении. Позор!

– Но я не подписывал этого удостоверения…

– Его подписал Есин, – поджал губы Кастрыкин. – Но какая разница? Совет курируете вы…

– Удостоверения выдают в кадрах, – сказал я. – Право их подписи – вопрос, там же решаемый, утвержденный еще Коромысловым… Я-то при чем?

– Вы должны были проявить настойчивость в необходимости своего контроля над выдачей каждого удостоверения!

Я представил, какие бы каверзы устроили мне кадровики, влезь я в их кормушку.

Пожал плечами.

– Да нужен мне этот Совет… Назначьте туда другого надсмотрщика…

– Да, теперь Советом буду руководить лично я, – заявил Кастрыкин надменно. – Мне тут вообще, чувствую, всем придется руководить лично, доверять практически некому…

– Есть Евграфьев, – вставил я ядовито.

Кастрыкин поморщился болезненно, и я понял, что его симпатии к фавориту ввиду неописуемых художеств того иссякли безвозвратно.

– Да, всю финансовую документацию по Совету сдайте ему, – процедил через край губы. – Печати, бланки…

Судя по тону, скоро Евграфьеву конец. И я этот конец сегодня же неотвратимо приближу… Но ведь подбирался-то этот идиот Кастрыкиным из ближайших и доверенных лиц, каким же будет назначенец из второго эшелона его холопов? Я понял одно: питерская команда распределяла между собой должности, опираясь на принцип личной преданности. Категории профессионализма и порядочности были вторичны. Впрочем, подобрать себе в доверенные лица честного профессионала куда сложнее, чем бесчестного. А свой в доску дилетант чему-нибудь в итоге и научится…

– У вас резко упали показатели в работе за последний месяц, – молвил Кастрыкин, сверля меня незабываемым взором.

– И упадут еще ниже, – согласился я. – Отделы в разброде, новое руководство абсолютно некомпетентно…

– Ага! – откликнулся он, привстав в кресле. – Дай вам волю – вы бы себе в замы взяли или Япончика, или Сильвестра…

Тут глава управления проявил некоторую осведомленность о личностях, давно находящихся не у дел, благодаря, кстати, нашим стараниям и отдельно взятым, бумагомаранием не обремененным операциям.

– Толковые, кстати, ребята, – сказал я. – Жаль, что жизни их не были связаны с нашей профессией, а философские и социальные интересы – мелкими и шкурными. А так бы они бы себя показали! По абсолютной личностной величине это были бы непревзойденные опера!

– И это вы о подонках?! – взъярился Кастрыкин. – Не слишком ли вы о них снисходительно и возвышенно? Но мы отвлеклись. Я о новом руководстве! О профессиональных офицерах милиции! Они не могут работать в атмосфере полнейшего саботажа!

– А моим сотрудникам трудно работать с людьми, которые не знают, как проехать от Арбата к Пресне… Или из Измайлово в Перово. Трудно работать с теми, кто, может быть, знает лично полномочного представителя президента, но не знает ни одного из столичных криминальных авторитетов и сфер его интересов.

– Согласен, – кивнул Кастрыкин покладисто. – Авторитеты с куда большей готовностью поделятся сферами своих интересов с вами, проверенным товарищем…

– Ну и к чему, собственно, разговор? – поинтересовался я, сощурившись зло. – Мне готовиться к увольнению?

– Зачем же так резко? – вздохнул Кастрыкин. – Вы просто… не вписываетесь… по своим навыкам, личным и служебным качествам в новую руководящую систему нашего управления. Но вас ценит министр, Бог ему судья, и открою секрет – вскоре вам предложат новое назначение…

– И кто же взойдет на мою должность? – поинтересовался я, и тут в сознании моем промелькнуло со всей очевидностью: Акимов!

Подсидел-таки, подлец этакий… Впрочем, и его собью я на взлете, как думается. И поделом ему, сволочи!

Кастрыкин молчал.

– Если ваш алкоголик Евграфьев напел вам о незаменимости Акимова, – сказал я, – то вы разберитесь в нотах напевов, советую серьезно… Не склонен к стукачеству, интригам и слухам, но на место возглавляющего борьбу с бандитизмом вы возведете… Хотя, может, правильно: недаром Решетов говорил, что, дабы уничтожить организованную преступность, ее надо возглавить…

– Слушаю вас и понимаю, что не так с вами и плохо и прав, наверное, министр, – неожиданно заявил Кастрыкин. – Принципы в вас остались… М-да. Но я уже принял внутреннее решение. И скажу честно: я… не доверяю вам. Слишком много одинаково негативной информации из различного рода источников.

– И какова суть информации?

– Ваш департамент – это шайка, – вдумчиво ответил Кастрыкин. – И вы ей покровительствуете. А всякого рода группировки, повязанные круговой порукой, – носители активного коррупционного начала в органах. Моя задача – в корне это начало искоренить. И вы в курсе, кем эта задача поставлена.

– И чтобы удержаться и отличиться – вам любой ценой нужны показатели, – продолжил я. – Понимаю. Ибо уразумел, кто вы и зачем здесь.

– Даже так? – глумливо вскинул он брови.

– Вы пришли сюда якобы навести порядок, – сказал я. – Ваш новый порядок означает следующее: слепое подчинение руководителю, входящему в слой высшей власти. Этому слою позволено все, тем, кто ниже, – ничего. Несогласные вышвыриваются на улицу. Что у вас будет в сухом остатке? Только громкая вывеска на учреждении. И горстка лакеев, которым по убогости своей некуда деться. Ваши благие намерения чреваты кардинальной разрухой. Хотя какие они благие? Вы строите карьеру, играя до поры роль честного фискала. Ибо карьера предполагает куш, во имя которого не стоит мелочиться. И загоняете болезнь коррупции внутрь. Дабы рапортовать об успехах якобы выполненного задания.

– В очередной раз уверяюсь, что нам не по пути, – словно не слушая меня, буркнул Кастрыкин, отчужденно помрачнев.

– Теперь удивлю вас, – продолжил я. – Ненавижу ложь, подкуп и любого рода коммерцию в государственных структурах. В силовых – в особенности. Однако на сей исторический момент расчистить весь этот навоз ни у меня, ни у вас сил не найдется. Поколения должны смениться, дабы навоз перегнил и зачерствел. Смиритесь. Не тоните в мечтах. И даже когда вам будет казаться, что ваши праведные идеалы, коли такие существуют, воплощены в реальность, знайте – вас просто водят за нос угодливые подчиненные. Оторвитесь от теорий. Сломать хребет взяточничеству, кумовству, блату, взаимовыгодным протекциям, чей смысл и вмещает в себя понятие «коррупция», вы не сможете. Все это пришло из нашей древней истории, это вековая традиция. Ее можно перевести в угнетенное состояние, но для этого нужен вождь, а не главный начальник, похожий на приказчика из лавки, и нужна идеология, зовущая на подвижничество. И соответствующий репрессивный аппарат. Тех, кто способен претендовать на роль вождя, во власть не пустят, его притормозят еще на подступах, там нужны лакеи, а не личности; идеология современного мира, частью которого стала Россия, – это деньги, а устремление к деньгам означает беспринципность и индивидуализм. А репрессии невыгодны поголовно всей властительной камарилье. Ибо полетят ее же головы. И что вы можете всему этому противопоставить? Красивые слова?

– Мы заботимся о том, чтобы каждый сотрудник милиции получал достойную зарплату, мы должны привить каждому чувство гордости к Родине, мы…

– Да бросьте, – перебил я. – С достойными зарплатами бюджет лопнет. И чем, собственно, милиционер лучше или хуже армейского офицера, учителя или врача? А чувство гордости за Родину прививает сама Родина, ее дух, ее свершения… А у нас дух по карманам рассован, а свершения – проданные кубометры газа и леса. Вы или себя обмануть пытаетесь прошлой советской демагогией, на которой выросли, или на мне пытаетесь идеологический опыт поставить…

– Вы свободны…

– Уже на этом спасибо.

И я откланялся. Но, перед тем как покинуть кабинет, положил на стол Кастрыкина диск – данные службы наружного наблюдения, которое я установил за нашим тыловиком в расчете на какие-либо его пьяные приключения, обойтись без которых, по моему мнению, жизнь бы ему не дала.

На диске был запечатлен инцидент в ресторане, где вместе с прихвостнем Акимовым нетрезвый Евграфьев проверял документы у американских туристов, махая у них под носом кулаками и говоря, что Америка – страна подонков, наш вечный враг и ему противно, проводя культурный досуг, дышать одним воздухом со всякой заокеанской мразью.

Акимов услужливо подхохатывал.

Прибывший милицейский наряд, вызванный службой безопасности ресторана, был построен, отчитан за неряшливый внешний вид, а командиру было обещано разжалование. При этом тыловик громогласно представился первым заместителем начальника управления.

Наряд трусливо скрылся, кляня происки судьбы, столкнувшей его с пьяным высокопоставленным хамом, посетители повалили к выходу, но далее неугомонный Евграфьев выстроил в ряд всех служащих ресторана, прочел им пространную нотацию ни о чем, после чего согласно своему принципу придирчиво допросил каждого, любит ли опрашиваемое лицо город Ленинград, колыбель революции и сопутствующих ей традиций.

Получив положительные ответы и благосклонно удовлетворившись ими, Евграфьев, не удосужившись расплатиться за ужин, поймал первую попавшуюся под руку милицейскую машину и заставил ее водителя довезти его по месту проживания. С початым штофом водки, прихваченным из ресторана, и с собутыльником Акимовым.

Уже прикрывая дверь, я обронил:

– Только из уважения к вам я сделаю все, чтобы эта запись не попала в интернет… Ведь речь идет о любимце и ставленнике уважаемого человека.

Кастрыкин явственно побледнел.

А я тихо и бережно дверь закрыл.

По пути в свой кабинет прикинул, сколько средств собственными силами и связями подогнал на счет Совета, который теперь вместе со всеми финансовыми потрохами должен перейти к бездарному пьянице.

Как бы не так!

Набрал телефонный номер одного из руководителей российского ГАИ.

– Тебе внебюджетные деньги нужны? – задал риторический вопрос.

– Да неужели нет?! – последовал снисходительный отклик.

Я обозначил сумму, полностью оголявшую счет Совета.

– Ну… и что требуется с меня? – осторожно вопросил собеседник.

– Тридцать номеров. Сам понимаешь, каких серий…

Гаишник помолчал, деля озвученную мной сумму на цифру «тридцать».

– Ну, пойдет… – промолвил неохотно.

Я представил себе физиономию Евграфьева после изучения им нулевого баланса в финансовом активе вверенной ему организации и его претензии за перевод мной денег в чужеродную милицейскую структуру. Претензии, легко отбиваемые одной из строк устава Совета, гласившей, что организация вправе оказывать материальную помощь любому подразделению милиции, чей юридический адрес относится к нашему федеральному округу.

Попробуй докопайся!

Вслед за этой взаимовыгодно завершившейся договоренностью с гаишным начальством, словно продолжая развитие данной темы, меня посетил поблекший от вынужденного пьянства Акимов, промолвил сквозь зубы:

– Там на мне остаток долга по мигалкам и прочему… В общем, я поговорил с ребятами из ГАИ, они тоже поиздержались… Возьми десять калашей и пять ТТ. Все железки – чистые, без гари…

– Мне что, тут оружейный магазин для бандитов открыть? – окинул я выразительным взором стены кабинета. – Или у тебя после плотного общения с питерской полуинтеллигенцией мозги в кальсоны съехали?

– Нет, просто я не успеваю к сроку…

– К нему ты рано или поздно успеешь, – невольно усмехнулся я.

– Да и ты не зарекайся! – промолвил он злобно.

– Иди, я тебе еще три дня даю, – сказал я примирительным тоном. – Обернешься, думаю.

– Знаешь, к чему не могу привыкнуть? – спросил он, вставая со стула. – К тому, каким ты стал. Постоянно припоминаю, как некогда в контору прибыл скромненький такой молодой начальник отдела, положительный лирический герой с романтическим ореолом, аж светящимся вокруг наивной его головы…

– И каким стал этот персонаж из прошлого? – невольно поинтересовался я.

– Не хочу вдаваться в определения, – ответил он. – Опасно.

«Надо же, – в который раз удивился я сам себе. – И как я здесь выжил, неумеха? Явился сюда без грамма опыта и знаний, а ведь вытянул миссию на актерстве и импровизации… И теперь меня опасаются самые зубастые хищники».

– Ладно, Акимов, ступай себе… – произнес я небрежно.

В этот же день в Москву из Америки прибыл Юра, курьер из ЦРУ. Озабоченный, деловитый, нагруженный инструкциями от наших с ним хозяев, распорядителей, как ни крути, моей судьбы.

В квартиру к себе я его приглашать не стал – противно было дом поганить присутствием мерзавца. Встретились в кофейне неподалеку от конторы.

– Твое положение в принципе спасено, – надменно начал он, слегка вздернув подбородок и как бы подчеркивая таким горделивым ракурсом головы свое верховенство надо мною – сирым, облагодельствованным визитом посланца неведомых всемогущих демонов. – Удалось выйти на ключевую фигуру из Администрации, кое-что вклеить в уши министра… Тебя ждет серьезное новое назначение.

Я вспомнил слова Кастрыкина. Да, радеют за меня неведомые доброхоты в расчете наверняка на должную отдачу…

– Какое назначение?

– Пока неизвестно. Но должность генеральская. Ты чего-то и не рад… Странно.

– Слушай, ты… – произнес я сквозь зубы. – Чему мне радоваться? Козлиная твоя морда…

– Ну, понял, понял… – замахал тот руками. – Прости, переборщил…

– А что за фигура в Администрации? – спросил я походя и тут же вдогонку, хотя и не ожидал какой-либо точной информации от Юры, презрительно покривившись, произнес, ущемляя его самолюбие: – Хотя о чем я тебя спрашиваю, шестерку, кто тебе что толковое скажет?..

– Думаю, Силантьев, – ответил он неуверенно, явно из собственных домыслов, но тут я с ним согласился: именно от этого кадровика Администрации могла исходить таковая протекция.

Ко мне он относился тепло, пару раз я без осечек выполнил его поручения келейного характера, с Кастрыкиным же он, напротив, пребывал в отношениях напряженных, считая его выскочкой и дилетантом, а вот с нашими министром и с его замами ходил в обнимку.

В обширной компании питерских пришельцев, заполонивших столицу, тоже существовали свои кланы, тихо ненавидящие друг друга, но от открытой конфронтации их удерживали интересы верховной власти, которой, надо отдать должное, они прислуживали вдохновенно и слепо. А эта власть раздоров в коллективе не допускала, жестко разбираясь с конфликтными персонажами.

Так неужели Силантьев сподобился с чьей-то ловкой подачи вступиться за меня? Да, точно он!

Не знаю, что руководило мной, когда я столь тщательно пытался выявить фигуру, способную удержать меня в бурном водовороте, уже тонущего, но вдруг ухватившегося за надежный, неизвестно откуда возникший борт.

И поднимался я на борт не как спасенный бедолага, желающий обогреться и переодеться в сухое, а как капитан покуда неизвестного мне корабля с полным комплектом лихой и послушной команды.

Но вычислить эту фигуру мне предстояло безошибочно.

– Чем еще порадуешь? – спросил я Юру, выходя на улицу.

– Собственно, главное я сказал…

– То бишь возможности начальников продемонстрировал, дал понять, что я марионетка, руки мною управляют умелые, жесткие, так что дергаться в сторону себе дороже…

– Ты все правильно понял. Но ведь и я в аналогичном положении, к чему ты нагнетаешь… Думаешь, мне приятно с тобой вот так… Ну, влипли, тезка, влипли, а куда деться?

– Не скули, не проникнусь. Ленка где? Сидит?

– Да, таскаю передачи. Скоро суд. За сотрудничество со следствием скостят многое… Думаю, обойдется парой лет…

– Парой лет?! Она чего, сдала воров?

– Ну, а иначе-то как?

Я исподлобья посмотрел на него, неуверенно переминающегося передо мной с ноги на ногу.

– Увы, Юра, – сказал я. – Сильно все изменилось. Поистрепало тебя бытие. Где прежняя уверенность в себе, апломб, сатира в голосе?

– Да, были когда-то и мы русаками, как говорят на Брайтон-Бич, – рассеянно промолвил он. Спохватился участливо: – А как Ольга?

– Купается и ликует в вихре творчества.

– Нам бы так…

– И не говори.

Вскоре я был вызван к заместителю министра, в знакомый кабинет, в предбаннике которого некогда обретался в качестве референта.

Очередной заместитель принял меня хлопотливо, суетно и отстраненно, раздерганный плотным расписанием встреч, совещаний, с рассыпанной на столе кучей бумаг, и разговор у нас получился кратким и формальным.

Начальник озвучил поступившие свыше предписания, и не более того.

– Есть мнение, – начал он с сакраментальной чиновничьей формулировки, – что вы полностью реализовали себя на занимаемой должности и вам необходимо выдвижение на руководство иным хозяйством, куда более значительным… Мы предлагаем вам возглавить ГУВД в федеральном округе. Не так далеко от столицы, всего двести верст. Область живописная, с природой, с несколькими стратегическими предприятиями… Что скажете?

– Благодарю за доверие.

– Вот и прекрасно.

И тут мне представилась возможная сцена из будущего: я стою в генеральском строю у стены парадного зала. Напротив – трибуна с государственным гербом. И взоры соратников с уважительным значением останавливаются на моей персоне, когда президент или премьер, подойдя ко мне, благосклонно и уважительно протянут руку, вручая очередную награду и одобрительно взирая на меня, облаченного в серый китель с золотыми погонами.

И тут подумалось: а что, если бы волею высших сил, благодаря стечению невероятных обстоятельств, к которому я, собственно, уже привык, меня бы назначили министром этих самых внутренних дел?

И уверенно уяснил: был бы из меня министр что надо и многое полезное для страны я бы смог сделать.

– Какие-то вопросы? – донесся голос издалека, и я очнулся, поведав проникновенно, следуя своему намеченному плану:

– Товарищ генерал-полковник… Я ухожу с позиции, где, как вы знаете, никогда не было недостатка в информации о весьма значительных персонах. И у меня имеется кое-какой актуальный архив. В области он мне не пригодится. Но кому его передать?

– Ну-ну, – отбросив мигом все суетные мысли, молвил собеседник, приняв охотничью стойку.

– Я… как, впрочем, и десятки иных сотрудников, причем самых опытных и компетентных, считаю вас за человека в высшей степени профессионального, проникнутого идеями государственности, а потому решил передать имеющиеся материалы вам и только вам…

– Что же… Благодарю за столь высокую оценку моей скромной персоны.

– Вот… Оригиналы. Никаких копий нет. – И я выложил ему из портфеля увесистую папочку вкупе с несколькими компьютерными дисками – компромат на семь персон, стоящих в тени и по краю тени трона и значительных кресел возле него. В эту великолепную семерку входил и мой патрон Силантьев, дружок замминистра, в данный момент с готовностью принимающего от меня скандальный компромат.

Помимо фактов взяток за проплаченные кадровые решения в справках фигурировали связи Силантьева с организованным криминалом, а кроме того, в материалах имелись видеофрагменты нахождения высокого чиновника в сауне, в компании проституток, и записи нелестных его высказываний в адрес президента и пары любезных президенту лиц, неосмотрительно произнесенных в семейном кругу, на дачной природе, у мангала.

Заместитель министра, приняв дар, долго и с чувством жал мне руку.

– Посмотрю обязательно… Примем меры…

– Не сомневаюсь!

– Ну, дорогой мой, до встречи!

Выходя из министерства, я подумал, что на дальнейшие свидания с заместителем министра рассчитывать не следует. Ознакомившись с компроматом на Силантьева, он тут же побежит к нему с докладом, зарабатывая очки и тонко усмехаясь над недальновидностью наивного доносчика, на ровном месте профукавшего и хлебную должность, и генеральские погоны.

Теперь главное – чтобы не убили. Но это вряд ли. Они быстро выяснят, что материалы – лубянские, всплывет мое сотрудничество с Олейниковым, источники и персонажи перепутаются, а когда утихнут эмоции, станет понятно: никто ни о чем болтать не намерен, а урезонить профессиональных многознаек можно и нужно холодными методами административного интеллигентного давления, сведением неугодных осведомленных лиц в должностной прах.

Теперь предстояло ждать тех или иных выводов. Сработает ли интрига?

Сработала!

Я подписывал обходной лист в управлении, отправляясь в распоряжение кадров министерства, и вдруг из этих самых кадров позвонили на мой мобильный телефон, поинтересовались елейно:

– У нас мелкий вопрос… А где находится ваш наградной «Стечкин»?

– Дома, в сейфе…

– Дело в том, – соболезнующее поведали мне, – что выдача вам наградного оружия данного типа \ недоразумение, нонсенс, так сказать… Это оружие армейское, приспособленное к автоматической стрельбе, и оно исключается в частном владении. Вам заменят его на пистолет «Макарова».

– Когда?

– Думаю, буквально днями, – уверенно солгал голос. – Когда мы можем изъять ствол?

– Да уже через час…

– Вот и договорились!

Домой я поехал с тремя парнями из СОБРа – мало ли что? – но в данном случае мои опасения были напрасны: явились двое лысых пузатых хитрецов с сальными мордами – то ли действительно из кадров, то ли из УСБ. Но не опера, явно кабинетные интриганы, бурдюки с особистским дерьмецом. Пожали жирными плечиками, поулыбались, забрали «Стечкин», выдав мне справочку об изъятии.

Когда направились к двери, я остановил их, полез в карман пиджака, вытащил свою милицейскую ксиву. Ее мне выписывали не в кадрах нашей конторы, а в министерстве, чьей номенклатурой я являлся.

– Чтобы лишний раз не утруждать вас визитом, возьмите и корочки, – сказал я.

– Но таких указаний нам не поступало, – растерялся от моих щедрот один из гостей.

– Поступят, – бодро сказал я. – Я ведь покинул занимаемую должность…

– Ах, вот оно что…

Судя по такой реакции, эти псы не ведали, что творят. Но их неведение меня в радужные заблуждения не ввело.

Да и что эта ксива? Сгорел дом, гори и сарай!

Через три дня я позвонил в кадры министерства ответственному лицу и ненавязчиво поинтересовался, как идут дела с моим новым назначением.

– М-м-м… Пока неизвестно, – ответил тот через долгую паузу. – Вы в нашем распоряжении, ждите… Более ничего сказать не могу.

Прекрасный ответ! Все развивалось по намеченной мною канве.

Прошло еще три дня, и мне пришла заветная новость: на должность областного начальника милиции назначен Есин.

Я позвонил ему, поздравил с состоявшимся карьерным прыжком. Тот равнодушным голосом пригласил меня порыбачить и поохотиться в подведомственных ему заповедниках. Я выразил восторженное согласие, разумеется.

В замы по тылу Есин притянул к себе проштрафившегося хозяйственника Филиппенко, крупного специалиста в области охоты и рыболовства на закрытых для посторонних заимках средней полосы. Громкое служебное расследование в отношении его персоны оказалось бурей в стакане воды: состава криминала в его действиях не обнаружилось, в осадке остались лишь аморальные намерения в устройстве личных благ за государственный счет, и наказание его прошло в форме снисходительной выволочки.

А вот Евграфьев после просмотра Кастрыкиным материалов наружного наблюдения был уволен незамедлительно и бескомпромиссно. Своими нетрезвыми похождениями в миру тыловик мог изрядно покачнуть и без того неустойчивую репутацию своего патрона, глубоко несимпатичного массам. Компанию Евграфьеву, как и предполагалось, составил его друг поневоле Акимов.

Когда эту парочку буквально за шиворот выволокли на улицу стражи из комендатуры, между ними, стоящими на остановке трамвая и мрачно смотревшими на свои служебные красивые машины, недоступно черневшие за чугунной решеткой забора, возник конфликт.

Вероятно, сотоварищи решили выяснить, кто именно своим поведением навлек на себя высочайший гнев. В итоге, как следовало из видеозаписи камер уличного наблюдения, Евграфьев, в сердцах оттолкнувший от себя закадычного компаньона, получил от него сокрушительный хук в челюсть, далее последовал удар ногой в пах, затем поверженное тело озверевший опер пинал еще пару минут, но тут подъехал трамвай, и Акимов, плюнув на съежившегося на асфальте разжалованного благодетеля, вскочил на подножку, отправившись невесть куда. В свое безжалостное руко– и ногоприкладство он вложил всю накопившуюся ярость за напрасное и унизительное свое пресмыкательство перед поверженным во всех смыслах ничтожеством.

Отлежавшись на асфальте, Евграфьев на карачках добрался до лавочки под пластиковым колпаком остановки, осторожно присел на нее. Свои физические возможности к совершению направленных передвижений он прикидывал долго, около получаса.

В итоге неверным шагом ступил к краю дороги и, поймав такси, также растворился в неведомых далях.

Внезапно контору покинул и Кастрыкин, переведенный из нее на командные высоты в Генеральную прокуратуру, хотя накануне назначения вспыхнул скандал, ибо у беззаветного борца с коррупцией обнаружилась изрядная недвижимость за рубежом и тамошние коммерческие лавочки, записанные на его родственников. Скандальчик, однако, быстро замяли. А вся его пришлая свора, хладнокровно оставленная им на произвол судьбы, не сумев ни обжиться, ни обосноваться в вожделенных стенах конторы, отбыла, несолоно хлебавши, в родимый туманный город с разводными мостами. Проклиная своего вероломного покровителя, ибо на покинутых ими рубежах уже окопалась новая смена, и возвращались они в пустоту. Новым же главой управления был назначен некий начальник всего лишь жалкого городского отдела милиции. Но, естественно, из того же культурного мегаполиса, где располагался музей Эрмитаж, жемчужина мировой культуры, это без смеха, это святое.

Этому назначенцу, продукту чиновной пандемии питерских, я ни в малейшей мере не завидовал. В свое командование он принимал убитую, растерзанную, никчемную структуру, откуда полностью выветрился не то что прошлый боевой дух, но и весь смысл ее существования. Это была уже надуманная, существовавшая ради своего федерального статуса и исполнения политических заказов милицейская богадельня, без определенных задач и основополагающей идеи. Засохший административный сук на министерском баобабе или же тренировочный трамплин для всякого рода перспективных управленцев в погонах.

Впрочем, контора интересовала меня ныне не более, чем отправленный на свалку отходивший свое автомобиль: некогда сверкающий лаком, сыто урчащий мощным мотором, готовый к рывку и виртуозному маневру, а ныне покореженный, с драными покрышками, смердящий перебойным выхлопом, с разбитыми катафотами.

И вот настало утро, которого я долго и мучительно ждал. Утро того дня, с которого начиналась моя новая жизнь.

Я проснулся, переборол с пробуждением сразу же очнувшуюся, едкую, как серная кислота, боль одиночества, боль утраты Ольги и дочери, боль бессмысленности своего существования, потом прошел на кухню, приготовил себе кофе, включил телефон, ранее действующий круглосуточно, но ныне, дабы не мешал моему праздному отдыху вне должности и ответственности, решительно отключаемому на ночь.

Посмотрел список пропущенных вызовов. Их не было. Ни одного.

Я потерянно усмехнулся. И кожей ощутил выросший вокруг меня круг забвения, ширившийся с каждым днем. Да и кому ныне я был нужен? Сослуживцам после моего несостоявшегося назначения в генералы? Коммерсантам, интересы которых мог защитить теперь исключительно в роли жалкого посредника благодаря прошлым связям? Да они уже научились выходить напрямую на нужных людей, как когда-то вышли на меня….

Но огорчаться не приходилось. Я сам – последовательно и тщательно, как убивающий себя скорпион, разрушил систему, приносящую мне блага, утверждающую мои властные позиции и создающую иллюзию полноты и насыщенности жизни. Ибо пора было остановиться.

Я чувствовал: рано или поздно, но разоблачение истории моего мошеннического проникновения во власть грянет. Правда всегда всплывает, пусть иногда как утопленница. И если она всплывет – до скандала дело не доведут. Слишком высоко я забрался. Меня незамысловато и аккуратно кокнут. И никакие генеральские лампасы от такого финиша не спасут.

Но и не в этом дело. Я не хотел быть предателем и шпионом. Но великолепно понимал, что те деятели, которые принуждали меня в безысходности моего положения стать таковым, будут жать до конца, и на плите их жаровни мне придется выплясывать до упаду, до тех пор, пока меня не отправят в топку.

Я остудил плиту. И автоматически потерял к себе интерес не только для ближнего окружения, но и для заокеанских кукловодов, в чьей мощи и широчайших возможностях я не сомневался, равно как и в их способности вовлечь меня в любую каверзу, грозящую мне гибелью.

Но я уяснил себе логику той вероломной хитрющей силы. И сыграл именно на ее логике.

В течение ближайших двух-трех лет, покуда Силантьев находится у трона, он не даст мне никаких возможностей приблизиться к власти, а значит – к информации. А кто я без должности и информации? По прошествии же этого времени моя служебная реанимация – дело тухлое, в кадровой сетке все непоправимо поменяется, и я отодвинусь в дальние, заплесневелые ряды резерва. В лучшем случае. Если, опять-таки, не всплывет правда о моем давнем перевоплощении в милицейского успешного функционера. Да и если бы, начав свою карьеру в милиции чинно и честно и добившись должности начальника ГУВД, я оказался бы в сегодняшнем своем одиноком и удрученном состоянии, вряд ли меня подвигла таковая должность на какие-либо свершения. Тем более я был уже непоправимо отравлен неверием в свое дальнейшее искреннее и вдохновенное служение государству. Мне пришлось бы снова и снова идти на скользкие компромиссы, глубоко мне противные, но неизбежные. В таком случае – ради чего служить?

Болезненно и тягостно меня удручало то, что отныне я был совершенно беспомощен, никому не нужен, и, приди в голову тому же Силантьеву покончить со мной из-за слепой мести или же из профилактических соображений, спасти меня вряд ли бы кто сподобился. Я выпал из Системы, о чем теперь были оповещены все. И что мешало капнуть куда следует про мою сомнительную личность бдительному оперу Миронову, знавшему настоящего Шувалова и вскоре, без сомнений, должному взвесить отстранение от дел не только меня, но и Олейникова?..

Посомневается, поразмышляет, а затем сыграет в нем и уязвленное самолюбие, и милицейский ловчий рефлекс… Пойдет на принцип, напишет рапорт относительно провокации с пистолетом, всученным ему уволенным из органов Барановым, и ведь ему поверят, наверняка поверят…

И кто знает, когда это случится? Может, уже завтра…

Но теперь для своего спасения мне были необходимы всего лишь считаные часы, и я надеялся на их благополучное для меня истечение.

Я сделал главное, всецело и логично отработав свое алиби для ЦРУ. По двум направлениям: своему должностному изничтожению, вызванному непонятными переменами настроений в министерстве и в Администрации, и нависшей надо мной угрозой провала.

Наверное, мною руководила какая-то подспудная, неразличимая сознанием интуиция, но все свои финансовые и хозяйственные дела я начал тупо и целенаправленно решать на следующий день после ухода Ольги. И в это утро, когда пил кофе в своей квартире, я то и дело посматривал на часы: в полдень мне предстояло убыть в аэропорт Шереметьево, откуда я вылетал в Америку, сдав ключи от квартиры новым ее хозяевам. Из всей моей недвижимости отныне здесь оставалась только могила отца.

Я понимал, что лечу к черту в пасть, но иного пути для себя не видел. Не объяснившись с ЦРУ, затерявшись то ли в российской глубинке, то ли в стране третьего мира, рассчитывать на свое хоть какое-нибудь благополучное будущее я мог, полагаясь на исключительное везение. Прощать соскочившим агентам их вольные финты никакая секретная служба себе не позволяла, толкая меня к единственному выбору, способному сохранить мне жизнь. Был еще один способ уйти от проблем: пуля в лоб. Но Господь завещал нам воздерживаться от самоубийства как от греха смертного. Да и чьи бы аплодисменты я заслужил, нажав на спусковой крючок? Этого равнодушного ко мне мира?

Таким образом, выбирая жизнь, я открывал новый горизонт, и для меня ничего не кончалось. И первым делом мне предстояла серьезная и конфликтная игра, в которой я надеялся выиграть, дабы продлить свое существование в подлунном мире.

Во имя чего?

Вероятно, как я вполне серьезно полагал, во имя воспитания в себе нового, более совершенного человека. То есть во имя задачи Божьей, данной нам для ее многотрудного и бесконечного разрешения.

И без этой задачи жизнь наша не стоила ничего. И в ней заключался весь смысл человеческого пребывания в бытии. По моему глубочайшему убеждению.

Эпилог

В Нью-Йорке я поначалу поселился у мамы, но вскоре сменил квартиру, ибо родительница преподнесла мне ошарашивающий сюрприз, связавшись с сектой иеговистов, уверовав в их постулаты и настойчиво потянув меня в их шарашку, куда уже сумела привлечь своего муженька.

Когда же я решительно отверг все ее поползновения к осуществлению вербовки, она стала мрачна, как вулканическая скала, цедила слова сквозь зубы и всем своим видом давала мне понять, что мое присутствие на территории ее местожительства категорически нежелательно.

Я откровенно, до глубокой депрессии расстроился. Свихнулась маманя! Умная, доброжелательная женщина, она еще могла хранить прежние поведенческие признаки, но душой ее руководил стылый всеразрушающий мрак, овладевший всем ее существом непоправимо и безнадежно. Боже, вразуми и спаси ее!

Хотя она-то добросовестно верила, что уже спасена духовным перерождением своим.

Так. Теперь – и мать в минус…

Я сменил квартиру, постепенно осматриваясь в новой обстановке. Естественно, позвонил Юре, сообщив о своем прибытии. И уже через пять минут он перезвонил мне, сказав, что необходимо срочным порядком увидеться.

Естественно, кто бы сомневался в такой необходимости…

Прибыл Юра не один, а в сопровождении, как я и предполагал, ответственного товарища. И то, что товарищем оказался мистер Скотт, ничуть меня не удивило. Все происходило в рамках предполагаемого мной сценария.

– Ну, хозяин, разливай за встречу, – бодрым голосом начал Юра, но тут же под долгим и выразительным взором мистера Скотта, сник, покладисто молвив: – А впрочем, зачем я буду мешать вашей беседе? Пойду, пожалуй…

– Окажите любезность… – процедил Скотт.

И Юра, кивая подобострастно и улыбаясь вымученно, оставил нас наедине.

– Что случилось? – грозным голосом поинтересовался Скотт.

Я изложил ему свою версию событий, вывод из которой следовал лишь один: я бежал от неумолимо надвигающейся на меня тени провала.

– Как фамилия этого милиционера, разоблачившего вас? – прищурился Скотт.

– Миронов.

– А что, как вы думаете, способствовало аннулированию вашего нового назначения?

– Это уж вам виднее… Ведь с вашей подачи…

– У нас нет информации, – проронил он. Покачал головой. – Странно, все очень странно… А как же ваша семья?

– После моего карьерного краха моя жена глубоко разочаровалась в моей персоне, – ответил я правдиво, лишь чуть сместив временные рамки. – Если раньше благодаря своей должности я был хоть как-то адекватен ее сиятельному общественному статусу, то отныне превратился в фигуру серую и никчемную. И она быстро утешилась с иным претендентом на супружество.

– Вот так поворот! – с чувством произнес он.

– Господин Скотт, – вступил я. – Вы без сомнения внимательно изучили мою личность и понимаете, что я никогда не собирался покидать Россию. И от того, что я здесь, в вашей юдоли, восторга мной не испытывается никакого. Но я просто спасаю свою жизнь. И прошу помочь мне с документами.

– Но вы же ничего не сделали для нас… – развел он руками. – Даже наоборот… Там, где присутствовали вы, была завалена вся работа… Ходоровский, «Риф»… Это прецеденты, не скрою, для серьезных подозрений относительно вашей добросовестности…

– Есть другие прецеденты, – сказал я. – Во-первых, Миронов способен соблюсти паритет. Во-вторых, пока я нахожусь в распоряжении кадров, я взял с собой московский телефон и буду на связи с министерством. Так что еще не потерян для вас как перспективное должностное лицо в России. В-третьих, с моей подачи, пусть я был использован втемную, «Риф» отработал многие интересующие вас персоны, и работа эта уже иными силами, но продолжается, дураку ясно. Это заслуга, нуждающаяся в поощрении. А теперь последнее, эмоциональное. Куда лучше, считаю, принять в страну человека с деньгами, без криминальных наклонностей, с высшим образованием, нежели очередного кубинского беженца, которого придется поставить на социальное довольствие, а вскоре – на полицейский учет…

– Я не верю, что, получив документы, вы в необходимый нам момент не откажетесь от возвращения в Россию… – прозорливо парировал он. – Откажетесь!

– Тогда я пойду иным путем, – сказал я. – Тут моя мать, гражданка США, тут адвокаты, способные оправдать мой приезд под чужим именем разного рода аргументами… Вам это надо?

– Хорошо, – вздохнул Скотт неприязненно. – Но если вы и получите документы, то на другое имя.

– Да хоть на имя Христофора Колумба!

– Вы думаете, это вызовет у кого-то здесь удивление? – дернул он уголком губы насмешливо.

– Да, ваш обыватель, мягко говоря, к ассоциативному мышлению не склонен, эрудицией не отмечен, а чувство юмора у него пещерное, – согласился я. – Но управляют им умы весьма гибкие и интеллектуальные, что примечательно. Сподоблюсь на комплимент: вы тому – наглядный пример.

– Вы тоже парень не промах, – удрученно промолвил Скотт.

На чем и расстались.

И вот уже два года я живу во Флориде. У меня приличный дом с бассейном и с собственным причалом в тихой бухте Мексиканского залива. Я рыбачу, ловлю лангустов, крабов, практически каждый день ухожу в океан на собственном небольшом боте к коралловым рифам, к зеленой прозрачной воде, с закатом, набирающей тугую темную синеву.

Рядом небольшой городишко, в котором я открыл рыбный ресторан и бар. Место бойкое, рядом с торговым центром и с курортными отелями, посетителей тьма, и все мои вложения я давно окупил.

У меня жена и двое детей.

С этой красавицей-китаянкой я познакомился случайно и банально: помог ей довезти корзину с продуктами из супермаркета к машине.

Ей было всего двадцать три года. Она работала как иностранка в компьютерной компании, мечтала зацепиться в Америке, а тут подвалил я, очарованный не только ее ослепительной, точеной и гибкой красотой, но и самим ее характером: она необыкновенно доброжелательна, покладиста, прилежна и в работе, и в ведении хозяйства, а кроме того, отнюдь не глупа. Окончила здесь технический колледж, получила твердую специальность, но ее увлечение – английская классическая литература, и она стремится поступить в университет, дабы выучиться на филолога. Вернее, стремилась, но не вышло: я потянул ее замуж, потом один за другим родились дочка и сын, и все свое внимание она перенесла на семью.

В своем женском совершенстве она для меня неоспорима. Я поглядываю, конечно, искоса на местных красоток, но им до нее – пропахать космос. Оказать им знак внимания – унизить и себя, и жену. А она этого не заслуживает. Да и я тоже, полагаю.

У нее трогательная, неусыпная забота о наших малышах, и она живет этой заботой и счастлива ею.

О своем прошлом я рассказал ей в общих чертах, в подробности не вдаваясь. Да они и не очень-то интересуют ее, они из той жизни, что непонятна ей и неинтересна по своему устройству и принципу.

Она знает одно, главное: у нее надежный и верный муж. И меня она боготворит. И я отвечаю ей искренней благодарностью. И кажется, люблю ее. Но то, что дорожу ею, точно. Да и чем мне теперь дорожить?

В принципе, я живу по благополучному американскому трафарету. Семья, бизнес, в выходные вечеринки с местными знакомыми и с приятелями, которыми я успел обзавестись. Люди они поверхностные, без страстей, но участливые и благостные. Мои рассказы о России слушают раскрыв рты. Для них я просто бизнесмен, решивший эмигрировать из бесперспективной для себя страны, не более того. То, как я развернулся на здешнем деловом поприще, вызывает у них сдержанное, но уважение.

Кроме того, у меня плантация авокадо. И на эту осень – большая неприятность, связанная с ней. Федеральная комиссия посчитала, что во Флориде именно в плодах этого дерева поселилась какая-то зараза, и запретила их продажу на рынке. Коррупционная афера, точно! Но хрен пикнешь!

Я с грустью смотрю, как мои десятки тысяч долларов опадают на землю, превращаясь в гниль.

Ладно, не это главное.

Целый год, прошедший после моего отъезда из России, я не выключал своего московского телефона. Звонки были в основном праздные, от знакомых, которых я уже потихоньку начал забывать. Дескать, как дела, чем занят? Да ничем. Сижу дома, в Москве, читаю книжку. Ах, вот как… Да вот так.

Изредка звонила Ольга, ей я честно поведал о своем пребывании в Америке и о новом браке.

А вот звонок из министерства все-таки грянул. Мне предлагали место начальника районного отдела милиции. Не то в Мытищах, не то в Химках.

Когда звонок поступил, я пребывал на яхте своего соседа, состоятельного итальянца, подозреваю, крупного мафиози, владельца судовой компании. У него же тут сеть оружейных магазинов. Где продаются без особенных формальностей и «Стечкин», и «Макаров», и более крупные калибры. Причем для их приобретения никаких выдающихся заслуг не требуется, как для покупки дрели или бензопилы. Итальянец, кстати, весьма заинтересованно произвел обмен клише, доставшегося мне от дагестанских фальшивомонетчиков, на мой новенький, оснащенный мощными моторами и спутниковой связью океанский бот.

Думаю, меня он принимает, не комментируя свои мысли, очевидно понятные мне, за своего собрата по аналогичным, кормящим его делам, осевшего в Штатах из-за боязни либо судебного преследования на родине, либо из-за тамошних криминальных разборок. Не удивлюсь, если вскоре от него поступит предложение поучаствовать в каком-нибудь совместном горяченьком деле.

А праздновали мы его день рождения в окружении привычной компании наших общих знакомых.

Светило тропическое солнце, голубая волна била в крутой белый бок судна, звенели бокалы с аперитивами, было легко и празднично на душе.

И тут сквозь гундосивший в трубке голос чиновника из кадров, доносящийся через дали дальние, из другого, словно потустороннего мира, в сознании моем возникло видение того места службы, что мне предлагалось: мрачной захолустной ментовки на задворках холодного, стоящего в дымных автомобильных пробках города. Стены, крашенные масляной краской, решетки, тесные кабинеты, суета местных деловитых оперов, разводы на службу патрульных…

Я вежливо отказался от предложения. И выключил телефон. Так и подмывало бросить его в океан, но окружающей меня природой я дорожил.

Телефон по возвращении на берег я опустил в специальный контейнер, предназначенный для такого рода мусора.

Вскоре ко мне должен приехать из Эмиратов коммерсант Дима. Ему надоели арабы и пребывание в стране, где жизнь поддерживается кондиционерами и опреснителями. Я предложил ему построить на паях супермаркет в весьма выгодном для этого районе. Он с готовностью согласился. Визу он уже получил, осталось распродать остатки недвижимости, разобраться с банками и купить билет.

Скоро здесь, чувствую, мне будет куда веселее.

Вечер. Я выхожу на веранду на втором этаже. Внизу, на газоне, жена и дети. Они сидят на расстеленных на траве подстилках, подогнув ноги, и жена рассказывает ребятам старые китайские сказки. Они их обожают.

Увы, научить их разговаривать по-русски я вряд ли сподоблюсь, мать привила им свой язык.

Скоро ужин, а потом – спать.

И будет мне сниться сон, часто меня посещающий: я вхожу в мраморный огромный холл конторы из промозглого московского пространства, с обрывком набитого снежной крупой ветра, и навстречу мне, залитые словно прожекторным светом, дружески протягивая руки, идут Решетов, Сливкин, Коромыслов, Акимов, мои опера…

И я всегда просыпаюсь с тоскливым ощущением какой-то безвозвратной утраты.

И смотрю в окно на качающиеся челки пальм под фиолетовым ночным небом, чужим.

И чувствую себя глубоко и обидно несчастным.

Ведь глупо, да?

Content

Андрей Алексеевич Молчанов
Главное управление

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог