Кальдерон Родриго Бланко

Симпатия

Симпатия

Родриго Бланко Кальдерон

Посвящается моей сестре Габриеле, ангелу бездомных собак

Simpatia

Rodrigo Blanco Calderon

СИМПАТИЯ, ж. От латинского sympathia, происходящего, в свою очередь, от греческого avpnaQeia (sympatheia) — «общность чувств». 1. Приязнь между людьми, как правило, спонтанная и взаимная. 2. Приязнь к животным или вещам. Предполагается, что может наличествовать у некоторых видов животных. 3. Биол. Физиопатологическая активность между органами, не имеющими прямой связи между собой. 4. Физ. Связь между двумя системами или телами, при которой действие одного приводит к аналогичному действию второго.

Толковый словарь испанского языка

I would like, to begin with, to say that though parents, husbands, children, lovers and friends are all very well, they are not dogs[1].

Элизабет фон Арним

За тобой следует большой пес,

верный, медленный пес нашего отчуждения.

Висенте Хербаси

I

1

В тот день, когда его жена уехала из страны, Улисес Кан решил завести собаку.

Если посмотреть на дело с безжалостной точки зрения — а эта роскошь становится доступна, только если браку пришел конец, — в таком решении был смысл. Перед свадьбой Улисес предупредил невесту, что не хочет детей. Паулина ответила, что на собак у нее аллергия.

Мартин, его тесть, в первой же беседе, состоявшейся почти сразу же после медового месяца, поведал, что у Паулины нет аллергии ни на собак, ни на пыль, ни на что-либо еще.

— Разве только на радость, как у ее матёри, царствие ей небесное.

После этих слов тесть оглушительно расхохотался. Улисес попробовал тоже рассмеяться, но тут старика прихватил такой приступ кашля, что Улисесу показалось, будто тот сейчас скончается.

— Жить можно и без собак. Но не нужно, — сказал Мартин, прокашлявшись.

Тогда-то Улисес и понял, что его брак обречен. А теперь, ища в интернете приют, где можно взять собаку, понял, что Мартин был прав. Прав с самого начала.

Тесть отличался «пропащей красотой» — этим словосочетанием Улисес описывал его в воображаемых разговорах с друзьями. Когда последний друг переехал с семьей в Буэнос-Айрес, Улисес вышел из их общей вотсап-группы.

«Так уезжаем мы — те, кто остается», — подумал он.

Своей красотой тесть напоминал Алена Делона. У Улисеса складывалось впечатление, что Мартин не только знает об этом сходстве, но и тайно его подчеркивает. Его бросили в детстве, он ненавидел своих детей и женщин, вспоминал годы в армии как безупречную идиллию, устроил у себя во дворе кладбище собак и, старея, все крепче и крепче подсаживался на одиночество. Многие важные и малоизвестные подробности жизни Алена Делона отражались в жизни Мартина.

Улисес подметил связь, когда они с Мартином смотрели по телевизору документальный фильм, посвященный пятидесятилетию выхода «Леопарда» Лукино Висконти. У Делона брали интервью прямо в Палермо, возле палаццо Ганджи, где снималась знаменитая сцена бала.

— Никогда прежде столько красоты не собиралось вместе: Ален Делон, Клаудия Кардинале и Берт Ланкастер, — сказал Мартин, загибая пальцы, словно перечислял состав «Наполи» восемьдесят седьмого года.

Улисесу пришло в голову, что в жизни тестя, в каком-то из пышных залов его прошлого, случилась, вероятно, своя Клаудия Кардинале.

Он так прямо и спросил. Мартин фыркнул:

— Идиотские вопросы задаешь, Улисес. Ну конечно, у меня есть своя Клаудия Кардинале. И у тебя тоже есть, я точно знаю. Но даже мужчина, у которого никогда не было своей Клаудии Кардинале, всегда может полюбоваться на Клаудию Кардинале. — С этими словами он указал на экран: — Понимаешь?

Улисес кивнул, но, кажется, не понял.

Он не знал, почему тесть перестал общаться со своими детьми. Паулина тоже не знала и утверждала, что смогла это пережить, хотя в глубине души ее явно снедала обида. Улисес настоял на знакомстве: как можно не знать собственного тестя? Паулина увиливала как могла, но в один прекрасный день все-таки привезла его к дому на границе парка Лос-Чоррос, в конце круто идущей вверх тупиковой улицы. Улисес всего раз был в этом парке на северо-востоке Каракаса, одном из самых старых в городе и знаменитом водопадами и прудами. Семейство Хан устроило там пикник, чтобы отпраздновать долгожданную беременность. «У тебя будет братик», — сказали они Улисесу с вымученными улыбками. Улисес хорошо помнил, в каком молчании, нарушаемом только звуком падающей воды, прошла та детская прогулка.

— Откуда она берется? — спросил он, показывая на водопад.

— Вода? — уточнил сеньор Хан.

— Да.

— С горы Авила. Вон оттуда, сверху.

Улисес окинул взглядом огромную зеленую массу, на которую направлял палец сеньор Хан. Горная цепь защищала город, повернувшись к нему спиной, словно спящий великан.

— А мы сейчас разве не на Авиле?

— Нет, Улисес. Это парк Лос-Чоррос. Авила за ним. Если пойдешь вверх по водопаду, дойдешь до горы.

В тот первый раз Паулина остановила машину перед кирпичным фасадом с большой черной дверью и предупредила:

— Не вздумай поднимать эту тему.

— Какую?

— Почему мы не разговариваем и все такое. Он на тебя наорет и выгонит. Хотя он в любом случае наорет и выгонит.

Потом она уехала и оставила его одного перед дверью. Улисес почувствовал себя Крисом О’Доннеллом на пороге домика Аль-Пачино в «Запахе женщины». В отличие от героя фильма, Мартина держала взаперти не слепота, а эмфизема легких.

— Четвертая стадия. Я в жопе, — сказал он Ули-сесу вместо приветствия.

Мартин посвящал жизнь старым фильмам и чтению. Впрочем, у него было еще две пенсионерских страсти: уход за садом и выгуливание собак. Каждый день он вместе с сеньором Сеговией, своим шофером и правой рукой, водил на прогулку Майкла, Сонни и Фредо — двух немецких овчарок и беспородного пса с улицы, представлявших собой, по словам хозяина, то еще зрелище. Собак на машине везли до парка чуть ниже проспекта Бояка, что на высоте тысячи метров над уровнем моря, и там выпускали. Мартин иногда тоже выходил, а иногда наблюдал из внелорожиим, как они бегают, прыгают, лают, рычат, покусывают друг друга, словно смотрел с качки на каком то безумном ипподроме. И возвращался в неизменно прекрасном настроении, как будто выиграл или проиграл пари с самим собой.

В тот первый вечер они проговорили шесть часов. Когда Паулина заехала за Улисесом, уже поздно ночью, она не могла прийти в себя от удивления. Хотела знать, как дела у отца, о чем они беседовали, как все прошло.

Улисес попытался связно пересказать беседу, но понял, что воспоминания у него неясные. Точно он знал только одно: он великолепно провел время.

— Кстати, твой отец — настоящий красавец. Я теперь понимаю, от кого у тебя такие глаза.

Она смягчилась, и на миг Улисес увидел, как маленькая Паулина будто выплыла на поверхность из глубин собственного лица, но тут же канула снова.

— Я думаю, это потому, что я тоже сирота, — сказал он, как бы извиняясь.

— Вы и про это говорили?

— Нет.

— А что, сиротки друг друга издалека видят, что ли?

Поразмыслив, Улисес кивнул:

— Да. Думаю, да.

Остаток пути прошел в молчании. Уже на пороге квартиры Паулина сказала:

— Прости меня.

— Да я с удовольствием. Он меня и на следующей неделе ждет в гости.

— Окей.

— Но если тебе неприятно, я не пойду.

— С чего мне должно быть неприятно? Иди. Вот так Улисес Кан подружился со своим тестем, красавцем-мужчиной, похожим на Алена Делона.

2

Накануне того злополучного дня Улисесу приснилась Клаудия Кардинале — в знаменитом кадре из «Леопарда», где персонаж Алена Делона видит ее впервые. Во сне Клаудия Кардинале одновременно была Надин, а дело происходило не в палаццо Гянджи в Палермо, а в культурном центре, где Улисес вел встречи киноклуба. Центр представлял собой книжную лавку с аудиториями на втором этаже. Клаудия — она же Надин — держала в руке мобильный телефон.

— Что ты тут делаешь? — спрашивал во сне Улисес.

— Ты же мне звонил, — отвечала она и показывала телефон.

Он удивленно рассматривал аппаратик в руке у женщины, одетой в платье эпохи Гарибальди, и ничего не понимал. На экране было сообщение от него, состоявшее из единственного слова: «Приезжай». После этого они занялись любовью.

Улисес проснулся в слезах и с мощной эрекцией. Было почти девять утра. Паулина давно уехала в офис. Он вытер слезы и принял холодный душ.

Пока пил первую чашку кофе, зашел в «Твиттер» и посмотрел новости. Ночью на проспекте Франсиско де Миранды военизированная группировка убила студента. Еще только первые числа апреля; к своему исходу месяц лопнет, как зрелый гранат, утопая в собственной крови. Улисес долго рассматривал фотографию рыдающей навзрыд матери убитого, но мог думать только о своих слезах после пробуждения. Сон прервался, как раз когда они занялись любовью. Может, он поэтому плакал? Но в таком случае он еще во сне должен был понять, что все это ему снится. Или он плакал из-за странного сочетания телефона и платья? Так или иначе, в Зазеркалье, так сказать, было тело Надин. А по эту сторону зеркала — его собственное тело, разметавшееся среди простыней на слишком большой кровати, и слезы.

Он взялся читать эссе Борхеса «Цветок Колри-джа» и потерял все утро, порхая по страницам старого зеленого тома полного собрания сочинений, словно шмель у горных отрогов. Ближе к полудню открыл блокнот и записал заглавие: «Член Колри-джа». И собирался заполнить несколько страниц первым, что придет в голову, когда получил сообщение от Паулины: «Я уезжаю из страны. Я так больше не могу».

Улисес долго смотрел на экран телефона. Экран гас, и Улисес трогал его пальцем, чтобы убедиться, что сообщение никуда не делось.

Ему хотелось написать Надин: «Приезжай», но он этого не сделал.

А Паулине написал: «Ок».

На что она мгновенно ответила: «Я хочу уехать одна. Понимаешь, о чем я?»

Улисес тоже не стал раздумывать над ответом: «Понимаю, Паулина. Пусть так и будет. Вечером поговорим».

Он должен найти Надин. Теперь уж точно. А если не найдет? Или она не ответит?

На этот раз Паулина долго молчала, но потом написала: «Спасибо».

Поскольку брак не продлился положенных пяти лет (недавно отметили четвертую годовщину), развестись немедленно они не могли. Лучше всего, сказала Паулина вечером, подписать соглашение о раздельном проживании и сделать доверенность на адвоката, чтобы официально развел их через год.

— Квартира записана на меня, поэтому продавать ее буду я. Расходы на адвоката тоже беру на себя, он друг семьи. Тебе достанется десять процентов; надеюсь, ты не против. Оставайся, пока не найдется покупатель. Даже можешь показывать квартиру. Машину забирай себе, — сказала Паулина.

Улисес согласился. Взамен Паулина попросила только замолвить словечко перед отцом, чтобы позволил навестить его перед отъездом.

После этого разговора Улисес приехал к Мартину и без обиняков рассказал про развод и отъезд Паулины.

— Она уезжает через два месяца. Максимум через три. И просила меня передать, чтобы вы ее приняли перед этим.

— Нет, — отрезал старик и увеличил громкость телевизора.

Улисес немного подождал и снова закинул удочку.

— Паулине очень плохо, — соврал он.

— Слушай, Улисес, — сказал Мартин, выключая телевизор, — я тебе сейчас объясню, чтобы стало понятно: квартира, где вы живете, не Паулинина, а моя. Хочешь там остаться после ее отъезда?

У Улисеса пересохло в горле.

— Хочешь или нет?

— Да, — сказал он наконец.

— Отлично. По мне, живи сколько влезет. Но если еще раз станешь мне нудить про Паулину, завтра же окажешься на улице. Понял?

— Понял.

Улисес подумал, что ему пора. Но Мартин как ни в чем не бывало спросил:

— Читал Элизабет фон Арним?

— Кого?

— Элизабет фон Арним.

— Нет.

— Я тоже. Но мне о ней рассказывали, и я запомнил. Она была австралийка, знаменитая писательница в свое время. Под конец написала мемуары и назвала «Все собаки в моей жизни». И там вроде бы только про это. История каждой из ее собак. Про мужей, про детей, про любовников — ни слова. Только про собак. Охренеть, да?

— Да, — ответил Улисес.

— Пойдем сад посмотрим, — сказал Мартин и поднялся с кресла.

Улисес мечтал побывать в саду с тех пор, как узнал, что у тестя там кладбище собак. До этого момента он видел только переднюю дома, широкую лестницу на второй этаж и комнату, где Мартин принимал его. Правда, однажды заблудился, выйдя из туалета у лестничной площадки, и попал в библиотеку, просторный зал с высокими потолками, где все стены скрывались за стеллажами, полными книг. А под самым потолком, там, где стеллажи кончались, висела самая большая коллекция портретов Симона Боливара, Освободителя, что Улисесу доводилось видеть.

Сад оказался огромным, он шел до самого подножия горы, на которой располагался парк Лос-Чоррос. Сад и парк разделялись тонкой металлической сеткой, издалека похожей на паутину.

— Не боитесь? — спросил Улисес, указывая вглубь сада.

— Чего?

— Что кто-нибудь залезет. Или от ливней сель с горы сойдет.

Мартин улыбнулся:

— Когда Каракас затопит — а его обязательно затопит, — только эта гора с окрестностями и останется. К тому же в парке есть пост нацгвардии, круглосуточно патрулируют. Я сам добился, чтобы его там устроили, когда дом только купил.

Сад состоял из двух частей. В одной привольно бегали Майкл, Сонни и Фредо, и туда вела калитка во внутренней решетчатой изгороди высотой не больше метра, которую собаки почему-то не перепрыгивали. Вторая, гораздо меньше, пряталась за вереницей причудливо подстриженных кустов. Там, тоже за калиткой, покоились собаки, почившие в последние годы.

Могил было четыре. Каждая выглядела как утоптанный участочек, укрытый камнем и увенчанный деревянной табличкой с кличкой и датой смерти.

— Инь-Инь, Чиру, Орео и Чоби, — сказал Мартин. Вид у нею был спокойный.

— Когда вы решили сделать кладбище?

Мартин вздохнул:

— Когда понял, что, несмотря на все доказательства обратного, Бог, возможно, существует. Однажды я взглянул на своих собак, а за ними вроде бы разглядел Бога, тогда и понял. Поздно, к сожалению.

— А ваша жена что сказала?

— Жена?

— Паулинина мама. Что она сказала про собачье кладбище?

— Тебе какая разница, что там думала или не думала ее мать? Это никакого отношения к делу не имеет.

— Простите. Не знаю, зачем спросил.

— Хотя, может, и имеет, если вдуматься. Правы были церковники в Средние века. Женщины — противоположность собакам. Они доказательство того, что дьявол тоже существует.

— Вы и в самом деле так думаете, Мартин?

— Конечно, я так думаю. Взять хотя бы Паулину.

— А что с Паулиной?

— Ты что, ничего не понял, Улисито?

— Насчет чего?

— Она спит и видит, как заполучить наследство. Боится, что я помру и ничего ей не оставлю. Мечтает продать квартиру и вышвырнуть тебя на улицу, как собаку, без гроша в кармане.

3

Паулина уехала в последнюю неделю июня, а в начале сентября Улисес снова увидел ее на похоронах генерала Мартина Айялы.

Бдение проходило на Восточном кладбище. Улисес вступил под своды часовни, опасаясь увидеть окоченелое тело тестя. Но внутри царило такое напряжение, что про свой страх он тут же позабыл. Немногочисленные родственники сидели двумя группками по сторонам урны. Это были сплошь военные в парадной форме. Странным образом группки не общались между собой. Ни единого слова или жеста не направлялось слева направо или наоборот. Друг на друга они глядели, словно противники на разных берегах реки, и в любой момент были готовы скомандовать своему отряду пехоты реку форсировать.

Он подошел к гробу и остановился. За спиной раздалось шушуканье.

— Это вроде зять, — произнес кто-то шепотом так, что все услышали.

Улисес стоял, склонив голову, смотрел на каменное лицо Мартина и изображал скорбную сосредоточенность, потому что сосредоточиться по настоящему в этой диковатой обстановке не мог. Через две минуты встрепенулся, отошел на пару шагов и стал читать надписи на венках: «Генералу Мартину Айяле Айяле, доблестному защитнику Родины, от Каракасской военной академии»; «Генералу Мартину Айяле Айяле, столпу венесуэльской армии, от Боливарианской военно-воздушной академии штата Ара-гуа»; «В память о нашем мудром товарище от Боливарианского общества Каракаса»; «Навсегда в наших сердцах. От работников отеля „Гумбольдт"». «Отель „Гумбольдт"?» — удивился про себя Улисес.

Кто-то потрогал его за плечо. Оказалось, сеньор Сеговия.

— Молодая хозяйка приехала, — сказал он, кивая в сторону дверей.

Улисес не понял.

— Сеньора Паулина, — пояснил Сеговия.

— Ах да, конечно, — сообразил Улисес и направился в главный зал.

Вид у Паулины был опустошенный. Как будто землетрясение смяло все ее движения и вот-вот сбросит в пучину. Он попытался проявить задушевность, как во времена, когда они жили вместе, почти братскую, немного печальную задушевность пары, которая еще не совсем разошлась. Но она его остановила:

— Не надо лицемерия.

— О чем ты, Паули? — спросил Улисес, бледнея. Он подумал о Надин. Сеньор Сеговия не мог проболтаться. Может, Кармен, горничная?

— Я оспорю наследство. Не надейся добиться своего. — Она развернулась и пошла в часовню.

Мартин оставил Улисесу квартиру.

Накануне позвонил адвокат тестя: сообщил, что тот скончался, и попросил срочно приехать а офис. Адвокат был молодой, примерно ровесник Улисеса. Он вручил ему копию касавшейся его части завещания.

— Вы серьезно? — спросил Улисес.

— Да, но там есть условие. Генерал Айяла возложил на вас руководство одним проектом — если согласитесь и все выполните за время, указанное в завещании, станете владельцем квартиры, сеньор Кан.

Мартин распорядился передать свой особняк, известный как «Аргонавты», фонду, спасающему собак с улицы. Задача Улисеса состояла в том, чтобы вместе с супружеской парой, хозяевами фонда, переобустроить дом под новые нужды и запустить работу приюта.

— В течение ста двадцати дней с момента смерти. То есть за четыре месяца. Если считать с сегодняшнего дня, фонд должен открыться в новом помещении самое позднее третьего января следующего года, — сказал адвокат.

— Но… почему я? — только и вымолвил Улисес.

Адвокат пожал плечами:

— Сеньор Мартин оставил средства на финансовое обеспечение фонда в течение нескольких лет. Ими буду заниматься я.

Улисес переварил сказанное и спросил:

— А Паулине и ее брату Мартин ничего не завещал?

— Зачем вам это знать?

— Просто так. Хотя, сами понимаете, я могу нажить проблем с ними из-за всего этого.

— Понимаю. Не переживайте. Дети сеньора Мартина остались вполне обеспечены.

— Хорошо, если так. Но им все равно это не понравится. Знаете, Паулина терпеть не может собак.

Адвокат усмехнулся:

— Эта квартира, если вы дождетесь повышения цен, будет стоить целое состояние, пусть и небольшое. Но жемчужина короны — особняк. Если у вас начнутся какие-либо юридические проблемы с наследством, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

— Окей.

— Отлично. В этой папке документы по фонду. Вся необходимая информация и контакты супругов Галиндес, которые его содержат. Я рекомендую связаться с ними как можно скорее.

— Свяжусь, — сказал Улиеес.

4

Фонд «Симпатия к собакам» был создан за три года до смерти сеньора Мартина Айялы и через несколько месяцев после смерти Ампарито, маленькой дочки Хесуса и Мариелы. Сначала он действовал как сеть поддержки в соцсетях. Хесус работал кинологом, Мариела — ветеринаром. Через соцсети они распространяли информацию о брошенных и уличных собаках, нуждавшихся в хозяевах. Чаще всего сами и спасали бродячих псов, а потом развозили по приютам и клиникам, с которыми сотрудничали. Там собак подлечивали и искали им новый дом. Фонд существовал, точнее, выживал на пожертвования подписчиков — деньгами или кормом.

Когда наступил кризис и начался голод, дела пошли гораздо хуже. Все, кто мог, уезжали из страны. Самые удачливые улетали; многие при этом не оборачивались. Когда билеты были уже куплены, апостили получены, родительская квартира продана за четверть стоимости, когда уже уволились с работы и по последнему разу обошли врачей, когда забрали детей из школы, даже в середине учебного года, потому что времени терять нельзя, когда все было готово, люди в последний раз садились в машину и ехали в парк подальше от дома. Там они притормаживали, выпускали собак с заднего сиденья, а когда счастливые собаки выпрыгивали наружу, юркали обратно за руль, срывались с места и удирали.

За последний год Хесус и Мариела подобрали невообразимое количество собак. Все знакомые клиники и приюты были переполнены. Тогда они начали привозить подобранных в свой собственный дом в районе Эль-Параисо. Собаки попадались всех пород, возрастов и размеров. Откормленные, оголодавшие, щенки, старики, больные раком, больные чесоткой. Грустная разрозненная стая, превращавшая город в военный госпиталь.

Пресса постепенно стала обращать внимание на происходящее. Сначала появился репортаж про пятьдесят лошадей на ипподроме Санта-Рита на западе страны, умерших от истощения. Репортаж был с фотографиями: вылезшие из орбит глаза, безразличные к тучам мух, ребра и прочие кости под ошметками шкуры. Потом стала известна история Росенды, слонихи из зоопарка Карикуао: ее шкура болталась на исхудалом, едва способном двигаться теле, словно битый молью театральный занавес. А позже задумались и о собаках. Бродячих, которых многие умалишенные начали убивать и поедать прямо на улицах. И домашних — таких хозяева бросали в парках или привязывали, не оставив еды и воды, к решетке какой-нибудь фабрики, парковки или автосервиса, воспользовавшись мертвенным безлюдьем выходных дней.

В апреле начались студенческие протесты, и все стало еще ужаснее. Между армией и манифестантами шли стычки, и под перекрестным огнем пожертвования фонду практически прекратились. Несколько собак умерло от голода или отсутствия нужных лекарств. К июню военные убили уже не меньше ста молодых людей, арестовали около тысячи и сумели полностью подавить протест. Теперь они приходили за «конспираторами» прямо домой, по доносам бдительных соседей, состоявших в районных революционных советах.

Огромный спальный квартал Лос-Вердес в районе Эль-Параисо неделю подвергался атакам: военные распыляли с шоссе слезоточивый газ. Говорили, это потому, что там жило несколько студентов, связанных с недавними беспорядками. И действительно, к концу третьего дня увезли больше двадцати человек — их поймали во время операции, продлившейся много часов и показанной впоследствии по всем каналам.

Однако самый большой резонанс вызвало убийство Тора, беспородного, но домашнего пса. Когда военные ворвались в квартиру хозяев, он залаял, и один солдат выстрелил в него дробью. Хесус и Мариела жили в квартале Одила, около стадиона Бри-хидо Ириарте, недалеко от Лос-Вердес. Кто-то дал хозяевам Тора адрес, и те разбудили их в час ночи звонками и криками.

Дробь выбила Тору глаз и вынесла часть мозгового вещества. Хесус думал, что собаку еще можно спасти, ведь Тор, хоть и выл от боли, но смотрел оставшимся глазом довольно бодро. И все же Мариела, удалив остатки дроби, сказала, что раны слишком серьезные. Хозяева к тому времени уехали в военную комендатуру, куда увезли их сына. Мариела позвонила хозяйке, объяснила ситуацию и попросила разрешения усыпить собаку.

К пяти утра все было кончено. Они положили труп Тора в пакет, чтобы отвезти в клинику на кремацию.

И тогда Мариела разрыдалась и сказала мужу:

— Я больше не могу. Пожалуйста, давай уедем из этого адища.

И они бы уехали и бросили на произвол судьбы немногочисленных собак, которых еще могли спасти в хаосе катастрофы, если бы через несколько дней не раздался странный звонок: генерал авиации в отставке Мартин Айяла Айяла приглашал их к себе.

5

Дни, когда Хесусу и Мариеле позвонили от генерала, вообще были богаты на события. Волна возмущения, поднявшаяся после убийства Тора, не помешала военным методично распылять над кварталом Лос-Вердес слезоточивый газ: четыре часа утром, четыре вечером, два ночью. Ждали новых облав, но этого не случилось. Обочина шоссе была завалена сотнями газовых патронов, а никто так и не знал, почему осада продолжается.

И в одно прекрасное утро батальон по подавлению беспорядков просто исчез с дороги, а газовые атаки прекратились.

Примерно так же получилось с Надин. Паулина уехала, прошло две недели, а Улисес все оттягивал момент, прежде чем позвонить и выяснить, где Надин. Дни он проводил, рассматривая фотографии собак из приютов, но выбрать не мог. В результате Надин позвонила сама, будто и не пропадала на целые годы.

— Привет, — сказала она.

И Улисесу хватило этого короткого, с придыханием произнесенного слова. Он узнал ее.

— Где ты? — спросил он.

— В Каракасе.

Такой абстрактный ответ в прежние времена, до всеобщего исхода, прозвучал бы абсурдно. А сейчас — как будто его на ухо шепнули.

— А ты? — спросила Надин.

— Дома. Адрес помнишь?

— Да.

— Тогда приезжай.

«Приезжай», — повторил Улисес и повесил трубку. Четыре года ушло у него, чтобы выговорить слово, которое он тогда проглотил, и оно увязло, словно живая еще птичка в земляных глубинах его груди.

Улисес открыл дверь, впустил Надин, и они набросились друг на друга, как оголодавшие. Надин кончила очень быстро. Ее оргазм был похож не на упавший в воду камень, от которого расходятся круги, а, скорее, на удар топором, короткий, резкий, одним махом рассекающий древесину. Почти лишенный наслаждения. Улисес ускорился, вошел как можно глубже и застыл, пока не вытекло все до капли. Кровь превратилась в горячий снег.

Теперь они лежали рядом, смотрели в потолок и дожидались, пока выровняется дыхание. Надин не спросила про Паулину, не взглянула на часы и, казалось, не обратила внимания на то, как стремительно все прекратилось. Улисес не думал о том, нужно или не нужно было кончать в нее. Давным-давно их тела превратились в пещеры, ожидающие ночного зверя.

Потом они заговорили. О разном. Обменивались фразами, будто случайно перепутанными предметами одежды. Прикрывали кожу неясными словами, подчеркивающими то, что оба и так знали: теперь они вместе. Улисес сказал, что Паулина уехала из страны. Надин сказала, что принимает противозачаточные. Нет, мужчины у нее нет, зато есть поликистоз яичников.

Она недавно вернулась из Буэнос-Айреса. Там окончила магистратуру по современному танцу и пыталась устроиться на работу. Но не получилось, и она решила вернуться в Венесуэлу.

— Но здесь полный кошмар, Надин, — сказал Улисес.

— Зато здесь ты.

И тогда Улисес всмотрелся в нее внимательнее. Увидел преждевременные морщины. Седую прядь в районе пробора. А тело, не считая шрама на животе, было гладким и бархатистым. Может, так всегда у танцовщиц. Голова и тело как будто от двух разных людей, и отношения между ними — как у Дориана Грея с его портретом, только наоборот. Балерины, думал Улисес, обычно не красятся, и на их лицах видны все безжалостные следы времени, а вечно молодые тела скрывают какой-то тайный договор.

Он рассказал Надин, что по-прежнему ведет киноклуб, но участников находить все труднее и труднее.

— Все уезжают.

— А на что ты живешь?

Секунду он размышлял, не соврать ли ей про сбережения в долларах, продажу машины или что-то в этом роде.

— По правде говоря, сейчас меня содержит мой тесть. Точнее, бывший тесть.

И в общих чертах описал свои отношения с Мартином.

— Я бы хотела с ним познакомиться, — сказала Надин.

— Не получится.

— Почему? Ты же сам говорил, Паулину он ненавидит.

— Он всех женщин ненавидит.

— Наверняка жена у него была сущая ведьма.

— Не знаю. Я обожаю старика, но видно, что он человек конченый.

— Он дает нам кров и пищу. Я должна заручиться его симпатией.

— Нам?

— Я шучу, дурачок, — сказала Надин, внезапно пустив в ход аргентинский акцент.

Улисес навис над ней, поцеловал и медленно отправился в путь по ее телу, словно по лесу, где царили разом все времена года, ведомый только кончиком собственного носа. Уловил на маленьких грудях запах палых листьев. Аромат рисового молока на внутренней стороне бедер. Осторожно развел руки — под ними пахло шкафом со свежевыстиранным бельем. Узловатые, истерзанные танцем ступни сверкали, как мраморные.

«Я брежу», — подумал Улисес.

В каждом поцелуе и в каждом испарении кожи Надин словно проступало безумие: оно покусывало Улисеса и не давало спать.

6

— Клаудия вернулась, — объявил Улисес.

— Кто? — рассеянно спросил Мартин, не отрывая взгляда от телевизора.

На прошлой неделе Улисес пропустил обязательный визит к Мартину и решил рассказать ему правду.

— Моя Клаудия Кардинале. Она вернулась.

Мартин взглянул на Улисеса впервые с его прихода, на несколько секунд перевел глаза на экран, произнес:

— Ни хрена себе! Ну, поздравляю, Улисито! — и выдал залп оглушительного хохота, из тех, что иногда кончались приступом удушья.

— Вы не против, Мартин?

— Чего это я должен быть против?

— Из-за Паулины, я имею в виду.

— Не дури, Улисес. Я тебя умоляю. Как ее зовут?

— Надин.

— Красивое имя. Француженка?

— У нее мама француженка.

— Когда приведешь познакомиться?

Надин не удивилась приглашению Мартина. «А что, если это какая-то уловка старика?» — думал Улисес. Но нет, быть такого не может. Про Надин никто не знает. Хотя один раз она приходила к нему еще до романа, когда он сдуру решил пригласить на вечеринку приятелей по культурному центру. Паулина позвала своих, из офиса, — их было больше, и они оказались громче. Две эти группы, словно похмельные футбольные команды, почти не пересекались. Каждая заняла свою половину поля и стала пасовать между собой. Вечером, когда гости ушли и они стали убирать со стола, Паулина ни слова не сказала про Надин. Да и ни про кого из друзей Улисеса. Только проронила:

— Отлично провели время, да?

— А то! — ответил Улисес.

Потом они пошли в спальню, погасили свет и уснули.

Но Мартин, продолжал размышлять Улисес, — человек могущественный. Паулина рассказывала — правда, без подробностей, — что он был связан с самим Чавесом со времен учебы в Военной академии. Отношения были двойственные, поскольку Мартин числился среди главных участников подавления попытки государственного переворота, устроенной Чавесом 4 февраля 1992 года. В девяносто девятом он вышел в отставку. В последующие годы Боливарианская революция завладела всеми сферами жизни в стране. После мятежа против Чавеса 11 апреля 2002 года и возвращения последнего к власти два дня спустя начались чистки в вооруженных силах, государственной нефтяной компании PDVSA и Верховном суде. Некоторых отставных офицеров они тоже задели. Но только не Мартина — ни тогда, ни после.

Откуда Улисесу знать, не организовал ли будущий тесть слежку за ним за несколько недель до свадьбы с Паулиной? Но даже если так, что мог увидеть предполагаемый шпион? До последнего времени их отношения с Надин ограничивались кофе в культурном центре в дни занятий киноклуба. И почти всегда вокруг было полно других преподавателей, ведущих мастер-классов и клиентов книжного магазина. Да, они обменивались сообщениями, в которых можно было уловить особый интерес, но ничего компрометирующего. Суть отношений крылась во взглядах. И лишних мгновениях объятий при встрече и прощании.

За неделю до свадьбы Улисес задержался после занятий. Генри, администратор, попросил его закрыть культурный центр, потому что самому ему нужно было на какой-то важный ужин. Улисес ждал, пока в соседней аудитории закончится пятничный семинар по поэзии. Кроме аудиторий, на втором этаже находился офис Генри. Там была полка с бухгалтерскими книгами и письменный стол с тяжелым монитором, на который поступали изображения с развешанных по всему центру камер.

Заскучав, Улисес перешел из своей аудитории в офис. Сел на стул и стал смотреть в монитор. В левом нижнем углу, в квадратике, передававшем картинку с кассы книжного, он увидел Надин. Она сидела на своем месте и читала, совершенно одна — магазин уже закрылся. Улисес удивился, что она еще не ушла. Он сфотографировал экран и послал фотографию Надин вотсапом: «Гт watching you».

Надин перестала читать и проверила телефон. Изобразила подобие улыбки и оглянулась в поисках камеры. Потом состроила гримасу и ответила:

«Ха-ха-ха. You pervert!»

«Yes, I am!! Почему ты до сих пор здесь?»

«Так, просто читаю. Лень идти на улицу. А ты?»

«Я жду, пока семинар по поэзии закончится. Сама знаешь, там ведущего не заткнуть».

«Ха-ха-ха. Да, знаю».

«Генри просил сегодня закрыть».

«Понятно».

«Да… Ну ладно, читай дальше».

«Что, ничего получше не мог придумать? — сказал себе Улисес. — Спроси хотя бы, не хочет ли она выпить пива. Но это неблагоразумно, вдруг кто-то увидит. Тогда скажи, пусть приходит в офис Генри, когда поэтический семинар закончится. Скажи, отсюда видно все, что снимают камеры, но в самом офисе ни одной камеры нет. Скажи: „Поднимайся уже сюда". Скажи: „Иди ко мне, Надин". Скажи что угодно, кроме „Читай дальше"».

Улисес встал, вернулся в аудиторию и стал дальше читать (или, по крайней мере, попытался) книгу про сериалы и Шекспира. Там говорилось, что сериалы — это новый Шекспир. Сначала такое предположение его возмутило, но разве сам он — не живое воплощение принца Гамлета? Позвать иль не позвать? Есть ли между ними что-то, или это просто недоразумение, порожденное призраком любви? Разве Дэвид Фостер Уоллес не утверждал, что всякая любовная история есть история с призраками? Интересно, он имел в виду только воспоминания о прошлом или это также применимо к тому, что еще не произошло?

Дверь отворилась, участники поэтического семинара потянулись к выходу. Улисес встал. Какое-то время они проговорили с ведущим. Попрощались. Ведущий спустился на первый этаж и вышел через магазин на улицу. Улисес стоял и слушал, как тишина вновь воцаряется поверх шума поздних машин. Потом медленно направился в офис, снова сел и стал смотреть в монитор. Надин была на месте. Она уже не читала. Просто смотрела в телефон.

«Иди ко мне» — вот и все, что следовало написать. Ни слова больше. Если она поднимется, будет ему счастье. Если уйдет или даже если ответит каким-нибудь вопросом или отшутится, значит, все потеряно. Но как все может быть потеряно для человека, который вот-вот женится?

Шли минуты, Надин все что-то изучала в телефоне, а Улисес, словно загипнотизированный, глядел на экран. Надин встала с высокого стула за кассой, посмотрела прямо в камеру и ушла в туалет.

«Уходит, — подумал Улисес. — Сейчас или никогда».

Надин вышла и снова села на стул. Замерла, не притрагиваясь к телефону. Просто подперла голову рукой и смотрела на проспект, словно ждала. Потом поднялась, взяла сумку, погасила свет в магазине и ушла.

Улисес еще полчаса просидел перед монитором. В полумраке камеры едва передавали призрачный интерьер магазина: заполненные книгами полки и очертания прочей мебели.

Дома он обнаружил, что Паулины нет. В недели перед свадьбой они почти не виделись. Паулина была страшно занята работой и приготовлениями, в которые она, к счастью, запретила Улисесу вмешиваться. Все взяла на себя, но в награду за эти усилия каждый вечер напивалась с подружками. Улисес задался вопросом, не пора ли начать ревновать. Окинул взглядом элегантную квартиру, огромную, особенно учитывая, что живущая в ней пара решила не заводить ни детей, ни собак. Так вот как оно бывает? Такова цена? Такой и должна быть его жизнь? С каких пор? И что получила Паулина, выбрав его?

Он не знал, потому что они никогда об этом не говорили. А некоторые браки как раз и свершаются, чтобы не говорить на определенные темы.

Он лег спать, думая о Надин, совсем не похожей на его будущую жену. Почему он не решился? Откуда эта абсолютная уверенность в нелюбви вместо любви? «Надо было ей написать», — сказал он себе в тысячный раз. И уснул, ворча, попрекая себя и не дожидаясь прихода Паулины.

В понедельник на работе он обнаружил за кассой сбитого с толку Генри. Надин позвонила утром и сказала, что увольняется.

7

Все подозрения в сговоре у него за спиной рассеялись, как только он представил Мартина и Надин друг другу. Они молниеносно подружились. Казалось, они знакомы давным-давно, хотя на самом деле радость, которую они излучали, происходила из изумления, отмечающего начало всякой настоящей дружбы. Когда хочется спросить другого, почти с упреком: как так получилось, что я раньше тебя не знал?

Когда Улисес извинился и отошел в уборную, на него не обратили внимания. На лестничную площадку долетал смех из комнаты. Улисес сделал несколько шагов в противоположную сторону и попал в библиотеку. Пробежался по книгам. Энциклопедии, процессуальные кодексы, собрания сочинений классиков, публиковавшиеся испанскими издательствами времен франкизма. И множество покрытых толстым слоем пыли томов, переплетенных в некогда синюю кожу.

Он стал рассматривать портреты Боливара, и один привлек его внимание. Картина висела высоко, всего в паре сантиметров от потолка, так что пришлось влезть на стул. Боливар сидел верхом, свесившись на правый бок, и гладил кого-то, кого Улисес поначалу принял за пони, но потом разглядел, что это огромный пес, черный, но с белой спиной. Рядом стоял мальчик в пончо, фоном служили андские плоскогорья. Улисес прочел подпись и убедился, что на картине — Невадо, знаменитый пес Симона Боливара.

И тут на уровне своего взгляда он увидел книгу. Толстый белый корешок выделялся среди сплошь темно-синих томов. Улисес вытащил книгу, прочел название. Спустился со стула, сел и снова прочел: Elizabeth von Arnim’s Collected Works. Поискал в оглавлении и нашел то, о чем говорил Мартин: All the Dogs of my Life. Это хоть понятно. Может, Надин прочтет. Он вернулся в уборную, спрятал книгу на полочке под раковиной. И направился в комнату. Надин и Мартин обернулись на него и тут же снова заговорили.

Мартин что-то громко рассказывал и все время смеялся. Надин отвечала мало, но остроумно и к месту. Улыбка не сходила с ее лица. Улисес молча наблюдал за ними. Наступила тишина, Мартин вдруг покраснел. Щеки, уши и шея вспыхнули так, что недолго было испугаться.

При виде этого Улисес тоже начал краснеть.

— Что это с вами? — встревоженно спросила Надин.

Мартин снял напряжение очередным взрывом самоубийственного смеха. Переведя дыхание, он промокнул глаза платком, улыбнулся и сказал:

— Ладно, хватит ерундой заниматься. Пошли в сад.

Из глубины зарослей выбежали Майкл, Сонни и Фредо. Надин не только не испугалась, но и сама открыла внутреннюю калитку и бросилась им навстречу. Собаки, как и Мартин, встретили ее так, будто давно дожидались.

Собаки никогда не сомневаются в своей любви. Почему он не позвал Надин в офис Генри тем вечером в книжном магазине? Или сам не спустился к ней, если знал, что она ждет? Почему не спустился, не кинулся к ее ногам, не стал вылизывать их, вилять задом и просить, чтобы она его полюбила? Зачем они потеряли столько времени?

Мартин взял Надин за руку и церемонно, словно владелец замка, начал показывать ей сад. Улисес помнил, что сад очень большой, но только теперь увидел, насколько здесь спокойно и красиво. Дорожки выложены камнем, газон безупречно чистый. Цветочный оазис клумбы походил на яркий остров в зеленом море. Четыре года прошло, прежде чем Мартин привел Улисеса сюда. Почти ничто по сравнению с восемью годами ожидания в сиротском приюте, пока не появились Ханы, его приемная семья.

«Что ж, уже прогресс», — язвительно подумал Улисес.

Он дошел до забора. Хилая решетка, отделявшая сад от парка Лос-Чоррос, расшаталась. Улисес услышал гул водопадов и закрыл глаза. Представил, как он, голый, купается в ледяной воде, несущейся с гор.

Раздались шаги по траве.

— Красиво вода звучит, да? — сказал Мартин.

— Да, — ответил Улисес и посмотрел на вершину.

— Я из-за этого звука дом и купил. Ну и еще из-за библиотеки. А жену соблазнила возможность устроить сад. Раньше тут было как будто футбольное поле заброшенное, а посмотри, во что она его превратила. Я только поддерживаю в порядке.

— Сколько вы здесь живете?

— С девяносто девятого, как в отставку вышел. Купил у дочери генерала Пинсона, моего учителя. В семидесятые он собирал лучших учеников в этой самой библиотеке, где ты уже побывал, и рассказывал нам по тамошним дурацким картинкам историю Боливара. Я имею в виду, настоящую историю.

Откуда Мартин узнал, что Улисес заходил в библиотеку? Может, сеньор Сеговия сказал. Интересно, видел ли он, как Улисес взял книгу и спрятал? Но когда? Нужно будет спросить у Надин.

— Повезло тебе, засранцу. Очаровательную девушку себе нашел, — произнес Мартин.

— Да, — согласился Улисес.

Надин смотрела на них. Окружившие ее собаки по команде сорвались с места и помчались в их сторону.

… — Покажем ей кладбище? — спросил Улисес.

Мартин, кажется, удивился.

— Нет, Улисито. Это только для тебя.

Улисес почувствовал, что у него наворачиваются слезы, и сказал подошедшей Надин:

— Нам пора.

— Идите, идите. — Мартин наклонился подобрать выпачканный в земле теннисный мяч. Он швырнул мяч вглубь сада, и собаки бросились догонять. Мартин ушел за ними, вскинув руку вместо прощания.

В передней Улисес остановился.

— Что случилось?

— Еще раз в туалет зайду на секунду. Подожди.

8

Надин не знала, кто такой сеньор Сеговия. Пока Улисес был в уборной, а она разговаривала с Мартином, к ним заходила только сеньора Кармен.

— Сколько меня не было? — поинтересовался Улисес.

— Не знаю. Где-то час.

— Так долго? И о чем вы говорили все это время?

— В основном о семье.

— Он очень интересный человек. А как хорошо сохранился! Необыкновенно красивый мужчина.

— Красавец, — подтвердила Надин.

— Можем на следующей неделе к нему заехать.

— Нет. Лучше ты один.

— Почему? Он в тебя практически влюбился.

— Он прелесть. Но кое-что мне не нравится.

— Что-то случилось?

— Мне кое-что не нравится в этой семье.

— Какой семье? Он же был один.

— Расскажи мне о них.

— Особо нечего рассказывать. Есть Паулина. Мать умерла несколько лет назад. Я ее не застал. И есть сын, Пауль, он живет в Амстердаме.

— Пауль и Паулина?

— Они близнецы.

— И что он за человек?

— Я с ним не знаком.

— Его тоже на свадьбе не было?

— Нет. Со стороны Паулины была только тетка, сестра матери, она уже умерла. Вообще народу было негусто, но получилось мило. Зато свадебное путешествие закатили ого-го-го. Стамбул, Лондон, Порту.

— Это ненормально, Улисес.

Улисес помедлил.

— Я не знаю, что нормально. У меня никогда не было семьи.

— Но ты же говорил, тебя усыновили.

— Да, но эта семья так и не стала моей.

Новорожденного Улисеса подбросили к дверям церкви Святого Антония Марии Кларета на проспекте Ромуло Гальегоса. До восьми лет, пока не нашлась семья, пожелавшая его взять, он воспитывался в церковном приюте. Его приемные родители годами пытались родить ребенка, но безуспешно. Улисесу было столько же лет, сколько их браку, — это показалось им знаком свыше. Как будто Бог помог им наверстать упущенное время.

— Только вот через несколько месяцев после моего появления сеньора забеременела. Иронично, правда? Потом они вроде как не знали, что со мной делать.

— Странно.

— Что странно?

— Я подумала, странно, наверное, носить фамилию, которая ничего для тебя не значит.

— Их настоящая фамилия Хан, через «х». Они родом из Сьюдад-Гуаяна, не из Каракаса. Несколько лет назад уехали из страны. Сеньор Хан происходит из тринидадских кули.

— Это что значит?

— Он потомок индусов из Тринидада и Тобаго.

Я немного изменил фамилию.

— Зачем?

— Так лучше звучит.

— Невелика разница.

— Ну, мне так больше нравится. Улисес Кан — немного похоже на Джеймс Каан, тебе не кажется?

— Ах вот, значит, откуда ноги растут. Никогда не понимала этот твой киноклуб.

— Джеймс Каан — великий актер. Лучшее и худшее в его карьере — роль Сонни Корлеоне.

— «Поэт, заключенный в теле гангстера». Что-то в этом роде, да?

— Точно. Роль в «Мизери» — это его расплата, искупление за Сонни.

— Меня очень тронуло, как ты им восхищаешься. Я только потому и осталась в твоем клубе.

— Мне жаль, что он оказался таким ужасным.

— Нужно видеть во всем хорошее. Генри предложил мне работу в книжном. И вот, спустя пять лет, — взгляни на нас.

— Четыре с половиной.

— Да все равно. Долго же ты не мог додуматься, что нравишься мне.

В киноклуб в свое время ходили и Паулина, и Надин.

— Ну, сама знаешь. Я медлительный, зато неуверенный в себе.

— Дурачок ты. Хочешь, посмотрим какой-нибудь фильм?

— Ты мне так и не сказала, что тебя смущает в семье Мартина.

Надин рассеянно пробегала руками по собственному телу. Вверх, вниз, между грудями, к основанию бедер. Сам того не замечая, Улисес начал делать то же самое. Так они и говорили, поглаживая себя, умащались своим потом, словно месили глину.

— Она напоминает мою, — сказала Надин, встала и ушла в ванную.

Улисес вспомнил первый разговор с Мартином. Джеймс Каан был одним из любимых актеров тестя. Улисес поспешил рассказать, что познакомился с Паулиной как раз на курсе киноклуба по Джеймсу Каану.

— Еще и года не прошло. Я понимаю, вам — да, в общем, и всем — этот брак, должно быть, кажется безумием, сумбуром, но что я могу сказать? Такое случается. Любовь с первого взгляда.

Мартин слушал так, будто Улисес говорил по-китайски.

— Как тебе персонаж Джеймса Каана в «Догвил-ле»? По мне, будто Сонни Корлеоне перевоплотился в отца Николь Кидман и поубивал всех этих подонков. Охренительный фильм.

Этот ответ окончательно убедил Улисеса, что его тесть не ненависть испытывает к своей дочери — и сыну (Паулина говорила, что с Паулем он тоже не общается), — а нечто гораздо хуже. Ненависть была просто острой фазой куда более глубокого чувства: чувства почти полной отчужденности по отношению к собственным детям.

Надин вышла из ванной, и Улисес предложил:

— Хочешь посмотреть «Крестного отца»?

— Всегда готова.

— Только чур всю трилогию целиком, до самого рассвета.

— Почему?

— Я тут думал про то, что сказал Фрэнсис Форд Коппола. «Крестный отец» — это не только про гангстеров и мафию. Это еще и история семьи.

9

Хесус считал, что принимать приглашение якобы генерала не следует, а следует обратиться в органы правопорядка.

— В связи с чем? — уточнила Мариела.

— Ну, не знаю. С преследованием. С вмешательством в частную жизнь. Придумаем.

— Мы даже не знаем, из-за Тора это или нет. И потом в какие именно органы?

Хесус уверенно сказал:

— Да конечно, это из-за Тора.

Новость об убийстве Тора вызвала волну протеста и возмущение организаций по защите прав животных. Некоторые иностранные знаменитости, например писатели Артуро Перес-Реверте и Фернандо Вальехо, резко осудили убийц пса в соцсетях. Проправительственные журналисты быстренько опровергли новость, но хозяйка Тора заявила, что если люди не верят ей, то могут спросить во «всем известном фонде „Симпатия к собакам"», где занимались ее раненым питомцем.

На следующий день после этих заявлений к Хесусу и Мариеле пришли двое из СЕБИНа, службы госбезопасности. Без всякого ордера они произвели обыск, чтобы «получить сведения о случившемся». Мариела помалкивала, а Хесус ответил на вопросы. Даже назвал адрес клиники, куда отвезли труп Тора.

Офицеры все записали и велели оставаться в Каракасе — Хесус и Мариела еще могут понадобиться.

— Простите, для чего мы еще можем понадобиться? — спросил Хесус.

— Для расследования, — сказал тот, что был потолще. С самого начала он один и беседовал с хозяевами квартиры. Второй и рта не раскрыл. — Нам предстоит выяснить, кто на самом деле убил пса.

— Я же вам сказал: пес поступил к нам с выбитым глазом и кучей дроби в голове. Мы не смогли его спасти.

— Это уже нам решать. Молитесь, чтобы его не успели кремировать. Может, вскрытие потребуется.

— Вскрытие? — переспросила Мариела с нервным смешком.

— Разумеется. Мы должны рассмотреть все гипотезы. Например, врачебную ошибку, — ответил толстяк и подмигнул.

Когда они убрались, у Мариелы случился приступ паники.

— Нас посадят, Хесус. Скажут, что это мы его убили.

— Успокойся. Не посадят.

— Откуда ты знаешь? И кому ты звонишь?

— В клинику.

Дежурный ветеринар подтвердил, что Тора кремировали. Хесуса забила дрожь.

Наутро у противоположного тротуара обнаружился патруль СЕБИНа. Хесус вышел, дошагал до аптеки на углу и оттуда минут пятнадцать следил за машиной. Вернулся домой, смотря прямо перед собой, и рассказал Мариеле.

— Ерунда какая-то. Ничего не понимаю.

Вскоре в дверь позвонили.

— Это они, — сказал Хесус, выглянув в окно. Вместе с женой они вышли к калитке.

— Добрый день, — поздоровался Хесус.

— Добрый день, — ответил один из офицеров, — и простите за беспокойство: кофейком не угостите? Хесус и Мариела переглянулись в полном шоке.

— Да, конечно, — выговорил Хесус.

— Может, зайдете? — пролепетала Мариела.

— Лучше не надо, сеньора. А то еще соседи подумают, что мы без ордера вламываемся. А это ведь незаконно.

— Ах да, действительно, — сказала Мариела. — Пойду сварю кофе. — И ушла в дом.

Вернулась она с тремя чашками — для двух офицеров и мужа, завязавших тем временем беседу.

— Хороший кофе, — заметил себиновец, — не та дрянь, которую нынче на рынках продают за дикие деньги. Где берете?

— У местных производителей. Они из Трухильо. Хотите, найду вам их карточку?

Офицеры не ответили. Они смаковали последние глотки.

— Спасибо.

Поставили чашки на поднос (Мариела так и стояла с ним) и сели обратно в машину.

— О чем вы говорили? — спросила Мариела уже в кухне.

— О ситуации.

— Серьезно, Хесус? А если тебя прощупывали? А если тебя записывали?

— Дорогая, они такие же задолбанные, как мы. Впервые за много месяцев нормального кофе выпили.

На этом они немного успокоились. Остаток дня провели дома, занимаясь собаками, которые жили у них на заднем дворе, превращенном во временный приют.

Посреди ночи послышался стук в дверь, потом лай и вой. Собаки во дворе переполошились. Хесус выглянул со второго этажа: оказалось, что лают, воют и хохочут те же самые себиновцы. Вроде пьяные. В соседних домах начали зажигаться окна.

С видимым усилием полицейские перевалились через забор и, шатаясь, пошли к своей машине.

Больше в ту ночь Хесус с Мариелой не спали. В семь утра посмотрели — машины уже не было. Старенький сосед в халате и тапочках, с глубокими мешками под глазами, поздоровался и состроил кислую мину.

— Вот говнюки, — сказал он.

Хесус и Мариела вглядывались в улицу.

— И все из-за собаки, сеньор Сатурнино. Не могу я этого понять, — сказала наконец Мариела.

— Да какой там собаки, — ответил сосед. — Просто они так развлекаются. Имеют власть — вот и делают что хотят. Пойду попытаюсь поспать. Бог в помощь.

В течение следующей недели себиновская машина, всякий раз с новыми полицейскими, то появлялась, то пропадала. По ночам Хесус с Мариелой не спали, ждали ареста или пьяного вторжения с разгромом. Когда позвонили от генерала Айялы, Мариела была на грани нервного срыва.

Хесус твердо решил, что ездить никуда не надо.

— Если он хочет помочь фонду, может перевести нам на счет. Или купить десять мешков корма. А ездить к нему домой нам незачем.

— Незачем-то незачем, только у меня такое чувство, что, если не поедем, будет хуже.

Их пугало, что дом генерала находится так далеко. А когда они все же туда добрались, напугал непроницаемый кирпичный фасад, автоматические ворота, камеры и провода под напряжением. Не дом, а какой-то бункер.

Смиренные, как телята у порога бойни, они нажали на звонок.

Навстречу вышел старик в халате и тапочках, как их сосед. Только, в отличие от сеньора Сатурнино, этот был сама элегантность, даже в домашней одежде. Он так смотрел зелено-синими глазами, что хотелось в ответ опустить глаза. Но ощущение оставалось приятное, как будто щуришься, глядя на рябь пруда.

— Я генерал Мартин Айяла Айяла. Большое спасибо, что пришли. Прошу за мной, по этой каменной дорожке. Хочу показать вам сад. И познакомить с собаками. Им про вас я уже рассказал.

10

Хесус с Мариелой так и не узнали, имел ли генерал к этому отношение, но после первого визита, когда они пожаловались, в какой ад превратилась их жизнь, полиция от них отстала.

В течение лета они еще три или четыре раза побывали у генерала. Садились за столик в саду, пили кофе, апельсиновый сок и угощались восхитительным печеньем. Когда Улисес Кан получил распоряжение от адвоката и вызвал их на первое рабочее совещание в «Аргонавты», им наконец-то представился случай осмотреть сам дом. Как они и подозревали, он был громадным. Проблема заключалась не в пространстве, а в его распределении. Казалось, у дома вообще не было первоначального проекта, архитектура образовалась сама по себе, порывами.

Адвокат вручил Хесусу и Мариеле папку с документами, касающимися фонда. В основном инструкциями и практическими советами. А также планом дома (у Улисеса тоже был экземпляр) с предложениями по оптимизации пространства. Генерал понимал, что первоначальный проект может немного измениться вследствие «неизбежных непредвиденных обстоятельств» (писал он в письме, которое тоже лежало в папке), но все же надеялся, что изменений удастся избежать. В этом и состояли обязанности Улисеса — следить, чтобы все делалось правильно. А Хесус и Мариела должны были управлять фондом и взять на себя всего одну дополнительную задачу: заботиться о Майкле, Сонни и Фредо как о родных собаках. Это означало, что собак из дома в Эль-Параисо нужно было временно пристроить, а самим переехать в «Аргонавты».

— Генерал тебя очень любил. Говорил, ты ему как сын, которого у него никогда не было, — сказал Хесус.

— Так прямо и говорил? Ну, в общем, справедливо. Он мне тоже был как отец, которого у меня никогда не было. Хотя на самом деле — тесть. У него сын и дочь. Паулина, моя бывшая жена, грозится оспорить завещание. Они хотят получить дом.

Хесус вытаращил глаза:

— Что значит — оспорить?

— Да ничего особо не значит. Они задумали представить дело так, будто у Мартина было старческое слабоумие и потому завещание не имеет силы.

— Но это же неправда, — возмутилась Мариела.

— Конечно, неправда. Я рассказываю, просто чтобы вы были в курсе ситуации. Очень важно, чтобы между нами с самого начала не осталось недомолвок. Понятно?

Оба кивнули.

Откуда у него взялся этот командный тон? Видимо, ощущение катастрофы, разлитое в воздухе, придавало энергии. А может, это письмо Мартина так на него повлияло.

Дорогой Улисито!

Апокалипсис близится. К сожалению, я его уже не застану. Это тебе предстоит выстроить ковчег, посадить туда жену и зверей, а потом сорок дней ждать. Apres le deluge[2] ищи голубку с оливковой веточкой. А как только веточка окажется у вас в руках — бегите. Тут нет никакой тайны. Ковчег — это дом. Стратегическая точка, куда нужно будет его поместить, — вершина той горы, на которую ты обратил внимание в первый день. Как затащить дом размера «Аргонавтов» на вершину горы? Яи сам задаюсь таким вопросом, когда мне улитка в голову втемяшится. И тогда я кричу: «Месопотамия! Тигр! Евфрат!» — и все во мне разочаровываются. Но сам я вдвойне разочарован. Поверь мне. Только сирота способен понять слово «безумец». Береги себя, парень.

Любящий тебя

Мартин

Надин осталась играть с собаками. Пока Улисес, Хесус и Мариела бродили по лабиринту слишком больших и безобразных комнат, до них долетал ее смех и собачий лай.

Спустились в подвальное помещение, где обнаружили три стиральные машины, две сушилки, два корыта и несколько столов для глажки. Сквозь окна проникал дневной свет, все вместе походило на прачечную в военной части. За белой решеткой второй двери виднелся сад. Улисес нашел связку ключей, висевшую на гвозде. Перепробовал множество, пока один не подошел к решетке. Они от крыли дверь и оказались в укромном уголке сада.

— Собачье кладбище, — сказала Мариела.

— Вы тут утке бывали? — спросил Улисес.

— Нет. Но генерал упоминал его в письме.

Они молча обошли могилы четырех собак. Потом отперли низкую калитку в кустах и попали в основную часть сада. Надин при виде их удивилась, а собаки бросились навстречу.

«Надин, Мартин, один», — подумал Улисес.

Хесус с Мариелой занялись собаками, а Надин с Улисесом сели за тот столик, за которым прежде обсуждалось создание фонда.

— Мне нужно прочесть письмо, которое генерал оставил им. Не знаю, как бы так попросить, чтобы не вызвать подозрений, — сказал Улисес.

— А если просто прямо сказать? И свое письмо им покажи.

— Не могу. Если это письмо каким-то путем попадет в лапы Паулины, все пропало. У нее тогда будет доказательство, что отец был невменяемый, когда составлял завещание.

— Но ты-то знаешь, что это не так.

— Я-то знаю. Но этого мало. Старик знал, с какой стороны зайдут его детки, и хотел меня предупредить.

— Ждал от них чего-то подобного, значит.

— От Паулины — точно. Адвокат сказал, она уже роет землю, чтобы аннулировать завещание. Про брата ничего не говорил.

— Говорила я, не нравится мне эта семья.

— У тебя тоже такие братья и сестры?

— Одна сестра — святая. Один брат — идиот. А старшие, брюнеты, — психопаты.

— А родители?

— Эти вообще были больные, измывались над нами. Но убивать их было лишним.

— Их убили?

— Да.

— Кто? Брюнеты?

— Да.

— Братья Менендесы?[3]

— Бинго! Ты заслужил королевский минет, когда домой приедем.

Надин отказывалась говорить о своей семье.

Улисес пытался выяснить хоть что-то, но она кормила его выдумками. Пересказывала подробности разных громких преступлений, но за этими фантазиями проглядывали осколки чудовищной истины.

Подошли Хесус с Мариелой. Они заперли внутреннюю калитку и сели за столик. Сеньор Сеговия принес кофе, апельсиновый сок и всегдашнее печенье.

— Откуда это? — спросила Мариела.

— Распоряжение сверху, — ответил Сеговия и указал на небо.

— Не сомневаюсь. Звонок от генерала был настоящим чудом, — заметил Хесус.

— Мы уже совсем собрались уезжать, — сказала Мариела.

— А куда? — спросила Надин.

— В Лиму. Я перуанка. Мы сюда переехали, когда мне было пять лет. Родители уже вернулись в Перу.

— Говорят, в восьмидесятые инфляция в Перу была почище, чем здесь у нас сейчас. Не врут? — спросил Улисес.

— Нет. Человек заходил в ресторан, а к тому моменту, как просил счет, цены уже успевали вырасти.

— Когда я узнал про этого несчастного песеля, которому прострелили голову, сразу вспомнил «Сендеро луминосо»[4], — сказал Улисес.

— Почему? — удивилась Надин.

— Про них говорили, будто они, чтобы объявить о своем прибытии в какое-нибудь село, вешали собак на столбах.

— Какой ужас! Это правда?

— Да, — подтвердила Мариела.

— Надеюсь, мы до такого не доживем, — сказал Улисес.

— Не знаю, — покачала головой Мариела. — Они были террористами. И тогда шла война. И сендеристы, и военные творили всякую дичь. Неизвестно, кто хуже. А здесь вроде тоже чувствуется война, но ее не видно. И здесь люди сами губят своих собак. Выбрасывают на улицу — это страшнее, чем вешать на столбах. Выбрасывают в знак того, что уезжают из этого ада.

11

Генерал Айяла оставил четкие указания, какие помещения отвести под клинику, под склад корма, под архив, администрацию и бухгалтерию, где хранить чистящие средства, а где медицинские материалы, какую комнату он оставляет Хесусу с Мариелой под спальню и прочие подробности. Места в «Аргонавтах» с лихвой хватало для всего. Но вот относительно сада генерал не обмолвился ни словом. Где ставить вольеры для собак — в доме или в саду? Если в саду, нужно строить навесы. По всему участку или нет? Если по всему, то куда девать Сонни, Фредо и Майкла?

— Что-то тут не клеится. Как Мартин мог забыть именно про сад? Может, он и вправду под конец немного тронулся умом. В последний месяц я его почти не видел. Спрошу, пожалуй, у Сеговии.

Надин отложила толстую белую книгу и устало посмотрела на Улисеса:

— Ну-ка сними с меня трусы.

Улисес знал, что сейчас начнется. Надин станет просить, точнее, приказывать, чтобы он ее обнюхивал и вылизывал. Он делал, что велели, и вскоре увлекался. Сначала запах, потом вкус, потом божественная смазка, забрызгивавшая ему все лицо. Надин дрожала, рычала, иногда вскрикивала. Под конец Улисес превращался в бездыханное тело, о которое Надин терлась и терлась, не переставая, пока не изнемогала и не засыпала на три-четыре часа. Улисес выныривал из этого неистовства, не в силах сомкнуть глаз, и весь вечер качался в гамаке перед огромным балконом, пока на коже сохли оставленные Надин студенистые сгустки. Ночью — этой или следующей — Надин проникала рукой ему под одежду, будила, седлала его или вынуждала оседлать ее. И все это — с каким-то вороватым отчаянием, уже не похожим ни на голод, ни на страсть, ни на любовь. Но как это поймешь? Разве такая абсолютная беззащитность не может оказаться любовью? Разве кто-то когда-то доставлял ему такое наслаждение? А она разве не бывала так удовлетворена, что плакала от радости? От радости ли? Он вспомнил собственные слезы из сна про Клаудию Кардинале. Откуда они взялись? Может, проблема в нем. Может, в конечном счете проблема по-прежнему в нем самом. Как он может кого-то любить или быть любимым, если не в силах разобраться в собственном плаче?

На этот раз Надин проспала всего час и проснулась полная той редкой энергии, которую можно истратить только за книгой в тысячу страниц. Она пролистала толстый белый том, но смотрела не на печатный текст, а на рукописные пометки, рисуночки на полях и линии, подчеркивающие какой-нибудь абзац. Уголки некоторых страниц были загнуты, но, видимо, не для запоминания, а просто ради удовольствия сделать из них «собачьи уши».

— Посмотри, какая красота. — Надин пришла с сочинениями Элизабет фон Арним на балкон к Улисесу.

— Да, ничего, — ответил Улисес, который всегда после этих пещерных марафонов трения посматривал на Надин с некоторой боязнью.

— Ты не понимаешь. По-английски, когда кто-то загибает уголки страниц, это называется dog ears. Вот Альтаграсия и загибала «собачьи уши». Еще и рисовала на них. Закачаешься, скажи?

Откуда этот акцент? Хотя, в конце концов, она четыре года прожила в Буэнос-Айресе. И все-таки раздражает. Не акцент сам по себе, а тембр голоса.

— Откуда тебе знать, что это Альтаграсия?

— Ну не Мартин же тут цветочки рисовал. Почерк напоминает мне мамин. К тому же Мартин рассказывал, что сеньора Альтаграсия была переводчицей.

— Что она переводила?

— Всякие протоколы, документы там. С английского. — Надин поцеловала его и ушла обратно в комнату читать.

Улисес представил, как Мартин рассказывает Надин про Альтаграсию. Сильный, но уже подрагивающий голос, бог знает какие истории и почти невыносимый свет великолепных глаз, заставляющих собеседника смотреть искоса. И слушать тоже искоса.

«Вот еще одна часть наследства генерала Айялы, — подумал Улисес. — Каждому — отдельная тайна».

Он вздремнул в гамаке у балкона. Потом принял душ, прошел в спальню и начал одеваться. Надин сидела в его футболке и читала.

— Как тебе книга?

Надин положила ее на грудь.

— Потрясающе. Я читаю первый роман, «Элизабет и ее немецкий сад».

— Прикольно. Расскажешь.

— А ты куда?

— Мне нужно поговорить с Сеговией.

— Не поздно?

— Поздновато, но пора уже решить что-то с садом. — Тогда эта книга тебе поможет.

Улисес зашнуровал ботинки, пошел в ванную, взял щетку, выдавил пасту. Встал в дверях со щеткой в зубах.

— Это ее первая книга, самая успешная и самая скандальная. Написана от имени Элизабет, без фамилии. История женщины, которая хотела только одного: чтобы ей дали спокойно находиться в саду.

Улисес сплюнул в раковину и спросил:

— И все?

— Там есть всякие странности. Ну то есть странности для того времени. Мужа она в книге зовет Разгневанный. А дочерей — по месяцам, когда они родились: Мартовская детка, Апрельская детка, Июньская детка.

— Не то чтобы образцовая мать, — заметил Улисес, выходя из ванной.

— Точнее, не идиотка. Книгу она написала, чтобы расплатиться с долгами мужа. За год продали двадцать тиражей.

— А что там еще интересного?

— Я только начала, но, мне кажется, будет какая-то тайна. Связанная с садом.

— Получается, это мистический роман?

— Я даже не уверена, что это роман. Скорее, дневник. Дневник женщины, которая, если бы могла, осталась с одной дочерью, любой из трех, и собакой вдали от всех, в саду.

— Звучит скучновато.

— Да. Она во всех подробностях описывает свою повседневную жизнь. Какие цветочки сажает, как глупо спорит с садовником, какие семена хорошо всходят, а какие плохо. Как ее тяготит светская жизнь. Я чуть не бросила, но потом поняла: этого-то Элизабет и надо — чтобы ты заскучал, закрыл книгу и она осталась одна в своем саду.

Улисес подумал о тесте. О его странных отношениях с женой, Альтаграсией. О саде. И о Надин. «Я знаю, у тебя тоже есть своя Клаудия Кардинале», — сказал Мартин. Надин, Мартин, один — Улисес словно распределил эти слова по вершинам треугольника.

Надин отложила книгу. Сняла трусы и начала себя поглаживать.

— Иди ко мне, — сказала она.

12

Улисес попросил Сеговию пройтись с ним по саду и рассказать, что он думает про расстановку вольеров.

— Представляете, Мартин никаких указаний не оставил, — пожаловался он.

— Это сад сеньоры Альтаграсии. Она тут и газон посеяла, и цветы посадила, — только и ответил Сеговия.

В эту минуту Улисес впервые по-настоящему увидел его. До сих пор солидный и сдержанный старик был всего лишь учтивой тенью.

— Простите, Сеговия, сколько вам лет?

Сеговия скрипуче рассмеялся.

«Так, наверное, деревья смеются», — подумал Улисес.

— Восемьдесят девять, сеньор Улисес, — ответил Сеговия и одернул рукав рубашки, чтобы прикрыть браслет, походивший на четки.

— Невероятно. Вы же старше Мартина!

— Да. Но я младший из двух братьев. Франсиско, моему старшему, больше ста.

— Вы шутите, Сеговия. Это невозможно. Почему же вы до сих пор работаете?

— Я, если перестану работать, помру сразу же. И брат мой так же.

— Это которому сто лет? А он где работает?

— Пако охраняет отель «Гумбольдт».

Улисес поднял голову. Окинул взглядом гору Авила в поисках силуэта отеля, стоявшего, словно готовая к старту ракета, на голой вершине.

— И давно он там работает?

— Как отель построили при Пересе Хименесе, так и работает.

— Не может такого быть, Сеговия. Вы, должно быть, заключили сделку с дьяволом.

— Или против дьявола.

— Значит, это ваш брат прислал венок на похороны Мартина.

— Да, сеньор. Они познакомились во времена собачьих питомников, там же, на горе.

— В отеле?

— Недалеко. Ближе к Галипану.

— Я не знал, что там собак разводят.

— Уже не разводят. Это у президента Чавеса идея случилась. Хотел разводить там собак породы мукучиес. Таких, как Невадо, знаете? Пес Освободителя. Но дело не пошло. — Сеньор Сеговия почесал голову.

— Почему? — спросил Улисес.

Сеньор Сеговия испустил смешок, на этот раз печальный и лукавый, и зашагал в сторону своей комнаты.

Улисес не понял, приглашают его или нет, но поплелся следом.

Комната находилась в западном крыле, в самой середине длинного коридора — будто блокпост на шоссе. Коридор шел от парадного входа до прачечной, то есть до самого сада.

Маленькая комната была забита коробками, чемоданами и научно-популярными журналами. Из мебели имелась кровать, кресло-качалка и огромный шкаф. Рядом с кроватью, на тумбочке, лампа освещала радиоприемник, который Сеговия никогда не выключал. Из радиоприемника нескончаемым потоком лились болеро.

Сеговия указал Улисесу на кресло-качалку, а сам лег.

Братья Франсиско и Факундо Сеговия родились в Ла-Корунье в начале XX века. Франсиско — в 1913-м или в 1915-м — либо за год до Первой мировой, либо через год после ее начала, Факундо точно не помнил. Зато с уверенностью мог сказать, что в Венесуэлу брат перебрался в 1956-м: у него сохранилась открытка, которую тот прислал из «благодатного края» с приглашением тоже отправиться за океан. Едва сойдя с корабля, Пако устроился на стройку отеля «Гумбольдт», архитектурного шедевра, призванного, по мысли диктатора Маркоса Переса Хименеса, увенчать его проект «Новый национальный идеал». Главная цель этого «Нового идеала» состояла в том, чтобы «Венесуэла заняла почетное место в ряду других стран, а ее жители ежедневно трудились, чтобы Родина была процветающей, достойной и сильной». Власти объявили, что строительство займет рекордно короткие двести дней. Этот план даже перевыполнили: работы завершили в сто девяносто девять дней. Самый роскошный и экзотический отель Венесуэлы на вершине горной цепи Авила, охватывающей север Каракаса, открылся в декабре 1956 года, и Пако работал в нем с первого дня.

— Он чего только не делал: и сантехником был, и электриком, и садовником, и охранником. Все перепробовал, — сказал Сеговия и попросил Улисеса передать ему толстую папку с потрепанными уголками.

Улисес передал. Старик долго перекладывал бумаги в поисках нужной.

— Ага, вот интервью, которое у него журнал «Воскресенье» брал. Пако у нас знаменитость, — сказал он, посмеиваясь.

Отель предназначался исключительно каракасскому высшему военному командованию и олигархам. До вершины добирались в основном по канатной дороге, а поскольку каракасская канатная дорога часто и надолго выходила из строя, отель временами оказывался в полной изоляции. Годы великолепия сменялись годами запущенности и упадка. Это породило множество историй о призраках и прочих ужасах. В статье Пако пересказывал парочку — Улисесу они напомнили о «Сиянии» Кубрика.

В восьмидесятые, во время одного из самых долгих простоев канатки, когда немногочисленные туристы поднимались в отель на внедорожниках, способных карабкаться по крутым склонам, Пако подарили двух собак породы мукучиес, мальчика и девочку. Подарок был от генерала в отставке Хосе Эмилио Пинсона, в благодарность за какую-то услугу. Пако так никому и не признался, за какую именно. Даже собственному брату.

— Я обо всем этом узнал гораздо позже. В «Ар-гонавты»-то я попал уже после смерти сеньоры Альтаграсии. До этого работал охранником в Музее искусств, но меня отправили на пенсию, а Пако попросил за меня сеньора Мартина.

Генерал Пинсон в те времена, рассказывал Сеговия, как раз продал усадьбу возле Рубио, в штате Тачира. Герилья похитила его двоюродного брата, управляющего, и генералу пришлось выложить целое состояние в качестве выкупа. В усадьбе как раз и жили эти две собаки, им тогда было лет пять-шесть. Генерал хотел подобрать для них место с таким же холодным климатом, как в Андах.

— На жаре этой породе плохо, и она вырождается, — пояснил Сеговия.

А в Каракасе холодно бывает только на вершине Авилы, между отелем «Гумбольдт» и селением Га-липан.

— Вам, наверное, интересно, почему генерал Пинсон не оставил собак в усадьбе или не отдал какому-нибудь тамошнему соседу? — сказал Сеговия, с хитрецой посматривая на Улисеса.

Улисесу, в общем, было не так уж интересно, но Сеговии явно хотелось рассказать историю до конца. «В конце концов, — подумал Улисес, — разве книга — это не дерево, желающее взять слово?»

— В этом вся соль, сеньор Улисес. Когда генерал отдал их моему брату, то посоветовал всегда оставлять себе всех кобелей в помете, потому что эти мукучиес — прямые потомки Невадо, пса, принадлежавшего Освободителю. — Дальше речь Сеговии перешла в бормотание. Он то вздымал руки, то снова медленным жестом укладывал на грудь. Улисес тщетно пытался следить за нелепой историей потомка Невадо, любимца Симона Боливара. «Старик, видно, тоже не в ясном уме», — думал он.

Сеговия что-то говорил про ошейник, пятно крови, генерала Пинсона и Чавеса. Новый мощный вихрь слов — и вдруг тишина. Пять секунд молчания упали как занавес, после чего раздался медвежий храп.

Улисес встал, стараясь не шуметь, и вышел из комнаты.

13

В кухне Хесус и Мариела сидели за ноутбуком.

— Что нового? — спросил Улисес.

— Смотрим цены на корм.

— Окей.

— Придется заказывать из-за границы. Единственному остававшемуся продавцу больше нельзя доверять.

Им только что сообщили, что три из девяти собак, содержавшихся в их доме в Эль-Параисо, внезапно умерли.

— Отравились. Нам позвонили из приюта, куда мы их отправили, когда переехали сюда. Говорят, что, возможно, и кормом. Паленый оказался. Или просроченный.

Вместе с собаками они отдали в приют последние мешки корма. Покупали их у нового поставщика, потому что всегдашний уехал из страны.

Вошла сеньора Кармен.

— Сеньор Улисес, там вас спрашивают. Какой-то солдат пришел.

— Солдат?

— Или сержантик. Ему вообще-то доктор Апонте нужен.

Улисес выглянул в переднюю, где действительно обнаружился солдатик. На нагрудном кармане формы цвета хаки было черными нитками выткано имя «М. Родригес».

— Чем могу помочь? — сказал Улисес.

— А доктор Апонте здесь? — спросил солдат. По лбу у него текли капли пота. Парень то и дело оглядывался на джип с номерами Боливарианской национальной гвардии.

— Кто вам сказал, что его можно здесь найти?

— Он сам. Велел сюда приехать.

Улисес смерил его взглядом. Совсем молодой парнишка. Лет восемнадцать-девятнадцать, не больше.

— Проходите. Подождете в доме. Сейчас мы ему позвоним.

Солдат быстро и с облегчением кивнул, но тут же снова принял обеспокоенный вид и не посмел сдвинуться с места.

— Что?

Он еще несколько секунд поколебался, но в конце концов сказал, указывая на машину:

— А собаку выгружать? Я только собаку привез. Мне вообще-то нужно возвращаться поскорее.

— Какую собаку?

Солдат утер тыльной стороной ладони потный лоб.

— Это разве не ветеринарная клиника? Доктор Апонте разве не предупреждал, что я приеду?

— Нет, он ничего не говорил. Погоди минутку, я ему позвоню.

Улисес вернулся в кухню и набрал номер Апонте, адвоката.

Хесус, Мариела и сеньора Кармен молча слушали разговор. Как только Улисес закончил звонок, Мариела быстро спросила:

— Нам привезли собаку? Где она? — И, не дожидаясь ответа, пошла к выходу. Остальные последовали за ней.

— Где собака? — спросила она у солдата.

Тот махнул в сторону машины.

Все кружком выстроились у задней дверцы, на которой была укреплена запаска. Солдатик открыл дверцу.

— Господи боже! — выдохнула Мариела.

Хесус подскочил к ней. Сеньора Кармен ухватилась за ограду, чтобы не упасть. Улисес спокойно стоял чуть поодаль. Мариела и Хесус взялись за концы серого одеяла, на котором лежал умирающий пес. Проходя мимо, Хесус не грубо, но решительно отодвинул Улисеса в сторону. Было совершенно ясно, что в руках этих двоих фонд будет работать отлично. Неясно другое: что он, Улисес, тут делает? Пока собаку заносили в дом, он с болью и некоторым стыдом осознал, сколько световых лет отделяли его оттого края безоблачной ясности, где жили такие люди, как Хесус с Мариелой.

— Крайняя степень истощения, — сказал Хесус, стоя на коленях над одеялом и осматривая костлявую морду.

— Эти ожоги от сигарет, — в ярости заметила Мариела.

— Это не я. Клянусь вам, это не я. У меня, наоборот, неприятности будут из-за того, что я его увез. Поэтому и доктору позвонил.

— Откуда ты его знаешь?

Парень сбивчиво пояснил:

— Да не знаю я его. В смысле, сына. Я того доктора Апонте знаю, который отец. По форту Тьюна[5]. Это он лучше расскажет. Мне надо назад, пока командование не заметило.

Он смотрел с мольбой, как будто вся его жизнь зависела от одобрения Улисеса. Улисес кивнул, и солдатик тут же исчез.

— Что сказал Апонте? — спросил Хесус.

— Чтобы мы взяли пса. Он вечером подъедет и все объяснит.

— Собаку нужно везти в ветклинику, — сказала Мариела.

— Нет, нельзя. Он настаивал, чтобы в клинику не возили. Уж не знаю почему.

Хесус с Мариелой переглянулись.

— Тогда к нам. У нас хоть какие-то условия, — предложила Мариела.

— И на ночь придется там остаться, — сказал Хесус, глядя на часы.

— Я вам поесть с собой соберу, — вставила сеньора Кармен.

Улисес отвез их в Эль-Параисо, стараясь не замечать в зеркале заднего вида пса на руках у Ма-риелы. Хесус молча ехал на переднем сиденье. У дома они быстро попрощались, и Улисес вернулся в «Аргонавты». По саду бродил сеньор Сеговия и время от времени посматривал на небо, где с наступлением вечера ветер начинал раздирать тучи.

— Я со вчерашнего подумал и решил, что лучше ставить вольеры в доме, — сказал он подошедшему Улисесу.

— Вы так считаете, Сеговия?

— Да, в саду не надо ничего менять.

14

Сеньора Кармен рано ушла к себе. К тому времени, как Апонте сообщил, что он внизу, Сеговия уже тоже давно удалился в свою пещеру, заваленную научно-популярными журналами, к светильнику с крохотной лампочкой, горящей масляным светом, и древнему приемнику, из которого нескончаемым потоком лились болеро.

Было четверть десятого.

Апонте не стал звонить в дверь, поэтому собаки не всполошились. На короткой мощеной дорожке от парадного входа к решетке Улисес почувствовал, что темнота вокруг защищает его. Вверху — черное небо с лоскутами туч, внизу — сад, словно море в штиль. Несколько мгновений, пока открывал дверь и вел Апонте в кухню, Улисес ощущал себя хозяином чего-то.

«Дом и собака — напополам с Надин. Вот и все, чего я хочу», — подумал он. Проверил телефон — от нее ни одного сообщения. Он тоже ей не писал. Не успел за весь долгий день.

В кухне, безупречно прибранной сеньорой Кармен, Улисес вдруг понял, что не может ничего предложить адвокату.

— Хотите воды? Я, кстати, так и не знаю вашего имени.

— Эдгардо. Эдгардо меня зовут. А виски не найдется?

Адвокат Апонте был крупным мужчиной. Высоким и полным — но здоровой полнотой. Выглядел он изможденным.

— Не знаю. Может, и есть, посмотрю. — Улисес пошел в кладовую.

Когда он вернулся в кухню, Апонте там не было. Послышались тяжелые шаги в гостиной, скрипнула дверца буфета, снова уверенные шаги по паркету. Появился Апонте с бутылкой «Олд Парра», казавшейся малюсенькой в его ручищах.

— Стаканы возьми. И пошли в гостиную, — сказал он.

Улисес послушался. Они уселись в большие кресла, Апонте налил на два пальца в каждый стакан, чокнулись.

По мере того как виски ударял в голову, мимолетная эйфория, владевшая Улисесом всего несколько секунд назад, улетучивалась.

— Много работы? — спросил он у адвоката.

— До хрена. Как обычно. Так что вы с собакой сделали?

— Хесус с Мариелой отвезли ее к себе в Эль-Параисо.

— Окей. В клинику не ездили?

— Нет. Отсюда прямиком туда.

— Отлично. — Апонте вроде успокоился и зевнул, как носорог.

— А что случилось вообще?

Апонте прихлебнул виски и долго фокусировал взгляд на Улисесе.

— А солдат не сказал?

— Нет. Сказал только, что знает твоего отца. Что-то про форт Тьюна. Вид у него был испуганный.

— Неудивительно.

Отец Эдгардо Апонте тоже был адвокатом. Вообще-то, когда говорили про доктора Апонте, чаще всего имели в виду его, а не сына. Он работал в Военной академии. А примерно месяц назад взялся защищать генерала, обвиненного в заговоре.

— А он вправду участвовал в заговоре? — спросил Улисес.

— Отец говорит — нет, но, скорее всего, участвовал.

— Откуда ты знаешь?

— Да там только ленивый не плетет заговоров. И всех их ловят. Так уж у них заведено. В общем, случилась утечка информации, все узнали, что генерал Икс, назовем его так, в чем-то замешан. Потом случилась утечка утечки, генерал Икс взял семью и уехал «в отпуск». Как только он смылся, по госканалу объявили, что он готовил переворот. Теперь ему не вернуться. Проблема в том, что он не смог увезти собак. Оставил на домработницу — он же вроде как не насовсем собирался. И знаешь, что эти сволочи сделали? Арестовали и домработницу, и собак. Несчастной сеньоре за семьдесят, она сердечница, ну ее пришлось отпустить. А собак так и оставили.

— А сколько их?

— Было две. Одна погибла. Вторую вам привезли.

— Первую убили?

— Да. Сперва их морили голодом. Потом начали пытать. Записывали на видео и отправляли генералу. Он обожает собак.

— Какой ужас. А вторую как спасли?

— Мой отец приехал в форт Тьюна, туда, где держали собак, потому что генерал уже весь извелся из-за того, что творили с его любимцами. Никто с ним там даже разговаривать не стал. Он прождал два часа, а когда уже шел к парковке, нарисовался этот пацан. Он сказал отцу, что одного пса убили, и вызвался помочь вызволить второго. Отец позвонил мне, а я велел везти его сюда.

Апонте попытался подлить Улисесу виски.

— Нет, спасибо. А теперь что будет?

Апонте плеснул себе.

— Будем надеяться, солдатика не вычислили. А с вами — не знаю. Когда пса подлечат, нужно будет вывезти его из Каракаса.

— Безумие какое-то.

— Да, мы в руках безумцев, — сказал Апонте, залпом осушил стакан и встал. — Ладно, пойду.

Улисес тоже поднялся.

— Не провожай меня. Спасибо за виски. На днях еще обсудим все это.

Улисес сел обратно. Оглядел пустую гостиную, и на миг у него появилось чувство, будто это его дом. Но нет: его дом там, где Надин. Он встал, погасил свет и вышел. Пока открывались автоматические ворота, послал Надин сообщение: «Я с ног валюсь. Еду домой. Люблю тебя».

Проехал через темный спящий город, почти не встречая машин по пути. В квартире тоже было темно. Он включил свет в прихожей. Прошел на кухню, налил стакан воды. Осторожно приоткрыл дверь спальни, чтобы не разбудить Надин. Едва переступив порог, почувствовал абсолютную тишину, разлитую в холоде. Щелкнул выключателем. Холод шел от двуспальной кровати, которая в этот час выглядела еще более огромной, неприбранной и пустой, чем обычно.

15

Надин не вернулась той ночью и потом тоже. Улисес был совершенно подавлен. Отсутствие Надин ощущалось как невидимый нож, воткнутый в грудь. Он отложил окончательное решение по саду до ее возвращения — робко на него надеясь.

Хесус с Мариелой в течение недели занимались только собакой генерала Икс. Они хотели, чтобы состояние стабилизировалось, прежде чем передать пса другу-ветеринару, который вывезет его в Маракай. Заодно прибрались дома, навели порядок и показались на глаза соседям. Престарелый сеньор Сатурнино рассказал, что вокруг дома болтался мужик из районного совета.

— Я ему сказал, вы ненадолго уехали, скоро вернетесь. Зазеваетесь — займут ваш дом, и потом их, бандитов, не выкуришь.

Улисес успокоил их. Он сам всем займется на этой неделе. Мартин оставил ему телефон Северо, надежного прораба, и тот сейчас делал новую проводку. С Северо легко работалось. Нужно было только возить его по строительным магазинам за материалами и проговаривать установленный Мартином план. А точнее, просто слушать, как Северо поясняет, что собирается делать. Он был не то чтобы болтливый — скорее, много думал вслух. Из тех людей, которым нужен собеседник, чтобы разобраться в собственных мыслях.

В свободное время, которого было много, Улисес бродил по дому, блуждал в кривом лабиринте пустых комнат. Или сидел в саду, играл с собаками, смотрел на гору и, словно лосось, мысленно поднимался вверх по убаюкивающему шуму воды. Когда сидеть в саду надоедало, он искал общества Сеговии, но тот вечно был занят. А иногда, Улисес мог поклясться, и вовсе пропадал.

Время от времени он оказывался в библиотеке, лежал в удобном кресле с регулирующейся спинкой и обозревал галерею портретов Боливара. Пробегал глазами пыльный иссиня-черный ряд одинаково переплетенных томов. В каком из них прячется ключ от тайного коридора? Какой, если потянуть за него, откроет вращающуюся дверь? Он вставал, водил рукой, будто металлоискателем по песку, застывал перед какой-то книгой. Касался ее и слышал механический звук. Сначала ему казалось, это скрипнула вращающаяся дверь, но потом он каменел, вдруг осознав, что книга — это курок гигантского револьвера и он только что взвел его. Вот только где спусковой крючок? Где?

Иногда он просыпался сам. Иногда откуда-то появлялся Сеговия и мягко тряс его за плечо. Улисес засыпал ненадолго, минут на пятнадцать-двадцать, но каждый раз видел один и тот же кошмар. Это были странные дни, и завершались они не менее странным новым делом: он писал в блокноте, пока не засыпал. Начинал с экстравагантного заглавия типа «Невидимый нож»., «Книга-курок» или «Звуковой лосось», и это позволяло ему часами ткать и ткать слова, будто саван.

По крайней мере, так было, когда пропадала Надин.

Единственное более-менее интересное событие случилось в середине недели. Сеговия разбудил его, прикорнувшего в библиотеке, и сказал, что к ним пришли.

— Кто?

— Полиция.

Улисес мгновенно проснулся и пошел к дверям. У входа стояли двое. Старшему было на вид лет пятьдесят. Одет в черный пиджак, белую рубашку, джинсы и мокасины без носков. Руки в карманах, вид рассеянный. А вот второй, помоложе, выглядел как настоящий полицейский.

— Мигель Ардилес, судебный психиатр, — сказал старший и протянул Улисесу руку. — А это Рейес, офицер районного отдела полиции Чакао.

Улисес уловил запах перегара.

— У нас судебный ордер на краткий осмотр дома. Сеньора Паулина Айяла подала заявление на проведение психологической аутопсии своего отца, генерала Айялы, в рамках оспаривания завещания. Полагаю, вы в курсе.

Улисес впустил их. Но офицер Рейес просто отдал ему ордер и попрощался.

Пока они ходили по дому, Улисес спросил у Ар-дилеса:

— Что такое психологическая аутопсия?

Объяснение сути психологической аутопсии составляло самую утомительную часть работы Мигеля Ардилеса.

— Чтобы оспорить завещание, ваша жена должна доказать, что ее отец был невменяем, когда его составлял.

— Бывшая жена.

— Что, простите?

Перегар усилился.

— Паулина — моя бывшая Жена. Мы разводимся, как вы можете догадаться.

— Конечно. Можно я вам кое-что скажу? Только не обижайтесь.

— Что?

— Я не знаю, как вы ее терпели.

Улисес улыбнулся и спросил:

— Не хотите виски? И вы мне обстоятельно расскажете, о чем идет речь. А то я не очень понимаю.

— С удовольствием. Можем перейти на «ты», если вы не против.

— Совсем не против.

Он отвел Ардилеса в библиотеку. Тот глазел на портреты Боливара, будто попал в сон.

Улисес подвинул ему кресло с откидной спинкой, а сам взял деревянный стул.

— Сеговия, можно вас попросить налить нам виски?

— Уже несу. Сеньор предпочитает с водой или с содовой?

— С водой, пожалуйста, — отозвался психиатр.

После первого глотка Ардилес перешел прямо к делу:

— Улисес, я буду говорить откровенно. Моя задача — написать отчет, в котором будет сказано, что сеньор Мартин Айяла не дружил с головой, а потому завещание не имеет силы.

— А какие будешь приводить доказательства?

— Показания родственников и данные осмотра, который я сейчас осуществляю. Всем известно, что у сеньора Айялы после смерти жены, сеньоры Альтаграсии, случилось психическое расстройство. Я его тогда лечил. Или ты не знал?

— Вообще-то не знал, — признался Улисес.

— Ну вот теперь знаешь. Его подержали в лечебнице, а затем отпустили домой. Тогда-то он и послал всех родичей к черту. И начал подбирать бездомных псин и хоронить в саду. Потом я уже перестал следить. Кстати, ты мне покажи кладбище, я сфотографирую. Всегда хотел на него посмотреть.

— Да без проблем.

— Это еще не все. В своем отчете я должен не только «эксгумировать» умственное состояние генерала Айялы в последние дни, но и дать понять, что это состояние поставило его в уязвимое положение, благоприятное для таких выскочек, как ты, желающих заграбастать деньги и собственность старика. Ничего личного, Улисес. В этой заднице каждый должен соображать, как ему выжить. Понимаешь?

— Прекрасно понимаю, Мигель. Не понимаю только, почему ты мне-то это все рассказываешь.

— Потому что ты мне понравился, — ответил Ардилес, приподняв стакан. — К тому же этот отчет — часть фарса. Дело выиграет тот, у кого связей наверху больше. Ты или твоя жена.

— Бывшая жена.

— Да, точно. Бывшая жена. Выпьем за это. Может, еще по одной, а потом ты мне покажешь собачье кладбище?

— Сейчас пойдем. А что именно тогда случилось с Мартином, можно узнать?

Мигель Ардилес поболтал жидкость в стакане и ответил:

— Старикан винил себя в смерти жены. Всем говорил, что это он ее убил.

16

Отделавшись наконец от психиатра, Улисес Кан вернулся в библиотеку и снова улегся в кресло. Пока клевал носом, вдруг обратил внимание на столик у стены. Столик был деревянный, полукруглый и держался на единственной ножке, похожей на бильярдный кий: сверху вниз она сужалась и почти вонзалась в старый паркетный пол с обшарпанными дощечками. От этого столика Улисес и взял стул, когда со своим странным осмотром явился подвыпивший эксперт.

Улисеса всякий раз охватывала тревога, когда во время ежедневного обхода дома он обнаруживал какой-нибудь шкафчик, бар или старую рекламную листовку, которых прежде не видел. Что-то — неважно, что именно, — день за днем было у него под носом и оставалось незамеченным. Например, этот дурацкий столик. И Улисес явно опять уснул, потому что услышал шаги, щелчок открывающегося замка и увидел, как полукруглый столик поднимается. Не взмывает вертикально, левитируя, а прижимается столешницей к стенке. Ножка оторвалась от пола и поползла вверх, словно дуло орудия, управляемого на расстоянии. А потом небольшой участок паркета открылся, как люк подводной лодки, и оттуда возник сеньор Сеговия.

Паркет приходился ему по пояс, как будто он стоял посреди болота. Из отверстия он достал небольшую коробку, положил на пол и преодолел последние ступеньки скрытой лестницы, ведущей из библиотеки в тайник. Закрыл люк, вернул столик в обычное положение и посмотрел на Улисеса, улыбаясь своей древесной улыбкой.

«Сейчас он меня разбудит», — подумал Улисес. Но сеньор Сеговия только показал на коробку и заговорил:

— Думаю, лучше вам забрать это к себе домой, сеньор Улисес. Как бы снова не пожаловали такие гости, как сегодня.

Улисес попросил объяснений: что это за коробка, давно ли он следит за ним из тайника под библиотекой, почему опасается новых гостей. Однако Сеговия махнул рукой, как бы говоря «потом, потом».

— Пока что заберите ее домой, — повторил он. — Надеюсь, вы уже сменили замки?

— Нет.

— Тогда смените завтра же, сделайте такую милость. Я вам дам телефон одних знакомых сеньора Мартина. Они занимаются установкой замков. Скажете, что вы зять генерала Айялы. Только, ради всего святого, заберите коробку.

Улисес согласился и поехал с коробкой домой. Надин по-прежнему не объявлялась. Он позвонил ей, но, как и в предыдущие дни, она не подняла трубку. Он вдруг испугался, что в коробке может быть голова. Сеньоры Альтаграсии, к примеру.

Но внутри ничего интересного не оказалось. Древняя нечитаемая фотокопия рукописи под названием «Пес Невадо. Историческая легенда» (1923) за авторством Тулио Фебреса Кордеро, упакованная в прозрачный конверт, спрятанный, в свою очередь, в картонную папку с потрепанными завязками. Любовные письма к Альтаграсии. Письма от бывших однополчан. Внимание Улисеса привлекли два послания от некоего адвоката Родригеса, которому Мартин поручил найти его биологических родителей, но поиски, судя по всему, не дали никакого результата. Во втором прозрачном конверте лежали свадебные фотографии Мартина и Альтаграсии и детские снимки Пауля с Паулиной. Улисес поднес к глазам тот, на котором Мартин держал младенцев на руках, а на обороте было написано: «Мои два бутузика, каждому по три месяца, вместе шесть». Но большую часть коробки занимал исполинский печатный текст, переплетенный в три тома: «Элизабет фон Арним. Собрание сочинений. Том I. Том II. Том III. Перевод Альтаграсии Баутисты».

Это понравится Надин, подумал Улисес. И принялся медленно листать один том, как будто Надин должна была вернуться тем же вечером. Он знал, что она не вернется, но не мог не цепляться хоть за какую-то форму ожидания. В конце концов, это и определяет брошенного и отданного в систему усыновления сироту: ожидание. Неустанное ожидание того, кто никогда не придет.

На следующее утро Улисес позвонил по телефону, который дал ему сеньор Сеговия. Пришлось выбрать два дорогущих замка «Мультилок», потому что других в продаже не имелось.

— У вас двадцать минут, чтобы заплатить онлайн, — сказала женщина по телефону, — после этого наличие замков не гарантируем, а возврат средств занимает пять рабочих дней.

— Окей, — сказал Улисес и скрестил пальцы, чтобы интернет не гикнулся в самый нужный момент.

Повезло, оплата прошла. Он снова позвонил и назвал номер транзакции.

— Принято, сеньор Кан.

— Отлично. Во сколько можете прислать мастера? Помните, я говорил, что мне нужно сегодня.

— Сейчас узнаю. Пожалуйста, не вешайте трубку.

Улисес услышал приглушенный шум и голос женщины, говорившей с кем-то по другому телефону: «Франклин», «Валье-Арриба», «два „Мультилока“».

Мастер сможет подъехать с двенадцати до пяти примерно. Установка не включена в стоимость. Заказываем?

— Да, будьте добры.

Улисес позвонил в «Аргонавты»:

— Сеговия, я тут решаю вопрос с замками. До вас вряд ли сегодня доеду.

— Хорошо, сеньор Улисес.

— Поруководите там за меня Северо, ладно?

— Конечно, сеньор Улисес.

Улисес отключился. Его немного разочаровал кроткий, совсем не заговорщицкий тон Сеговии. Разве у них нет общей тайны?

Он лежал в гамаке у балкона и смотрел на коробку, стоявшую на столе посреди гостиной, словно крошечный катафал к в ожидании процессии. С другой стороны, какая же это тайна? В коробке не нашлось ничего компрометирующего. Обычные вещи, след человека, прекратившего существовать. Планеты, вращающиеся по своим орбитам на бдении по мертвому солнцу.

Он повернул голову к окнам и в который раз поразился красоте ослепительного неба. Идеальный климат Каракаса — единственное, что оставалось неизменным в гуще хаоса. Климат и хребет Авила, который отсюда, с его балкона в Валье-Арриба, виден во всем великолепии.

Он взял телефон, набрал номер Надин. Ему нужно было услышать гудки, превращавшиеся у него в воображении в колокольный звон какой-то постапокалиптической церкви в заброшенном селении.

— Алло! — ответил женский голос.

— Алло, это Надин? Мне нужна Надин.

— Она в душе.

Он подметил легкий иностранный акцент.

— Простите, а с кем я говорю?

— Это ее мама.

— А, понятно. Очень рад, сеньора. Меня зовут Улисес. Не могли бы вы попросить ее мне перезвонить?

В трубке несколько секунд помолчали.

— Вообще-то лучше ей не знать, что я с вами говорила, сеньор Улисес.

— А вы знаете, кто я?

— Более или менее.

— Надин вам про меня рассказывала?

— Не могу больше разговаривать. Я вам завтра позвоню на этот номер, хорошо? — сказала она и повесила трубку.

День в ожидании мастера тянулся бесконечно. Наконец пришел мужчина лет шестидесяти, обливающийся потом.

— Много работы? — спросил Улисес.

— Какое там. Просто я к вам пешком.

— Из Санта-Фе?

— Ага. А туда из Чакаито. Месяц назад машина сломалась. Запчастей нет. А с транспортом совсем швах. Автобусов почти не осталось, ходят переполненные. Да у меня и наличных нет. Сейчас народ ездит на грузовиках этих, «скотовозках», но я туда не лезу, еще в своем уме.

Мастер, к счастью, был не прочь поболтать. Это отвлекало Улисеса от мыслей о разговоре с матерью Надин.

Врезать нужно было два больших замка — во входную дверь и в решетку перед ней, — но заняла работа меньше часа. Правда, потом пришлось больше часа ждать, чтобы Улисес смог перевести мастеру деньги, потому что сайт банка упал.

— Вот позорище, — сказал Улисес.

— Я не то что вам не доверяю, не подумайте. Просто хочу точно узнать, когда деньги капнут. Банк-то у нас с вами один, значит, переведут мгновенно. Я себе ботинки присмотрел недалеко от дома. Потому что эти — сами посмотрите. За месяц новые сносил.

Подошвы ботинок у мастера отваливались, носки совсем обтрепались.

— Рано или поздно все это кончится. Или остановится и рухнет. Так продолжаться не может, — сказал Улисес.

— Не знаю. Мне иногда кажется, хуже может становиться до бесконечности. Я, по крайней мере, никакого выхода не вижу.

Улисес вспомнил, что говорила Мариела. Невозможно сбежать с чистыми руками. В этом аду lаsciate ogni speranza[6] написано не на входе, а на выходе.

«Чтобы уехать, убей сначала свою собаку», — мысленно перевел Улисес, охваченный внезапным отчаянием.

— Давайте еще раз попробуем, Франклин, — со вздохом сказал он, садясь за компьютер. — А потом я вас подброшу до Чакаито, хотите?

— Большое спасибо.

Деньги наконец получилось перевести. Мастер собрал инструмент, и они двинулись в путь. Самым заметным и поразительным изменением в Каракасе после кризиса и всеобщего исхода стало почти полное отсутствие дорожного движения и пробок. Они за считаные минуты добрались до Чакаито. И по дороге повстречали три «скотовозки» — грузовика с решетчатыми кузовами, в которые набивался народ. Некоторые пассажиры улыбались. Другие напоминали больных животных.

Улисес сбросил скорость.

— Где вы живете, Франклин?

— На проспекте Пантеон. Напротив Национальной библиотеки.

— Я вас прямо до дома подкину тогда.

— Не беспокойтесь, сеньор Улисес. Серьезно, я отсюда пешком дойду.

Улисес не стал слушать и газанул.

Вскоре они остановились перед маленьким домом в тупичке, параллельном началу проспекта Пантеон, у Национальной библиотеки.

— Еще раз огромное спасибо. Вы меня просто спасли. Вроде мелочь, а жить дальше помогает. Хотя бы еще один день.

Мастер открыл дверцу, поставил ногу на тротуар, застыл, убрал ногу обратно и захлопнул дверцу.

— Чуть самое важное не забыл, — сказал он и вытащил из кармана пиджака связку ключей. — Сейчас оставил бы вас куковать на лестничной площадке перед новыми замками. — Он рассмеялся, протянул связку Улисесу и ушел.

Возвращался Улисес через проспект Вояка, вдоль отрогов Авилы. Проехал через район Альта-миры до площади Франции и вывернул на Восточное шоссе. Ему предстояло пережить ночь, полную вопросов без ответов, и дождаться звонка матери Надин на следующий день.

У квартиры он довольно долго не мог подобрать нужные ключи. Странно было вставлять новый ключ в новый замок, но знать, что по ту сторону двери — прежние комнаты. Сеговия мог больше не волноваться: Паулина или те, кого она подошлет, сюда не попадут. Улисесу даже казались нелепыми такие предосторожности: жизнь с Паулиной осталась далеко в прошлом, и никакой поступок бывшей жены не способен больше на него повлиять.

Можно ли сказать то же самое про Надин?

Попав наконец внутрь, он сразу схватился за блокнот и начал писать Надин длинное письмо. Точнее, пояснять самому себе, но обращаясь к ней, бессмысленность собственной жизни. Писал до трех ночи, пока не изнемог. Прежде чем лечь, снова позвонил. Он не надеялся, что она ответит, но ему нужно было услышать гудки. Гудки как форма отвержения были последним, что связывало его с Надин, и, не утешившись ими, как бы жалко это ни звучало, Улисес не мог уснуть.

Он несколько секунд не убирал большой палец с имени на экране, а потом в приступе ярости вскочил и швырнул телефон об пол.

17

На следующий день Улисес проснулся с каким-то нравственным похмельем. Надо написать Апонте, что ему нужен новый телефон. Возможно, айфон. Он всегда хотел айфон. Тут он вспомнил, что должна позвонить мать Надин, и кинулся в гостиную. Поднял разбросанные по полу части и как сумел собрал свой мобильный. Экран треснул, один угол корпуса разбился от удара, но в остальном все вроде работало. Улисес немного успокоился и приготовил себе завтрак.

Ближе к полудню раздался звонок. Первым делом сеньора Кандо предупредила, что Надин едет к Улисесу.

— Это она вам сказала?

— Нет, но ночью ей было нехорошо, а утром я ее уже не застала.

— А откуда вы знаете, что она едет сюда?

— Знаю, Улисес. Матери не ошибаются.

Поняла, значит, подумал Улисес. У него самого не было ни отца, ни матери, и сыном он никогда не был. В подобных случаях, когда от него ускользало инстинктивное понимание каких-то вещей, он чувствовал себя репликантом, которого внезапно подвергают тесту Войта-Кампфа.

— Что не так с Надин? — спросил он.

— Во-первых, ее зовут не Надин. Ее зовут Мария Элена. И я вообще-то ее бабушка. Я ее растила, потому что мать живет во Франции.

— Она француженка? — спросил Улисес, будто ухватился за соломинку.

— Кто?

— Мать Надин.

— Нет, венесуэлка. Единственная иностранка в семье — я, но я родилась в Черногории, так давно, что и не упомнишь. Можно узнать, чего еще вам наговорила Мария Элена?

Улисес рассказал. Сеньора Кандо слушала и опровергала каждое его слово. А он, словно старый боксер, который уже не чувствует ударов, принимал все, что произносил этот гортанный голос. Оказалось, что Надин, или Мария Элена, не имела никакого отношения к танцу и последние годы жила не в Буэнос-Айресе, а с мужем и дочкой на острове Маргарита, откуда они и переехали в Каракас.

— Она йогу преподает. Прожила три месяца в Индии, в ашраме. Собственно, этим и ограничилась. Но после возвращения сразу начались проблемы.

— У Надин есть дочь?

Он вспомнил шрам на животе. Шрам говорил яснее любой книги и любого фильма, но Улисес не смог его понять.

— Да.

— Сколько ей лет?

— Три. Совсем скоро уже четыре.

— А где она?

— Здесь, со мной.

— А Надин почему ею не занимается?

— Мне сперва придется вам рассказать, почему мать Надин не занималась своей дочерью. Это долгая история.

— А отец?

— Вот об этом я и хотела с вами поговорить. Но сначала мне нужно было узнать, с кем встречается Мария Элена. Вы вроде бы приличный юноша. Это успокаивает. Муж у Марии Элены сложный. Ну и она тоже делу не помогает, по правде говоря. Хотя в глубине души человек неплохой.

Улисес не понял, относилась последняя фраза к Надин или к мужу.

— Они до сих пор женаты?

— Да. И в таких случаях я стараюсь предупредить заинтересованного. Если получается, конечно.

— Вы хотите сказать, что такое с ней не в первый раз?

— Не в первый. Мне правда очень жаль, Улисес. Иногда я даже спать не могу, все думаю об этом. Мария Элена плохо кончит. Это мне понятно. Но я хотя бы пытаюсь сделать так, чтобы трагедия не затронула других.

Через пару часов приехала Надин, как будто вернулась из заслуженного отпуска. Первым делом она расспросила про коробку. Улисес рассказал, что сеньор Сеговия сдал ее ему на хранение.

— На неделе приходил странный тип. Заявился пьяный. Его Паулина наняла, делать психологическую аутопсию Мартина.

— Что такое психологическая аутопсия?

Улисес постарался передать суть дела словами Мигеля Ардилеса, а сам в это время думал, какое лицо станет у Надин, когда он назовет ее настоящим именем, Мария Элена. Но продолжал говорить. Упоминал о подробностях, которых раньше не замечал. Поведал про сон и кошмары в кресле с регулирующейся спинкой, про тайник, в котором прятался Сеговия, про коробку и про переводы Элизабет фон Арним, сделанные сеньорой Альта-грасией. Даже впервые рассказал про тетрадку, но не про длинное письмо. Всего за неделю, судя по словам Улисеса, произошло столько всего интересного, столько всего необычайного и непонятного, что Надин явно начала жалеть о своем отсутствии.

Она сходила на кухню и принесла бутылку вина. Налила два бокала, протянула один Улисесу, а сама улеглась на диван. Казалось, она полностью сосредоточена на бокале, словно история лилась из этого маленького колодца с кровью, а слова Улисеса Она смаковала ушами, как изысканное вино. И ее слушание было так прекрасно, она так пытливо воображала все действия Улисеса, что тот впервые в жизни взглянул на себя со стороны и увидел, как он красив. Красив настолько, что его вдруг посетило абсурдное желание стать Надин, чтобы идеальный мужчина, которым он был в тот миг, овладел ею, довел до изнеможения и оставил спать в постели, откуда ей не следовало сбегать так надолго и откуда она больше никогда никуда не денется, потому что постель эта источает запах ее мужчины. Запах, который непременно нужно сохранить, ведь, если он рассеется, она утратит саму себя.

Допив бутылку, они пошли в спальню. Долго целовались. Улисес пробежал пальцем по шраму на животе. Потом начал ее ласкать, а когда вошел, стал повторять ее имя: Надин, Надин, Надин.

Он быстро кончил и рухнул на простыню, как конь, у которого в последнем забеге разорвалось сердце.

Надин взяла его голову, пристроила у себя на груди. И шепотом повторяла, пока он не уснул:

— Я здесь. Я здесь. Я здесь.

18

Разбудил его звонок от Мариелы. Испуганным голосом она сообщила, что напротив дома припарковалась подозрительная машина.

— Давно? — спросил Улисес. И понял, что в комнате он один.

— Сеговия проверил камеры, говорит, появилась в пять утра.

— Еду, — сказал Улисес.

Похлопал по другой стороне кровати. Он был голый. Улисес не любил просыпаться в чем мать родила. Накинул халат, выглянул в гостиную. Коробка стояла открытой. Надин спала в гамаке. У ее ног лежало собрание сочинений Элизабет фон Ар-ним и три кирпича с переводами сеньоры Альта-грасии.

Он вернулся в спальню и оделся. Потом подошел к гамаку.

«Она похожа на покойницу, — подумал он. — На самую прекрасную покойницу на свете». Наклонился и поцеловал ее в лоб. Надин глубоко вдохнула, будто вынырнула с глубины, и открыла глаза.

— Я поехал в «Аргонавты» по делам.

— Окей, — сказала Надин, потянулась и перевернулась на другой бок.

Вставляя ключ в замок, Улисес услышал из гостиной сонное:

— Не трогайте сад.

Автомобиль, черная «Тойота-Королла», въехал в тупик незадолго до пяти утра. Внезапно пробуравил черноту картинки в камере и остановился точно напротив дома. Сеговия заметил его, когда пошел проверить почтовый ящик. Вытащил два конверта, вернулся домой и немедленно заперся в маленькой комнатке между кухней и кладовкой, куда поступала информация с камер. Просмотрев ночные записи, спросил у Хесуса с Мариелой, не знакома ли им эта «тойота». В восемь утра она все еще была на месте. Тогда они позвонили Улисесу. Через пару минут после звонка водитель завелся и уехал.

— Когда вы вернулись? — спросил Улисес у Хесуса с Мариелой.

— Вчера вечером. Отдали пса на попечение одного нашего друга, ветеринара. Они вчера же выехали из Каракаса.

Они были уверены, что это полиция снова хочет запугать их из-за Тора. Сеговия придерживался иного мнения: это происки молодой хозяйки Паулины.

— Что нам делать? — спросил Хесус.

— Съезжу-ка я поговорю с охранником, — сказал Улисес.

Он подвел машину к будке на въезде в микрорайон. Худой как палка охранник не припоминал никакого похожего автомобиля прошлой ночью.

Улисес повторил: на камерах видно, как черная «тойота» в пять утра въезжает в тупик.

— Вы должны помнить.

Охранник с видимым усилием поднялся на ноги и, ухватившись за раму, встал в дверях.

— Вы что, пьяный? — спросил Улисес.

Охранник, который в дедушки ему годился, покачал головой и, чуть не плача, заговорил:

— Я голодный, сеньор. Три дня ничего во рту не держал, кроме горстки риса по утрам. Ночью несколько машин приезжало и уезжало. Я всех пропускал, врать не стану. Сил не было встать посмотреть, кто такие. Простите. Надеюсь, ничего страшного не случилось.

У Улисеса кольнуло в животе. Он приехал не позавтракав, даже кофе не выпил, и голод давал о себе знать.

— Это вы меня простите. Сейчас привезу вам что-нибудь поесть.

В «Аргонавтах» он попросил сеньору Кармен приготовить две арепы с маслом и сыром. Взял из корзины с фруктами авокадо и банан. Перелил в пластиковую бутылку гуаявовый сок из холодильника и все сложил в пакет. Снова доехал до будки.

— Дай вам бог здоровья, — сказал охранник. Схватил пакет, сел, привалившись спиной к стене, и начал есть.

Улисес вернулся домой.

— Так что нам делать? — снова спросил Хесус.

Улисес подумал.

— По возможности будем откладывать еду для охранника. Я не знаю, как он еще на ногах держится.

— Теперь это обычное дело — люди на улицах в обморок падают, — заметила сеньора Кармен.

— Я имею в виду, что нам делать с машиной? — уточнил Хесус.

— Пока что будем только наблюдать. И оставаться в рабочем режиме, — сказал Улисес.

Пришел Северо с помощником. Проводку уже сделали, розетки распределили, теперь нужно было покрасить дом. Они хотели все подготовить к прибытию оборудования. Согласно инструкциям генерала Айялы, большая часть первого этажа предназначалась под рентген-кабинет, операционную и смотровые.

Мариела и Хесус, со своей стороны, составили список расходных материалов. И договорились с несколькими ветеринарными клиниками о продаже бывшей в употреблении медицинской техники. Оставалось только закупить новые запчасти и все отремонтировать.

— Но все это придется доставать из-за границы, — сказала Мариела.

— Как и корм, — заметил Хесус.

— Ваша правда. Сегодня же все решим, — пообещал Улисес.

И немедленно позвонил адвокату.

Апонте пригласил его пообедать на следующий день в бистро «Либертадор» — заведении, открытом в центре несколько лет назад. Ленточку тогда перерезал сам мэр Каракаса. Пол был выложен чернобелой плиткой, под шахматную доску, в стиле пятидесятых. Апонте сидел за столиком и говорил по телефону. При виде Улисеса он помахал ему, как официанту.

— Никогда тут не был? Тут чависты тусуются. Правительственных много. Чего бы тебе хотелось на обед? — Апонте говорил с ним, как будто они всю жизнь дружили или приятельствовали.

— Зачем нам встречаться именно здесь?

— У меня дела были поблизости, в отеле «Вальдорф». Да и кормят тут вкусно. Заказывай что хочешь.

Улисес посмотрел меню.

— А ты что порекомендуешь?

— Мясо. Из Аргентины привозят.

— Тогда закажи за меня.

Апонте заказал два антрекота с салатом из авокадо и сердцевинок пальмы и два виски — «чтобы отпраздновать».

— А что празднуем?

— Я выиграл очень важное дело. Наконец-то все завертелось. Расскажи мне еще раз про запчасти, я не очень понял.

Слушая Улисеса, Апонте умял целый поднос хлеба с оливковым паштетом.

— Не вижу смысла покупать запчасти в Штатах, — сказал он. — Просто возьмем новое оборудование вместо бэушного. По корму то же самое. Составь мне как можно быстрее список всего необходимого. Сегодня тридцать первое октября. У нас осталось чуть больше двух месяцев. Полпути пройдено.

— А если по какой-то причине у нас не получится, что тогда?

— Твоя квартира достанется детям генерала Айялы.

— Адом?

— Дом перейдет Боливарианскому обществу. Слышал про такое? У них там будет новая штаб-квартира.

— А ты в таком случае что теряешь?

Апонте улыбнулся, взял хлопковую салфетку, лежавшую у него на коленях, и вытер рот.

— Я теряю кругленькую сумму, которая будет выплачиваться в течение пяти лет и избавит меня от кое-какой головной боли. — Апонте пребывал в хорошем настроении.

— Что тебе мешает просто решить вопрос в нашу пользу?

— Завещанием распоряжаюсь не я, а мой отец. Он главный душеприказчик генерала Айялы. И скорее меня продаст, чем подведет генерала. Они были как братья. Поэтому я так забочусь, чтобы сроки, установленные в завещании, были соблюдены.

— Паулина тебе что-нибудь говорила? Намекала?

— Ты имеешь в виду, пыталась ли она меня купить? Само собой. С первого дня. Я сказал ей то же, что тебе: в этом деле я связан по рукам и ногам.

Официант принес мясо. Они долго молчали, смакуя антрекоты.

— Сколько лет твоему отцу? — спросил Улисес.

— Восемьдесят один. А что?

— Извини, что спрашиваю. А если с ним что-нибудь случится, кто тогда станет распоряжаться завещанием?

— Оно перейдет в распоряжение детей генерала. Но старик здоров как бык. Холестерин у него как у мальчишки, и с головой тоже все в порядке.

— Я не к тому. Нехорошо, конечно, с моей стороны так думать о бывшей жене, но от Паулины, мне кажется, можно ожидать чего угодно. — И Улисес рассказал Апонте про черную машину с затемненными стеклами, дежурившую ночью у дома, и про судебного психиатра.

Апонте выслушал, не отрываясь от сочного куска мяса.

— Мы не можем с точностью утверждать, что эта машина имеет отношение к Паулине. Если еще что-то узнаешь, сразу же сообщай. А пока что нужно ускорить работы. Кстати, я видел твое письмо. Телефон заказал. Через пару недель придет. Я тебе его пришлю на дом.

— Айфон?

— Да, серебристый, последний, как ты просил.

— Спасибо.

Апонте заказал еще два виски.

— У нас все получится. Точно получится. — И поднял стакан.

19

Вернувшись в «Аргонавты», Надин при помощи сеньора Сеговии перетащила к клумбам столик, за которым угощались кофе, апельсиновым соком и вкуснейшим печеньем, и засела там за собранием сочинений Элизабет фон Арним, а также тремя рукописями переводов сеньоры Альтаграсии. Вооружилась ручкой и маркером и начала делать заметки. Читала она, откинувшись на спинку стула и положив ноги на стол. Сонни, Майкл и Фредо все утро пролежали рядом.

— Похожа на графиню, — сказала Мариела. Хесус долгим взглядом окинул жену, потом посмотрел на Надин и кивнул:

— Да, настоящая графиня.

Улисес не мешал ей. После обеда с Апонте он с головой ушел в работу, чтобы успеть запустить фонд. Изредка останавливался понаблюдать, как она читает: в одной руке книга, другая рассеянно гладит загривок счастливца, первым успевшего подобраться ближе. Иногда Надин поднимала глаза на Улисеса, таскавшего оборудование, столы и коробки, вскидывала руку и продолжала читать.

Вечерами, в квартире, было так же. Как будто они так много говорили про Элизабет фон Арним и ее две главные страсти — сады и собак, — что ее призрак стал осенять собой пространство и ход событий. Где-то в другом измерении у Улисеса с Надин родилось пятеро детей и все они выросли и уехали, так что теперь можно было жить естественно, не терзаясь гнетущим чувством долга.

Улисес взволнованно рассказывал про самые простые вещи: про покупку медицинской техники, про то, как Северо ремонтировал протечки, про форму для персонала — Мариела сообщила, что может с кем-то договориться.

— Только она считает, что фонду нужен логотип. И я с ней согласен. Ты, случайно, не знаешь какого-нибудь дизайнера?

И Надин отвечала «да» или «нет» и тут же переводила разговор на Элизабет фон Арним, которую на самом деле звали Мэри Аннетт Бошан, а ее младшей кузиной была Кэтлин Бошан, которая, последовав примеру старшей, тоже стала писательницей, взяла псевдоним и обрела известность как Кэтрин Мэнсфилд.

Первым делом Надин прочла «Элизабет и ее немецкий сад» и «Все собаки в моей жизни». То есть первую книгу фон Арним, опубликованную в 1898 году, и причудливые мемуары, появившиеся в 1936-м, через пять лет после смерти автора. И теперь хотела прочесть в хронологическом порядке остальные двадцать романов, уместившиеся между «Немецким садом» и «Собаками». Она только что закончила The Solitary Summer, выпущенный сразу же после необычайно успешного (за год разошлось больше двадцати тиражей) «Немецкого сада», который представил миру новую таинственную писательницу, скрывавшуюся под слишком уж безыскусным псевдонимом Элизабет.

В «Лете одиночества» — так перевела заглавие сеньора Альтаграсия — вновь появлялась Элизабет из первого романа и знаменитый сад, который она так стремилась уберечь от назойливых гостей, невыносимо нудных светских раутов и даже собственной семьи, мужа и детей, доставлявших ей истинные мучения. Это пренебрежительное, высказанное с предельной честностью отношение к семье вызвало скандал и принесло немало проблем Мэри Аннетт. Что объясняло посвящение из второго романа: «Разгневанному. С некоторыми извинениями и большой любовью». Под «Разгневанным» она имела в виду графа Хеннинга фон Арнима, которого умело и тонко высмеяла в первом романе. До сих пор Надин заглядывала в перевод, только чтобы разобраться в каком-нибудь запутанном английском пассаже. Как в словарь, специально созданный для лучшего понимания исполинского собрания сочинений Элизабет фон Арним в одном томе.

Альтаграсия сопровождала текст множеством комментариев внизу страницы. Некоторые касались деталей перевода. Большинство — биографии Элизабет фон Арним. Были и заметки, содержавшие историческую информацию про Померанию или замок (названный в книге домом) с садом, где писательница обрела рай на земле и где, например, Э. М. Форстер, близкий друг Элизабет, вычитывал рукопись своего первого романа «Куда боятся ступить ангелы».

«Лето одиночества» заканчивалось довольно волнующей сценой. Финал романа совпадал с концом лета, что соответствовало требованиям сюжета: женщина решает провести лето в доме с садом, в полном уединении, не принимая никаких гостей, а муж настроен скептически, он утверждает, что она заскучает и одиночества не выдержит. Но вот лето завершилось, и Элизабет, несмотря на препятствия, выполнила обещание, о чем и сообщает мужу, Разгневанному.

«Если я правильно помню, — сказал он, помолчав, — главная причина твоего стремления уединиться состояла в том, чтобы дать душе возможность взрасти. Можно спросить, взросла ли твоя душа?»

«Ни капельки».

Граф фон Арним обезоружен столь честным ответом и подходит поближе к жене, сидящей у камина. Как всегда, когда он смягчается в наплыве нежности, парирует с улыбкой, утверждая, что честность — весьма редкая черта в женщинах. И это дает начало очередному из многочисленных эпизодов, в которых взбешенная Элизабет возражает мачистским аргументам мужа.

«„Тебе следовало бы считать себя счастливцем и радоваться тому, что рядом с тобой есть женщина".

„А разве я не радуюсь?" — сказал он и обнял меня за талию, ластясь, а когда ко мне кто-то ластится, я немедленно утрачиваю всякий интерес.

Вот так мы с Разгневанным погрузились в полумрак и тишину: моя голова покоилась у него на плече, его рука обвивала мою талию, и что могло быть уместнее, похвальнее и живописнее?»

— Это последнее предложение романа, — сказала Надин.

— Напомнило мне финальную сцену из «Синего бархата»: счастливая пара и птица, кормящая птенчиков, — сказал Улисес.

— Теперь послушай, что пишет Альтаграсия в заметке к этому эпизоду: «Неизменно ироничная Элизабет, здесь ты опускаешься до пошлой мысли, что все мужчины одинаковы. Так же твой муж думает про женщин. Все мужчины движимы гневом, но гнев бывает разный. Есть гнев послушный, как у графа фон Арнима. А есть гнев гневный, так сказать. Дорогая моя, неизменно self-centered[7] Элизабет, с последним тебе не довелось сталкиваться. На твое счастье». Странно, правда?

— Я думал, Альтаграсия любила фон Арним.

— Конечно, любила. Вся эта тема с садом — попытка походить на Элизабет. Сначала я подумала, это она пишет про обстоятельства смерти фон Арним. Та, когда разразилась Вторая мировая война, жила на юге Франции и переехала в США. Умерла в сорок первом, от старости, будучи уверенной, как и Стефан Цвейг, что Гитлер завоюет всю планету.

— Ну, похоже на то.

— Не знаю. Мне и другое пришло в голову: Альтаграсия говорит не столько об Элизабет, сколько о себе самой.

— В смысле, она имеет в виду Мартина?

— Да. Мартин был ее Разгневанным.

II

20

— Милый, — позвала Мариела шепотом.

Хесус не пошевелился.

— Милый, слышишь? — На этот раз Мариела по трясла его за плечо.

— Что случилось? Что случилось? — Хесус при поднялся.

— Слышишь?

— Что?

— Собаки лаяли.

— Собаки вообще лают. Который час?

Мариела посмотрела в телефоне. Свет экрана озарил ее лицо.

— Без десяти четыре.

— Ложись давай. Еще пару часиков сна урвем.

Мариела встала с постели и надела халат.

— Ты куда? Не вздумай выходить.

— Я только выгляну.

Хесус снова улегся и с силой зажмурился.

— Милый, — теперь Мариела уже не шептала, — в саду кто-то есть.

Они выглянули в окно коридора рядом с их комнатой на втором этаже. В глубине сада, примерно возле решетки, отделяющей его от парка Лос-Чоррос, во мраке металась фигура. Вдруг темноту прорезала ярко-розовая вспышка.

— Я не вижу собак, — сказала Мариела.

— Я спущусь. Жди здесь.

— Я с тобой.

Лестница вела в кухню, смежную с прачечной, откуда видна была только часть сада, потому что собачье кладбище закрывало обзор и единственный свет шел от уличного фонаря.

Послышался звук, как будто ноги терлись друг о друга, и темнота снова вспыхнула ярко-розовым.

Это была Надин.

— Что она делает? — прошептала Мариела, привстав на цыпочки.

— Вроде танцует, — ответил Хесус, описав рукой вращательное движение.

Теперь они различали силуэты собак: те послушно сидели и, сверкая глазами в такт танцу, смотрели, как пляшет Надин.

Снова послышался звук соприкосновения ног, похожий на биение крыльев, и на этот раз Хесус с Мариелой увидели, как Надин приземляется после короткого прыжка. Одна нога прямая, немного отведена в сторону, на второй, слегка согнутой, — вес. Руки расправлены в стороны, как у балерины, завершающей па.

В этот миг Надин, не меняя позы, гибко и четко, словно голубка, повернула голову чуть ли не на сто восемьдесят градусов и вперила взгляд в подсматривающих.

Мариела подскочила и бросилась к лестнице. Хесус помахал Надин и тоже вернулся в спальню. Мариела спряталась под одеяло.

— Который час?

Мариела посмотрела в телефон:

— Тридцать пять минут пятого.

— Я в душ. Вспотел весь.

— Можно я с тобой посижу в ванной?

— Конечно.

Хесус вышел из душа, и на его место ступила Мариела.

— Подожди, я быстренько помоюсь.

Хесус вытерся, опустил крышку унитаза и сел. Потом они оделись и сидели на кровати, пока не рассвело.

Спускаясь в кухню, Мариела спросила:

— Что будем делать?

— Думаю, надо поговорить с Улисесом.

В кухне сеньора Кармен только сварила первый утренний кофе.

— А где Сеговия? Разоспался? — спросил Хесус.

Сеньора Кармен не ответила. Отпив глоток, показала дымящейся чашкой в сторону окна. В саду разворачивалось странное представление. Надин в ярко-розовом закрытом трико и тонкой черной футболке будто бы делала растяжку перед собаками.

— Чего это она? — заговорила наконец сеньора Кармен.

Все трое подошли к окну.

— Йога, — сказала Мариела. — Такие упражнения на растяжку. Это первая поза. Приветствие солнцу.

Сеньора Кармен налила кофе Хесусу и Мариеле, и все снова предались наблюдениям. Фредо, Майкл и Сонни сидели напротив Надин и внимательно следили за всеми ее движениями.

Допили кофе. Сеньора Кармен взглянула на донышко чашки и сказала:

— Посмотрю, что там с Сеговией.

Еще не затихло шарканье ее усталых ног, когда залаяли собаки.

Мариела с Хесусом переглянулись.

— Ты иди, — сказала Мариела.

Надин сидела на траве и смотрела в никуда.

Трико немного испачкалось в размягченной росой земле. Узнав Хесуса, Надин только и сказала:

— Я ничего не делала.

И тогда послышался крик сеньоры Кармен. Хесус кинулся в комнату Сеговии. Отстранил сеньору Кармен и увидел его: старик лежал на полу, как будто уснул: Но храпа слышно не было. Приемник валялся рядом с телом, немой и смятый, словно лесная хижина, на которую упало дерево.

21

Народу на похоронах сеньора Сеговии было мало. Мариела, Хесус, сеньора Кармен и Улисес — от «Аргонавтов». От семьи — только брат покойного Франсиско, который привел с собой человека с каракасской канатной дороги.

Надин не пошла.

Улисес взял на себя обязанность позвонить сеньору Франсиско и сообщить новость. В ответ раздалась целая обойма фраз, прерываемых тяжелым дыханием.

— Франсиско Сеговия, да, сеньор. Факундито? Ах ты ж черт. Братик мой Факундито, вот тебе и на. Ну, спасибо, что позвонили. Нет, бдение устраивать не нужно. Да, у нас есть участочек на Восточном кладбище.

Похороны удалось назначить на следующий вечер. Отпевания не было, но Улисес счел нужным сказать несколько слов. Он сделал упор на том, как долго и преданно Факундо Сеговия трудился у генерала Айялы.

— А в последние месяцы — и в большой семье фонда «Симпатия к собакам».

Едва произнеся это, Улисес понял, что «большая семья» по отношению к кучке людей звучит нелепо. Но Мариела, казалось, была тронута и не переставая плакала. Улисес обращался в первую очередь к Франсиско. Старик слушал понурившись. Может, думал, что быть долгожителем недальновидно: кто придет на похороны, когда его самого не станет?

Улисес умолк, и работники кладбища спустили урну и запечатали могилу землей и свежим бетоном.

Пако Сеговия предельно сосредоточенно следил за их действиями до самого конца. Улисес подошел попрощаться.

— Вы сейчас куда? — неожиданно спросил старик.

— Домой. А что? Вас куда-нибудь подвезти?

— Нет, я с Хуансито. — Он кивнул на сопровождавшего его мужчину. — Давайте и вы с нами.

— Куда?

— Так на канатку же.

Глаза старика походили на лесные орехи, лежащие на дне заводи.

Улисес отошел к своим, перекинулся парой слов, отдал ключи от машины Хесусу и вернулся к сеньору Франсиско.

От Восточного кладбища до станции Мариперес они доехали в молчании. Улисес прикинул, что сейчас часов семь. Если разговор затянется, неизвестно, как он вернется домой.

Машину оставили на парковке и медленно побрели к станции. Кассы уже закрылись, но сама канатная система работала до одиннадцати, пояснил водитель Хуан, который до сих пор рта не раскрывал.

— Добрый вечер, Пако, — поздоровался охранник и пропустил их к платформе, куда спускались и откуда через считаные минуты взмывали кабинки. В этот час они подъезжали переполненные, совершали, замедляясь, поворот в форме буквы U, замирали и с новой силой устремлялись к горам пустые.

Когда подошла их очередь, Хуан попросил Улисеса взять Пако под руку, а сам забрал у старика палку и поддерживал его под другой локоть.

— В третью, — сказал он.

Проехали две пустые кабины, а когда третья была на подходе, Пако произнес:

— Вот наша.

Хуан вошел первым. Пако слегка подпрыгнул и оторвался от Улисеса, которому пришлось поторопиться.

— Третья, — сказал Пако с улыбкой, усевшись.

После долгого подъема они столкнулись на северной станции с огромной очередью на спуск: многие любят провести день наверху, поедая чуррос и клубнику со сливками, катаясь на коньках и наслаждаясь пронизывающим холодом, какого нигде больше в Каракасе не сыщешь. Двинулись против людского течения: молодые сотрудники канатной дороги расчищали им путь, неизменно повторяя пароль — как и все работники отеля «Гумбольдт» чуть позже:

— Добрый вечер, Пако.

— Как поживаете, Пако?

У начала мощеной дорожки к отелю Хуан сказал:

— Подождите здесь.

Вскоре он появился за рулем гольф-кара. Пако сел на переднее сиденье, Улисес на заднее. Дорога заняла несколько минут. Фары плясали в такт перепадам дороги. Редкие семьи и парочки брели к станции. Хуан остановил машинку на площадке перед отелем.

— Хуан, пойдем со мной, а потом займись сеньором, пока я чуток отдохну, — велел Пако, даже не взглянув на Улисеса.

— Конечно, — ответил Хуан и повернулся к Улисесу: — Подождете? Я скоро.

— Окей, — сказал Улисес, не вполне понимая, что происходит.

Хуан и Пако удалились в сторону входа и спустились по боковой лестнице. Потеряв их из виду, Улисес понял, что остался один. Он окинул взглядом громаду отеля. В первый раз, когда он увидел его в детстве, во время одной из немногих прогулок с семейством Хан, отель напомнил ему ракету, готовую к старту.

В эту минуту он покрылся гусиной кожей, осознав внезапно, что ночь — бесконечный собор. А отель «Гумбольдт» — в лучшем случае щепка, отвалившаяся от какой-то далекой исполинской молитвенной скамеечки, которую ему, Улисесу, не суждено увидать. Или выгоревшая палочка благовония, выпавшая из другого, высшего измерения, для которого то измерение, где жил Улисес и все остальные, не более чем пепельница. И в этой необъятной шири, в тот самый миг, когда ему в голову пришло, что он едва ли не соринка в чудном цикле творения, Улисес вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд божественного и благого зрачка. На себе. На червяке. На паразите, прозябающем в куче навоза.

Ощущение длилось несколько секунд.

Шум трех гольф-каров, до отказа набитых орущими пьяными подростками, нарушил очарование. Странный эффект сочетания пейзажа и времени суток, мимолетный, как мыльный пузырь, в котором подчас отражаются потусторонние цвета и формы, растаял в воздухе.

22

В ночь после похорон сеньора Сеговии Мариеле приснился кошмар. Как будто они спали у себя в комнате в «Аргонавтах» и их разбудило землетрясение. Они выбежали на улицу. Все было покрыто пеплом. Из вершины Авилы вырывалось пламя.

— Пожар, — сказал Хесус.

Но Мариела чувствовала толчки.

— Нет, это вулкан.

И, словно по ее команде, лава потекла по склону огромной горы, сжирая все на своем пути. Она сожгла проспект Бояка, похожий теперь на гигантский скелет ископаемой змеи, и подбиралась к фасаду «Аргонавтов». Нужно было бежать, но страшное зрелище сковало их волю. Позади лавовой реки не осталось горы — теперь там было море. Так бы они и сгорели заживо, если бы вдруг не появился сеньор Сеговия и не спугнул морок, подсказав, что для спасения им нужно всего лишь сесть на корабль, пришвартованный у горы в парке, сразу же за решеткой сада.

— Дом — это корабль, — добавил он. Мариела проснулась в ужасе. Хесус гладил ее поволосам, пока она пыталась пересказать увиденное.

— Как думаешь, что это значит?

— Да ничего. Ничего это не значит, — ответил Хесус, прижимая ее к груди.

Похожие сны начали сниться ей после смерти Ампарито, которой не исполнилось и трех лет. Тогда-то Мариела с Хесусом и занялись спасением собак с улицы — это было единственное, что хоть как-то унимало тревогу.

Внешне спокойный, Хесус и сам задавался вопросом: что это могло значить? Почему именно такой сон сразу же после смерти Сеговии? Что Бог собрался забрать у них теперь? Если даже собаки не могут спастись, эта земля воистину проклята. Вероятно, им придется покинуть «Аргонавты», уехать из страны, увезти свое сострадание куда-нибудь еще.

Тишину прервал короткий лай. Мариела и Хесус быстро вышли в коридор. Вгляделись во тьму сада.

И узнали ярко-розовый блеск.

Мариела взяла Хесуса за руку, и они спустились на первый этаж. На Хесусе были старые шорты, в которых он всегда спал, и футболка. На Мариеле — тоненький халатик, едва прикрывавший попу. От ночного холода они старались держаться поближе друг к другу и идти быстрее. Устроились в том же углу прачечной, что и в прошлый раз, и стали наблюдать, теперь не пытаясь остаться незамеченными. Хесус стоял за спиной у Мариелы, обнимая ее за талию, а она прислонилась к его груди.

Надин металась по саду. Мариела с Хесусом ничего не понимали в балете и танцах вообще, но торжественность ее движений, а также выбранное ею время и публика одновременно пугали и трогали их. Вдруг Надин рухнула на землю и больше не поднималась. Но шелест ног все равно был слышен.

Мариела высвободилась из объятий Хесуса, нашла ключ и открыла решетку в сад. Они перешли собачье кладбище, остановились на другом конце и там, укрытые живой изгородью, отделявшей кладбище от остального сада, четко увидели то, что из прачечной выглядело просто смутным мельтешением.

Надин была голая. Белоснежная кожа придавала красиво сложенному телу какое-то неоновое свечение. После очередного па Надин упала на спину и начала стремительно поднимать и опускать таз. Подошел Сонни. Надин двигалась, стонала и вскрикивала все неистовее. Сонни сдержанно обнюхал этот ночной плод и удалился.

В темноте Мариела протянула руку и нашла член Хесуса, тычущийся в ткань шортов. Начала массировать. Хесус снял шорты, стянул трусы с Мариелы. Раздвинул ягодицы и вошел. Мариела схватила руку сотрясающегося сзади Хесуса и ею зажала себе рот.

Надин тем временем поднялась и снова пустилась в пляс.

Кончив, они подобрали одежду и на цыпочках вернулись в дом. Надин уже не танцевала, а сидела за столиком. Левой рукой она будто держала невидимую ручку и делала пометки в невидимом блокноте.

23

Хуан вернулся с двумя фонарями. Вручил один Улисесу и сказал:

— Пойдемте, будете у меня вторым экскурсоводом. Просто молчите и смотрите, чтобы никто из этих ребяток не отстал от группы. Потом я вас отведу к Пако, и вы вдоволь наговоритесь. Идет?

Особого выбора у Улисеса не было.

— Куда мы идем? — только и спросил он.

— В отель.

Хуан зажег фонарь и направился к группе:

— Добрый вечер, ребята! Готовы?

— Да!!! — хором ответили ребята.

Всем им было не больше двадцати. Улисес насчитал несколько парочек. Больше всего шумели те, кто пары не имел.

Они вошли в отель, спустились по лестнице, прошагали по непонятного назначения залам и оказались в своего рода ангаре рядом с бассейном. Единственный свет, не считая их собственных фонарей, проникал сквозь занавески с улицы. Фонарь Хуана указывал дорогу, а фонарь Улисеса робко заметал мрак, который оставляла за собой эта пугливая колонна, продвигавшаяся вглубь отеля, словно вглубь джунглей.

— Осторожнее, пожалуйста. Не вздумайте упасть и переломать ноги — я же без работы останусь.

Группа нервно захихикала и сомкнулась вокруг гида. Хуан немного рассказал про архитектуру, а потом перешел к легенде о двух маленьких братьях, утонувших здесь в 1965 году.

— Иногда по ночам в пустом бассейне слышен плеск. Говорят, это души детей.

Новые смешки и полные ужаса возгласы не заставили себя ждать. Девочки потеснее прижались к бойфрендам.

— А теперь пройдем в зал иностранных делегаций, — сказал Хуан. — Прошу за мной.

Экскурсия представляла собой местную версию похода в заколдованный дом. Только более продуманную и жуткую: всего-то и нужно, что темнота, меланхолическая красота застрявшей во времени архитектуры и отчасти выдуманные, отчасти реальные истории из жизни отеля.

В каждой точке Хуан следовал одной и той же формуле рассказа: вперемешку выдавал историческую информацию и сведения об архитектуре, перечислял знаменитых постояльцев, не известных никому из слушателей, и заканчивал каким-нибудь трагическим эпизодом, связанным с привидениями.

Пару раз для пущего правдоподобия и подстегивания воображения он добавлял:

— А если не верите мне, спросите дона Пако. Он тут охранником больше шестидесяти лет работает.

После зала приема делегаций они отправились в танцевальный зал, на кухню и даже заглянули в прачечную и котельную. Они тихо-мирно шли по ничем не примечательному коридору с синими стенами, когда из боковой двери неожиданно возник легендарный охранник дон Пако.

Группа так загомонила от страха, что тот обернулся.

— Добрый вечер, дон Пако. Мы уже закругляемся, — сказал Хуан.

Пако раздраженно махнул рукой и убрел, опираясь на палку, вдаль по синему коридору.

— Так с виду и не скажешь, но дону Пако сто пять лет. Он поступил на работу в отель в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году и с тех пор здесь и живет. Даже когда отель был закрыт, он все равно оставался. Можете себе представить, сколько всего он повидал.

Внезапное появление Пако придало россказням Хуана весомость абсолютной истины. Настало время для последней, самой интересной части экскурсии.

Они вернулись в главное лобби и пошли вверх по широкой винтовой лестнице.

— Куда мы идем? — поинтересовалась одна девочка.

Хуан остановился, направил свет фонаря себе в лицо, словно весельчак в фильме ужасов за минуту до того, как его прикончат бензопилой, и сказал со зловещей ухмылкой:

— На двенадцатый этаж. В номер генерала.

Подъем возобновился, и Улисес услышал, как один парень тихонько спрашивает у другого:

— Какого генерала?

Другой, более прошаренный, ответил:

— Генерала Переса Хименеса, дебила кусок.

— А кто это? — не унимался первый.

Прошаренный сам призадумался.

— Диктатор. Тот, который все это построил. — Голос Улисеса напугал задние ряды.

Экскурсанты успели забыть о его присутствии. Хуан метнул в него луч фонаря и стал подниматься дальше. Остаток пути шли в тишине. Пару раз они делали привалы и наблюдали сквозь неоткрываю-щиеся окна темнеющий пейзаж.

Наконец Хуан объявил, что они на месте.

— Мы на двенадцатом этаже. В этих апартаментах останавливался генерал Маркос Перес Хименес. Проходите, — и он распахнул дверь.

Ребята вступили в комнату с опаской, такими мелкими шажками, что группа стала компактной, словно религиозная процессия. В номере царил полный мрак. Хуан направил на группу фонарь.

— Позволите пройти? — промолвил он. От этой учтивости экскурсия становилась еще более пугающей.

Все посторонились, наступая друг другу на ноги. Хуан проскользнул к стене напротив кровати. Пощупал обои при свете фонаря. Нашел шнурок жалюзи и рванул. Ночь, менее темная, чем мрак внутри, хлынула в комнату.

Ребята подошли к панорамному окну.

— Вон там селение Галипан. А те два огонька далеко-далеко, что похожи на низкие звезды, — это на самом деле корабль в море. Раньше канатная дорога доходила до Макуто, но больше не работает. По изначальному плану доходила. У нас прекрасная страна. По крайней мере, на планах всегда была прекрасной.

«Минутка поэзии», — подумал Улисес. Хуан, вне всякого сомнения, был блестящим рассказчиком.

— Как можно догадаться, — продолжал тот, — в отеле устраивались грандиозные празднества. Во время одного из них погибла женщина. Говорят, она была любовницей генерала. И ничего лучшего не придумала, чем завести еще одного любовника и переспать с ним прямо в номере генерала, где он их и застукал. Точно неизвестно, совершила она самоубийство или ее выбросили из окна. Того самого, что сейчас перед вами.

Хуан постучал в окно, как в дверь, и указал фонарем на металлические скобы по бокам:

— Видите? Оно запечатано. Чтобы его открыть, нужно сначала сломать скобы. И все же иногда его находят открытым. Конечно же, винят в этом призрак женщины, блуждающий по двенадцатому этажу. Поэтому почти никто не осмеливается сюда заходить. Если не верите мне, можете спросить уже знакомого вам дона Пако. Он эту историю знает не понаслышке. Он сам видел, как упала та женщина. Собственными глазами. А на следующий день видел, как с другой стороны горы сбросили тело, завернутое в простыню.

Никто не пошевелился и не издал ни звука.

Хуан посмотрел на часы и объявил:

— Пора возвращаться.

24

Улисес вошел в квартиру. Постоял у двери и почувствовал особую атмосферу, которая возникает, когда врываешься в какое-то пространство и знаешь, что ты там один. Смолистую тишину, обычную для домов, где нет ни детей, ни домашних животных.

Он запер дверь изнутри. Подошел к коробке — она так и стояла на столе в гостиной — и положил туда сумку, которую принес с собой.

Хуан появился в комнате дона Пако в половине седьмого утра, разбудил Улисеса и предложил подвезти. Улисес спросонья немного растерялся. Накануне он уснул в кресле с откидной спинкой рядом с кроватью дона Пако. Точно таком же, заметил он, кресле, как в библиотеке «Аргонавтов».

На кровати было пусто.

— А где дон Пако?

В Галипане. Он выпивает кофе в полшестого и едет посмотреть на тамошний цветочный рынок.

Они погрузились в допотопный джип. По дороге почти не разговаривали. Хуан сосредоточился за извилистом спуске, а Улисес — на том, чтобы от тряски не удариться головой о стекло. Уже на проспекте Бояка Хуан рассказал, что ночные экскурсии — дело неофициальное.

— Зато хорошо оплачиваемое. Это все детишки военных или правительственных шишек. В мои обязанности, в принципе, не входит, но вертеться-то надо, правильно?

— Конечно, — согласился Улисес.

— Где вы живете?

— Меня не нужно подвозить до самого дома. Я могу взять такси, — сказал Улисес, прекрасно зная, что наличности на такси у него не хватит.

— Я вас отвезу. Это распоряжение дона Пако, — настоял Хуан.

В коробке недоставало только переводов сеньоры Альтаграсии, которые забрала Надин. Улисес еще раз заглянул в холщовую сумку. Маленькая деревянная шкатулка, переданная доном Пако, никуда не делась. Все остальное тоже было на месте. Улисес свернул сумку.

Зашел в спальню. Надин не ночевала. Когда Хесус позвонил сообщить о смерти сеньора Сеговии, Надин с самого утра обнаружилась в «Аргонавтах». Судя по лицу и одежде, она где-то гуляла всю ночь, а в «Аргонавты» явилась прямиком к завтраку. А теперь он сам напрочь забыл предупредить, что останется на ночь в отеле «Гумбольдт» у брата Сеговии. «Сумасшедшая история. Завтра расскажу», — написал бы он ей, будь она его женой. А так — кто она ему? Она ведь тоже не написала и не спросила, где его носит. В таком опасном городе, как Каракас, не спрашивать по нескольку раз в день, где близкий тебе человек и все ли с ним в порядке, — это признак нелюбви или равнодушия.

Ему стало жаль, что у него даже брата нет. Вот Пако и Факундо были друг у друга. А так — никаких связей до самого наступления лицемерной зрелости. Никаких позорных воспоминаний, роднящих с кем бы то ни было. Никакого зеркала, в котором неугасимо горит первоначальный огонек, с которым мы являемся в мир, а потом видим его, только когда другой человек достает его для нас, словно монету со дна пруда.

Он принял душ и надел пижаму. Пошарил в аптечке, нашел убойное снотворное, которое Паулина пила перед перелетами, проглотил и лег спать.

Проснулся на следующее утро, чуть позже шести, от голода, вгрызающегося в желудок. Есть дома было нечего. Он вспомнил об арепах сеньоры Кармен, и у него потекли слюнки.

Позвонил в «Аргонавты». Ответил Хесус:

— Я уже сам собирался тебя разыскивать.

— Доброе утро, Хесус. Я заночевал в квартире. Ты не мог бы за мной приехать?

— Конечно. Давай адрес.

Напоследок Улисес спросил:

— А Надин там?

Хесус понизил голос:

— Да. С ночи.

— В каком смысле — с ночи?

— И позавчера ночью тоже. За всей этой суетой после смерти сеньора Сеговии я тебе забыл сказать. Ранним утром, когда это случилось, она уже была здесь. Ты не знал?

— Нет. Не знал.

Хесус сказал — уже громким голосом:

— Отлично. Выезжаю.

По пути в «Аргонавты» Хесус поведал Улисесу, что Надин перед рассветом проникает в сад и танцует.

— Прямо как балерина.

— И все? Просто танцует и все?

Хесус покрепче сжал руль и сказал:

— Ну, еще вот я видел, что она как бы пишет. Понимаешь, как будто на дворе день. Сидит читает и пишет.

— А она не спала в этот момент?

— Глаза были открыты, но взгляд странный. Страшновато, по правде говоря. Даже не могу сказать, спала она или бодрствовала. А что, она этим страдает?

— Лунатизмом?

— Ага.

— Не знаю, — сказал Улисес. И, помолчав, добавил: — Насколько я знаю, нет.

В кухне уже ждала сеньора Кармен с двумя аре-пами и чашкой кофе.

Улисес позавтракал не спеша, смакуя каждый кусочек. Отнес тарелку в раковину, выглянул в окно, увидел Надин и спросил:

— Что это она делает?

Сеньора Кармен отложила полотенце, которым вытирала тарелки, и подошла.

— Доктор Мариела сказала — зарядку.

Улисес допил кофе и спустился в сад. Собаки, виляя хвостами, подбежали поздороваться. Они так радовались, что грех было не остановиться и не погладить всех троих. Фредо повалился на спину, и Улисес почесал ему живот. Майкл и Сонни тут же последовали примеру Фредо и потребовали того же. Улисес довольно долго возился с ними, стараясь, чтобы никто не оставался в обиде и не ждал своей порции ласки слишком долго. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз вот так общался с собаками? А ведь сам всегда хотел завести пса.

Надин полулежала на траве, запрокинув голову, и одним глазом посматривала на Улисеса. Ярость и печаль, переполнявшие его после разговора с Хесусом, вдруг улетучились. Майкл, Сонни и Фредо прилипли к нему и, как медицинские банки, высосали из тела всю хворь.

«Они как Христос, — подумал Улисес, шагая к Надин. — Берут на себя боль людей, только без распятия и страданий. Когда они виляют хвостами или крутятся на месте как сумасшедшие, то распространяют вокруг себя электромагнитную волну радости. Собаки — они как Христос, только сумасшедшие. Как Христос, который сошел с ума от радости».

Он встал над головой у Надин. Их перевернутые лица смотрелись друг в друга — инь и ян.

— Что ты делаешь? — спросил Улисес.

— Спину растягиваю, — сказала Надин.

— Я кое-что надумал на днях. Интересно, как ты к этому отнесешься, — протянул Улисес, хотя на самом деле мысль эта посетила его только что. — Что скажешь, если мы переедем в «Аргонавты»? Хотя бы на время, пока ремонт идет.

Надин закрыла глаза, скрестила руки на груди и улыбнулась:

— Я смотрю с восторгом.

Улисес никогда не видел ее такой красивой.

25

Пако сел в кресло-качалку рядом с изголовьем кровати, а Улисесу указал на другое, с регулирующейся спинкой.

— Эта фотография пятьдесят шестого года. Я приехал в мае, а брат в декабре, — Пако протянул Улисесу пожелтевший снимок: двое мужчин и женщина.

Он зайцем доплыл до Нью-Йорка и пересел на корабль до Ла-Гуайры — тогда многие его соотечественники отправлялись в этот порт в поисках лучшей жизни. Пако спрятался в остовах строительных кранов, занимавших большую часть трюма. Во время плавания он услышал, что краны везут на большую стройку в столице, Каракасе. В Ла-Гуайре он не стал сходить на берег. Забился между кабиной и противовесами и так и путешествовал, пока не оказался в районе нынешней станции Мариперес, у подножия Авилы. Там вылез и немедленно отправился разыскивать прораба. Прораб тоже был галисийцем, правда из Понтеведры. Пако попросился на любую работу: ему выдали тележку и поставили грузчиком.

— Тот кран стал моей каравеллой, а Марипе-рес — портом. С тех пор я отсюда ни на шаг.

Номер Пако в синем коридоре рядом с котельной состоял из двух комнат, объединенных в одну. Стены и тут были выкрашены в синий, но чуть более светлого оттенка. На противоположной от входа стене было три круглых окна, в которых по утрам виднелось зеленое пятно горы и бело-голубое пятно упиравшегося в небо Каракаса, что придавало номеру сходство с каютой. Как будто здесь, на нижнем этаже отеля «Гумбольдт», Пако нашел способ остаться зайцем на всю жизнь.

Оказавшись в естественной обстановке, он, словно рыбка, которую из пакета с водой выплеснули в аквариум, вновь обрел моложавость и подвижность. Здесь он быстрее передвигался, меньше горбился, а речь текла с невероятной ясностью, которую никто не мог бы заподозрить в древнем старике, пару часов назад сидевшем с потерянным видом на похоронах брата.

А дело, оказывается, было вот в чем: с 1956 года он никуда отсюда не уходил. Больше шестидесяти лет перемещался исключительно между отелем «Гумбольдт» и зданием Галисийского землячества на проспекте Мариперес. И выплывал из своего аквариума, только когда нужно было делать новый паспорт или подтверждать метрику.

— Да вот еще теперь на похороны Факундито выехал.

— А как же, если вы болеете?

— Я не болею. Но хватит обо мне. Дайте-ка я найду пакет, который для вас приготовил, — сказал Пако, вставая.

— Какой пакет? — не понял Улисес.

Пако шарил по книжным полкам, забитым журналами. Нашел папки с черными корешками, похожие на фотоальбомы, вытащил две или три и бросил на пол. Внутри оказались газетные вырезки — несколько штук разлетелись по полу при падении.

— Хотите, помогу? — спросил Улисес.

— Нет, я уже почти нашел.

И Пако засунул руку куда-то вглубь полки, как будто в стене за ней открывался тайник. Извлек деревянную шкатулку, уселся в кресло и протянул ее Улисесу:

— Вот, держите.

На крышке прямоугольной коробочки было написано «Коиба».

— Сигары? Это мне в наследство от Сеговии? Но я не курю, — удивился Улисес.

Старик рассмеялся:

— Да вы откройте.

В шкатулке лежал полиэтиленовый пакет. Улисес вытащил из него полоску неподатливой кожи, застывшую в форме прямоугольника, сантиметров десять на четыре. На одном конце болталась сломанная пряжка из тяжелого ржавого металла. Второй конец явно перерезали ножом — было заметно направление среза.

— Ну как вам? — поинтересовался Пако.

— Я не понимаю. Это ремень?

— Даю подсказку: не ремень, а ошейник.

— А, теперь понял.

— Да, — сказал Пако и начал сильнее раскачиваться в кресле, — но не обычный ошейник. Это ошейник Невадо.

Улисесу пришлось довольно долго соображать, о ком речь, но потом его осенило:

— Пса Боливара?

— Ага. — Пако все так же сильно раскачивался и улыбался.

Улисес уставился на широкую улыбку — так могло бы улыбаться дерево сейба, — то приближавшуюся, то отдалявшуюся в такт движениям кресла. Кресла, словно сделанного из костей самого дона Пако. Взглянул на круглые окна. «Мы в открытом море, — пришло ему в голову. — Это единственный способ водрузить корабль-дом на вершину горы».

Кресло раскачивалось и скрипело.

«Он меня гипнотизирует, — подумал Улисес. — Нужно что-то сказать. Скажи что-нибудь, веди себя естественно, и тогда сможешь вернуться».

— Так, значит, это не легенда? — выдавил он наконец.

Кресло остановилось.

— Конечно, не легенда. С другой стороны, смотря что мой брат вам поведал. Факундито был тот еще жук. Любил всякие тайны. На пустом месте их выдумывал. Фактов тоже не придерживался, как бы одним боком истории рассказывал.

— Охотно верю, но он мне мало что рассказал.

Пако улыбнулся:

— Такой уж он, Факундито. Кто его знает? Может, старался вас защитить.

— Защитить? От чего?

— Не знаю. В последний раз, когда мы с ним говорили, он сказал, дела в доме идут не очень.

— Так и сказал?

— Да.

— А что именно «не очень» — не пояснил?

— Нет. Но говорю же, он был жучара. Может, наплел небылиц.

— А зачем тогда он попросил вас передать мне ошейник?

— Попросить он не успел. Но я его знаю. Он вас очень уважал — это мне точно известно.

— Ну не думаете же вы, Пако, что это и вправду ошейник Невадо.

— Это вправду ошейник Невадо. Там даже пятно крови сохранилось.

Улисес покрутил ошейник и на изнанке, у среза, обнаружил темное пятно.

— Это может быть от чего угодно.

— Могло бы, но нет. Это кровь. Правда, неизвестно чья. То, что у вас в руках, — возможно, единственный образец крови Симона Боливара, Освободителя. — Пако снова начал яростно раскачиваться. Потом зевнул и закрыл глаза.

— В каком смысле — крови Освободителя, дон Пако?

Не открывая глаз, Пако проговорил:

— Долгая история. Я отдохну чуток.

Он мерно двигался, легонько толкая качалку ногами в шлепанцах, едва достававшими до пола. Огромными, как заметил Улисес, ногами с кривыми пальцами и длинными ногтями, будто сделанными из слоновой кости.

26

К концу недели, которая началась со смерти Сеговии, Улисес и Надин переехали в «Аргонавты». Купили матрас, комплект постельного белья, комплект полотенец и заняли комнату, в которую нужно было подниматься по отдельной лестнице с третьего этажа. В потолке был люк, ведущий прямиком на крышу.

— Наша мансарда, — сказал Улисес.

Там им никто не мешал, и не приходилось каждое утро тащиться через весь город. У сеньоры Кармен всегда был приготовлен обед и сварен кофе. У Улисеса стало больше свободного времени для помощи Хесусу и Мариеле. Ну а Надин устроила в саду собственное царство.

В пленительных книгах Элизабет фон Арним и прилежных переводах сеньоры Альтаграсии она отыскивала детали, постепенно выведшие ее на путь настоящего открытия: из пометок к тексту, которые представляли собой диалог с Элизабет, пересыпанный грамматическими и лексическими уточнениями, из слишком вольного перевода некоторых пассажей, из всех этих мелочей, рисующих нам неуловимую тень переводчика, Надин потихоньку вычленяла своего рода мемуары сеньоры Альтаграсии.

Улисес тем временем старался ускорить работы, чтобы успеть запустить фонд. Это представлялось вполне возможным, учитывая уже имевшийся прогресс. В двух больших помещениях на первом этаже установили временные вольеры. Вся основная мебель для клиники тоже была на месте. Заказали и одобрили логотип «Симпатии к собакам». Наняли журналистку для освещения нового фонда в прессе и социальных сетях. Создатель логотипа рекомендовал веб-дизайнера, чтобы к нужной дате у фонда был достойный сайт. Мариела проводила несметное количество собеседований с ветеринарами. А тот факт, что Улисес с Надин переехали в «Аргонавты», явно положительно сказывался на эффективности команды, хотя времени прошло совсем немного. Единственным нерешенным вопросом, волновавшим больше всего Хесуса, оставалась покупка медицинского оборудования, лекарств и корма.

— Без этого мы не можем начать. А осталось шесть недель. Даже уже пять, — сказал Хесус.

— Позвоню Апонте, — ответил Улисес.

Как он мог забыть? Это все дом виноват. Бродя по дому, Улисес отвлекался. Стоило ему подумать, что теперь-то уж он точно знает все уголки, как невесть откуда появлялась новая комната, коридор или чердак. Иногда целый флигель возникал не справа, как ему помнилось, а слева. Как будто по ночам — а иногда и днем — дом сам перестраивался, следуя никому не ведомой логике.

Улисес, к примеру, так и не нашел тайник, из которого в свое время появился Сеговия. Он прощупал пол библиотеки и потолок комнаты безопасности — так Сеговия называл закуток между кухней и кладовкой, в котором были установлены мониторы камер, находившийся точно под библиотекой, — но Все без толку. Архитектура исключала всякую возможность существования темного прохода между двумя помещениями, куда Сеговия или любой другой человек мог бы тайно проникнуть. Коробка, внутри которой хранилась шкатулка из-под сигар, внутри которой, в свою очередь, хранился ошейник, возможно принадлежавший Невадо и испачканный божественной кровью самого Боливара, так и стояла на столе в гостиной в квартире Улисеса. И все же он не мог найти тайник. И не понимал, почему Сеговия решил оставить ему — чуть ли не в наследство — коробку и шкатулку.

Однако жизнь в «Аргонавтах» оказалась такой приятной, что тайна братьев Сеговия отошла на второй план за нелепостью. Как, допустим, Факун-до заключил, основываясь на одном лишь визите нанятого Паулиной пьяного психиатра, что над домом нависла угроза? Может, он просто предчувствовал собственную смерть, думал Улисес.

Он пошел на кухню и сделал себе чашку чая. Было три часа дня. Сеньора Кармен отдыхала у себя. Дожидаясь, пока чай остынет, Улисес смотрел в окно. Надин сидела в саду и вчитывалась в свою единственную нескончаемую книгу. Улисес отпил пару глотков и набрал номер Апонте. С телефоном прошел в комнату безопасности.

Апонте не ответил. Улисес стоял точно под тем местом, где этажом выше, в библиотеке, стояло кресло с регулирующейся спинкой. По идее тайник Сеговии должен был находиться в соседней комнатке, но там была даже не комнатка, а шкаф-кладовка для продуктов.

Зазвонил телефон.

— Привет, Апонте. Как дела?

— Лучше всех, как обычно. Собирался тебе звонить. Что расскажешь?

— Я хотел узнать про оборудование.

— Позавчера прибыло в Ла-Гуайру. Мне только что сообщили. Но есть проблема с таможней. Нужно принять решение. Осталось-то всего четыре недели.

— Пять, Апонте. Чуть больше пяти.

— Ладно, пять. Есть и другое дело: Паулина снова мне звонила.

— Чего она хочет?

— Лучше я тебе за обедом расскажу.

Договорились на завтра. Повесив трубку, Улисес посмотрел на потолок. Тут и раньше была эта трещина? Он услышал, как лают заигравшиеся собаки, а Надин дает им команду замолчать. И вспомнил, что так и не задал Надин вопрос, который собирался задать, когда на него ласково набросились Майкл, Сонни и Фредо: как она попала в «Аргонавты» посреди ночи?

Он принялся нажимать на кнопки, но добился только того, что все камеры разом погасли. Постучался к сеньоре Кармен.

— Простите, что беспокою. Вы не знаете, есть где-нибудь инструкции к камерам безопасности?

— Сейчас покажу.

Комната сеньоры Кармен находилась на первом этаже, в восточном крыле, довольно заброшенном, — жизнь дома, как и при генерале, разворачивалась в центре, вокруг кухни, и дальше к западу. Хотя по возрасту сеньоре Кармен следовало бы перебраться поближе к людям, она предпочла остаться в своей комнате.

Вдвоем они дошли по коридору до очередного уголка, которого Улисес раньше не замечал, и очередной неведомой двери.

Кармен достала из переднего кармана связку ключей и отперла дверь.

— Это мастерская сеньоры Альтаграсии. Если она не выходила в сад, то целый день тут читала, писала и рисовала.

Комнатка была маленькая. Из мебели — только стеллажи вдоль одной стены. Дальнюю стену полностью закрывали уродливые офисные жалюзи. Под самым потолком крепился старый кондиционер. Улисес вошел, потянул за веревочку, жалюзи собрались: за ними оказался внутренний дворик размером с большой балкон.

— Раньше тут все было в цветах. Даже красивее, чем в другом саду.

«В другом саду», — мысленно повторил Улисес. Все большое и видное — всегда другое по отношению к первоначальной версии, маленькой, скрытой, истинной.

Сеньора Кармен взяла с полки папку и сказала:

— Идите-ка сюда.

Улисес встал у нее за плечом.

— Генерал Пинсон ничего не выбрасывал. И генерал Айяла тоже. Здесь все нужные вам бумаги. Счета, квитанции, копии документов — всё. Инструкции и гарантии к каждому приборчику в доме тоже. Видите, так и написано: «Инструкции и гарантии к бытовой технике и т. п.»? И к камерам, надо думать, тоже есть.

— Отлично.

Судя по инструкции, записи с камер сохранялись две недели, а потом автоматически стирались.

Улисес вернулся в кухню и снова выглянул в сад. Надин по-прежнему читала, кажется даже не поменяв позы. Он прошел в комнату безопасности и, сверяясь с инструкцией, нашел записи той ночи, когда умер Сеговия. Начал смотреть с полуночи. В доме не наблюдалось ни единого движения. На улице тоже — дом стоял в тупике на окраине квартала, откуда большинство жителей давно разъехалось. Время от времени Улисес останавливал запись, когда в поле камеры попадал какой-нибудь бродячий кот. Потом промотал вперед до момента, когда в конце улицы показались фары. Часы показывали три тридцать семь ночи. Машина подъехала к дому, припарковалась напротив. Правая передняя дверца открылась, вышла Надин и направилась к центральному входу в «Аргонавты». Водитель наклонился вбок, вытянул руку и захлопнул дверцу изнутри. Машина развернулась и уехала.

В ночь похорон Сеговии сцена в точности повторилась, только на двенадцать минут позже. В три сорок девять Надин вышла из той же машины — черной «Тойоты-Коралла».

27

Пока дон Пако, всхрапывая, дремал, Улисес решил осмотреть книжные полки. С одной стороны стояли научно-популярные, научно-фантастические и эзотерические журналы. С другой — черные папки с газетными вырезками, расставленные по темам, желтые этикетки, подписанные некогда черным маркером, едва держались на корешках. Улисес вытащил папку, обозначенную как «Авила / Вулкан». Там лежало множество статей и репортажей о старой легенде столицы: якобы в глубинах Авилы скрывается вулкан, который однажды превратит Каракас в новые Помпеи.

Улисесу в глаза бросилась новость с передовицы «Универсаль» от 7 августа 1977 года о поломке канатной дороги на станции Мариперес. Один из главных тросов застрял в лебедке и начал рваться. На несколько часов переполненные кабины зависли над зеленой бездной. Многих пассажиров пришлось эвакуировать через ветку Макуто, с другой стороны хребта, у моря. После этого канатку закрыли на неопределенный срок, а у отеля «Гумбольдт» начался один из самых долгих периодов простоя.

На следующей странице оказался репортаж «Насиональ», опубликованный в понедельник, 22 августа 1977 года, под названием «День, когда Авила должна была расколоться надвое… но не раскололась». Автор, которого звали Л. Медина, с волнением писал, как на все выходные город опустел, поскольку прошел слух, что Авила разойдется пополам, а в трещину хлынет Карибское море, что приведет к разрушительному наводнению. Слух распространил некий мужчина, утверждавший, что встретил на улице пророка в темных очках, который и предупредил его о грядущем катаклизме.

Две вырезки лежали рядом, из чего можно было заключить, что дон Пако усматривал связь между закрытием канатной дороги и поверьем, будто вулкан в недрах Авилы однажды начнет извергаться. На нижних полях новости от 22 августа он нацарапал что-то типа библиографической ссылки с номерами страниц. Улисес присмотрелся к полкам и обнаружил этикетки с буквенно-цифровыми кодами. Таким импровизированным способом Пако каталогизировал свою коллекцию. Улисес нашел журнал по ссылке в статье. Это оказался номер — тоже августовский, только 1969 года — двуязычного немецко-венесуэльского издания Venessuela. На обложке преобладали черный и красный цвета, а две буквы s сплетались в форме свастики.

Неужели дон Пако нацист? И этим объясняется его тяга к уединению. Вообще-то не очень логично, ведь он уехал из франкистской Испании как раз из-за своих республиканских взглядов. По крайней мере, он сам так говорил.

Улисес нашел в журнале нужные страницы. Статья называлась «Ein U-Boot in Guaire-Fluss» — «Подводная лодка в реке Гуайре» — и рассказывала про плавание немецкой подлодки «Гнаде» к берегам Венесуэлы во время Второй мировой войны. По-видимому, миссия состояла в зондировании вод близ некогда существовавшей здесь немецкой колонии — единственной во всей Америке — с целью ее возвращения Германии. В статье подробно упоминалось, что на период с 1528 по 1545 год король Испании Карл I отдал аугсбургским банкирам Ведь-зерам управление над Кляйн-Венедиг, или Маленькой Венецией (под этим названием Венесуэла была известна со времен Америго Веспуччи), в счет долга: Вельзеры финансировали кампанию, в результате которой он стал Карлом V, императором Священной Римской империи.

Так или иначе, подводная лодка пропала без вести. Поговаривали, что ее случайно подбила торпедой другая немецкая субмарина — U-502,16 февраля 1942 года потопившая в рамках операции, организованной Кригсмарине, танкер «Монагас» у полуострова Парагуана. Подтверждения этому не было. Автор статьи (аноним), придерживался другой версии, которая, несмотря на фантастичность, явно очень ему нравилась — нравилась настолько, что это даже слегка пугало. Якобы «Гнаде» слишком близко подошла к побережью Макуто, там ее подхватило мощнейшим подводным течением и утащило на дно реки Гуайре. Как «Гнаде» удалось проплыть под горой? Через один из подводных потоков, скрытых в глубинах Авилы, если соответствующим образом истолковать некоторые записи иезуита Афарансия Кирхера из его знаменитого труда «Подземный мир». Исполинскую стремнину, которая «подобно Сцилле и Харибде, покушавшимся на Улисса со товарищи, всосала подводную лодку и извергла в самом сердце города — реке Гуайре». Что было с «Гнаде» потом? Больше она не появлялась, хотя находились свидетели, утверждавшие, что в 1945 году во время ночных прогулок по берегам Гуайре видели, как на поверхность всплывает огромный кит.

«Со страниц этого печатного органа, призванного бороться с позорным порядком, ныне господствующим в мире, — завершалась статья, — мы можем утверждать, что это была „Гнаде", железный кит и символ неминуемого возрождения германской нации, ее подъема со дна не в омертвелой Европе, предавшей свои корни, а в Венесуэле, первом немецком бастионе Нового Света».

Остальные полки четко показывали, что дон Пако, будучи германофилом, вовсе не являлся поклонником Гитлера. С экземплярами журнала Venessuela соседствовали публикации, включавшие фрагменты «Путешествия в равноденственные области…» Александра фон Гумбольдта и дневника Анны Франк. Из последнего Пако подчеркнул ручкой запись от 29 сентября 1942 года: «С прячущимися происходит много любопытного». Не только подчеркнул, но и выписал на прямоугольный клочок бумаги и приклеил к странице, на которой нашел цитату.

Так, значит, он чувствует общность с евреями? Или только с Анной Франк, поскольку, как и она, является «прячущимся»?

Продолжая обшаривать библиотеку, Улисес обнаружил папку с надписью «Отели». Вытащил и уселся в кресло с регулирующейся спинкой. Это было собрание статей о самых знаменитых отелях Каракаса. «Гумбольдт» фигурировал в конце первого раздела, и на его карточке только и значилось под звездочкой: «Сведения об отеле „Гумбольдт" содержатся в особом томе АВ/ГУМБ/19/секц. АВИЛА».

Коллекция Пако представляла собой не просто библиотеку, а самодельный «Гугл», который он создавал десятилетиями, превращая маленький мирок своих любимых понятий в неисчерпаемую вселенную с рукописными ссылками на полях, ведущими из места в место, от вещи к вещи, но всегда в пределах Каракаса. Паутина взаимосвязанных новостей, репортажей и статей воспроизводила сам город и саму жизнь Пако.

Улисес вернул папку на место и занялся другими. Одна была не подписана, и в ней оказались не статьи, а рукопись научно-фантастического романа авторства Франсиско Сеговии «Год милосердия». Подзаголовок гласил: «Апокалиптическая научная фантастика, которая, не исключено, поможет отвести порчу, чтобы описанные здесь события не случились в ближайшем будущем».

Улисес услышал, что качалка от едва заметного колебания в «режиме зимовки», производимого, казалось, сердцебиением спящего Пако, перешла к более явному поскрипыванию. Он убрал папку и снова сел в кресло. У Пако вырвался кашель, похожий на звук выхлопной трубы старого автомобиля, он проснулся и тут же заговорил: сначала слов было не различить, но по мере возвращения к бодрствованию речь становилась понятнее. Словно какая-то высшая сила настраивала старый радиоприемник. Пако продолжил начатую тему с того самого места, на котором уснул, будто и не спал вовсе, а просто моргнул. Но прежде чем рассказать, откуда на ошейнике Невадо взялось пятно крови, он счел нужным пояснить, как познакомился с генералом Айялой.

— Потому что, если я зайду с конца, вы ничегошеньки не поймете.

28

Апонте позвал Улисеса в «Ла-Параду», ресторан в районе Лос-Палос-Грандес, рядом с Гастрономическим кварталом.

— Сюда чависты не ходят, ходят боличикос. Разница в породистости. Боличикос — это внуки тех, кто наворовал при Пересе Хименесе. А кто наворовал при Пересе Хименесе — внуки тех, кто наворовал при Гомесе.

— А при Демократическом действии что, не воровали?

— Воровали, само собой, но чависты и боличикос — это другой уровень. Отцы-основатели распила. Они как Боливар, Паэс и Урданета, только от коррупции. Распилили столько, сколько мало кому удавалось — не только в этой стране, а во всем мире и за всю историю. Поэтому они лучше от Венесуэлы камня на камне не оставят, но добычу из пасти не выпустят.

Улисес кивнул и вынул из кармана телефон. Как бы мимоходом положил на стол.

— Порекомендовать тебе что-то из меню?

— Выбери за меня. Пить ничего не буду, только воду. Дел выше крыши — отсюда я сразу обратно в «Аргонавты», много всего нужно порешать сегодня. Очень хочу закончить в срок. И, думаю, получится. Единственная проблема, как я говорил, — оборудование. Без оборудования и без корма для собак мы в жопе.

— Я тебя понял, но сначала давай закажем, — сказал Апонте и подозвал официанта. — Возьмем лосося. Он тут всегда свежий, и обед не тяжелый получится.

Апонте болтал о разной ерунде, пока не принесли тарелки. И только с набитым ртом заговорил оделе:

— Как ты помнишь, Паулина снова мне звонила. Хочет, чтобы я помог ей вернуть дом и квартиру.

— В каком смысле «вернуть»? Когда это они были ее?

— Я тебе просто пересказываю ее слова.

— Ладно. И что ты ей ответил?

— Что душеприказчик не я.

— А она разве не знала?

— Знала, но я повторил. Тогда она стала настаивать. Сделала мне, понимаешь ли, предложение, от которого очень трудно отказаться. — Апонте замолчал и уткнулся в тарелку.

— Что за предложение?

— Я получу квартиру, если помогу ей получить дом. — На сей раз Апонте взглянул на него в упор. Улисес машинально повернулся к входу в ресторан и взялся за телефон.

— Она не в Каракасе. Не переживай. Ты что, думаешь, мы тебе засаду устроили?

— Ну как же мне не переживать? Душеприказчик по-прежнему твой отец. Он разве передумал?

— Нет, конечно. Но в последнее время у меня такое впечатление, что он плох здоровьем. Жаль будет, если старик вдруг скончается, а мы все окажемся подвешены в воздухе.

— В прошлый раз ты говорил, он здоров как бык.

— Так и есть, но жизнь полна неожиданностей. Особенно в восемьдесят один. Сегодня ты отлично себя чувствуешь, а завтра одной ногой в могиле. Мы с Паулиной это обговорили, и знаешь, что она сделала? Выписала на меня доверенность: если мой старикан сыграет в ящик, дела по завещанию генерала Айялы перейдут ко мне.

— Так, значит, на аннулировании они больше не настаивают?

— Вроде бы нет.

— Что ж. Я вижу, ты все для себя решил. А меня зачем позвал?

— Затем, что тебе важно это знать. Я никогда от тебя ничего не скрывал. Не люблю сюрпризов. Кроме того, я хотел тебе сказать, что не собираюсь принимать предложение Паулины. Поскольку уверен, что ты предложишь мне кое-что получше.

— Ты что несешь вообще?

— Улисес, меня не интересует квартира. Я хочу дом. С таким участком можно ого-го как развернуться. Представь себе — отель в «Аргонавтах»!

Улисес подумал про папки дона Пако и «Гумбольдт».

— Отель в пустыне. Ну почему бы и нет?

— В пустыне? Отель у парка Лос-Чоррос. У склона Авилы! Только вообрази. И тебе оттуда что-нибудь обломится.

— Не понимаю.

— Если вдруг — не дай бог, конечно, — случится, что мой старик помрет и я стану душеприказчиком, я могу получить дом, а ты квартиру.

— Квартира и так моя.

— Не твоя, а почти твоя. Но ты рискуешь остаться с носом. Поэтому, чтоб ты убедился, как близко я принимаю твою ситуацию, предлагаю тебе, помимо квартиры, небольшую комиссию, как только дом окажется у меня в собственности. Тебе всего-то и надо подписать бумагу, по которой дом переходит во владение управляемого мной фонда. В новых уставных документах «Симпатии к собакам» ты будешь числиться в совете директоров. А они вступят в силу прямо в день открытия, когда станет ясно, что все сделано согласно договоренности.

— А что, если твой старик крепче, чем ты думаешь, и я успею запустить фонд вовремя сам?

— Чтобы запустить его вовремя, нужно растаможить оборудование, лекарства и корм. Один мой звонок, и все это тебе доставят на следующей неделе. Проблема в том, что мой контакт в Ла-Гуайре может и уплыть. Вот так внезапно.

— В жизни полно неожиданностей.

— Совершенно верно, Улисито. Вижу, ты начинаешь меня понимать.

— Не называй меня Улисито.

Апонте поднял руки, как бы сдаваясь, и захохотал.

— Я понимаю, тебе неприятно. Фонд — дело красивое, благое, но знаешь, сколько собак выкидывают на улицу каждый день? Сотни. Только в Каракасе. А представь — по всей стране? Тысячи и тысячи, наверное. Ну, спасете вы парочку — и что? К тому же, если ты в конце концов останешься без квартиры, какой смысл был все это проворачивать?

— Что проворачивать?

— Мартин тебя насквозь видел, Улисито. Это уж потом, когда совсем головой поехал, он решил взять тебя с улицы, просто чтобы позлить своих детей. Ты был последний бездомный пес, которого он привел домой. Но все равно он знал, что ты женился на Паулине ради квартиры.

Улисес смертельно побледнел.

— Так что скажешь? — настойчиво спросил Апонте.

— Сколько у меня времени?

— Если за две недели до открытия ты со мной не свяжешься, я буду вынужден обратиться к Паулине. Усек?

— Усек.

— Отлично. А теперь будь добр, скажи свой пароль от телефона: я сотру, что ты там назаписы-вал. — Быстрым движением Апонте схватил телефон Улисеса и показал ему экран блокировки, по которому было видно, что диктофон работает.

Улисес промямлил пароль. Апонте остановил запись и стер файл. Продолжая копаться в телефоне, он заметил:

— Уже представили новый айфон. Камера там офигенная и диктофон тоже. Записывать может даже из кармана. Это на будущее. — Апонте протянул Улисесу телефон. Вытер рот салфеткой и сделал жест, означавший, что Улисес может идти.

На парковке Улисеса все еще колотило. Он сел в машину и завел ее. Вынул телефон, швырнул на пассажирское сиденье. Не в силах успокоиться, пошлепал по внутреннему карману пиджака и достал старенький андроид с битым экраном и корпусом. Разблокировал, открыл диктофон и нажал Stop. Назвал файл «Апонте» и сохранил. Увеличил громкость до максимума, нажал Play. Пусть и не на новеньком айфоне, разговор с доктором Эдгардо Апонте записался лучше некуда.

29

Каракасская канатная дорога и отель «Гумбольдт» много раз переходили из рук в руки. После открытия в 1956-м отель непрерывно работал до 1961 года. В течение следующих десятилетий периоды простоя сменялись периодами работы, в зависимости от того, переживала страна времена надежды или отчаяния. «Гумбольдт» стал «Титаником» венесуэльцев. Только корабль это был необычный: он сидел на вершине горы, как на мели, и никак не мог ни утонуть окончательно, ни уплыть раз и навсегда.

В марте 1998 года, когда Чавес начал набирать голоса в предвыборных опросах, государство решило канатку и отель приватизировать. Консорциум, выкупивший их, вскоре приступил к масштабному ремонту. Обновили систему тросов, всю электрику, кабины и станции, а смотровым площадкам придумали свежий дизайн. Получившийся туристический комплекс назвали «Волшебная Авила», и он проработал до экспроприации в 2007 году.

Пако Сеговия пережил все административные перестановки. Труднее всего пришлось в 1977-м, когда была образована Венесуэльская туристическая корпорация. Ему разрешили остаться в отеле, но без зарплаты. Несколько месяцев, пока не одоб рили испанскую пенсию, Пако жил на сбережения. Пенсия с лихвой покрывала все его расходы, состоявшие из пары обедов в месяц в Галисийском землячестве и подписки на журналы.

Второй тяжелый момент случился тридцать лет спустя, во время экспроприации «Волшебной Авилы». Чиновник из Министерства туризма сообщил Пако, что ему не будут платить зарплату (о чем Пако, впрочем, и не просил), и потребовал освободить комнату, где тот прожил столько лет.

Расстроенный Пако набрал номер генерала Пинсона. Он знал, что генерала уже нет в живых, просто в тот момент ничего лучше в голову не пришло.

Звонок Пако застал генерала Айялу в минуту, когда он меланхолично бродил по пустому дому и рассуждал, а не лучше ли будет застрелить жену и самому пустить себе пулю в лоб. Последняя ссора привела к тому, что Альтаграсия заперлась в мастерской и не выходила вот уже три недели. Кармен носила ей еду, но однажды Альтаграсия целый день отказывалась открывать, подозревая, что Мартин может подстерегать у двери, желая увидеть жену, — подозрения были обоснованные: он действительно стоял там. В результате он так разволновался, что проорал через закрытую дверь, мол, он прекращает попытки общения. Тогда Альтаграсия впустила сеньору Кармен и наконец поела, но дни шли, а она все сидела в мастерской. Мартин сходил с ума от одиночества и печали.

Поэтому его застал врасплох хриплый, надломленный голос на том конце провода, утверждавший, что звонит хранитель «Гумбольдта».

— Хранитель «Гумбольдта»? Это как?

— Да, понимаете, сеньор, я работаю охранником в отеле «Гумбольдт». Том, который стоит на Авиле, знаете?

— Отлично. Чем могу помочь?

— Понимаете, сеньор, правительство только что конфисковало отель, и меня хотят выгнать. А ведь я охраняю его с самого открытия.

— Вы там со времен Переса Хименеса?

— Да, сеньор.

Ситуация начинала забавлять генерала.

— Мне очень жаль, сеньор, что так поступают именно с вами. Как вас зовут?

— Франсиско Сеговия, к вашим услугам. Можете называть меня Пако.

— Да, мне искренне жаль, сеньор Пако, что с вами так случилось, но я не понимаю, при чем здесь я. Всего хорошего!

— Подождите минутку, сеньор. Я знаю, что генерал Пинсон умер, но ума не приложу, к кому еще обратиться.

Услышав имя генерала Пинсона, Мартин передумал класть трубку. Наконец он уразумел, что происходит. И на следующее утро отправился к канатной дороге.

На станции Мариперес ждал служащий. Он сопроводил Мартина во время подъема и дальше, до самого порога комнаты Пако Сеговии.

Мартин и Пако вместе пообедали, и на прощание генерал пообещал скоро вернуться с новостями.

Через два дня Пако Сеговии позвонил давешний чиновник из Министерства туризма и объявил, что комнату в «Гумбольдте» освобождать не нужно.

— Кроме того, по распоряжению главнокомандующего Уго Чавеса вам назначается пенсия от венесуэльского правительства в знак признательности за многолетний труд.

В выходные на той же неделе сеньора Кармен разбудила Мартина во время сиесты. «У ворот стоит мужчина с собакой», — обеспокоенно сообщила она.

— С собакой? Пускай проваливает.

— Я так и сказала, но он говорит, это вам в подарок. Здоровенный такой пес.

Мартин привел себя в порядок и вышел к воротам, заинтригованный. Там стоял тот самый служащий, который сопровождал его на канатной дороге. На поводке он держал пса, и тот действительно оказался огромным. Пес был полностью черный, кроме белой полосы вдоль хребта, напоминавшей снег на вершинах горной цепи.

— Генерал, я привез вам Невадито. Это от дона Пако, в благодарность за оказанную услугу. — Служащий протянул ему поводок.

Мартин взял, бормоча, что это, должно быть, какая-то ошибка.

— В этой папке все документы Невадито, прививки и прочее. Доброго дня, генерал. — Он сел в джип, с которого еще не успели снять логотип «Волшебной Авилы», и уехал, не дожидаясь ответа.

Мартин вернулся в дом. Пес первым делом напустил большую лужу в гостиной.

Сеньора Кармен вышла из кухни и при виде поднявшего лапу Невадито вскрикнула:

— Что вы с ним будете делать, генерал?

Мартин молча наблюдал, как озеро мочи вкрадчиво подбирается по паркету к двери в кухню.

— Сейчас увидишь, Кармен, что я с ним сделаю. Пошли со мной.

Мартин положил ладонь на гигантскую собачью голову и мягко потянул за поводок. Втроем они направились в восточное крыло и остановились перед дверью мастерской. Мартин сделал сеньоре Кармен знак постучать.

— Что там еще? — послышался голос Альтаграсии, как всегда недовольной, что ей мешают.

Потом приближающиеся шаги. Альтаграсия открыла и, увидев пса, испустила вопль.

— Что это такое? — спросила она, сверкая глазами, и в этом вопросе ярость мешалась с беззащитностью.

Севший было пес, услышав ее голос, встал и завилял хвостом.

Мартин протянул жене поводок и сказал:

— Его зовут Невадито.

30

Надин пришла к убеждению, что сеньора Альтаграсия намеренно оставила свой след в переводах. Эти зазоры, эти кажущиеся ошибки толкования и поэтические вольности напоминали хлебные крошки, указывающие путь к тайной истории ее жизни.

В очередной раз сравнивая собак и мужей (сравнения всегда были не в пользу последних), Элизабет писала: «Я нуждалась в товарище. Муж так и уезжал на дальние фермы сразу же после завтрака, а я, как только со взвешиванием колбас и пересчитывали-ем простыней бывало покончено — к тому времени я уже смирилась со своими обязанностями, — начинала тяготиться бесконечно долгими днями. Я нуждалась в чем-то, что требовало бы физических упражнений и служило предлогом для прогулок в лес. В силу молодости — мне стоило огромных усилий оставить молодость позади — я не могла, как мне, может быть, хотелось, взять в попутчики приятного мужчину во цвете лет, поскольку frau Director, frau Inspektor и frau Vieharzt начали бы косо смотреть и распускать сплетни. Требовалось нечто вне подозрений».

— «Фрау» значит «сеньор»? — спросил Улисес.

— «Сеньора». Она имеет в виду директрису сельской школы, инспекторшу и ветеринаршу. Но не перебивай. Слушай. «А кто вызывает подозрений меньше, чем собака? Ведь, если вдуматься, собаки пользуются весьма завидными привилегиями и попущениями. Мы с Инграбаном могли хоть все дни напролет проводить вместе, а ночью он спал на коврике возле моей кровати, и никто и слова не говорил. Это был немецкий дог, огромный очаровательный зверь изабеллинового окраса. Я купила его у заводчика из соседней деревни. В помете Ин-грабана у всех щенков клички начинались на, И“».

— Как красиво, — сказал Улисес.

— Да, очень мило. А теперь посмотри, какую заметку сделала Альтаграсия под переводом этого фрагмента: «Даже этой радости мы с несчастным Н. были лишены». Странно, правда? Как будто про любовника пишет.

— Хочешь сказать, у нее были отношения с собакой?

— Не надо понимать так буквально.

Улисес чуть не рассказал Надин, что у Альтагра-сии был пес и что «Н.» могло означать Невадито, но вспомнил про черную «короллу» и промолчал.

Зацепившись за это примечание, Надин начала расследование, правда, не распространялась о нем. Попросила купить на «Амазоне» биографию Элизабет фон Арним. Книгу эту опубликовали в 1986 году, тираж давно разошелся, а редкие экземпляры, которые еще можно было достать, продавались по двести долларов. Надин так настаивала, что Улисес заказал книгу Апонте — якобы она совершенно необходима для контента на сайте фонда. «Нужна срочно. Надеюсь, на этот раз проблем на таможне не будет», — написал он в конце. Через два часа Апонте ответил: «Ха-ха-ха. Не волнуйся. Только что купил. Придет на следующей неделе. На связи».

Надин, узнав о покупке, развеселилась и поцеловала Улисеса. Он повалил ее на матрас в их мансарде.

— Нет, не хочу. — Она высвободилась из объятий.

— Акуни?

— Тоже не хочу. Мне нужно разгадать эту загадку.

— Скажи хоть какую.

— Пока еще рано.

Через несколько дней Улисесу приснилось, будто Надин запускает себе во влагалище золотую монету. Он начинает вылизывать ее, и влагалище превращается в пещеру. Внутри Улисес натыкается на ряд камней. Самый крупный — могильная плита с надписью «Н». И тут темноту рассеивает взгляд синих кошачьих глаз. Улисес идет вслед за котом и приходит к лестнице. Включает фонарик телефона. На последних ступеньках стоит коробка. Он направляет свет на потолок и видит, что лестница заканчивается дверцей. Поднимается, подхватив коробку, и открывает дверцу. Теперь он в библиотеке. Тайник Сеговии наконец найден. На кресле с откидной спинкой лежит черный кот с синими глазами.

Когда пришла биография Элизабет фон Арним, Надин с удвоенной силой взялась за расследование. Теперь она даже не спускалась в сад, все время сидела в мансарде, откуда ее выманивал только настойчивый лай Майкла, Сонни и Фредо по вечерам.

В третьем томе рукописей Альтаграсии Надин нашла заголовок, которого раньше не замечала: «Убийство Разгневанного». Проверила оглавление переводов — там такого не было. Вернулась к третьему тому, посмотрела, в каком порядке расположены тексты: «Убийство Разгневанного» шло после романа «Салли, введение» и перед «Искуплением». Сначала Надин подумала, что Альтаграсия просто забыла внести его в оглавление. Она взяла белый том полного собрания сочинений фон Арним, проверила — ничего похожего. Проверила снова, тщательнее, роман за романом. Альтаграсия следовала тому же хронологическому порядку, что и оригинальное собрание, — по годам первых изданий. Никакого романа «Убийство Разгневанного» в английской книге не было. Испанский текст состоял из почти ста страниц, и они единственные во всех трех толстых рукописях не были пронумерованы.

Надин приступила к тексту, который представлялся ей секретным мостиком от произведений Элизабет к переводам Альтаграсии. Эпиграфом романа (а это был именно роман — жанр указывался в скобках в качестве подзаголовка) служила цитата из фон Арним — еще один аргумент в пользу версии авторства Альтаграсии. Фразу, звучавшую как манифест, она взяла из мемуаров: «Вдовы — единственный существующий пример полноценных женщин. Идеальное состояние».

— Роман отличный. Как будто читаешь фон Арним, только вместо Померании Каракас. А вместо ее немецкого сада — наш сад.

— Альтаграсия — это Элизабет, а Мартин — Разгневанный, — предположил Улисес.

— Да.

— Понятно. Видимо, теперь настал мой черед быть Разгневанным.

Надин вдруг заплакала.

— Что с тобой?

— Ничего, — сказала она, успокоившись, — со мной ничего.

В эту минуту залаяли собаки, и Надин вышла из мансарды. Небо Каракаса, как всегда по вечерам, окрасилось в милосердно-пурпурный.

«Мария Элена», — подумал Улисес.

Как бы решиться произнести эти два слова?

31

Когда он проснулся, Надин уже не было. Белый том собрания сочинений, три тома рукописей Альтаграсии и блокноты с заметками лежали на полу с ее стороны кровати. Улисес спустился в кухню, взял из рук сеньоры Кармен чашку кофе и после первого глотка выглянул в окно.

— Вы Надин не видели?

Сеньора Кармен, Хесус и Мариела молча покачали головами, не отрываясь от дымящихся чашек.

Он мог бы проверить камеры безопасности и точно узнать, в каком часу и как Надин ушла.

Пешком либо уехала на черной «королле» или на какой-то другой машине. Но не стал. Ему не нужна была конкретная картинка. Улисес вспомнил про свой блокнот, оставленный в квартире. Как долго он уже работает без отдыха? Время в «Аргонавтах» походило на череду нелепых комнат.

— Съезжу в квартиру, проверю, все ли там в порядке. Если что, звоните.

Все разом очнулись от кофейного дурмана. — Не переживай, — сказала Мариела. — Езжай, отдохни, — сказал Хесус.

«— Я нам обед отложу в судочке, сеньор Улисес, — пообещала сеньора Кармен.

«Может, это и есть дом, — подумал он. — Когда хочется откуда то уйти только татем, чтобы поскорее вернуться».

В блокноте он записал такую сцену:

Надин окончательно исчезла. Это стало понятно по кофейной гуще. Сеньора Кармен первой обратила внимание.

— Это профиль нашей Нади, — сказала она, вглядываясь в дно чашки. Сеньора Кармен так и не привыкла называть ее Надин.

Улисес допил кофе и на дне своей чашки тоже увидел профиль Надин. Они сравнили гущу и окаменели, убедившись, что два силуэта полностью совпадают.

— О господи! — воскликнула Мариела. — И у меня тоже!

И показала чашку. Только Хесус еще не допил кофе. Пришлось ему поторопиться.

Четвертый профиль — или четвертая версия профиля — оказался на месте.

Это могло означать только одно: смерть. Но все промолчали. Даже Кармен, горничная, умевшая гадать на кофейной гуще.

Вечером Надин не вернулась, и никто в «Аргонавтах» не мог уснуть. В четыре часа ночи Улисес встал. Взял в кухне стул, пошел в комнату безопасности и стал ждать. В четыре сорок появилась черная «коралла» с затемненными стеклами и припарковалась у противоположного тротуара. Сердце у Улисеса бешено забилось. Сейчас точно выйдет Надин, не закроет за собой дверцу, проскользнет к воротам и дальше в дом.

Но минуты шли, а Надин все не выходила. На лестнице послышался шум.

— Кто там ходит? — крикнул Улисес.

— Это я. Где ты? — спросил Хесус, хотя на самом деле хотел спросить: «Что ты там делаешь?», поскольку уже заметил Улисеса в комнате безопасности. За ним шла Мариела. Втроем они уставились в экран.

— Та же черная машина, что в прошлый раз, — произнесла Мариела.

По коридору зашаркали шлепанцы: появилась сеньора Кармен с огромными мешками под глазами и молча присоединилась к наблюдению.

Текли минуты, но никакого движения на улице не было.

— Сварю кофе, — сказала сеньора Кармен. Такой у нее был ответ на любые обстоятельства. Не знаешь, что делать, — вари кофе.

— Я пойду разузнаю, что там, — решил Улисес.

Его начали отговаривать, но тщетно. Хесус отправился было за ним, но Мариела упросила его остаться.

Сеньора Кармен продолжала наблюдать за происходящим через экран камеры. Сеньор Улисес открыл ворота, посмотрел по сторонам, перешел улицу и постучал в окошко водителя. Потом засунул руки в карманы спортивных штанов. Улисес с водителем обменялись парой слов. Улисес сделал жест в сторону дома. Водитель погасил свет, поднял стекло и выбрался из машины. Вместе они вошли в дом.

Сеньора Кармен вернулась в кухню и поставила греть воду.

— Этот сеньор — муле Надин, — объявил Улисес.

Все, превозмогая неловкость, представились. Сеньор назвал имя, которого потом, когда они старались совместно воскресить в памяти эту сцену, никто не мог вспомнить.

— Давайте пройдем в библиотеку, — сказал Улисес. — Кармен, принесите нам, пожалуйста, кофейку.

Улисес и муж Надин, или Марии Элены — так он ее называл, — проговорили до семи утра. Сказали друг другу много важного. В какой-то момент гость не выдержал и разрыдался. На прощание они обнялись. Улисесуон показался славным, но надломленным изнутри. К Надин, или Марии Элене, он был привязан необъяснимым образом. Иногда человек решает, что смысл его жизни — в страдании из-за другого. Вот так просто. И только его смерть или смерть этого другого способна разорвать их связь.

Мария Элена, или Надин, страдала многими нарушениями и расстройствами, и лунатизм был лишь малой частью. Расстройства заставляли ее подчас забывать, что у нее есть муж и дочь. Муж винил мать Надин, на самом деле приходившуюся ей бабушкой. Настоящее чудовище, по его словам. А также Шри Шри Рави Шанкара.

— Кого? — переспросил Улисес.

— Шри Шри Рави Шанкара, — повторил муж. — Это индийский гуру. Мария Элена познакомилась с ним в одном ашраме.

По словам мужа, Шри Шри Рави Шанкар промыл Марии Элене, или Надин, мозги и переспал с ней.

— С тех пор она изменилась навсегда, — сетовал он. — Яуже не различаю, когда она спит, а когда бодрствует. Я уверен, что он контролирует ее на расстоянии.

«Да он сумасшедший, — подумал Улисес. — Нельзя верить ни одному его слову. Хотя насчет Надин он прав. В точности описывает присущую ей неопределенность».

Проводив гостя, Улисес без сил опустился в свое кресло с регулируемой спинкой. Сеньора Кармен, Хесус и Мариела заглянули в дверь библиотеки.

— Сейчас все расскажу, — пообещал он.

Сеньора Кармен подошла к стулу, где сидел муж Надин. Взяла оставленную на сиденье чашку.

— Что там? — поинтересовался Улисес.

Сеньора Кармен изучала чашку взглядом энтомолога.

— Ничего. Он не выпил кофе.

Улисес посмотрел на дно своей чашки. Пятно выглядело странно. Напоминало то ли вулкан, то ли собачью голову.

32

Он писал в блокноте несколько часов кряду, а ближе к вечеру вышел пройтись по торговому центру «Санта-Фе». Съел два куска пиццы, прогулялся вдоль пустых магазинов — витрины либо зияли пустотой, либо один и тот же продукт повторялся в них до оскомины — и вернулся домой.

Перечитал написанное. Вообще-то, этот короткий текст можно считать его первым рассказом. Нужно еще проработать начало. Как-то обозначить контекст. Первая сцена в кухне удалась, считал Улисес. Как и ночной разговор с мужчиной, который любит женщину, которая его не любит, да еще и сумасшедшую. Но больше всего ему нравился финал. Эта нетронутая, непознаваемая чашка кофе, разрушающая всю магическую силу в рассказе. И другая чашка, персонажа по имени Улисес: собачий или вулканический силуэт напоминает, что мир — это постапокалиптическая антенна, которая все еще издает сигналы, хоть никто их и не ловит. Или что человек — это постапокалиптическое животное, все еще надеющееся поймать сигналы, которых никто и ничто уже не издает.

«„Сигналы”, — подумал Улисес. — Хорошее название».

Оставить чашку нетронутой или разом проглотить все. Принять мир таким как есть или испить до дна. И в том и в другом можно усмотреть доказательство существования Бога — но также и Его несуществования. В таком случае рассказ идеально балансирует на грани. Он не безнадежная констатация бессмысленности мира, но и не откровение тайной гармонии, примиряющей противоположности. Между этими полюсами прошла вся его жизнь, полная фильмов и книг, которые по очереди ложились на одну из двух чаш весов. Утопая в пучинах безволия, Улисес пачками смотрел докумен-талки про холокост, сталинские чистки или оставшиеся безнаказанными жуткие преступления на американском Среднем Западе. Испытывая приступ оптимизма, пересматривал любимые фильмы: «Форреста Гампа», «Крестного отца» или «Льва» — и укреплялся в убеждении, что каждое действие и каждая мысль в мире имеют свой вес и кто-то ведет счет всех расплат и вознаграждений.

Иногда он забывал о предосторожности, начинал перечитывать Кафку и впадал в депрессию. Кафка разрешал дилемму самым безжалостным образом. Бог, вне всякого сомнения, есть. Проблема — в характере Бога. По романам, дневникам и письмам Кафки это было видно со всей ясностью. Пребывая в хорошем настроении, Бог превращает тебя в букашку и запирает в склянке под видом комнаты, а потом забывает про тебя навсегда. Пребывая же в настроении дурном, Он объявляет тебя виновным, несколько дней пытает ожиданием и кормит надеждой, а после убивает. Как собаку.

Он вспомнил кофейную гущу из рассказа.

«Кафка, Кан, К., вулкан, — подумал Улисес. — Надин, Мартин, один».

Он рухнул в гамак и уснул беспокойным сном. Через полчаса проснулся, перешел в спальню, разделся и лег нормально. Перед сном послал сообщение Хесусу: «Сегодня переночую здесь. Увидимся завтра».

Он так устал, что не дождался ответа.

Проспал до восьми утра. Прочел сообщение от Хесуса: «ОК. Спокойной ночи». Если бы Надин вернулась, Хесус бы ему написал.

И тогда раздался звонок. На экране высветилось: «Сеньора Кандо».

«Она умерла», — подумал он.

— Добрый день, Улисес. Это сеньора Кандо. Извините, что я так рано.

— Что случилось?

— Это насчет Марии Элены.

«Она умерла», — снова подумал он.

— Слушаю.

Голос на другом конце ненадолго умолк.

— Я знала, что это плохо кончится, — произнесла наконец сеньора Кандо, — но не представляла, что так. Я боялась, он убьет меня. Или даже вас. Но не дочку. А он убил. Убил Марию Элену. И дочку. А потом застрелился.

III

33

Выйти из дома на бдение оказалось чудовищно трудно. Сеньора Кармен зарыдала и сказала, что не пойдет. Улисес обнял ее и постарался переубедить: важно, чтобы они были все вместе.

— Если не пойдем, все, чего мы добились, будет зазря. Я вас прошу, Кармен.

Сеньора Кармен утерла слезы и согласилась.

Тогда настала очередь Мариелы.

— Над этим домом висит проклятье, — вдруг сказала она и разразилась истерическим плачем.

Когда наконец все погрузились в машину, Улисес обнаружил, что не в силах ее завести.

— Не могу, — сказал он, глядя на свои безжизненные руки на руле.

— Я поведу. — Хесус открыл Улисесу дверцу и, словно старичку, помог выйти и занять место на заднем сиденье.

Они прибыли за полчаса до закрытия часовни.

— Надеюсь, хотя бы венок доставили вовремя, — сказал Улисес, проверяя телефон.

— Я прямо там, на кладбище заказывал. Сказали, с самого утра доставят, — ответил Хесус.

Сгруппировавшись как батальон, они взошли по пандусу, отыскали нужную часовню — и впали в панику. Улисес, во главе нерешительного войска, первым нашел в себе мужество заглянуть внутрь. Но сразу же отшатнулся.

— Там все три гроба стоят, — выдохнул он. Руки у него дрожали.

Мариела и сеньора Кармен снова тихо заплакали. Хесус побледнел и покрылся испариной.

— Хоть закрытые, — добавил Улисес.

Он шагнул на порог часовни. Там сидело всего шесть человек. За гробами стоял венок от фонда. Единственный.

«В память о „Надин", с любовью, от друзей из „Аргонавтов" (фонд „Симпатия к собакам")» — гласила надпись на ленте, выведенная отвратительно яркими и блестящими буквами, какие обычно бывают на венках.

Подошла очень пожилая женщина, как две капли воды похожая на Надин.

— Ты Улисес, — сказала она.

— Сеньора Кандо?

— Именно так я тебя и представляла.

Улисес не знал, что ответить. У него навернулись слезы. Сеньора Кандо обняла его, и на секунду страдание так захлестнуло Улисеса, что он перестал понимать, где боль, а где все остальное. В этом объятии было нечто целительное, как в лезвии, аккуратно ампутирующем больную руку.

— Спасибо за венок.

— Не за что. Это пустяки. И надпись не передает, как мы любили Надин. Ужасно, что все так получилось.

— Передает. Хотя я бы не стала ставить Надин в кавычки.

Остальные пять человек, сидевших в часовне, под шумок разошлись.

«Их трое, а нас всего двое», — подумал Улисес, глядя на гробы.

— Это родственники Роджера, — пояснила сеньора Кандо. — Они сказали, что теперь на бдениях всегда так безлюдно. Столько народу уехало. И до кладбища все труднее добираться. Да и закрывается рано в целях безопасности.

Улисес вспомнил бдение по Мартину и похороны Сеговии, состоявшиеся всего несколько недель назад. Туда люди приходили мелкими группками, а потом, возвращаясь по домам, распадались на еще более мелкие.

— Мама Марии Элены тоже не приехала. Сказала, билеты из Парижа в Каракас стоят целое состояние.

— Ну, в конце концов, сеньора Кандо, настоящей матерью ей были вы.

— Да я не из-за себя. Даже не из-за Марии Элены. А из-за нее самой — она себе никогда не простит. Неправда, что другой человек может занять место отца или матери. А уж тем более детей. Разве только Бог, но Он же бесплотный. Все равно от тоски сосет как под ложечкой, только вот здесь. — Сеньора приложила руку к груди. Теперь уже она заплакала.

Улисес подумал, что, наверное, пришла его очередь обнять ее, но не обнял.

— Позвольте представить моих коллег, — сказал он. — Они тоже очень любили Надин. — Улисес выглянул из часовни в центральный зал и позвал своих.

Они вошли опасливой кучкой. Кармен и Мариела обняли сеньору Кандо. Хесус стоял прямо, как палка. Но секунду спустя обнимались и плакали уже все. Человек со стороны ни за что бы не догадался, что перед ним не семья. Улисес снова посчитал и выдохнул с облегчением: теперь уже их пятеро, а тех, других, всего трое.

Вечером в «Аргонавтах» Улисес сказал:

— Никто не покинет этот корабль. Мы отлично продвигаемся, и у нас все получится. Нужно просто продолжать работать, как мы работали все это время. Завтра начнем прямо с утра.

Все трое кивнули. Потом они молча поужинали и разошлись по комнатам.

В ту же ночь Улисес заболел.

Увидев, что температура не спадает, ему устроили постель внизу, в комнате, где его обычно принимал Мартин. Пять дней он не мог даже встать. Утром шестого дня сеньора Кармен вошла в комнату и потрогала его лоб. Улисес открыл глаза.

— Слава богу, — сказала она с улыбкой. — Сегодня уже на человека похож. Сейчас принесу вам бульончику.

Он услышал, как в коридоре она радостно объявляет, что сеньору Улисесу лучше. Вошел Хесус.

— Ну ты нас и напугал. Мы уж думали, и тебя потеряем.

— Даже так? — удивился Улисес и приподнялся на локте.

— Ты много бредил.

— Я не помню.

— Куда такое помнить: белиберда белибердой.

— Например?

— Всякое странное. Самое странное, что у тебя по венам нацистская подлодка плавает.

Они посмеялись.

— Но теперь худшее позади.

— Да, лицо у тебя теперь не как у покойника.

— Расскажи, удалось что-то сделать за эти дни?

— Все идет как по маслу. Не беспокойся.

— Никаких новостей?

— Только с адвокатом проблемка. Не знаю уж, как он узнал про Надин, но приперся сюда, хотел тебя видеть. Я сказал, не получится, тогда он взбесился. Пришлось его остудить.

— Правильно сделал.

— Не нравится мне этот тип. Лучше не упускать его из виду. Когда окрепнешь, позвони ему.

— Окей.

На следующее утро Улисес сам дошел до кухни за первой чашкой кофе. Встретили его улыбками. Вместе молча выпили кофе. Все словно встало на свои места.

— Надо бы нам провести совещание, посмотреть, как движемся, — сказал наконец Улисес.

В эту минуту раздался крик. Сеньора Кармен выходила к воротам, а теперь прибежала обратно.

— Снова собаку подбросили! — сообщила она взволнованно.

— Мертвую? — уточнила Мариела.

— Какое там! Живую, здоровенную такую.

— Кто подбросил? — спросил Улисес.

— Я никого не видела, — сказала сеньора Кармен.

Пошли к воротам. Раскрыли створки на несколько сантиметров, выглянули: собака была на месте. Улисес протиснулся наружу и встал возле нее. Она сидела на задних лапах, вытянув передние по струнке, как бы в ожидании. Даже сидя она доставала Улисесу до пупка.

— Что это за порода? — удивился Улисес.

— Леонбергер, — сказала Мариела, — немецкая. Нам один раз такого привозили, помнишь, Хесус?

— Да, но тот поменьше был.

Улисес заглянул собаке в глаза, а собака заглянула в глаза ему.

Он почувствовал, как невидимая озорная рука сжимает ему сердце.

— Никогда в жизни не видел такого большого и красивого пса, — наконец произнес он и погладил леонбергера по голове.

Тот поднялся, медленно помахал пушистым хвостом, и все поразились его истинным размерам.

Улисес заметил ошейник, утопил руку в шерсти и нашел бляху с кличкой.

— Ирос, — объявил он. — Его зовут Ирос.

34

Телефона на бляхе не было. Только имя, в котором даже не поймешь, куда ставить ударение. Улисес считал, что на первый слог. Все остальные — что на второй. Странная кличка в любом случае.

«Начинается на „И“, как у собак Элизабет», — подумал Улисес.

Образ Надин на секунду соткался в сознании и улетучился.

Мариела сделала несколько фотографий Ироса. — Загружу в соцсети. Это первый подопечный нашего фонда.

— Мы пока не знаем, бросили его или он просто потерялся, — заметил Хесус.

— Сейчас выясним, — сказал Улисес.

Ирос появился на камерах примерно в четыре часа ночи. Он осторожно, словно мул по краю пропасти, брел посередине улицы. Вид у него был усталый, как будто он пришел издалека. Дважды пес присаживался передохнуть, а потом продолжал путь к «Аргонавтам». У ворот лег на тротуар и стал ждать.

— Бедняжка! Он заблудился, — сказала Мариела.

— Непохоже. Присмотрись. — Улисес отмотал запись назад: — Вот он останавливается, но явно знает, куда идти дальше. Он как бедуин в пустыне. Вам так не кажется?

Мариела с Хесусом переглянулись.

— Никуда не сообщайте. Если такая собака потерялась, хозяева сами на нас выйдут. Или переполошат весь город. Появится кто-то и сможет доказать, что собака его, — отдадим. Но этого не случится. Ирос — дар, посланный Богом.

— Улисес, если хочешь, можешь взять его себе. Мы понимаем ситуацию, — сказала Мариела.

— Какую ситуацию? Подойдите-ка и сами скажите мне: бывают у потеряшек такие морды?

Ироса пока привязали к двери ванной, рядом с кухней, у лестницы. Поставили тазик с водой, которую он тут же выхлебал, обслюнявив все края.

Улисес ухватил обеими руками его огромную голову и велел остальным:

— Взгляните в эти глаза и скажите: бывают такие у потеряшек?

Ирос поднял морду и тяжело задышал. Как и все остальное в нем, глаза были громадные. Два бездонных черных зрачка. Легкое расходящееся косоглазие. Мариела с Хесусом подошли поближе и впервые дотронулись до Ироса. Тот спокойно наблюдал за ними.

Две крупные слезы скатились по щекам Мариелы.

— Простите, — сказала она, смущенно хохотнув, — сама не знаю, что со мной.

— Да, пожалуй, нервным его не назовешь, — заметил Хесус, у которого тоже стоял ком в горле.

Сеньора Кармен слушала их из кухни, пока разделывала курицу.

— Он не влезет ни в один вольер, — прикинул Хесус.

— Тогда нужно держать его в саду. Только вот неизвестно, как с ним поладят Майкл, Сонни и Фре-до, — сказала Мариела.

— А может, его отдельно? В ту часть, где кладбище?

— Это мы потом решим. Сейчас я хочу поподробнее почитать про породу. Как, вы говорите, она называется?

— Леонбергер, — подсказала Мариела.

— Леонбергер, — повторил Улисес, отвязал пса и увел вверх по лестнице. Ирос оставлял за собой след из слюны и земли.

Сеньора Кармен бросила курицу, схватила тряпку и ведро с мыльной водой, которые всегда держала под рукой, и молниеносно вымыла ступеньки. Заглянула выше и, убедившись, что сеньора Улисеса поблизости нет, сказала шепотом:

— Избавьтесь от этой собаки.

— Имей терпение, Кармен. Если Ирос будет сильно пачкать, я тебе обещаю, мы поможем с уборкой, пока не найдутся новые хозяева. А пока что он нужен Улисесу. Ты посмотри, как он повеселел, — сказала Мариела.

— Да я не поэтому.

— А почему?

Сеньора Кармен нерешительно умолкла.

— Выйдем на улицу, — предложил Хесус.

«Леонберг — город в центре немецкой земли Баден-Вюртемберг, в тринадцати километрах к западу от Штутгарта. Население — сорок пять тысяч человек, третье по численности (после Зиндельфингена и Бёблингена) в районе Бёблинген», — сообщала статья в «Википедии».

— Тебя будут звать Ирос Леонберг. Это полное имя, типа Вито Корлеоне, понял? Нет? Ничего, скоро мы с тобой устроим просмотр всего «Крестного отца». Сейчас я тут закончу и представлю тебя Майклу, Сонни и Фредо.

Когда они спустились в сад, Кармен, Мариела и Хесус сидели за столиком, где Надин целыми днями читала Элизабет и Альтаграсию. Тут же подбежали собаки и окружили Улисеса с псом.

— Принеси поводки, — попросил Хесус Мариелу.

Ирос сначала реагировал спокойно, но, когда Сонни подошел слишком близко, вдруг глухо рыкнул. Майкл, Сонни и Фредо отскочили.

Мариела вернулась с поводками, но вся троица сбилась в кучу в дальнем углу сада.

— Или он покусает Сонни, или они скопом на него навалятся и порвут, — сказал Хесус.

— Не переживай. Я сейчас решил переехать обратно в квартиру. Сегодня же вечером увезу туда Ироса, так будет лучше, — ответил Улисес. — Только хочу сначала его взвесить и измерить. В интернете написано, рост среднего леонбергера — сантиметров шестьдесят-семьдесят, вес — от шестидесяти до восьмидесяти килограммов. У меня такое чувство, что наш гораздо крупнее.

Повисла неловкая тишина.

— Что? — спросил Улисес.

— Ничего, — сказал Хесус, — просто думаю, хорошо ли такой собаке сидеть закрытой в квартире.

— Там достаточно места. И, разумеется, я с ним буду гулять два раза в день. Кстати, мне понадобится мешок корма.

— Не проблема. Мы еще хотели спросить, что делать с этим столом: оставить здесь или занести под навес? Он раньше в теньке стоял, где попрохладнее, но мы не стали его двигать без твоего разрешения.

— Да, конечно, двигайте, вам виднее. Ну что, взвесим собачку? Нужно еще с прививками разобраться. Сколько, ты думаешь, ему лет?

К вечеру, когда Улисес отчалил с Иросом в квартиру, все были вымотаны. Решимость Улисеса как по волшебству изменила настроение сеньоры Кармен, но ей все равно было неспокойно. Мариела с Хесусом приняли душ, а потом до утра спорили в постели, уезжать им или оставаться. Кошмары Мариеле больше не снились, но, как и Кармен, она чувствовала, что скоро что-то случится. И хотела все бросить и бежать, пока не случилось.

Хесус считал, что нужно дождаться окончания срока, поставленного генералом Айялой. Если удастся запустить работу вовремя, можно остаться при фонде, в относительно хороших, можно сказать, тепличных условиях.

— Улисес не в себе. Ты видел, какой он?

— Да, стремительно все решил.

— Только про собаку и твердил. А про что-то другое с ним разговаривать — все равно что со стенкой.

— Милая, тут мы и сами справимся. Надо только его попросить, чтобы не слезал с адвоката, — оборудование-то как получить? Уложиться в сроки будет трудновато. А вот потом станет полегче: сначала финансирование на пять лет вперед, а потом и дом к нам перейдет. Так генерал в письме написал. Ты только представь: вдруг через пять лет вся эта хренотень закончится? А у нас будет свой домина и по собаке на каждого возвращенца. Потому что, если страна выправится, люди поедут обратно.

— Дорогой, меня даже пугает, что ты до сих пор в это веришь.

— Во что?

— Что страна выправится, все вернутся — вот это вот. Или что адвокат не постарается всеми правдами и неправдами дом у нас отжать. Что тебе сказал Улисес насчет него?

— Ну, я только передал, что типок этот к нему приходил и рвался его видеть. Я предупредил, чтобы был осторожней.

— Так ты ему не сказал?!

— Милая, ты сама его видела. Стадия тотального отрицания после смерти Надин. Не стану же я сыпать соль ему на рану именно сейчас. Улисесу-то какая разница, что мы видели машину этого адвоката? Да и не уверены мы опять же, что машина та же самая.

— Ой, я тебя умоляю, Хесус. Конечно, та же самая, — недовольно сказала Мариела.

Она улеглась к Хесусу спиной и накрылась одеялом до подбородка. Хесус погасил ночник на тумбочке. Ему ничего не оставалось, кроме как тоже укутаться и повернуться на другой бок.

35

В первый же вечер в квартире они приступили к «Крестному отцу». Иросу было, конечно, интереснее обнюхивать комнаты и уголки нового дома, чем смотреть кино, но, по крайней мере, общее представление о сюжете и персонажах он себе составил.

— Поначалу всегда так, — объяснял ему Улисес, — люди обращают внимание на главных героев, но не на второстепенных персонажей. Это даже хорошо: если сперва не разобраться, кто входит в семью, а кто не входит, ничего не поймешь. Но в «Крестном отце» все персонажи важны. Я всегда так и говорил своим ученикам в клубе: если чему и учит нас Фрэнсис Форд Коппола, так как раз этому: в хорошем фильме нет ролей второго плана. Каждый персонаж, скажем так, в чрезвычайных обстоятельствах должен взять на себя груз всей истории. История, конечно, будет другая, но такая, что ее все равно стоит посмотреть.

В следующие два вечера они посмотрели вторую и третью части.

Улисес считал, что Майкл Корлеоне — персонаж гамлетовской глубины. Каждый год он пересматривал трилогию и печалился, что так и не может ответить на вопрос, которым задается Майкл у гроба дона Томмазино: что его подвело? Разум или сердце? Когда он поднимал эту тему на занятиях киноклуба, никто вроде бы не осознавал ее важности. А может, он не мог эту важность передать. Тогда его одолевала апатия, он чувствовал себя нелепым и начинал ненавидеть свою работу.

Посмотрев «Крестного отца» в очередной раз, он вдруг стал сомневаться, что шедевр Копполы — история семьи. Мир мафии там, конечно, всего лишь рамка для семейной саги, этого нельзя отрицать, но вся сага вращается вокруг одной-единственной противоречивой фигуры, и она-то и есть истинное ядро фильма и многочисленных линий в нем: фигура отца.

Ирос слушал, тяжело дышал, повиливал хвостом, смотрел на Улисеса черными глазищами, похожими на две летающие тарелки, или отворачивался. И в каждом движении было столько неизмеримой теплоты, что Улисес чувствовал, как в ней тонут все его мысли и эмоции. Ирос будто говорил: «Я ни слова не понимаю из того, что ты мне втолковываешь, но люблю тебя. И я лучше посижу здесь, слушая неизвестно что, чем буду в любом другом месте. Улавливаешь?»

Улисес улавливал и потому еле-еле оторвался от пса, чтобы поехать в «Аргонавты». На последнем совещании он передал Хесусу и Мариеле коды для управления банковским счетом. Пусть занимаются зарплатами, расходами на дом и на ремонт. Апонте еженедельно переводил в боливарах сумму, которая менялась в зависимости от курса доллара.

Функции Улисеса свелись к водительским. Все указывало на то, что фонд «Симпатия к собакам» заработает раньше назначенной даты.

— Согласно плану генерала Айялы, у нас осталось три недели. Скоро нужно назначать дату открытия, думаю, это будет само третье января — последний день срока. Не хватает только оборудования, лекарств и корма, — с плохо скрываемым нетерпением сказал Хесус.

— Апонте выходил на связь? — спросил Улисес.

— Только когда ты болел.

— Мне кажется, он хочет нас выжить, — произнесла Мариела.

— Ему нужен дом. Апонте работает на Паулину, — сказал Улисес.

— С каких пор?

— Боюсь, с самого начала.

— А почему ты нам не говорил? — возмутилась Мариела.

— Я сам только недавно убедился. И не хотел, чтобы мы из-за этого впали в уныние. Могу вам сказать только одно: клянусь памятью Надин, через два дня оборудование будет здесь.

— Каким образом? — поинтересовался Хесус.

Улисес отпил глоток воды и очень спокойно сказал:

— Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

Что он творит? Что дальше? Отрастит усы и уложит волосы бриолином? А Надин? Обязательно было клясться ее именем?

Он театрально, но сдержанно объявил, что удаляется в мансарду и не хочет, чтобы его беспокоили.

Сеньора Кармен ничего не трогала. Все было так же, как в день бдения по Надин, когда больного Улисеса перетащили вниз.

На спинке стула висело ярко-розовое спортивное трико. Улисес взял его, понюхал и положил назад. Рухнул на кровать и откатился на ее сторону. На полулежало собрание сочинений Элизабет фон Арним и три тома рукописей сеньоры Альтаграсии. Он принялся небрежно листать их в поисках тайного романа, но не нашел. Попробовал вспомнить тело Надин. На ум пришел только шрам. Все шрамы в конечном счете похожи. Некоторые покрупнее, некоторые помельче, некоторые прямые, некоторые кривые. Вот и все отличия. Вне тела они все равно что замочные скважины без дверей. Бессмысленные, никуда не ведущие.

Он проверил время на телефоне. И десяти минут не прошло. Уходить пока рано. Это будет странно выглядеть. Вот бы получилось уснуть. Потом он спустится и попросит сеньору Кармен избавиться от всех вещей. Кроме матраса — он новый. Чемодан с одеждой Улисес заберет обратно в квартиру. По идее, и рукописи с книгой надо бы взять. Потом придумает, что с ними делать.

Снова проверил время — оно словно остановилось. Подумал об Иросе, о его глазах, о шершавых лапах, которыми он касался руки Улисеса, прося ласки, о золотисто-черной шерсти на груди, которую можно было гладить в обе стороны, до изнеможения и полного счастья обоих.

Оставалось сорок минут. От самой мысли, что придется отсидеть все это время в мансарде, а потом завести машину и вернуться в квартиру, где ждал Ирос, ему стало невтерпеж.

Моменты такого неодолимого волнения, случавшиеся иногда, даже если Ирос был рядом, заставляли Улисеса задаваться вопросом: уж не посланник ли дьявола этот пес? Глашатай его безумия? Надин он любил бешено, до мурашек. В страсти к ней, к ее телу, к снопам света из ее глаз, за которыми проглядывала душа, Улисес преобразился, сменил кожу, как пышущая здоровьем змея. Сияющая стрела, сбросившая благодаря любви ошметки драной оболочки долгого отчуждения, из которого и состояла до тех пор вся его жизнь. Узнав о смерти Надин, об ужасающих обстоятельствах, при которых погибли она, ее дочь и муж, он словно проснулся и оказался ввергнут в свое прежнее жалкое существование внутри кожуры, только и ждущей, как бы высохнуть и разложиться в земле. Возможно, так бы оно и получилось, но в эти лихорадочные дни явился Ирос и явил чудо, позволенное только собакам: заменить одну любовь другой.

Ничто пережитое Улисесом не могло сравниться с этим взглядом. Разве это не любовь? Точнее, любовь оказалась первым перевалочным пунктом на пути к неведомому. Во взгляде своего пса, в ту самую минуту, когда он увидел его на тротуаре возле «Аргонавтов», Улисес обрел землю, начинавшуюся по ту сторону любви. Незамутненный покой и радость. Зеркало, с которого спала пелена. Последняя полоса света перед смертью.

Оставалось тридцать пять минут. Улисес встал. Закрыл чемодан, взял книгу и рукопись и ушел.

36

Сеньора Кармен прибралась в мансарде и выбросила все, что там оставалось. Подмела, вымыла ванную. Набрала ведро воды, плеснула туда средства с запахом лаванды и прошлась тряпкой по кафелю. И, пока пол сох, долго смотрела на Каракас, лежавший за окном.

Сеньор Улисес не просил, но Кармен готовила ему на неделю вперед. Нужно было только сложить контейнеры в морозилку и доставать по одному. Может, она напридумывала себе всякого. Просто эта громадная псина напомнила ей другую собаку, но она не учла, что Ирос пришел в дом после несчастья, а не до. А вот Невадито действительно ознаменовал наступление дурных времен. Но разве бедный пес был в этом виноват?

С самого переезда в «Аргонавты» Кармен заметила, что дела в семье идут не очень.

— Они часто ссорились? — спросила Мариела.

Они сидели вокруг «столика Надин», как теперь его называли, рядом с клумбами, пока Улисес рыскал в интернете в поисках сведений о породе своей новой собаки.

— Генерал с женой? Постоянно. Я думала, они друг друга не любят. Но потом поняла — любят и еще как.

— А дети?

— Когда они сюда переехали, близнецы учились на первом курсе университета. Поздние дети, сразу видно. Генерал и сеньора Альтаграсия больше на дедушку с бабушкой похожи были, чем на родителей. Каждый был сам по себе. Пауль, мальчик, всегда отличался странностями. Даже и не говорил почти. Ни с кем не дружил. Как только окончил университет, сразу уехал. Всего раз в год своих навещал. Паулина, молодая хозяйка, тоже на время уезжала, учиться, но вернулась. Ей отдали квартиру, и с тех пор только ее тут и видели.

После этого наступил спокойный период, когда «Аргонавты» ближе всего подошли к счастью. Генерал с женой больше времени проводили вместе. Сеньора оставила сад на самотек и в бывшей комнате Пауля устроила мастерскую. Генерал, со своей стороны, начал чаще бывать дома, а не шастать по сборищам военных в отставке, где только и знали, что сплетничать про перевороты и контрперевороты в вооруженных силах. Собрания Боливарианского общества в библиотеке тоже проходили реже.

— Собирались старые хрычи и говорили про Боливара. Постарше меня, — пояснила сеньора Кармен.

— Как это — говорили про Боливара? — не понял Хесус.

— В прямом смысле. Соберутся, например, и давай про «Указ о войне не на жизнь, а на смерть».

Представляете себе, сколько они про него трынде-ли, если даже я наизусть выучила? «Испанцы и канарцы, готовьтесь к смерти…» — как-то так. И вот эта шайка стариков, включая генерала Айялу, обсуждала указ, как будто его вчера подписали. Целый день могли спорить. А сеньора Альтаграсия эти сборища терпеть не могла.

Потом ссоры возобновились. Альтаграсия снова стала запираться в мастерской или бесконечно копалась в саду, пока генерал встречался с товарищами в отставке или пенсионерами из Боливарианского общества.

— Они давным-давно что-то искали. И вроде как винили друг друга, что так и не нашли.

— Кто? — спросил Хесус.

— Генерал и сеньора Альтаграсия.

— А что они искали? — не отставал Хесус.

— Кто знает? Одно время им нужны были дети. Но потом дети появились, и они поняли, что ищут что-то другое.

— А вам они рассказывали? — спросила Мариела.

— Почти нет, да и не нужно было. Я сама хотела детей, но не получилось. Не дал Господь. Сеньоре, думаю, тоже не давал, но нынче такие технологии, что человек, если он при деньгах, думает, будто ему под силу судьбу обмануть. Сеньора не отступилась, пока не забеременела, только очень поздно. Говорят, в таких случаях как раз близнецы рождаются. Женщинам много чем голову забивают с детства. Мол, надо замуж, надо детей. Это все хорошо. Но если не сложилось, значит, не сложилось. Человек рождается не для того, чтобы иметь детей. Человек приходит дарить любовь, тем или иным манером. Это наша единственная обязанность перед Богом.

Однажды разразился ужасный скандал. Сеньора Кармен так и не узнала причины. Альтаграсия каждый раз закрывалась на несколько дней после таких крупных ссор, но в конце концов всегда возвращалась к домашним делам. Однако на сей раз затворничество все длилось и длилось, и, казалось, завершится оно, только если по прошествии дней или лет один из двух супругов покинет дом ногами вперед. Именно тогда, как сейчас Ирос, у ворот «Аргонавтов» появился огромный пес.

— Только того привел человек с каракасской канатной дороги. В подарок генералу Айяле от сеньора Франсиско.

— От брата Сеговии? — спросила Мариела.

— Его самого. Через него и сам Сеговия сюда попал. После смерти сеньоры Альтаграсии генералу Айяле нужен был помощник.

— А почему он решил подарить генералу собаку? — спросил Хесус.

— Чего не знаю, того не знаю. Но собака была такая большая и красивая, что сеньора согласилась выйти из мастерской.

За неделю пес расправился с садом. А однажды сожрал закуски, которые сеньора Кармен приготовила для заседания Боливарианского общества.

— Генерал разъярился и сказал, что избавится от пса. Он был породы мукучиес. Всегда жил в горах, а здесь, внизу, с ума сходил.

Тогда Альтаграсия нашла дрессировщика. Она хотела оставить пса себе, так что дрессировщик приходил каждый вечер. Сеньора Кармен помнила его как славного молодого человека. Очень скромного. Но у него случились какие-то проблемы, и в конце концов он переехал в «Аргонавты». Условия были такие: по утрам он должен помогать сеньоре в саду, а по вечерам дрессировать Невадито. За занятия он получал деньги, а работой в саду оплачивал стол и кров.

— Поначалу генерал не возражал, потому что сеньора выглядела счастливой. Сад потихоньку стал приходить в порядок, да и Невадито кое-каким фокусам научился. Даже сидел с сеньорой и работником, пока те подстригали газон или ухаживали за цветами, и так привык не портить сад. Словом, сеньора Альтаграсия, Невадито и парень этот дни напролет проводили вместе.

— Генерал стал ревновать? — с улыбкой спросила Мариела.

Сеньора Кармен кивнула — тоже с улыбкой.

— Сколько ему было лет?

— Чуть помладше сеньора Улисеса. И настоящий красавчик.

— А сеньоре Альтаграсии?

— А сеньоре Альтаграсии в ту пору лет шестьдесят с гаком было. Вряд ли меньше.

— Но это же абсурд. Все равно что к внуку ревновать, — заметила Мариела.

— Вы просто не были знакомы с сеньорой Аль-таграсией. Я в жизни своей не видала такой красивой и элегантной дамы. И теперь, когда и генерала, и сеньору прибрал Господь, я могу сказать: думаю, парень влюбился. А вот сеньора его просто жалела.

Ну, то есть кроме того, что он ей с Невадито и с садом помогал. Генералу, по-моему, это тоже было ясно. Они двое прекрасно понимали друг друга — во всем, за исключением любви.

— А откуда тогда ревность? — нетерпеливо спросил Хесус.

Сеньора Кармен снова улыбнулась и ответила: — Генерал ревновал к собаке.

37

Они любили ходить в тот парк, что лежит над посольством США, на два витка выше по склону. Сначала другие собачники пугались Ироса. Но потом поняли, что он, несмотря на размеры, ужасно робкий и хочет, только чтобы его оставили в покое. В хорошем настроении он играл в мячик. Или валялся — чесал спину, поднимая тучи пыли. С улицы он приносил такое количество земли, слюны и всяческой грязи, что Улисесу каждый день приходилось отмывать и его, и квартиру.

Однажды вечером, после утомительной операции по генеральной помывке, они посмотрели документальный фильм «Пес» — про человека по имени Джон Войтович, который 22 августа 1972 года попытался ограбить отделение банка «Чейс Манхэттен» в Бруклине. Ограбление вылилось в захват заложников, которых удерживали больше десяти часов. Закончилось дело в аэропорту Кеннеди, где второго злоумышленника, Сэла Натурале, застрелили. Необычнее всего в этом ограблении был мотив. Войтович заявил, что деньги ему нужны были на то, чтобы его жена, рожденная мужчиной по имени Эрнест Арон, сделала операцию по смене пола. Эта история легла в основу фильма Сидни Люмета «Собачий полдень». Любопытно, что в день ограбления Джон и Сэл заходили в кинотеатр на Сорок второй улице посмотреть «Крестного отца», чтобы придать себе храбрости. Выйдя из кино, Войтович написал записку, которую они во время ограбления отдали кассирше банка: «Мы сделаем вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. С уважением, Парни».

— Круто ведь, Ирос? Аль-Пачино играет Войтовича, а Джон Казале — Сэла Натурале. Те же актеры, что играли Майкла и Фредо Корлеоне, сыграли злодеев, которые пошли смотреть «Крестного отца» как учебное пособие по ограблению банков.

Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Номер не определяется». Улисес ответил.

— Время кончилось, Улисито, — сказали в трубке и отключились.

Он уставился на экран и только тут понял, что уже двадцатое декабря. Из-за Ироса он утратил всякое представление о времени. Скоро Рождество, потом Новый год, а там и неотвратимое 3 января.

«Улисито».

Он представил, как целится в голову звонившему и велит связаться с человеком на таможне, но вместо этого подсоединил старенький андроид к компьютеру USB-проводом и загрузил файл под названием «Апонте».

Однако перезванивать адвокату не стал. Занялся другим: нашел форум, посвященный леонберге-рам, а там — все, что нужно знать об уходе за шерстью и о питании. Ирос мог два дня не есть, а потом просто восстановить аппетит без видимых последствий. Оказалось, что у леонбергеров очень эффективный механизм саморегуляции. Хотя Улисес все же предпочитал, чтобы Ирос уминал целую миску, а потом в парке наваливал кучу выше, чему любой другой собаки.

На следующий день он поехал в «Аргонавты», чтобы вместе с Хесусом и Мариелой оценить сделанную работу. Они прошлись по дому и все проверили. Установленные вольеры ожидали новых жильцов. Северо безупречно справился с проводкой, строительными работами и подновлением стен и потолков. Сайту слегка не хватало наполнения, но в целом он был готов. Сеньора Кармен выгладила и аккуратно сложила форму для персонала, четыре комплекта с симпатичным собачьим принтом и логотипом фонда на груди.

— Почему всего четыре? — спросил Улисес.

— Мы не смогли сказать, точно ли начнем третьего января, и несколько врачей решили пока подождать, — сообщила Мариела.

Улисес кивнул и только ответил:

— Конечно.

Быстро прошлись по второму этажу, где оборудовали дополнительную смотровую, поскольку им подарили старую каталку.

— Этого в указаниях генерала нет, но здесь было совсем пусто, — оправдывалась Мариела.

— Отлично получилось, — сказал Улисес и посмотрел на часы. — Мне нужно идти. Если не вывести Ироса вовремя, он всю квартиру разнесет, — добавил он со смехом.

— Естественно, — сказал Хесус, с трудом подавляя недовольство.

Вернувшись в квартиру, Улисес первым делом насыпал Иросу поесть. Тот опустошил миску быстрее, чем обычно.

— Бедняга, ты оголодал совсем. Ладно, пошли уже гулять.

После прогулки Ироса стало рвать. Потом начались спазмы, после которых не выходило ничего, кроме желтой слюны. Он беспокойно сновал из одного конца квартиры в другой. Улисес утер ему слюну и погладил, пытаясь утешить. Приложив руку, вдруг почувствовал, что живот у Ироса трясется, так и ходит ходуном. Тогда он позвонил в «Аргонавты». Подошла Мариела.

— Он недавно ел? — спросила она, выслушав симптомы.

— Да нет, давно уже. Перед прогулкой.

— А много?

— Ну, полную миску.

— А бегал в парке много?

— Да, сегодня много бегал.

— Сколько времени прошло между едой и прогулкой?

— Я повел его сразу же после еды.

— Окей. Вези его сюда.

До машины они шли целую вечность. Ирос еле плелся. Иногда останавливался, его опять рвало, и он тянул хозяина обратно в сторону квартиры. Наконец удалось водворить его на заднее сиденье. Улисес стремительно вырулил со стоянки и рванул в «Аргонавты».

Хесус с Мариелой осмотрели его прямо в машине. Ирос не хотел вставать. Мариела пропальпировала живот.

— Как нам его вытащить? — спросил Улисес.

— Не знаю, надо ли. Здесь мы ему не поможем, — сказал Хесус.

— А куда нам тогда ехать?

— В клинику Сан-Роман. Не ближний свет, но там точно открыто.

Они втроем, как могли, втиснулись в машину и поехали.

Выяснилось, что у Ироса заворот кишок. Им повезло, что они быстро его привезли, потому что в таких случаях, особенно у крупных пород, часто бывают осложнения.

Мариела сказала, что Ироса нужно оперировать.

— Он выживет? — спросил Улисес.

— Конечно! Теперь уже все хорошо, он в надежных руках.

Через два часа Ироса вывезли из операционной. Он еще не отошел от наркоза. Живот был перевязан. Улисес погладил его по голове и расплакался.

— Я очень испугался, — сказал он, как бы извиняясь, Хесусу, Мариеле и ветеринару.

— Ничего страшного с ним не произошло, — ответил ветеринар. — Он останется здесь на ночь. Мы приготовим сеньору Иросу, как крупному экземпляру, отдельную палату.

— Президентский люкс, пожалуйста! — Улисес улыбался сквозь слезы.

После этого они вернулись в «Аргонавты».

— Спасибо, ребята, — сказал Улисес.

— Не за что. На то мы и здесь, — ответил Хесус.

— Правда, не переживай. С Иросом все будет хорошо, — добавила Мариела.

— Мне так стыдно.

— Да что ты! Вот бы все так любили своих собак. Никогда не стесняйся плакать из-за собаки, — сказал Хесус.

— Я не только об этом. Мне стыдно, что мы не смогли прооперировать его дома. В штаб-квартире фонда. Завтра же решу этот вопрос. Клянусь. — И на сей раз он говорил серьезно.

38

Вся эта ситуация с собакой и дрессировщиком могла бы, как в комедии Шекспира, закончиться смехом. Но по иронии судьбы близнецы как раз тогда вернулись в отчий дом. У Паулины в квартире был ремонт, а Пауль приехал из Штатов сделать новые документы и податься уже на европейскую визу.

— Начался ад кромешный, — сказала сеньора Кармен. — Паулина, бедняжка, влюбилась в дрессировщика, но тот ни на кого не смотрел, кроме сеньоры. А Пауль разобиделся, что в его комнате мать сделала мастерскую.

Из-за постоянных ссор с генералом сеньора Альтаграсия и раньше ночевала раз от раза в мастерской. А после появления Невадито совсем туда переселилась. Якобы там самый мощный кондиционер во всем доме и Невадито от этого лучше спит. Никто не спорил — но и не отваживался спросить, почему она берет пса с собой в постель.

— Молодой хозяин Пауль очень сердился. Пришлось купить ему новую кровать и выделить комнатку на втором этаже — ту самую, где генерал провел последние годы.

С матерью он даже не здоровался. Говорил, она плохо пахнет, совсем себя запустила, спятила.

— Вот уж это неправда была. Пахло от нее собакой, которую она сама и мыла раз в неделю. Ну и волос собачьих на одежде у нее тоже хватало. Но с ума она не сходила.

Ссоры совсем доконали дрессировщика, и он ушел, бросив наполовину приведенный в порядок сад.

— Я думала, теперь все поуляжется, но тогда они напустились на собаку. Генерала я понимаю — все-таки речь шла о его жене. Но детям-то что с того, что мать берет собаку в постель? Из чистой злобы над родной мамой издевались. А потом пес умер очень странной смертью, и все закончилось трагедией.

Сначала думали, Невадито сбежал. Кто-то оставил открытыми автоматические ворота, он вышел и заблудился.

— Сеньора была в отчаянии. Напечатала кучу объявлений о пропаже и развесила по всему Каракасу. И вот подумайте только, какими гаденышами на поверку вышли ее детки: лучшего момента уехать не нашли. Паулина заявила, что поживет у подруги, а Пауль однажды явился и сказал, мол, виза готова. И с концами. То не отставали от сеньоры, совсем ее извели, а теперь покинули наедине с горем. Пауль вообще больше не приезжал, даже на похороны родителей.

В доме воцарилось тяжелое молчание. Генерал Айяла часами колесил по городу, искал Невадито. Сеньора Альтаграсия все глаза выплакала. Пока однажды, бродя по саду, не учуяла запах.

Никто так и не понял, как псу удалось перепрыгнуть решетку, а потом еще и угодить в яму, вроде могильной, на склоне горы.

— Там его и похоронили. Невадито считайте что первый покойник в этом доме.

— А отчего же он умер? — спросил Хесус.

— Грот этот очень узкий. Не знаю. Может, внутрь забрался, а наружу выбраться не смог. Или сломал лапу да так там и остался.

— Но в таком случае было бы слышно, как он лает и воет, верно? — сказала Мариела.

— Сеньора тоже так считала. После смерти Невадито она окончательно закрылась в мастерской и никого и ничего знать не желала. Только меня впускала. Я носила ей еду, меняла постельное белье, прибиралась в комнате и в ванной.

— А чем она занималась? — спросила Мариела.

— Да как обычно. Иногда рисовала, но в основном писала. Я однажды спросила, что она пишет. Она сказала, мемуары. И там будет вся правда. А когда она закончит, сразу умрет. Так и вышло. Сеньора приняла целый пузырек таблеток и умерла. Я нашла ее во дворике мастерской.

— А мемуары она дописала? — спросила Мариела.

— Знать не знаю, а врать не стану. Генерал чуть с ума не сошел от горя. И угрызений совести. Говорил, это он ее убил. Пришлось даже класть его в лечебницу. Два месяца он там пролежал, а когда вышел, уже не был прежним. Тогда-то он как раз начал подбирать бездомных животинок на улице и навсегда запретил своим детям переступать порог этого дома. Начали поговаривать, что он и вправду тронулся умом. Надо же такое болтать про самого генерала Айялу! Его ведь все уважали.

— Генерал винил детей?

— На словах никогда. Но в глубине души, думаю, винил. Закрадывалась ему мысль, что это они убили Невадито. А без Невадито сеньора не захотела жить дальше.

39

Во вторник, 2 января, в шесть сорок пять утра, когда кофейная гуща еще оседала в выпитых залпом чашках, в дверь «Аргонавтов» позвонили.

— Адвокат, — сказал Хесус.

С Улисесом они в последний раз говорили вечером 24 декабря, поздравляли друг друга с Рождеством. Он извинился, что не приедет на праздничный ужин в «Аргонавты», — ни на секунду не может отойти от выздоравливающего Ироса. После этого он пропал, а они не хотели его беспокоить.

«Правильно Мариела сделала, что собрала чемоданы», — подумал Хесус. Он подошел к домофону и снял трубку:

— Кто там?

— Доброе утро! Это доктор Апонте, — произнес хрипловатый голос.

Сеньора Кармен схватилась за сердце. Мариела не отреагировала.

— Минутку, — сказал Хесус и пошел к парадному входу. Открыл дверь и спустился по ступенькам крыльца. Медленно, выверяя каждый шаг. Вот сад, вот лежат собаки, при виде Хесуса они подняли уши, вот столик рядом с клумбами, который так и не решились передвинуть.

Он пересек мощеную дорожку и открыл калитку. Навстречу ему шагнул пожилой мужчина в костюме и галстуке. Хесус уловил запах очень хорошего, смутно знакомого ему одеколона.

— Доброе утро! — еще раз поздоровался он и крепко пожал Хесусу руку. — Я доктор Ариэль Апонте, душеприказчик, назначенный генералом Айялой. Простите, что я так рано и без предупреждения, но время поджимает, — сказал он, постучав по прозрачному корпусу дорогущих наручных часов.

Хесуса сверкание часов ослепило. Старик сверкал и улыбкой. За спиной у него посреди улицы стояли два грузовика.

— Вы приехали вывезти вещи? — пробормотал Хесус.

— Какие вещи? Я привез все, чего не хватало. Улисес с вами не говорил, что ли? Наверное, не видел еще мое сообщение. Вчера вечером нам удалось растаможить оборудование и вообще все, что застряло. Могу я войти? — Не дожидаясь ответа, он махнул водителям и направился к дому.

Хесус стоял и смотрел, как из кабин выпрыгивают водители и три грузчика. Они достали тележки и начали разгрузку.

В кухне Хесус застал обрадованную сеньору Кармен, хорошо знакомую, по-видимому, с доктором Апонте. Мариела вытаращила глаза, как бы прося у Хесуса пояснений.

— У нас получилось, любимая, — только и сказал он.

Сеньора Кармен и доктор Апонте на секунду прекратили весело щебетать друг с другом.

— У нас почти все готово. После того как ребятки выгрузят оборудование и корм, нужно провести осмотр и, если все в порядке, подписать кучу бумажек. Может, вы позвоните Улисесу? Пусть просыпается и приезжает.

— Сию минуту, — сказал Хесус и взял телефон.

— Вы позавтракали, доктор? — осведомилась сеньора Кармен.

— Давно уже.

— Точь-в-точь как генерал. Я еще, бывало, не встану, а генерал уже позавтракал.

— Дисциплину не пропьешь. Что сказал Улисес?

— Аж заорал от радости. Уже мчится, — довольно сообщил Хесус.

— Да уж, есть от чего прийти в восторг. Давайте вы мне пока покажете, что сделали? Заодно и грузчиков направим, что куда ставить. Все быстрее будет.

На доктора Апонте большое впечатление произвели перемены в доме старого друга.

— Даже брата, а не друга, — сказал он.

Улисес нашел их всех в саду. Сонни, Фредо и Майкл моментально узнали доктора Апонте, набросились на него и испачкали штанины костюма. Сначала старик не сопротивлялся, но когда они собрались наскочить во второй раз, зычно крикнул:

— Sit!

Все трое тут же уселись.

— Мартин вообще не умел воспитывать собак. Я хоть немного пообтесал этих бандитов. — Доктор Апонте безуспешно пытался оттереть носовым платком пятна глины.

— Так, значит, вы получили мое сообщение, — сказал Улисес.

— Да, получил. Об этом мы еще поговорим. А пока что нам нужно подписать гору бумаг. Пойдемте?

Они вернулись в дом и расселись вокруг кухонного стола, на котором доктор Апонте оставил папку с документами.

— Это новые документы по фонду. Вот устав, в нем расписаны должности и условия. А здесь фиксируется выполненная вами работа. В этой папочке, Улисес, бумаги на квартиру. Мариела, Хесус, это вам. Как и сообщил Мартин в своем письме, касательно вас есть особый пункт: если фонд эффективно проработает пять лет, дом ваш. Пожалуйста, прочтите внимательно, прежде чем подписывать. А я пока раздобуду чем бы нам чокнуться.

— В такую рань, доктор? — удивилась сеньора Кармен.

— Пока они все это прочтут, самое время будет, — ответил доктор Апонте и подмигнул ей. И вышел из кухни.

Улисес заметил, что шаг у него такой же твердый, как у сына: любопытно, что тот, образец вульгарности, так отличается от него и внешностью, и манерами, а в таких вот незначительных деталях они похожи.

Доктор Ариэль Апонте вернулся с бутылкой шампанского.

— Давайте положим ее в холодильник, Кармен. Апельсиновый сок у вас есть? Выждем до одиннадцати и намешаем мимоз.

Когда все оборудование было разгружено, а все бумаги подписаны, они снова отправились поглядеть на помещения, предназначенные под клинику.

— К завтрашнему дню все должно быть распаковано и подключено. Журналисты ведь придут, правильно я понимаю? — сказал доктор Апонте.

— Наша пиарщица разослала информацию. Но откликнулись немногие, — ответила Мариела.

— Если хоть один явится, уже неплохо. Слушайте, я не могу дожидаться одиннадцати. Мне нужно идти. Давайте уже выпьем! — скомандовал доктор.

Все занялись приготовлением коктейлей. Доктор Апонте произнес лаконичный, но трогательный тост:

— За фонд «Симпатия к собакам» и за тебя, Мартин, где бы ты ни был! Мы выполнили твою волю, дружище.

Мариела пригубила и отставила бокал. У нее полились слезы. Состоявшийся фонд успокоил бурю ее страхов, так что по животу разлилось тепло. Вечером она обрадует Хесуса новостью. Ее тело — само по себе добрая примета, оно сильнее любого ночного кошмара, прошлого или будущего, и отныне все будет только лучше.

Перед уходом доктор Апонте спросил, что решили делать с садом.

— Мартина это очень волновало.

— Ну, — ответил Хесус, — мы подумали, что оставим сад собакам генерала. Потом, когда их уже не будет, может, отведем под большие вольеры. Посмотрим.

Доктор Апонте внимательно выслушал, задумался на минуту и сказал:

— Не знаю, следует ли сильно расширять пространство приюта. Песики здесь должны быть счастливы, окружены заботой, но и находить новый дом должны как можно быстрее. Ключевой момент в успешной работе такого места — активная ротация, если вы меня понимаете. Не надо, чтобы песики задерживались здесь надолго. Ждать, пока тебя возьмут в семью, ужасно. — Последние слова он произнес, в упор глядя на Улисеса, и на отвердевшее его лицо легла внезапная тень печали.

40

Улисес решил не ходить на открытие. Он хотел только одного: запереться с Иросом в квартире и смотреть кино. План состоял в том, чтобы выключиться из жизни самое меньшее на месяц и отложить будущее на потом. Но через неделю его вызвал доктор Апонте.

Доктор все еще пребывал в волнении от того, какую работу они проделали по созданию фонда.

Улисес постарался разделить его восторги, но на самом деле уже чувствовал себя в этой истории посторонним. Он кивал и рассматривал дипломы на стене и фотографии на письменном столе. И считал минуты до того момента, как можно будет вернуться домой, к Иросу.

Доктор Апонте вдруг переменил тему и сказал:

— Надо же, убить меня удумал! От Эдгардито я любой подлости ожидал, но тут даже удивился. — Старик по-прежнему улыбался, хотя во взгляде появился надрыв.

Улисес встрепенулся.

— Извините, но я не понимаю. Если вы знали, что за человек ваш сын, зачем тогда доверили ему дело Мартина?

— Хотел дать последний шанс. Или убедиться, что он полный идиот. Не знаю. Но я рад, что ты, несмотря ни на что, справился. Мартин в тебе не ошибся.

Мартин Айяла и Ариэль Апонте познакомились в сиротском приюте «Дети Божии» в Сан-Хосе-де-Авила в начале сороковых.

— Мартина усыновили в десять лет. Мне тогда было семь вроде. Политэмигранты времен Гомеса. В Париже у них от легочной болезни умер сын. Когда они пришли за Мартином, он притащил меня с собой в приемную и сказал, что меня должны усыновить вместе с ним. Монахиня, которая все это оформляла, сказала: нет, не получится, берут его одного. А Мартин, не выпуская моей руки, заявил: «Мы вам не щенки, нечего нас разделять». И пришлось этим людям взять нас обоих. Правда, потом я все равно попал в другую семью, но Мартин был такой вот парень. Хотя, конечно же, мы именно щенки и были. Все мы псы из одной стаи. Сироты, вдовцы, да еще и бесплодные, как сам Освободитель. По сиротам заранее не поймешь, из хороших они или из плохих. Мне вот не повезло. Слышал новость про Эдгардо? Он, оказывается, в розыске по какому-то делу о подставных фирмах.

— Эдгардо приемный? — удивился Улисес.

— Да.

— А Паулина с братом?

— Нет. Они особый случай. Альтаграсия долго лечилась от бесплодия. У нее было несколько выкидышей, но потом все-таки родились близнецы.

— Значит, Эдгардо и дети Мартина давно знакомы.

— Конечно, с самого детства.

— Понятно.

— Улисес, детей в этом мире навалом. Труднее с отцами. Дети сами должны найти себе отца. — Он помолчал и продолжил: — В восемнадцать лет Мартин пошел в армию. И там встретил генерала Пинсона. А я поступил на юридический в Центральный университет и там встретил доктора Артеагу. Без него я бы сейчас здесь не сидел. — Он ткнул большим пальцем в стену, увешанную дипломами и наградами, у себя за спиной. — Альтаграсия зря так настаивала на потомстве. Паулина оказалась гиеной, ни перед чем не остановится, а братец ее и вовсе зомби. Мартин тоже ошибался. Возможно, поэтому он сделал ставку на тебя. Квартира теперь твоя. И еще он просил передать тебе это. — Доктор Апонте протянул Улисесу конверт.

— Письмо?.

Когда Улисес пришел домой, Ирос спал. После операции он стал медлительнее и ленивее. Иногда приходилось заставлять его спуститься хотя бы в скверик перед домом справить нужду. Фильмы ему, казалось, разонравились, и Улисес начал читать вслух. Сделал целую подборку лучшей литературы про собак. Обычно Улисес зачитывал фрагмент, а потом на основе него импровизировал. Полностью они прочитали один-единственный текст, который вроде бы пришелся Иросу очень по душе: историческую легенду о Невадо, псе Симона Боливара, Освободителя, написанную Тулио Фебресом Кордеро.

Невадо у Фебреса Кордеро выглядел этаким Аргусом, если бы тот не остался охранять Итаку, а отправился с Одиссеем на Троянскую войну. В истории этой было куда больше легендарного, чем исторического, но Ирос не возражал. Он внимательно смотрел на читавшего Улисеса и начинал тяжело дышать, когда тот особым чувством переходил к эпичным моментам книги.

Ирос проснулся, поднял громадную голову и завилял хвостом.

Улисес прошел в спальню, переоделся, взял с тумбочки зеленый том полного собрания сочинений Борхеса и прошествовал к гамаку у балкона. Ирос тут же подтрусил и лег рядом. Из всей библиотеки Улисеса эта книга больше всего походила на «Книгу перемен». Обычно он открывал ее наугад. На этот раз выпал один из его любимых рассказов, «Бессмертный».

Это история человека, который отправляется на поиски Города Бессмертных и по дороге встречает самого Гомера. Более того, в конце он понимает, что он сам и есть Гомер. За ним, словно пес, следует троглодит. И Вот рассказчик, размышляя о своем спутнике, говорит: «Троглодит был столь простым и жалким, что вызвал у меня в памяти образ Аргуса, старого умирающего пса из „Одиссеи". Поэтому я назвал его Аргусом и попытался обучить этому имени. Сколько я ни бился, все было тщетно. Моя воля, строгость и упорство потерпели крах. Он оставался неподвижен, его глаза тоже, и казалось, он не слышит звуков, которые я старался ему втолковать.

Он стоял всего в нескольких шагах, но как будто пребывал очень далеко».

Улисес посмотрел на Ироса; тот лежал у его ног, глядя в какую-то точку вселенной.

Потом человеку снится сон, в котором троглодит наконец научается говорить и произносит: «Аргус, пес Улисса».

Улисес уснул с тяжелой книгой на груди. Ему приснилось, что на него обрушивается гора Авила. Сверху льется нескончаемый поток камней. Уже погребенный, он вдруг узнал синие кошачьи глаза и проснулся.

Ирос спал. Пора было на прогулку в скверик. Улисес с трудом растолкал пса, то ласково воркуя, то ворча. Взял садовую лопатку и полиэтиленовый пакет, чтобы убрать непременную гору экскрементов, и они вышли.

Лифт спустился на первый этаж, двери открылись, и Улисес нос к носу столкнулся с Паулиной.

Секунду спустя он осознал. Перед ним стоял мужчина, как две капли воды похожий на Паулину.

41

Улисес не знал, что до переезда в «Аргонавты» семья Мартина жила именно в этой квартире.

— Я не ожидал встретить тебя в лифте. Особенно с таким огромным псом. Никогда не видел собаки красивее.

Пауль был точной копией Паулины, только приятнее. Глаза он, как и сестра, унаследовал от отца и это Улисеса смущало. К тому же он совсем не походил на зомби, что бы там ни говорил доктор Ариэль Апонте. Вполне скромный, воспитанный человек. Пока они гуляли с собакой, Пауль рассказал, что приехал навестить могилы родителей и в последний раз посмотреть на квартиру, прежде чем уехать из Венесуэлы навсегда. Ну и заодно познакомиться с Улисесом. Он сожалел, что в последние годы его не было рядом, а после смерти отца случилось столько всего ужасного.

— Ты, наверное, и так уже знаешь, что семья у нас особенная. Точнее, была. Остались только мы с Паулиной. В любом случае мне кажется, прекрасно, что «Аргонавты» стали приютом для собак. Думаю, мама с папой были бы довольны.

К квартире Пауль с Паулиной были сильнее привязаны. Просто от ностальгии.

— Именно ее мы считаем родным домом. А в чем прелесть «Аргонавтов», мы никогда не понимали.

— Тот дом меняется, когда никто не видит, — признался Улисес и рассказал о видении в библиотеке, когда сеньор Сеговия вынырнул из тайника, которого он потом так и не нашел.

— У этих двоих точно тайные способности, — сказал Пауль, улыбаясь и пошевеливая пальцами. — Этот вот браслетик мне Пако подарил. Я однажды ездил к нему, хотел снять короткометражку о хранителе «Гумбольдта». Но так и не снял. Он сказал, если не буду браслет снимать, проживу до ста лет. С самим Сеговией я знаком не был, но очень расстроился, когда он умер.

— А как ты узнал?

— Эдгардито сообщил. Потом я узнал, что он очень плохо с тобой поступил. Да и Паулина тоже.

— Мафиози он оказался, Эдгардито этот.

— Он всегда такой был. На него куча фирм записана. Сейчас, наверное, отсиживается где-нибудь.

— И Паулина тоже всегда была такая?

Пауль склонил голову набок, вздохнул и сказал: — Не то чтобы. Квартиру мы, вообще-то, по ее вине потеряли. Вся эта история с замужеством была ради того, чтобы спровоцировать старика. Чтобы он испугался и переписал квартиру на нее с условием, что она за тебя не выйдет. Можешь мне поверить. Она просчиталась. Но она тебя любила, я знаю. Какое-то время любила. А про папу и говорить нечего. Он тебя любил как сына.

По Паулю было не понять, что он чувствует. Он походил на красивую статую.

— Я ничего не знал. И клянусь, я никак не влиял на Мартина, чтобы он сделал меня наследником. Вам хоть что-то досталось?

— Не переживай. Паулине много чего досталось. А я ничего и не хотел. Так и сказал папе в последний раз, когда мы виделись.

Пауль собирался стать режиссером. Он не был обделен талантом и поступил в престижную киношколу в Праге.

— Я хотел быть как Милош Форман. Снимать шедевры. Вот такая мечта. Но на самом деле нет ничего лучше итальянского неореализма. Сухих, мучительных, жестких фильмов.

В конце концов он переехал в Амстердам и пошел учиться на курсы писательского мастерства.

— Там и живу, уже много лет.

— Ты писатель?

— Нет. Меня прибило к велосипедному бизнесу.

В Голландии велосипеды практически заменили автотранспорт. На каждого жителя страны приходится минимум по одному. Я много чем занимался, но пару лет назад открыл свою фирму. Совершил, так сказать, революцию в этой сфере и снискал успех. Жаловаться не на что.

Однажды к нему приехали друзья, и они вместе катались на катере по каналам. Он наизусть знал маршрут, но тут вдруг обратил внимание на то, что бубнил аудиогид. Внимание Пауля привлекли два факта. Первый: в Амстердаме крадут от шестидесяти до восьмидесяти тысяч велосипедов в год. Второй: служба охраны каналов за такой же период выуживает из воды пятнадцать тысяч велосипедов. И он тут же понял, что первая статистика ошибочна. Многие велосипеды, о краже которых заявляли владельцы, просто падали в каналы.

«Интересно, а муниципалы об этом знают?» — подумал он первым делом. На следующее утро за завтраком поискал в интернете и довольно быстро нашел несколько статей на нужную тему. Проблема оказалась гораздо сложнее: некоторые воришки просто доезжали на краденом велосипеде куда надо и сбрасывали его в канал. Пауль подсчитал, что количество краденых велосипедов — учитывая краденые и впоследствии сброшенные — колеблется между шестьюдесятью пятью и семьюдесятью семью с половиной тысячами в год.

Все репортажи, в общем, задавались одним вопросом: как получается, что в каналах оказывается целых пятнадцать тысяч? Некоторые объясняли этот факт знаменитой любовью амстердамцев, да и всех нидерландцев, к пиву. Многие велосипедисты валились в каналы с пьяных глаз. С другой стороны, влияла экономика. Велосипедов в Голландии столько, что они там куда дешевле, чем в любой другой стране, где люди больше ездят на машинах, поэтому человеку обычно нет разницы — отремонтировать велосипед или купить новый.

Голландия невероятно продвинулась вперед не только в области экологического законодательства, потребления марихуаны и регламентации зон терпимости, но и добилась чуда более удивительного, чем замена автотранспорта великами: на голландских улицах не было бездомных собак и бездомных людей.

— По крайней мере, в Амстердаме их почти не увидишь.

Пауль предположил, что между обилием велосипедов и отсутствием бездомных людей и животных существует связь. Собаки находятся под защитой суровых законов, запрещающих жестокое обращение. А бездомные могут рассчитывать на гостеприимные приюты, где их ждет постель и стол.

— Амстердамцы позволяют себе бросать велосипеды где попало, красть их или швырять в каналы не из-за дешевизны, не по пьяни и не потому, что им нужно куда-то срочно добраться темной ночью. А потому, что велосипеды в Амстердаме являют собой то же, во что в Каракасе превратились собаки: объект немилосердия.

Пауль стал чаще гулять по каналам и во время прогулок оттачивал свой план по решению велосипедной проблемы.

С учетом открытой им обратной пропорциональной зависимости между малым количеством бездомных и большим количеством велосипедов требовалось привлечь внимание амстердамской общественности к преступному обращению с последними. В интернете он как-то раз нашел статью про киборгэтику. Это была перспективная ветвь философии, занимавшаяся, ввиду наступления неминуемого технологического прогресса, при котором все больше места на рынке труда будет принадлежать роботам, условиями их труда и предполагаемыми правами. Не побудить ли сограждан к размышлению на похожую тему: экстраполяция прав животных на изобретения, которые так или иначе связывают нас с далеким прошлым? Разве колесо или огонь не живут подле нас так долго, что перешли из практико-предметной категории в категорию духов — в первоначальном смысле этого слова? Разве велосипед или кофейник не являются истинными домашними духами?

Велоэтика, новая этика велосипедов, могла привести к масштабным последствиям. Если удастся значительно снизить количество выбрасываемых в каналы велосипедов, а Пауль на это рассчитывал, продажи упадут. Это падение, которое сначала негативно скажется на секторе, можно будет нейтрализовать за счет дарения излишков производства тем, кто не может себе позволить покупку железного друга. Объект дарения не облагается налогами. А это, в свою очередь, снизит статистику краж. И увеличит экспорт голландских велосипедов за границу.

— Вот оно, мое изобретение: велоэтика. У меня консалтинговая фирма, называется Bicyclethics. Шедевр я так и не снял, но всего этого не было бы без кино. Знаешь, чем я вдохновлялся?

Улисес покачал головой.

— «Похитителями велосипедов» Витторио де Сики. Этот фильм изменил мою жизнь. Абсолютно гениальный. Ты видел?

— Конечно. У меня диск есть. Хочешь, посмотрим?

— Серьезно?

В эту минуту Ирос встал и, отфыркиваясь, ушел спать.

Улисес нашел картину в итальянском разделе своей фильмотеки. Они сели на диван перед телевизором и дружно, как братья, уставились в экран.

42

— Интересно, как сложилась жизнь этого мальчи ка, — сказал Улисес, когда они досмотрели.

— Мальчика? Его зовут Энцо Стайола. Он снял ся еще в паре фильмов, а потом стал простым учителем математики.

— Откуда ты знаешь?

— Я все про итальянский неореализм знаю.

— Но я говорил не про актера, а про персонаж. Он же свидетель ужасного унижения отца. Как такое можно пережить? Как восстановиться?

— Через любовь, полагаю, — произнес Пауль не очень уверенно.

— С Вито Корлеоне такого бы не случилось. Тот, кто осмелился бы спереть велосипед у него, мог сразу считаться покойником.

— Возможно. Но у большинства из нас крадут велосипеды, а мы ничего не можем с этим поделать.

Фильм перекликался с одной из самых тяжелых психологических травм Пауля.

— Необъяснимое ощущение, как будто у тебя что-то отняли. Что-то очень важное. Может, самое важное в твоей жизни, хоть ты и не знаешь, что именно. Я только недавно стал привыкать к этому чувству. Моя психолог говорит, оно часто встречается. Но в молодости, в подростковом возрасте, я думал, что один несу такой крест. И поэтому всю свою ярость направил на родителей. Винил только их.

Учеба в Праге обернулась провалом. В Нью-Йоркскую киношколу его даже не приняли. Тогда-то, летом, Пауль вернулся в Каракас, чтобы решить, что делать дальше.

— Я был в очень плохом состоянии. А дома застал полный кошмар.

Паулина тоже переехала к родителям на время ремонта квартиры. Мать завела огромную собаку, которая переворачивала все вокруг вверх дном. Дрессировал ее тип, ничегошеньки не знавший о собаках.

— Он был влюблен в маму. По крайней мере, он так говорил. Мошенник, в общем. Но хуже всех вел себя отец. Он ничего не хотел знать. Совсем отстранился и только орал на нас, а мы орали в ответ еще громче, и вся эта семейная злоба подпитывалась, пока не разразился пожар.

Однажды Пауль лежал в своей новой комнате — старую отвели под мастерскую матери — и листал брошюру писательских курсов в Амстердаме. Он вышел в туалет, а когда вернулся, на его кровати уже восседал пес — изгваздав покрывало грязными лапами, в пасти он держал брошюру.

— Я просто взбесился. Схватил ремень и стал его хлестать, пока он с визгом не бросился вниз по лестнице. Разразился страшный скандал. Мама сказала, если я еще раз хоть пальцем дотронусь до собаки, она меня из дома выгонит. Я взял машину, уехал и вернулся только на следующий день. Когда я подходил к крыльцу, меня встретил Невадито. Подошел, виляя хвостом, и облизал мне руку. Я не мог поверить. Мне стало стыдно. Он как Христос, подумал я. Подставляет другую щеку. Всё прощает. Бесконечно любит. Я не могу этого вытерпеть. И тогда я решил его убить.

Улисес с трудом осознал последние слова. За окном совсем стемнело. Он посмотрел на браслет Пауля, походивший на четки, и вспомнил про дона Пако. Сколько тот еще проживет на своем каменном корабле? Кто придет на его похороны?

— Не то чтобы прямо решил, как я тебе сейчас рассказываю. Это мне стало понятно только после нескольких лет терапии. А тогда намерение было бессознательным. Как будто я хотел дать Богу возможность доказать, что Он существует. Ослепить меня, как Павла на пути в Дамаск, потому что я не мог представить, как это ко мне проявляют такую чистую любовь, а я никак не поплатился за свою вину, меня никак не наказали. Эта бессознательная сила и заставила меня вечером, когда все уже спали, подбросить огромную кость от свиной отбивной в миску с кормом. Я знал, что мама очень следит, чтобы там не оказывалось ничего лишнего. Потому и поступил так — знал, что мама обожает Невадито. Утром я встал пораньше, вышел в сад и убедился, что пес мертв. Взвалил его на тележку и отвез в грот, который обнаружил несколько лет назад на склоне в парке Лос-Чоррос. Этот склон видно из сада. Через два дня я уехал из дома. Не мог видеть маму в таком горе. Поселился в Амстердаме и до сегодняшнего дня не возвращался.

— И зачем ты мне все это рассказываешь? Чтобы я тебя убил? — спросил Улисес.

— Не самая плохая мысль.

— Лучше еще посмотрим кино.

— Какое?

— «Крестный отец»?

Пауль взглянул на часы:

— Почти одиннадцать. А я никогда не ограничиваюсь одной частью.

— Значит, просидим всю ночь. Я тебя отвезу в аэропорт. Во сколько у тебя рейс?

— В семь. Только надо будет еще заехать в отель за чемоданом.

— Никаких проблем.

Они посмотрели все три фильма. В перерывах делали бутерброды и разговаривали. Примерно в девять утра они уснули на диване в гостиной. Улисес потом вспоминал, как несколькими часами ранее в окнах начал пробиваться рассвет, и тогда он вдруг подумал, что Пауль самый странный, умный и искренний человек из всех, с кем он был знаком.

Проснулись незадолго до полудня. Улисес пошел к себе в комнату быстренько принять душ и переодеться. Ирос спал у него на кровати. Улисес прилег рядом. Пес открыл глаза и повернулся к нему. Улисес почесал его под шеей, и пес вытянул все четыре лапы.

— Ах ты жулик, — сказал Улисес и поцеловал его в уши. — Скоро вернусь.

Пауль остановился в роскошном отеле у площади Ла-Кастельяна. Улисес подождал в машине, пока он забирал чемодан. Потом они заправились на колонке на углу проспекта Франсиско де Миранды и поехали дальше.

— Хочешь, остановимся, арепами перекусим? Мы же не завтракали.

— Слушай, а «Король жареной рыбы» еще существует? Здорово было бы там пообедать до отъезда. Время у нас есть.

— Понятия не имею, но можем попытать счастья.

В час дня они уже въезжали в Ла-Гуайру. Народу на дороге в субботу было много, поэтому к шоссе на побережье вывернули не сразу. Знаменитый приморский ресторан оказался открыт. Они припарковались под пальмой. Заказали дораду на гриле с жареным плантаном и ледяное пиво. Говорили мало, в основном молча смаковали еду и смотрели на море.

Упиваясь солнцем и соленым ветром, Улисес подумал, что их страна заслуживает второго шанса. Представил, что однажды диктатура падет и следующее правительство объявит о восстановлении канатной дороги на участке Авила — Макуто. Со стороны увидел, как он сам перемахивает гору на канатке, а тем временем подводная лодка «Гнаде» через тайную пещеру уплывает из реки Гуайре, поднимается на поверхность в Карибском море, ныряет в Атлантику и навсегда удаляется в сторону Германии.

Он высадил Пауля у ближайшего к стойкам Air France входа. Летел Пауль до Парижа, а оттуда добирался до Амстердама на поезде. На прощание они пожали друг другу руки.

— Спасибо за все, Улисес. Вот моя визитка, будешь в Амстердаме — звони.

— Тебе спасибо, Пауль. Хорошего полета!

На пути домой Улисеса охватило странное умиротворение. У въезда в туннель Бокерон-Н случилось ДТП, так что дорога вышла долгой. Он не мог дождаться, когда уже доберется до квартиры и уляжется спать в обнимку со своим псом.

В просторной гостиной не осталось и эха слов, которыми они с Паулем обменивались больше двенадцати часов подряд. Ирос не вышел встретить его.

«Окопался в спальне», — подумал Улисес.

Он прилег на диван. На стеклянном столе, между обложками от дисков и подставками под стаканы валялся браслет. Пауль положил его на конверт с письмом от Мартина.

Улисес взял браслет двумя пальцами, приподнял и рассмотрел, словно насекомое. Схватил конверт, перевернул и понял, что его открывали. Положил обратно.

«Он покончит жизнь самоубийством», — подумал он. И надел браслет.

На кровати в спальне Ироса не оказалось. Улисес сделал два шага и увидел его на полу в странной позе: спиной к двери, морда в узком пространстве между тумбочкой и стеной.

Падая, Ирос стащил за собой покрывало, испачканное рвотой и кровью.

43

— Доброе утро, сеньор Кан! Вас беспокоит секретарь доктора Ариэля Апонте.

Через несколько недель после смерти Ироса стало известно о самоубийстве Эдгардо Апонте в США. Его нашли в ванне собственной квартиры в Майами. Смерть наступила от потери крови. Улисес позвонил доктору Апонте и выразил соболезнования, хотя к тому моменту было уже ясно, что Ироса убил не кто иной, как Эдгардо. Охранник видел, как на парковку въезжает черная «Тойота-Королла», а на записях с камер в холле Эдгардо входил в лифт вместе с еще одним мужчиной.

Хесус и Мариела провели вскрытие, и оказалось, что Ирос умер не от заворота кишок, как они предполагали. Его отравили.

Доктор Апонте сомневался, что его сын совершил самоубийство.

— Я проведу собственное расследование. Как что-то узнаю — расскажу. Спасибо, что позвонил.

Я это очень ценю. Особенно после того, что мой сын тебе сделал.

Секретарь сообщила, что у доктора Апонте готово свидетельство о разводе Улисеса и сеньоры Паулины Айялы, которое он хочет вручить Улисесу лично.

Доктор Апонте встретил его объятием. Улисес узнал тот же одеколон, которым до последнего дня, даже на четвертой стадии эмфиземы легких, даже в халате и тапочках, пользовался Мартин.

— Я тут поднимал бумаги Эдгардо и нашел твое соглашение о раздельном проживании. Вижу: год-то еще не прошел. Я был вынужден кое-кого вызвонить и немножко похимичить с датами. Не знаю, как Паулина не сообразила, что вы все еще женаты. Мартин это не предусмотрел, да и я тоже.

— Что не предусмотрел?

— Поскольку развод не был завершен, Паулина могла бы потребовать себе часть квартиры. Завещание вполне однозначное, но прожженный адвокат вроде Эдгардо нашел бы лазейку. По меньшей мере, чтобы вынудить тебя к сделке.

— Вот оно что, — сказал Улисес. — В таком случае большое спасибо!

— Не за что. Так о чем бишь я? Мало-помалу я эту головоломку разгадал. Думаю, и ты тоже.

От Хесуса с Мариелой Улисес узнал, что за рулем черной «короллы» сидел Эдгардо Апонте. И ему стало ясно, что за первым звонком Надин, повлекшим их близость, стояла Паулина. Оспаривание завещания и психологическая аутопсия были частью того же фарса — собственно, психиатр Мигель Ардилес не стеснялся это признать.

Как Паулина вышла на Надин? Улисес предположил, что у Надин могли быть отношения с Эдгардо — в конце концов, она часто меняла мужчин, если верить сеньоре Кандо. Когда заработал план по возвращению Наулине дома и квартиры. Надин решили использовать.

— Вряд ли она им сильно помогла, — сказал Ули сес, — разве только передала какую то информацию. Помню, несколько раз она отговаривала меня ехать работать в «Аргонавты».

Доктор Апонте внимательно слушал.

— Но не исключено и другое: возможно, узнав о плане, Надин использовала Эдгардо, чтобы снежа встретиться со мной. Она чувствовала себя загнанной в угол, так сказать. Отсюда ее внезапные исчезновения, перепады настроения, слезы.

— А зачем она хотела снова с тобой встретиться?

— Не знаю. Чтобы предупредить. Или, может, любила меня.

Доктор Апонте улыбнулся.

— Отрицать этого нельзя, Улисес, но ты должен знать, что Надин, или Мария Элена — так ведь ее по-настоящему звали, — должна была Эдгардито десять тысяч долларов.

— Да, этого я не знал. Но в последний раз, когда мы разговаривали, она была сильно расстроена. И вроде бы не притворялась.

— Может, ее как раз и мучило чувство вины, если она тебя любила, но предала. По-видимому, в тот же вечер она в последний раз поехала к Эдгардо и заявила, что так продолжаться не может. Возможно, по глупости стала угрожать, что все тебе расскажет или уйдет из дома. Так или иначе, в тот же вечер зарегистрирован звонок с номера Паулины на номер мужа Марии Элены. Мне еще не удалось выяснить точно, но, скорее всего, она его науськала. Не исключено, что даже отправила ему компрометирующие фото и видео Марии Элены. Тут у нее все получилось: одним выстрелом убила двух зайцев.

— Трех зайцев, — сказал Улисес, вспомнив про дочку Надин. У него начинала болеть голова. — Паулина убила трех зайцев. Тремя выстрелами.

— Страшная трагедия. Ну, это моя версия событий. Здесь я мало что могу сделать. Но очень постараюсь, чтобы в Штатах ее прижучили.

Доктор Апонте пытался доказать связь Паулины с мутными фирмами Эдгардо. В Майами она оказалась как раз в качестве его подставного лица.

— Кажется, она сообразила, что Эдгардо потерял квартиру и дом, потому что у нее за спиной пытался подкупить тебя. Тогда она слила его прессе. Я сейчас занимаюсь одним партнером Эдгардо в Майами; тоже та еще сволочь и, само собой, трахает Паулину. Но я еще в процессе. Большего пока сказать не могу. Она с тобой связывалась?

— Паулина? Нет, давно уже. Думаете, свяжется?

— От Паулины можно чего угодно ожидать. Бдительности терять нельзя, хотя по самому больному месту тебя вроде бы уже ударили. Точно так же они поступили с родной матерью, бедняжкой Альтаграсией.

Улисес подумал об Иросе и почувствовал, что сейчас упадет в обморок.

Квартиру не взламывали. Кто-то открыл Апонте с подельником стоянку и квартиру. Скорее всего, они украли комплект ключей у Надин. Или она сама отдала их Эдгардо. Может, она поэтому плакала? Потому что безвозвратно предала его? Может, Эдгардо с Паулиной хотели убить их обоих? А муж Надин просто их опередил. Как теперь узнать?

Но больше всего Улисеса мучило подозрение, что в деле замешан Пауль. Он, казалось, совершенно искренне рассказывал о своей жизни — за исключением одной детали. В «Убийстве Разгневанного» Альтаграсии утверждала, что Невадито, как и Ироса, отравили. И винила не Пауля, а Мартина.

Мемуары Альтаграсии заполнили для Улисеса важные пустоты в картине жизни семейства Айяла. Рукопись навела его на некоторые следы и познакомила с рядом второстепенных персонажей. Он много говорил с сеньорой Кармен, а в одной папке из мастерской нашел визитную карточку дрессировщика. Дрессировщик переехал в Канаду, но электронная почта у него не изменилась. После долгих уговоров он согласился поговорить по «Скайпу». Улисес рассказал ему всю историю фонда «Симпатия к собакам» вплоть до смерти Ироса. Только тогда дрессировщик оттаял и сам разговорился. Он подтвердил версию, изложенную в «Убийстве Разгневанного». Сеньора Альтаграсия связывалась с ним и просила о последней услуге: проникнуть в грот в парке Лос-Чоррос, сфотографировать труп Невадито и схоронить.

— И вы согласились?

— Я для Альтаграсии что угодно бы сделал, — сказал дрессировщик, отказавшийся включать камеру на время разговора.

— А зачем ей нужны были фотографии?

— Она хотела знать, не отравили ли Невадито.

И так оно и было: ее дети его отравили.

— Как это можно понять по фотографиям?

— Точно не знаю, но вы даже не представляете, на что способны эти близнецы.

Эта беседа окончательно сбила Улисеса с толку, поскольку она совпадала с некоторыми свидетельствами сеньоры Кармен, но расходилась с версией Пауля относительно орудия убийства — свиной кости, а также с обвинениями в адрес Мартина в мемуарах Альтаграсии. С другой стороны, Кармен рассказывала, что пес спал в мастерской сеньоры Альтаграсии. Как тогда Пауль подсунул ему кость? Невадито, получается, даже рядом не было. И откуда Пауль знал, что кость окажется смертоносной?

— Я хочу уехать, — сказал Улисес доктору Апонте. — Продать квартиру и уехать. Не хотите ее купить?

Доктор Апонте нервно заморгал.

— Сейчас не лучший момент для продажи, сам знаешь.

— Ничего страшного. Предлагаю так: вы делаете оценку, говорите мне, сколько готовы предложить, а я соглашаюсь или не соглашаюсь. Как вам мысль?

Улисес и доктор Апонте заключили сделку по телефону неделю спустя. Квартиру оценили в двести пятьдесят тысяч долларов. Доктор Апонте предложил пятьдесят тысяч. Договорились, что десять тысяч Улисес получит наличными сразу же, а остаток будет переведен на счет, который он откроет в новой стране.

— Куда ты едешь, Улисито?

— В Амстердам.

— Понимаю. Подъезжай завтра в офис. Поговорим о твоих планах, может, я чем-то помогу.

44

В Амстердаме Улисес снял комнату в апарт-отеле у Центрального вокзала. Каждый день он уходил рано утром и возвращался под вечер, совершенно измотанный бюрократическими процедурами.

— Ты можешь попросить политического убежища в Амстердаме. Я тебе соберу кейс, — сказал доктор Апонте.

Они записали несколько интервью о фонде «Симпатия к собакам», в стиле «жизненные истории». Мариела и Хесус, например, рассказывали о преследованиях после убийства Тора, только на сей раз Улисес тоже выступал в качестве жертвы. Доктор Апонте собрал все сведения о Паулине как подставном лице Эдгардо в США и ее возможной связи с его «самоубийством». Также пришлось обнародовать убийство Ироса. Все досье строилось на связи убийства Тора, убийства Ироса и смерти Эдгардо.

На третий день в Амстердаме Улисес подал документы. Потом открыл банковский счет, и доктор Апонте перевел ему оставшиеся деньги от продажи квартиры.

Разобравшись со срочными делами, Улисес начал выходить на прогулки. И сразу же убедился, что Пауль не врал: в Амстердаме было полно велосипедов, тысячи и тысячи, зато почти не встречалось бездомных людей и бездомных собак. Ему понравилось бродить по чуть-чуть, едва заметно искривленным улицам, выводившим всякий раз к новому каналу. Эта география — как будто разлился и начал подсыхать стакан воды — напоминала ему архитектуру «Аргонавтов», только под открытым небом и без потрясений.

Он записался на бесплатные курсы голландского от муниципалитета. Начинающий с нуля мог выучить язык на приличном уровне за два года. Два года он будет блуждать по городу Бессмертных, как троглодит, подумал Улисес, как единственный уличный пес в Амстердаме, пока во сне не произнесет первые слова.

Он уже месяц прожил в городе, когда во время очередной прогулки наткнулся на длинную очередь перед маленьким серым зданием, домом № 263 по каналу Принсенграхт. Понял, что это дом Анны Франк, и тоже встал в очередь.

Знакомство с домом оказалось душераздирающим, но у Улисеса проскользнула мысль, что это идеальное место, чтобы сидеть взаперти и писать. Дом Анны Франк как вариация норы, придуманной Кафкой, который и был ее истинным отцом, а вовсе не Отто Франк — это еще Филип Рот заметил. Улисесу понравился музейный магазин, потому что там не торговали магнитиками и кофейными чашками с изображениями Анны Франк. Единственное, что там продавалось, кроме открыток, — сам «Дневник». На двадцати языках, я разных форматах. Ули гсс купил испанское издание и открытку, которую можно было бы отправить дону Пако, хотя он пре красно знал, что не отправит.

Он вспомнил про последнее письмо Мартина, которое после отъезда из Венесуэлы всегда носил с собой. Как и визитку Пауля.

Спуистраат, дом 303.

Он помнил адрес наизусть. Напротив должно было находиться кафе «Цварт», знаменитое место встречи писателей.

Он почувствовал, что письмо и визитка в кармане пальто сделались тяжелыми, будто камни. Выйдя из музея, решился и сел на трамвай до центра. Нашел свободное место и пошарил во внутреннем кармане старого пальто, подаренного доктором Апонте. Пальто было слишком теплое для мая, но защищало от ветра.

Вынул листочки, которые уже послушно сгибались и разгибались, словно лепестки дрессированного цветка, и прочел:

Дорогой Улисито!

Если ты читаешь это письмо, значит, обустройство фонда в «Аргонавтах» прошло успешно. Поздравляю! Ты добрался до этой точки, следовательно, смог выплыть из того дерьма, которое меня окружает или окружало. Теперь мне уже точно не нужно объяснять тебе, что за чудовищ мы с Альтаграсией в недобрый час породили в пробирке. Прости, если тебя забрызгало. Надеюсь, не сильно. Ты, возможно, обижен, что я тебя не предупредил ни про наследство, ни про то, что вообще тебя ждет, но я радовался как ребенок, составляя завещание. Человек должен покидать мир с чистой совестью, сознавая, что дал ему все, что мог, но не стану отрицать: когда за тобой остается выгребная яма, в этом тоже есть свое очарование.

Не знаю, почему меня так потянуло на скатоло-гию в этом последнем письме. В таких случаях предполагается говорить что-то возвышенное. Как Гёте, например: «Больше света!» А мне, честно тебе признаюсь, хочется прокричать: «Больше дерьма!» Ну, что поделаешь. Такой у меня, видно, способ восставать против смерти. Я долгие годы жил в страхе смерти. Когда у тебя эмфизема легких, то понимаешь, что жизнь — это вентиль, он все заворачивается и заворачивается, и воздуха поступает все меньше и меньше. Каждое твое слово, каждая прогулка, каждый внезапный приступ хохота или ярости — истраченная доза воздуха из маленького кислородного баллончика, который нам дается при рождении. И теперь, заметь, я понимаю, что это у всех так. Эмфизема, по крайней мере, обостряет слух, и ты начинаешь слышать, как вентиль закрывается. А это, если вдуматься, преимущество. Нет ничего ужаснее, чем умереть, не осознавая, что умираешь.

Не пережив эту последнюю вечную секунду.

Думаю, у тебя было достаточно времени, чтобы продолжить изыскания в библиотеке. Не надейся, что я тебе разъясню происходящее там. Для меня самого это загадка. Быть может, и к галерее ты присмотрелся повнимательнее. Ее собрал генерал Пинсон на основе каталога, опубликованного поместьем Анауко, тем, где сейчас Музей колониального искусства и где когда-то жил Боливар. Там у них самая полная и старая коллекция портретов Освободителя. Купив дом, я убрал оттуда одну-единственную репродукцию. Портрет Хуана Висенте де Боливара, отца Симона. Ты читал про этого типа? Сукин сын, негодяй самого низкого пошиба. Тиран и сексуальный извращенец. Единственная его заслуга состоит в том, что он зачал Боливара и помер, когда его славному отпрыску едва исполнилось три года. Но за эти три года Боливар успел испытать всю злость, которая только может уместиться в душе сироты. И силой этой злости наш герой создал собственную легенду, а заодно сделал легендарной всю Латинскую Америку. Боливар был сирота и вдовец, да еще и бесплодный. Таков наш общий отец. Мы все — семена в этой пустыне.

В последнее время меня занимает вопрос, верил ли Боливар в Бога. Глупости, конечно. Все равно что спрашивать у Бога, верит ли Он в Бога. Я долгие годы пытался понять личность Освободителя. Сначала меня больше всего восхищала его военная карьера. Потом любовные подвиги. Потом — эти его минуты ужасающей ясности ума, когда он понимал, что ничто не имеет смысла. Я прошел все этапы и продолжал искать то, о чем и сам сперва не догадывался: я искал в трещинках статуи след крови. Но этого следа не существует, Улисес. Ни в одной битве Боливар не получил ни царапины. По крайней мере, так утверждают историки. Да и в письмах его нет ни слова о ранениях. Странно, правда?

Я не нашел крови, зато нашел кое-что получше. Что-то, что стоит всей пролитой крови: слезу.

В коробке, которую тебе передал Сеговия, ты, вероятно, обнаружил хронику Тулио Фебреса Кордеро.

С литературной точки зрения это очень слабая книга, но каждый раз, читая ее, я плачу навзрыд. Честное слово, Улисито. Этот эпизод, когда после окончательной победы при Карабобо к Боливару подходит индеец Тинхака и говорит: «Ох, господин генерал, убили нашу собаку!» Боливар видит пса, пронзенного копьем. Белоснежная спина залита кровью. И тогда Боливар понимает, как дорого обошлась эта война. «В тишине созерцал он печальнейшую картину и вдруг, с горечью и отчаянием рванув поводья, пустил коня прочь. В его пламенных очах сверкнула слеза, слеза глубокой скорби».

Сегодня, конечно, в это никто уже не верит.

И очень зря. Лучше бы мы верили, лучше бы представляли себе время от времени эту одинокую слезу, потому что она все меняет. Нигде больше во всей истории Венесуэлы и нигде среди тысяч страниц, написанных о жизни Освободителя, не говорится об этой слезе. Многие скажут, невелик писатель Тулио Фебрес Кордеро. Может, оно и так, но он один сумел выбить слезу из статуи. А если это не признак хорошего писателя, то я не знаю тогда, что признак.

Я и сам уже не понимаю, что несу. Кстати, надеюсь, ты читаешь это письмо в постели, а рядом спит Надин, милая шелковистая девочка. А если нет, значит, ты неудачник, Улисито. В любом случае, возможно, тебя утешит тот факт, что стране нашей осталось недолго. Столько подлостей по отношению к собакам, Божиим созданиям, не могут остаться безнаказанными. Мы не заслуживаем лучшей судьбы.

Не спрашивай — хотя ты и так не можешь, — откуда я все это знаю. Отец, как известно, всегда знает или должен знать больше, чем его дети.

Мартин

45

Он вышел из трамвая на остановке, подсказанной приложением в телефоне, и вскоре определил улицу Спуистраат. Вдалеке виднелся фасад кафе «Цварт». Сел за столик на улице, у самого тротуара. Напротив стоял дом № 303, кирпичное здание с книжным магазином на первом этаже.

Улисес заказал кофе и, не успела официантка отойти, увидел его. На нем было короткое пальто и легкий шарф, больше похожий на цветастый платок. Шляпа а-ля Гэй Тализ немного закрывала лицо, но, вне всяких сомнений, это был он. В одной руке он нес пакет из супермаркета «Альберт Хейн», в другой — пакет из книжного «Атенеум». С такого расстояния и в таком наряде он походил на Алена Делона в «Самурае».

Не глядя по сторонам, Пауль поднялся по лестнице, вставил ключ в замок большой дряхлой двери и вошел в дом.

Улисес немного пригнулся и нашел взглядом окно третьего этажа.

Кто убил Невадито? Мартин, как утверждала Альтаграсия? Или Пауль, как он сам признался? Была ли Альтаграсия влюблена в своего пса? Кто лгал?

Отец, мать или сын? Или правда в этой семье — слепая зона? Может, к этому и сводится семья? К цепи секретов, о которых не следует распространяться посторонним? Может, Пауль солгал, чтобы обелить отца или мать? Или он так дал понять Улисесу, что по-прежнему надеется, что Бог ослепит его, как Павла на пути в Дамаск?

У Улисеса заболела шея. Наверху загорелся желтый огонек. Он узнал силуэт, все еще в пальто и шляпе. В неверном свете на лице ярче выделялись синие кошачьи глаза.

Пауль отошел от окна, и свет погас.

Улисес вытащил телефон и увидел новость. Глубокой ночью (по венесуэльскому времени) сильный пожар, причина которого оставалась неизвестной, поглотил отель «Гумбольдт». Уже появились видео, на которых отель горел высоко в каракасской ночи, как факел. Как стартующая в облаке пламени ракета. Ближе к утру ситуация полностью вышла из-под контроля: распространился слух, что на самом деле это не пожар, а извержение вулкана, тысячелетиями дремавшего, если верить легенде, в недрах Авилы.

«Дон Пако, — подумал Улисес. — Можно надеяться, он пошел ко дну вместе со своим кораблем».

Вспомнил про Надин. Милую и шелковистую, как сказал Мартин.

У него зачесалось запястье. Он оттянул браслет кверху, и бусины идеально симметрично распределились по сторонам нити.

Официантка принесла кофе.

Улисес Кан выпил его в три глотка и обжег язык. Внимательно осмотрел гущу. Встал, оставил пару монеток на столике в кафе «Цварт» и ушел.

Благодарности

Я хочу выразить самую искреннюю благодарность людям, чьи ценные комментарии, замечания и подсказки превратили мою рукопись в книгу: Густаво Герреро, Хорхе Мансанилье, Пилар Рейес, Пилар Альварес и Каролине Реойо.

Примечания

1

Для начала я хотела бы сказать, что родители, мужья, дети, любовники и друзья, конечно, очень хороши, но все же они не собаки (англ.).

2

После потопа (фр.). Также название стихотворения в прозе из книги «Озарения» Артюра Рембо (1886). — Здесь и далее прим, перев.

3

Имеются в виду американцы Эрик и Лайл Менендесы, убившие в 1989 г. своих родителей. В настоящее время отбывают пожизненное заключение. На суде утверждали, что долгие годы подвергались сексуальному насилию со стороны отца.

4

«Сендеро луминосо» («Сияющий путь») — перуанская маоистская организация, созданная в 1970 г. Известна жестоким отношением к «врагам рабочего класса». В Перу признана террористической.

5

Форт Тьюна — крупный комплекс военных учреждений в Каракасе.

6

«Оставьте упованья» (um.) — часть фразы (как правило, бытующей в русскоязычных текстах в форме «Оставь надежду, всяк сюда входящий») на вратах Ада в «Божественной комедии» Данте.

7

Сосредоточенная на себе (англ.).

Content

Кальдерон Родриго Бланко Симпатия

Симпатия Родриго Бланко Кальдерон

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

II

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

III

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Благодарности

Примечания