Александр Наумов

Спецзона для бывших

Вместо пролога

Старенький компьютер в редакции районной газеты небольшого сибирского городка достался мне в наследство от предшественника — журналиста «со стажем», которого не так давно проводили на заслуженный отдых. Человек он был, что называется, вполне заурядный, писавший немного и, кажется, весьма бестолково, как отзывались теперь о нем его же бывшие коллеги. Да и сам он, похоже, не питал на свой счет иллюзий, поскольку на рабочем столе в его компьютере была заведена всего одна папка с творческими материалами, да и те не отличались разнообразием — в папке были одни интервью. К тому же мой предшественник был искушенным педантом, поскольку все его материалы были озаглавлены не иначе как «Интервью-5», «Интервью-6» или «Интервью-7». И таких интервью в папке оказалось сорок два! Заканчивалась папка еще более оригинальным файлом «Послесловие автора», что меня, безусловно, заинтриговало. Поспешно открыв файл, я прочитал следующее: «Итак, все интервью закончены, обработаны, собраны в один текст, и я отчетливо теперь понимаю, что они никогда не будут опубликованы. Никогда. Потому что герои этой рукописи на самом деле антигерои. Они преступники, негодяи, злодеи, получившие по заслугам. Они отбывают длительные срока за особо тяжкие преступления в колонии строгого режима для бывших сотрудников силовых структур. Этих людей нельзя назвать обычными осужденными. В своей прошлой жизни они достигли определенного положения, социального статуса, достатка. И вдруг — зона. Нары в два яруса. Бирка на груди. И одинаковая для всех пайка в столовой. По этапу в спецзону прибывают заключенные со всей России. Ни в одной другой стране мира подобной колонии не существует. Таких заключенных везде содержат на общих основаниях с другими заключенными. И только в России за ними прочно закрепился статус: б/с — бывший сотрудник, или просто — бывший. А в средствах массовой информации к ним прочно прилипло еще одно определение: «оборотни в погонах». С конца 90-х годов тема таких «оборотней» в буквальном смысле будоражит российское общество. О них пишут в газетах, говорят по радио, снимают сюжеты на телеканалах. Проблему исследуют аналитики, приводятся различные точки зрения, кроме… точки зрения самих обвиняемых. Моя рукопись восполняет этот пробел. Впрочем, сомневаюсь, что нынешнее общество готово слушать осужденных… Так зачем же я писал эту книгу? Зачем лелеял мечту о массовых тиражах? И о рецензиях в прессе? Хотя, конечно, куда же без рецензий-то… И без массовых тиражей… Но теперь я уже не знаю, зачем вводил себя в заблуждение. Зачем лгал самому себе. Зачем писал «на корзину», в стол, про запас. Стоп! Возможно, я действительно писал в стол, для будущих поколений читателей. В таком случае, мне обязательно нужно пояснить им, далеким потомкам, при каких же обстоятельства родилась эта странная (для нашего времени) рукопись. Итак, начну обо всем по-порядку.

Все началось с обычного редакционного задания. Главный редактор поручил мне 4 сентября 20… года написать репортаж из местной колонии. Через КПП зоны я прошел 5 сентября под присмотром сопровождающего сотрудника. Когда мы вышли на плац, и я с оправданным любопытством начал оглядываться по сторонам, неожиданно громко раздался пронзительный вой сирены. Словно по команде, с разных сторон залаяли собаки. Мимо нас пробежали несколько сотрудников. Лица их были слегка озадачены, как бывают озадаченными лица людей, столкнувшихся с неизвестностью. Да и мой добровольный гид тоже заметно занервничал и быстро направился к одному из зданий. Я поспешил за ним. По крутой металлической лестнице, похожей на пожарный спуск, мы поднялись на второй этаж. Сотрудник толкнул дверь с кривой табличкой «Нарядная». И мы оказались в тесном и душном помещении.

Нарядчиком был здоровый и краснолицый зэк по фамилии Мурашов, о чем сообщала бирка на его груди. Сотрудник сказал ему:

— Значит так, Ефрем, проведи журналиста по зоне. Заведи в отряды. Если возникнут вопросы, то расскажи, поясни, короче, сам сообразишь, что можно говорить и чего нельзя. Кстати, можешь рассказать и свою историю. Потом прочитаешь про себя в местной газете. Ну, что, ты все понял?

Краснолицый кивнул. Сотрудник вышел. Сирена перестала выть. За окном нарядной кто-то громко и гнусаво захохотал. Опять послышался топот ног, потом глухой удар и чье-то невнятное бормотание. Наконец, все стихло.

— Так-так, значит, вы журналист, — неприятно осклабился Мурашов. — Семь лет сижу в этой зоне, и за семь лет — вы первый журналист в колонии. Как вы сюда попали?

Пожав плечами, я пробормотал:

— Через КПП.

Нарядчик опять осклабился.

— И о чем же собираетесь писать?

— О жизни в колонии.

Из горла нарядчика вдруг вырвался неприятный короткий смешок. В углу нарядной стояла ширма, за которой все время что-то двигалось. После смеха нарядчика ширма опять зашевелилась. Взмахнув руками, нарядчик вдруг резко ткнул пальцем в какую-то книгу на своем рабочем столе:

— Вот здесь уже давно все написано.

Указанное издание оказалось словарем уголовной лексики с подписью на внутренней стороне обложки: «Ефрему Леонидовичу для расширения и без того широкого кругозора в этой области».

— В свое время эту занятную книжку мне подарил прокурор области, — пояснил нарядчик. — Разве мог я тогда предположить, что уголовный жаргон придется изучать не по книге. А на строгом режиме. Сменив костюм на робу с биркой.

Как оказалось, Мурашов занимал должность помощника прокурора в одной из районных прокуратур в Забайкалье. Однажды к нему пришли «лица в штатском» и предложили поехать вместе с ними.

— Они показали мне свои красные корочки, проводили в машину и отвезли в следственный изолятор.

Неделю его держали в одиночке, а когда решили перевести в общую камеру, приготовили «сюрприз».

— В камере находилось двадцать два человека. Среди них замечаю несколько знакомых лиц, начинаю перебирать в памяти, где же раньше встречал их… Как вдруг — гром среди ясного неба! — отчетливо сознаю, что троих заключенных в свое время я сам отправил в тюрьму, — сказав это, Ефрем морщится, словно от зубной боли. — Все трое — бывшие милиционеры, которых я самолично арестовывал. Ситуация?! Ну, думаю, двум смертям не бывать…

Первое, что он услышал, было:

— Раздевайся!

Замешкавшись, он стал блуждать взглядом по сокамерникам. Пытаясь разглядеть в их лицах серьезность намерений. Как вдруг услышал новый приказ:

— Трусы тоже не забудь снять!

Потом один из заключенных подбежал к нему и стал внимательно оглядывать с головы до ног.

— Все чисто, вшей нет, — подытожил осматривавший.

Новичку разрешили одеться.

…Скомкав мысли, Ефрем смотрит в окно, за которым — гнетущий пейзаж колонии. Серые стены, подпирающие такие же серые крыши. Полоска асфальта вдоль выбеленного забора.

— Кто знает, как поступит в той или иной ситуации, — медленно произносит он, отворачиваясь от окна. — Вон Леха в первый день чуть драться не полез… Алексей! Расскажи журналисту про свой первый тюремный день.

За ширмой опять началось движение. А потом раздался приглушенный голос:

— Чего рассказать-то?

— Да ты выйди сюда, Алеша, — позвал Мурашов.

У бывшего спецназовца Алексея есть орден Мужества, привезенный с чеченской войны. Сообщив об этом факте, Мурашов счел нужным пояснить:

— Судья сказала ему на суде: «Ты привык убивать на войне! Ты стал убивать и потом, вернувшись домой!» Верно, Алексей, привык ты убивать-то? — последние слова Мурашов произнес с особенной интонацией, очевидно, намекавшей на какой-то прежний разговор.

— Но это же не так, — из-за ширмы выглядывает высокий и скуластый парень, подходит к столу, и в подтверждение слов припечатывает к столу тяжелый кулак. — Не так все было…

— У всех не так, — миролюбиво поддакивает Ефрем.

Его напарнику сидеть в зоне двадцать лет. Отвлекая от мыслей, клином осевших в мозгах, Ефрем переводит разговор на другую тему.

— Ты лучше вспомни, как тебя встретили в СИЗО. Вшей искали?

— Искали.

— Ну?

— Чего «ну»?

— Как искали?

— Да никак.

Мурашов уже начал выходить из терпения.

— Ты не темни, Алексей, ты же мне рассказывал. Значит, когда тебя втолкнули в камеру и закрыли за тобой дверь, ты услышал разговор двух зеков. Верно? О чем они говорили?

— Один сказал другому: «Пробей новичка!»

— Камера была большая?

— Нары в три ряда…

— Что было дальше? — не унимается Мурашов.

— От стены отошел какой-то человек. И пошел на меня.

— Ну а ты что?

— Я подумал, что сейчас будут насиловать. И принял боксерскую стойку.

— Во как! — Ефрем с неподдельным восхищением посмотрел на бывшего спецназовца, потом повернулся в мою сторону. — Ну откуда же ему было знать, что на блатном жаргоне слово «пробить» означает «проверить»?

— На меня тут же закричали: «Ты чего, мужик?», — пояснил Алексей. — Понятное дело, что драться со мной никто не собирался.

— Так это ты только сейчас понял? — с иронией переспросил Мурашов, и даже присвистнул. — Плохи твои дела, Леха, плохи. Для такого тормоза, как ты, время в колонии покажется вечностью.

— Угомонись, Леонидович…

— Я-то угомонился, а вот ты, — и Мурашов на мгновенье задумался, — сходи-ка, Леша, на свежий воздух, мне с человеком поговорить надо.

Перед тем, как пойти во двор колонии, Алексей счел нужным завершить свой немногословный рассказ:

— Тот человек, что приказал проверить меня, потом сказал: «Оставь его», то есть меня в покое приказал оставить. Вот и вся проверка.

— Но учтите, — повернувшись ко мне, пояснил Мурашов, — если в камере сомневаются, что новичок без вшей, его тут же стригут, кхе-кхе… с головы до пят.

Алексей вышел из помещения. В тот же момент на рабочем столе Ефрема зазвонил телефон.

— Нарядная. Нарядчик Мурашов.

Ефрем недолго слушает абонента, произносит «Сейчас, узнаю», перебирает бумаги на столе, опять откликается в телефонную трубку.

Закончив разговор, он поднимает голову и неожиданно спрашивает:

— Хотите, расскажу, за что меня посадили? У меня трое детей от первого брака, на них идут алименты. И я задумался: как жить? где брать средства? Как прокурорскому работнику, мне нельзя было подрабатывать, кроме преподавательской деятельности. И тогда я решил продавать свои мозги. Я стал обеспечивать правовую основу коммерческих фирм — составлять для них документы, имеющие юридическую силу. Этим самым я, возможно, нарушил служебную дисциплину, поскольку таким образом подрабатывал, но я не нарушал своими действиями Уголовный Кодекс. В суде мне говорили: «Ваши расходы превышают доходы». Я соглашался и отвечал, что готов объяснить, почему так происходит. И объяснял, но… Суды наши работают по принципу: «Покажи человека, и я подберу ему статью».

В очередной раз глянув в окно, мой собеседник сам себя прерывает:

— На обед пошли.

За окном тянется процессия осужденных. В общей колонне их робы сливаются в одну черную массу, двигающуюся живой рекой.

Я смотрю на часы.

— Не волнуйтесь, мне торопиться некуда. Я никуда не пойду, — говорит Мурашов. — Я обедаю здесь, в нарядной, мне разрешают. Сам готовлю, вот плитка. У меня, знаете ли, желудок… И что они там, в столовой, приготовят — это еще вопрос, гм… вопрос жизни и смерти, кхе-кхе… подсыплют чего-нибудь…

— Подсыплют? В самом деле?

— Да нет, это я так сказал.

— Слово не воробей…

— Согласен.

— Вас пытались отравить?

— Меня пытались убить. Здесь, в зоне. Специально этапом заслали сюда человека…

Сделав паузу, он продолжил:

— Вы знаете, на второй день, когда я попал в следственный изолятор, мне сообщили, кто из криминальных авторитетов контролирует СИЗО. И мне сказали: «Смотрящий за централом в курсе твоего дела». В том смысле, что криминальная среда не будет мне мстить как бывшему сотруднику правоохранительной системы. А мстить стали совсем другие структуры…

Живая река за окном потекла в обратном направлении — первые отобедавшие осужденные возвращались в свои отряды.

Глянув в окно, нарядчик воскликнул:

— Ну, что, пойдем. В десятый отряд. Если хотите.

Десятый отряд — простойный, или невыводной: обитателям десятого отряда не разрешают работать. Здесь сидят за особо тяжкие преступления, осужденные на большие сроки.

— Слушай, — обращается Мурашов к дневальному, — нужно кого-нибудь поразговорчивее… вот, журналисту показать — пусть побеседует, расскажет о своем деле…

Нарядчику можно ходить по территории всей зоны. Среди других осужденных, лишенных такой привилегии, он чувствует себя хозяином положения.

— Поразговорчивее? Сейчас найдем… кого-нибудь… найду, конечно, найду, — торопливо повторяет дневальный, — а вы пока проходите сюда, в помещение, проходите…

Мы заходим в тесный квадрат помещения для служебного пользования. Стол, табурет, лавка. На стенах — картинки с полуобнаженными красотками.

— Чай будете пить? — суетится дневальный.

Я отказываюсь, Мурашов неопределенно хмыкает.

— А? Нет? — продолжает дневальный. — Ну, тогда я вам другое предложу, погодите немножко…

Он скрывается в дверях, но уже через минуту опять появляется на пороге, в руках — две кружки.

— Угощайтесь, пожалуйста.

Мурашов молча берет кружку, я снова отказываюсь.

— Да это же сок! — восклицает дневальный.

Стакан сока в зоне — роскошь большая, тем более в невыводном отряде. Брикет сока — это покупка в ларьке. На деньги, которые можно снимать с личного счета. Простойная бригада не работает, деньги на личный счет не идут…

Брикетик сока могли прислать только в посылке из дома.

Я смотрю на Мурашова. Он пьет сок с таким невозмутимым видом, словно этот стакан — своеобразная дань нарядчику.

— А знаете, за что я на самом деле попал в колонию? — вдруг спрашивает меня Мурашов. — Обвинили меня в получении взятки! Которой я не получал…

Но договорить Мурашов не успевает.

— Вызывали? — в помещение заходит мужчина лет тридцати.

Руки вытянуты вдоль туловища. На голове «американское» кепи с большим козырьком.

Предлагаю ему присесть и рассказать историю своего преступления.

— А что тут рассказывать, до судимости я жил в Красноярском крае…

— Ты погоди, Паша, — вмешивается Мурашов. — Лучше сразу поясни человеку: раскаиваешься?

— В чем?

— В своем преступлении.

Павел молча смотрит на Мурашова.

— Где вы работали? — спрашиваю я.

— В Управлении по борьбе с организованной преступностью.

…История Павла похожа на киношный детектив. Его арестовали вместе с членами банды, в которой он был «своим среди чужих» — внедренным агентом УБОПа.

— У меня было оружие, за которое мне впоследствии вменили статью — за незаконное хранение. Арестовали меня сотрудники УВД. Я говорил им: «Позвоните в УБОП, я сам сотрудник, работал по заданию». А мне в ответ: «Оружие было?» — «Было» — «Незарегистрированное?» — «Нет, конечно» — «Ну, вот и сиди». Хотя абсурд… кто же в банде пойдет оружие регистрировать!

— И это все ваше преступление?

— Нет, это было только началом моих злоключений. Девять месяцев меня продержали в СИЗО. Экспертиза показала, что мое оружие в преступлениях, совершенных бандой, не участвовал

о. Я не стрелял из него. Меня выпускают на подписку 4 невыезде. И тут оказывается, что из УБОПа меня уже давно уволили…

Пополнив армию безработных, бывший оперативник стал искать способ быстро поправить свое материальное положение.

— На подписку меня отпустили в сентябре, а суд был назначен на ноябрь. Мне нужны были деньги, чтобы кормить жену и малолетнего ребенка. И я стал искать способ разбогатеть. В один прекрасный день я знакомлюсь с человеком, который кажется мне во всех отношениях достойным доверия. Вдвоем мы разрабатываем план наших действий, которые в скором времени претворяем в жизнь. Мы попадаем в квартиру одного коммерсанта, жену которого знал мой подельник, берем их деньги и уходим.

— А хозяева где были?

— Муж — в своей фирме, а жена — дома.

— И она спокойно отдала деньги?

— Да нет, конечно, она… сопротивлялась.

— Что было дальше?

— Я взял нож и зарезал ее.

— Вот так запросто убил человека?

— Да почему запросто? Она очень сильно кричала, и меня это просто раздражало. Поэтому я решил покончить с ней побыстрее.

— Ты погоди, Паша, не торопись, — вдруг вклинился в разговор Мурашов. — За «просто убил» двадцать лет не дают. Следовательно, ты убил с особой жестокостью.

— Ну, да, сначала отрезал язык, чтобы не кричала, потом — уши…

Мурашов даже присвистнул:

— А уши-то зачем?

— Да шутка это. Просто убил. И точка на этом.

— Как же вас поймали? — спрашиваю я.

— Попались мы по глупости подельника. Он должен был кому-то отдать большой долг. Тот человек работал в милиции, и когда подельник пришел к нему, то вернул долг, дурак, крупными купюрами — теми самыми, что мы украли. А его приятель возьми да пошути, дескать, какие большие деньги, такие же купюры недавно исчезли из такой-то квартиры… Напарник тут же побелел, затрясся весь, словом, сам себя выдал. Его взяли на понт, а он клюнул. Ну в самом деле, откуда они могли бы знать, какие купюры исчезли. Мы вообще, кстати, имитировали в квартире убийство жены ее собственным мужем. Они часто ссорились, он нередко ей угрожал, мы все это знали… и я сказал подельнику: «Бери только деньги. Чтобы ни одна вещь из квартиры не исчезла!» Но он, идиот, стянул еще кольцо, снял с трупа. Потом кольцо нашли у него дома, и это стало уликой при обвинении… А тогда, сразу после кражи, оперативники первым делом задержали мужа, допросили как надо, и он тут же, в кабинете оперов, «чистосердечно» признался в убийстве собственной жены. Правда он чего-то там пытался говорить о деньгах, что пропали, но о них вспомнили уже потом, позднее… когда через несколько дней появился мой напарник в кабинете у знакомого милиционера с деньгами. Мужа выпускают из СИЗО как несостоявшегося убийцу, а нас — на его место, в камеру. Потом был суд, и мне по совокупности двух уголовных дел — ведь я совершил кражу и убийство, будучи на подписке, — так вот, дают по совокупности двадцать два года лишения свободы. Три года я уже отсидел. Если повезет, на волю выйду, когда мне будет почти пятьдесят лет.

Павел берет свою кепку, мнет ее, прижимает к груди и неожиданно говорит:

— А вообще-то я ни в чем не раскаиваюсь. Коснись сейчас, я бы, не задумываясь, все повторил. Знаете, сколько мы взяли денег? Там хватило бы на пол-«Мерседеса». И главное, что я все просчитал — мы не должны были попасться… подельник, дурак, сдал.

Сделав паузу, Павел с шумом втянул в себя воздух, обвел помещение злым, помутневшим взглядом, и вдруг выдал:

— А посадить в тюрьму можно любого человека. Даже вас! Вот вы сейчас сидите здесь, беседуете, а я потом пойду и скажу, что вы пронесли в зону наркотики. И вам «докажут», что это так.

Еще раз оглядев помещение, он продолжил тему:

— Это жизнь. Раньше в милиции как работали? Мозгами. А сейчас? Кулаками!

Сжав пальцы в кулаки, он посмотрел на эти аргументы доказательной базы.

Молчавший до сих пор Мурашов усмехнулся, провел ладонью по голове, приглаживая волосы, и проговорил, глядя на Павла:

— В 1991 году приняли закон, запрещающий получать пенсию работающим пенсионерам. Взамен в милицию пришел всякий сброд, которому доверили закон.

— Вот именно, — поддакнул бывший оперативник, — раньше ветераном считали того, кто прослужил десять лет, а сегодня уже через два года стажа сотрудника называют старослужащим.

— Не в этом дело, Паша, — решительно продолжил нарядчик. — Раньше человек шел на работу и думал, как ему принести пользу обществу, а сегодня подходит с иной меркой: какую выгоду он сможет иметь от своей должности.

И уже взглянув в мою сторону, Мурашов пояснил:

— Вот у нас тут сидит один бывший следователь, он брал взятки «Крузерами», и еще поучает, чем нужно брать — не деньгами, а сразу машинами, словом, новый русский следователь… И таких много.

Разжав кулаки, Павел многозначительно произнес:

— Сотрудники правоохранительной системы — это тоже преступники. Которые еще не попались.

Мурашов неопределенно хмыкнул:

— Погоны к плечам не гвоздями прибиты… А? Как думаешь, Паша? Тяжело тебе в зоне отбывать срок?

— Все познается в сравнении, Леонидович. Я — осужденный, а наши охранники — свободные люди. Давай о них поговорим… Чем они лучше зэков? В чем они свободнее? Ладно, я — встаю с подъемом, ложусь по отбою, я так делаю по приговору суда. А он, охранник, после смены идет домой, ну, пообщался с семьей, а что дальше… дальше — ночь, утром — опять зона, он тоже живет по расписанию. Я это к тому говорю, что сотрудник колонии такой же несвободный человек как зэк. Если повезет, я когда-нибудь выйду отсюда, а он — никогда…

— Ты не перегибай, Павел, — досадливо оборвал нарядчик. — Одно дело — сидеть в зоне, другое — работать в ней. Тебе за то, что сидишь, платят? Нет. А ему платят… Вопрос же в том, что зарплата не такая большая и не всегда регулярная. Вывод? Сотрудник зоны может быть неудовлетворен своим социальным положением. А это значит, что от своей должности он тоже может искать выгоду, о чем я уже говорил. Он идет к осужденному и просит, например, отремонтировать ему обувь. Понятно, что в зоне есть обувной цех, зэку нетрудно выполнить — он соглашается, ремонтирует. Офицеры тащат обувь из дома, не сознавая, что они уже попадают в зависимость от осужденных, не напрямую, а косвенно. Выступают в роли просителей. Зэку это льстит, он понимает, что может воспользоваться этим, тоже о чем-нибудь попросить. А тому неудобно отказать, это уже неуставные отношения. Тьфу, ты, прости, Господи, за державу обидно! Когда сотрудник колонии идет за зэком и несет его баулы. И такое бывает! Но вот о чем я подумал: при хорошей и регулярной зарплате разве пошел бы сотрудник в зависимость к зэку?

На пороге показался дневальный.

— Ну, что, поговорили? Кого-нибудь еще пригласить? — немного замешкавшись, он предложил очередного кандидата на собеседование. — У нас тут сидит бывший преподаватель из Ленинграда. Одно время работал в Америке. Потом вернулся в Россию и устроился в милицию. Интересный человек, дает осужденным частные уроки английского языка… могу позвать?

— Если тот согласится, — подсказал нарядчик.

Через несколько минут в помещение зашел тщедушной внешности, совсем невысокий молодой человек и сразу ввел меня в курс дела.

— Девятнадцать лет сроку. За убийство. Убил чиновника городской мэрии, я его… затоптал!

— В каком смысле?

— Мы изрядно выпили — я работал в мэрии переводчиком — он просто валялся, пьяный, на полу, я его запинал до смерти.

— Зачем?

— А у меня негативное отношение ко всем этим сексуальным меньшинствам, их надо вешать на первом суку. Он был одним из них.

— Почему же вы с ним пили? Если так ненавидели.

— Это уже другой вопрос. Там пить больше не с кем.

— Где, в мэрии?

— И в мэрии тоже. Я работал одновременно в мэрии и университете, преподавал американскую литературу, так половина студентов у меня были педерастами, детки богатых родителей… они даже ездят на каникулы в Швецию и регистрируют там свои однополые браки.

— Неужели в Санкт-Петербурге так много «голубых»?

— Очень много, считайте, полгорода.

— И что, всех нужно убивать?

— Я же говорю — был пьян. На суде у меня был адвокат из международной амнистии. Мои друзья из Америки…

— Из Америки?

— Да, я четыре месяца преподавал в Бостоне шекспироведение.

— И что дальше?

— Я вот и говорю, что мои друзья из Америки приехали на суд, пытались защищать меня. Оказалось, бесполезно. Девятнадцать лет за убийство «голубого»! Впрочем, меня не волнует, что посадили. Срок большой — вот что волнует. Я был не готов к такому сроку. Вот если бы раньше меня посадили, я бы не удивился.

— Почему?

— Потому что раньше я работал в милиции, был оперуполномоченным. И тогда, в милиции, я был готов сесть в тюрьму в любое время. Потому что у меня было три убийства при задержании, каждый раз заводили дело… На мне было уже три трупа, и я готов был сесть. А в этот раз — нет. Случайно все вышло. Неожиданно для меня самого, стечение обстоятельств… Впрочем, я не считаю, что сделал что-то сильно плохое. Жалко другого — время, которое теперь идет впустую. А я хочу работать, преподавать, мне интересно живое общение, я даже написал заявление в школу при колонии, что могу вести уроки английского языка. Оказывается, нельзя. Из РОНО пришла бумага: осужденный не имеет права на преподавательскую деятельность. Странно… в законе на этот счет оговорок нет. Тем более что в суде меня не лишили права на преподавание в будущем. Обращаются осужденные, консультирую их, даю задания. У меня уже тут частным образом образовалась группа по изучению английского. А вообще, знаете, что в зоне главное — быть самим собой. Займешь свою нишу, и тебя никто не тронет. Когда я сидел в СИЗО, ожидал от зоны чего-то ужасного. Оказывается, жить можно.

У меня больше нет вопросов к шекспироведу. Он выходит из помещения.

За стеной играет музыка. Все громче и громче. Кто-то пытается под нее что-то спеть.

— Это в Красном уголке начал свою репетицию вокально-инструментальный ансамбль колонии, — сообщил Мурашов.

И немного подумав, счел нужным пояснить:

— В ансамбле одни большесрочники. Все из десятого отряда. Каждому сидеть в зоне свыше двадцати лет. Свой ансамбль они так и назвали: «Кому за двадцать»! Хотите, зайдем к ним?

Красный уголок отряда оказался достаточно просторным помещением, половину которого занимало не меньше десятка лавок. На второй половине комнаты хозяйничали участники самодеятельного ансамбля. Две гитары, баян. Перевернутая кастрюля взамен ударной установки. И самодельный барабан — обычный тарный ящик, обтянутый целлофаном.

— Чтобы звук сделать, мы в этот ящик опустили динамик, который подсоединили к усилителю, — охотно раскрывает «секрет» чудо-инструмента один из музыкантов-осужденных.

— А что исполняете?

— Самые разные песни: из репертуара Шафутинского, группы «Любэ», что-нибудь патриотическое…

— Патриотическое? В колонии?

Мой вопрос явно задевает осужденного, который не лезет за ответом в карман:

— А вы знаете, все мы люди, все мы человеки. Сегодня я убил, а завтра, может быть, совершу благородный поступок. Я это сделаю…

Замечаю среди «музыкантов» знакомое лицо. С этим осужденным я уже сталкивался в нарядной. Это орденоносец Алексей, который оказался солистом ансамбля.

Направляемся вместе с нарядчиком в коридор. По дороге он вполголоса говорит:

— Сейчас я вам что-то расскажу…

Оставляя убийц в отряде, выходим с Мурашовым на плац — небольшой двор перед дежурной частью. Глядя под ноги, нарядчик возвращается к прежней теме:

— Я вам не досказал, за что меня посадили.

— Вы уже говорили — за взятку.

— Да не-ет, это совсем другая история…

Растягивая в задумчивости слова, бывший помпрокурора проводит ладонью по лбу, как бы проверяя температуру.

— Только в зоне я узнал, за что попал в колонию. Из-за одного коммерсанта, которого сотрудники ФСБ припутали на связях с чеченскими боевиками. Коммерсант отказался сотрудничать с ФСБ, и тогда с него потребовали откупные, которые он отказался заплатить.

— Ну а вы тут при чем?

— У меня были вторая жена и приемная дочь, которой в 1997 году исполнилось двадцать лет. Этот коммерсант был ее женихом. Ему сказали: не заплатишь деньги — посадим в тюрьму отца твоей невесты. Он не заплатил, меня посадили, а потом он пришел к моей жене и покаялся. Оказалась темная история. Сам он чеченец. В Чечне у него остались жена и двое детей. Он уехал в Сибирь, завел свое дело. Познакомился с моей дочерью. Моей жене он, кстати, сказал, что хотел собрать откупные для ФСБ, и даже обратился к чеченской диаспоре в Чите с просьбой собрать такую-то сумму денег…

— И что же диаспора?

— Отказали. Ему ответили: «Кто тебе эта девушка? Жена? Нет! Невеста? Тоже нет». Когда моя жена рассказала все это дочери, с той случилась истерика. Потом жена приезжала ко мне на свидание и тоже все пересказала. Я, конечно, сразу не поверил, только вот… Ну действительно, при чем тут Чечня, какие-то бешеные деньги, эфэсбэшники — и все это каким-то образом крутилось вокруг меня. Потом я стал сопоставлять факты. Арестовали меня ФСБ-шники. Дело вел следователь ФСБ. На одном из допросов он даже назвал срок, на который меня посадят, и этот срок впоследствии совпал с решением суда. А потом произошло нечто такое… такое, что заставило меня поверить во всю эту темную историю.

Понизив голос, он продолжил:

— Я вам расскажу совсем о другом случае, на первый взгляд мало относящимся к моему делу. Я уже сидел в этой колонии больше года, как однажды сюда пришел новый этап. И один человек с этого этапа, находясь еще в карантине, просит: «Позовите Мурашова». Прихожу, вижу: совсем незнакомый парень. А он едва ли не прощения у меня просит: «Это я, Ефрем Леонидович, вашу дочь в тюрьму посадил». Как — посадил? В какую тюрьму? Я-то ничего не знаю, живя в зоне. И вот парень рассказывает, что больше года назад он вел дело моей 14-летней дочери от первого брака. Она с матерью живет под Пензой, откуда я уехал после развода. Этап прибыл с запада, сам парень — пензенский, служил в ФСБ. Дочь арестовали за подозрение в убийстве. Называет день ареста, который совпадает с моим днем ареста в Чите. Совпадение? Два ареста — отца и дочери — в один день в разных концах России! И в том, и в другом случаях аресты проводили эфэсбэшники. Ну что делать, поговорили мы с ним по душам. Спрашиваю, за что попал в зону. Отвечает, что три года служил в милиции, попал под увольнение, устроился в ФСБ, через год уволили за взятку. Одним словом, он сделал свое грязное дело, потом об него вытерли ноги — и выкинули.

Вздохнув, Ефрем опять потрогал лоб.

— Вот с того времени я и не хожу в столовую… всякое может быть, — глядя под ноги, он продолжил. — Не знаю, конечно, может, они рассчитывали, что я его убью. Ведь он тоже попал в эту зону не случайно! Может, они думали избавиться таким образом от свидетеля, а меня — на новый срок…

Надолго замолчав, он, казалось, погрузился в свои мысли.

— Послушайте, — спросил я, — почему вы рассказываете мне все это?

— Почему? Если молчать, как говорят здесь «гнать» — держать мысли в себе, переживать, думать о неприятностях, то на это здоровья не хватит. Пища в зоне низкокалорийная, витаминов нет. И так на здоровье скажется. Да еще переживать, нервничать? Ни за что! О плохом в зоне нельзя думать — станет еще хуже. Можно впасть в такую депрессию, из которой потом не выйдешь. Я вам так скажу: тюрьма, конечно, это вещь нежелательная. Но если оказался здесь, то не для того, чтобы остаться, а чтобы достойно отбыть срок. Здесь свои законы.

Стоит ли говорить, что такая откровенность меня сильно впечатлила. Признаться, я всегда считал, что у любого осужденного есть что скрывать. А тут, как мне показалось, человек вел себя вполне открыто, и наверняка ничего не скрывал. Или почти наверняка. Или же скрывал, но настолько искусно, что трудно было догадаться, где он слукавил. Одним словом, я вдруг сделал открытие, что даже в среде осужденных могут встречаться хорошие рассказчики. Интервью с которыми может оказаться не менее интересным, чем диалог с какой-нибудь эстрадной знаменитостью. Короче, назавтра я сообщил редактору, что для подготовки полноценной статьи о зоне мне нужно несколько дней. Немного поколебавшись, он согласился, что эта тема во всех смыслах деликатная, а следовательно, не терпящая никаких ошибок, домыслов, недомолвок. И подойти к ней нужно, конечно, без спешки. Внимательно выслушивая, как говорится, все «за» и «против». То есть рассказывать о колонии должны были исключительно сами заключенные. Вот так я и вышел на эти интервью. Руководство колонии пошло навстречу редакции и само предложило кандидатуры будущих рассказчиков. Ну а моей задачей было разговорить их, выведя каждого осужденного хотя бы на частичную откровенность. Поэтому я сразу определился, что не буду называть их настоящие имена и фамилии. Однако все их высказывания решил приводить без адаптации под каноны литературного текста».

На этом «Послесловие автора» заканчивалось. Разумеется, после такого послесловия я захотел прочитать и сами интервью, о которых автор сообщал, что они «закончены, обработаны, собраны в один текст». Но про которые он в то же время заметил, что «они никогда не будут опубликованы». Если автор действительно был уверен, что их нельзя публиковать, то почему он «забыл» стереть их с компьютера? Или специально оставил, чтобы… Чтобы кто-нибудь когда-нибудь и где-нибудь их опубликовал? Не знаю, не буду гадать. Тем более что спросить об этом теперь уже не у кого. Уволившись из редакции, мой предшественник куда-то пропал. По одним слухам, он вроде бы сменил место жительства, а по другим — даже гражданство. Одним словом, было очевидным, что человек решил резко покончить с прошлым. И скорее всего, интервью на компьютере он оставил не случайно, а намеренно. Конечно, я вскоре прочитал их. С того времени прошло несколько лет. Время течет, как и жизнь в стране, рождая новые темы. Герои всех интервью рассказывают о своей жизни в период с середины 1990-х до 2010-х годов, которые уже превратились в историю. Ни на что не претендуя, я оформил все интервью в главы, которым придумал заголовки. И решил опубликовать, никак не меняя авторский стиль.

Часть 1

Три уголовных дела, которые потрясли Россию

Патруль смерти

Две обоймы, шестнадцать патронов. — «Мозги убитых разлетелись в стороны…» — Почему не работала рация? — «Они делали в городе все, что хотели…» — Экспертиза на адекватность. — Свидание с матушкой. — «На воле даже тяжелее».

О массовом убийстве на улице Правды в небольшом городке Грязи на юге Липецкой области писали многие российские газеты. Стрельбу по живым мишеням открыл из табельного пистолета старший милицейского патруля Владимир Локотков. Сначала он расстреливал людей в грудь и живот, а потом делал контрольные выстрелы в голову. Стрельба затихла только тогда, когда Локотков израсходовал весь боезапас — две обоймы по восемь патронов в каждой.

Дикая история повергла жителей города в шок. На месте трагедии еще в течение нескольких дней с помощью пожарных машин отмывали кровь. Медэкспертиза признала Локоткова вполне вменяемым. На суде убийца сказал: «Кровь можно смыть только кровью. Поэтому прошу применить ко мне смертную казнь».

Суд приговорил его к 25 годам заключения.

В колонии Локотков живет в десятом простойном отряде. Друзей в зоне не завел. Живет «в одного», как говорят в колонии. Редкие письма из дома сразу рвет. Посылок не получает. На свидания к нему никто не приезжает. Вечно хмурый, неразговорчивый. Одним словом, мрачный тип. Едва ли не самая зловещая фигура в колонии. И что у него на уме — никто не знает…

Поначалу он отказался о чем-либо со мной говорить. Пояснил только, что в свое время о его преступлении уже писали в газетах. Мне стало интересно, встречались ли журналисты с ним самим? Оказалось, нет. Во время следствия прессу к нему не допускали. А когда он попал в колонию, то оказался окончательно отрезанным от всего внешнего мира.

Но слово за слово, и Локотков вдруг разговорился. Впервые с того времени, как совершил свое страшное преступление.

— Я был милиционером патрульно-постовой службы. Мы патрулировали центральную часть города. Увидели двух парней, которые приставали к двум девушкам. Я окликнул их, предложил оставить девушек в покое. Девушки убежали, а парни остались и начали меня оскорблять. Потом к ним подошли еще трое парней. Я предложил им проследовать с нами в отделение милиции, и там выяснить все отношения. Они отказались. Тогда я вытащил пистолет и убил их…

— Всех пятерых?

— Нет, четверых. Пятый в это время пошел покупать сигареты.

— Вы сразу стреляли на поражение?

— Да, я стрелял в жизненно важные органы — в грудь и живот, а потом еще выстрелил каждому в голову. Кстати, когда пули пробивали голову, звук такой интересный был…

— За что вы так жестоко с ними расправились?

— Они меня оскорбляли…

— И что же, так сильно оскорбляли, что вы не вытерпели, и потянулись к оружию?

— Они меня оскорбляли полчаса. Нецензурной бранью. Глаза в глаза. В мой адрес. Я все это сначала терпел.

— Почему вы не сообщили об этом в свой отдел милиции? Вызвали бы кого-нибудь на помощь. Наверняка у вас была рация.

— Даже две рации были: у меня и напарника. Но они, как всегда, не работали. Я был старшим патруля, поэтому дважды отправлял напарника бегать звонить в РОВД из телефонной будки. Полчаса мы ждали, что к нам из РОВД кто-нибудь приедет — не дождались. А когда уже все было кончено, когда я убил их, то через три минуты к нам подъехали сразу три машины, опоздали… Помню, я поразился: оказывается, человека так легко убить! Я раньше об этом никогда не думал. А когда стрелял в них, так быстро все произошло. Достал пистолет, и — бах-бах! — убил. Очень просто. Только свои ботинки потом вытер: мозги убитых разлетелись в стороны… И мне после этого сразу очень легко стало. Думаю, ну вот, как здорово все закончилось. Потом на место убийства приехал начальник РОВД, спросил: «Ты пил?». Отвечаю, что — нет. Он говорит: «Тогда поехали в больницу, снимать стресс». Я отдал ему пистолет. Помню еще, что начальник РОВД сказал мне: «Все нормально, ты не переживай, если что, я сяду вместе с тобой».

— Сколько всего патронов вы расстреляли из своего пистолета?

— Две обоймы, шестнадцать патронов. В последнего потерпевшего я вообще всадил восемь пуль.

— Зачем так много?

— Потому что он был последним. И я просто разряжал в него обойму. Хотя его, по большому счету, можно было бы и не убивать. Меня оскорбляли только двое из всей компании. Остальные молча наблюдали.

— А раньше когда-либо вам приходилось с ними встречаться?

— Только с одним из них, царство ему небесное, пять лет уже гниет в земле. Однажды я выводил его пьяного из бара. Ко мне подошла директор бара, со слезами, и сказала, что он ее оскорбляет. Я подошел к нему, стукнул об стенку мордой, и вывел на улицу. Там его подхватили дружки. А потом я встретился с ним двенадцатого июня. Сначала он просто оскорблял меня, а потом стал кричать: «Ну, что, стрелять будешь? На, стреляй!»

— Это и спровоцировало вас?

— Нет, не это. В тот момент я еще не собирался стрелять.

— А что же стало переломным моментом в вашем конфликте?

— Они угрожали мне.

— Чем?

— Серьезными неприятностями по службе.

— И это вас задело?

— Да ну как задело, они вообще в кабинет начальника милиции дверь пинком открывали. Они были своими людьми в его кабинете…

— Откуда вы это знаете?

— Да у нас все это знали, городок-то маленький. Всего пятьдесят тысяч население, как в большом колхозе. Начальник РОВД у них был свой, прокурор — свой, городская администрация — своя. Они делали в городе все, что хотели…

— Чем они занимались?

— Темными делами. Их одно время разрабатывал шестой отдел по борьбе с организованной преступностью. Но потом на них глаза закрыли, и перестали разрабатывать. Я не жалею, что убил их. Но у родственников убитых я попросил на суде извинения. Я сказал в своем последнем слове: «Это, наверное, судьба: так получилось, я убил людей. Кровь можно смыть только кровью. Поэтому прошу применить ко мне смертную казнь». Суд совещался неделю. Меня приговорили к двадцати пяти годам заключения.

— Вас признали вменяемым?

— Да, вменяемым.

— Вы говорили, что сразу после убийства вас отправили в больницу.

— Меня отправили в больницу УВД снимать стресс. Хотя лично мне этого не было нужно, поскольку никакого стресса у меня не было. Я прекрасно себя чувствовал, потому что когда я убил, у меня гора с плеч свалилась. Через месяц я вышел из больницы, и меня отправили в отпуск. Три дня я успел отгулять. Потом меня вызвал следователь прокуратуры и предъявил обвинение. Психиатрическое обследование мне проводили в областной психбольнице, где я провел сорок пять суток. Потом меня направили на психиатрическую экспертизу в институт имени Сербского в Москву, там я пробыл двадцать восемь дней. Экспертиза дала ответы на три главных вопроса, интересовавших следствие. Был ли я в момент совершения преступления вменяемым? Да. Совершил ли я преступление в состоянии аффекта? Нет. В данный момент вменяемый? Да.

— Как вели себя на суде родные убитых?

— Сначала все были против меня, а потом некоторые стали уже за меня, и даже поддерживали.

— У вас семья была?

— Только сожительница.

— Родители живы?

— Матушке семьдесят восьмой год идет. Когда шло следствие, я сказал ей: «Не ходи ко мне».

— И вы с ней больше ни разу не виделись?

— Один раз виделся. Следователь предложил выехать на место преступления, провести следственный эксперимент. При этом пообещал, что на обратном пути заедем ко мне домой…

— Заехали?

— Ну, да. Повидался с матушкой.

— Домой письма пишете?

— Иногда.

— А из дома — получаете?

— Получаю, но сразу их рву.

— Почему?

— А зачем хранить? Только себя расстраивать.

— У вас есть братья-сестры?

— Сестра есть, тоже иногда пишет письма. А вот родной брат отказался от меня. Я еще когда в больнице лежал, он пришел ко мне и сказал: «Я тут посоветовался с женой и тещей, и мы решили, что ты — убийца. Поэтому мы тебя теперь знать не хотим».

— Брат младше или старше вас?

— Старше. Я самый младший ребенок в семье.

— Могли бы вы вспомнить какой-нибудь случай из детства, поразивший вас на всю жизнь?

— Случай из детства? Ну, вот, однажды что было. Мы увидели, как возле нашего дома тридцать человек одного били. Батя выбежал с топором… Когда все разбежались, мы завели избитого к нам, во двор, кровь смыли.

— У вас есть принцип, которому вы следуете всю жизнь?

— Батя говорил мне: «Никогда не связывайся с женщиной, а то сам будешь женщиной». Этот принцип для меня закон.

— С какого времени вы находитесь в колонии?

— Пока шло следствие, я полтора года сидел в СИЗО. А в колонию меня привезли тридцать первого марта девяносто девятого года.

— Чем в колонии занимаетесь?

— Сиднем сижу… Раньше о колониях ничего не знал, думал, что здесь — лесоповал. А теперь вижу, что делать здесь абсолютно нечего. Вот просто сижу и смотрю в окно. Вон забор, а вон дерево зеленое, за забором. Вдалеке гора, а на ней — дома. Ощущается ностальгия по дому. А вообще в колонии одна рутина. День прошел, и ладно. Сейчас и на воле так живут. На воле даже тяжелее. Нас кормят, одевают, телевизор смотрим, а КПД от нас — ноль. Вот у меня с девяносто девятого года иск, по которому я должен выплатить родственникам погибших круглую сумму. Они еще ни копейки не получили от меня. Потому что я не работаю: не пускают меня на работу. У нас специальный простойный отряд. И вот мы весь день ходим по локалке, чай пьем, в шахматы играем. Скучно! Одни и те же лица надоедают. Я вообще работать хочу…

— Вы жалеете, что попали сюда?

— Я ни о чем не жалею. Что ни делается, все к лучшему. Другим людям свободнее будет дышать без меня. Так я считаю. Потому что я убил людей. За это и сижу. А вообще я не выдержу двадцать пять лет. На свободе я двадцать лет занимался по системе Порфирия Иванова, был абсолютно здоровым. А сейчас у меня давление поднимается, я стал гипертоником. Потому что здесь низкое атмосферное давление, это сказывается на голове…

Суд в Лефортово

«Это политический заказ» — Следователи из глубинки. — Подкинутый пистолет. — Липовый адвокат. — «Кто-то «сливал» адреса, агентов…» — Четырнадцать лет строгача. — «За вами следят круглосуточно!»

Мой собеседник явно волнуется и оттого поминутно машинально приглаживает свою тюремную робу.

— Если вы это опубликуете, будет шок, — говорит он. — Это взорвется «бомба», от которой в Москве полетят самые высокие чины!

На зону бывший полковник МУРа попал по самому громкому уголовному делу начала XXI века — делу «банды генерала Валеева». Семеро высокопоставленных сотрудников столичных правоохранительных органов обвинялись в целом букете преступлений: вымогательстве денег, перевозке наркотиков, оружия, злоупотреблении служебным положением. Всех членов организованной преступной группы приговорили к длительным срокам заключения. И вот теперь один из них утверждает: не было ни преступлений, ни самой банды. Все дело от начала до конца шито белыми нитками. Снять с постов и подвести под статьи УК сразу семерых руководителей правоохранительной системы Москвы было чьим-то заказом.

Спрашиваю напрямую:

— Чьим заказом?

В который раз пригладив свою робу, бывший полковник Сергей Чатов решительно произносит:

— Эти люди сейчас работают в Думе!

— Расскажите обо всем по порядку.

— Я пришел на службу, где мне сказали: «Тебя вызывает начальник Управления кадров». Как только я зашел в его кабинет, меня прижал к стене амбал в форме омоновца, вывернул мне руки и надел наручники. Помню, я еще сказал ему: «Сынок, ты ключик-то не потеряй». Так нет ведь, сукин сын, все равно потерял…

Его отвезли в Лефортово. Там же прошло и первое судебное заседание. В специальной комнате судей и подсудимых разделяли только столы, поставленные в один ряд.

— Когда меня завели в эту комнату, то я первым делом увидел коренастого мужчину в гражданской одежде. Спросил его: «Вы кто?» Он ответил: «Я — Валеев». Я тоже назвался. Так состоялось мое знакомство с человеком, которого впоследствии назвали главарем нашей «банды».

В милиции Чатов прослужил двадцать пять лет. Последняя должность — заместитель начальника одного из отделов МУРа.

— У меня агентура была одна из лучших в Москве. Мы раскрывали самые запутанные преступления. И я никогда никого не боялся. Потому что у нас была нормальная репутация. Если мы ловили кого, то это были такие люди… — Сергей Васильевич пытается подобрать верное слово. — Это были люди авторитетные, которые не держали обид на нас. Потому что мы действовали всегда по закону. Приведу вам такой эпизод. Проводится обыск в одной квартире. Хозяин — крупный мошенник. В какой-то момент открываем антресоль — там доверху стодолларовые купюры. И все это при открытой дверце начинает сыпаться на пол. В прямом смысле золотой дождь. Мы не поленились — скрупулезно все запротоколировали. И впоследствии ничего никуда не исчезло — ни одной купюры. Потому что если бы кто взял что-нибудь себе — он сразу бы стал изгоем, которому не место в нашем отделе.

Вспомнив о прошлой жизни, Чатов никак не может успокоиться. Вскакивает с казенной табуретки и начинает ходить по комнате взад-вперед.

— Понимаете, мы честно работали…

Пожалуй, в нашей беседе наступил кульминационный момент. «Банду Валеева» обвинили в совершении тяжких и особо тяжких преступлений: злоупотреблениях служебным положением, перевозке наркотиков, оружия, вымогательстве денег у задержанных.

— Да не было ничего этого, — без обиняков заявляет бывший полковник. — Меня самого обокрали. Во время обыска. В служебном кабинете. Исчезли мой китель, спортивная одежда (после работы я ходил в спортзал), пропали кроссовки «Найк». И это не всё. Как только меня и так называемых подельников задержали, то в интернете появились наши адреса, и по всем адресам были совершены кражи. Однако крупные вещи не брали. В моей квартире взяли мой паспорт, дочкину золотую цепочку и… утюг! Возможно, искали какие-то бумаги. Но и это тоже не все странности в нашем деле. После нашего ареста по Москве кто-то растиражировал книгу, где раскрыл всю нашу агентурную сеть. Что это значит? Только одно: кто-то целенаправленно «сливал» информацию про нас: адреса, агентов… Фактически это служебные данные. И этот кто-то хорошо владел всей этой служебной информацией.

Следствие длилось четыре года шесть месяцев.

— А вы представляете, что значит провести такой срок в СИЗО? — восклицает Чатов. — Это все время находишься в одной маленькой камере, где ты либо сидишь, либо лежишь. Раз в месяц парикмахерская, два раза в месяц по часу свидания, один раз в неделю — душ на пятнадцать минут. Вот все «прогулки», разрешенные распорядком дня. Через каждые полторы минуты на двери камеры открывается-закрывается «зрачок» — за вами следят круглосуточно! И все время на вас давят стены закрытого помещения, отчего развивается фобия на замкнутое пространство. Когда меня после суда наконец повезли в зону и сажали в автозак, то я первым делом посмотрел на небо и так удивился, оттого что вдруг увидел самолет. Я даже непроизвольно воскликнул: «Смотрите, летит!»

— На суде вы признали вину?

— Да ничего не признал. Хотя и следствие, и суд очень старались доказать нашу вину. Сначала у нас были одни следователи, потом другие. Все московские следователи отказались вести наше дело, поняв, что это политический заказ. Тогда набрали следователей с периферии, пообещали всем московскую прописку. А потом их всех «кинули»…

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Дошла информация.

— Что на суде вам конкретно вменяли в вину?

— Якобы мы занимались вымогательством. Задерживали коммерсантов, возбуждали уголовное дело, а потом за деньги отпускали. Хотя в действительности по нашему делу не проходило ни одного коммерсанта.

— Тогда на чем же строились обвинения?

— Потерпевшими в нашем деле были уголовники. Один из них оказался наемным убийцей. Он был в федеральном розыске. Нам из УВД Татарстана прислали на него ориентировку. Сообщили, где он может скрываться. Два дня мы его караулили. Задержали. При нем были восемь тысяч долларов и оружие. Отправили его в ИВС. Утром его забрали опера и увезли в Питер по каким-то своим делам. Потом его осудили на двадцать лет зоны. А затем начался торг. К нему то и дело приезжали прокурорские и предлагали: дашь нужные показания — мы тебе сократим срок. В итоге через три года отсидки он вдруг «вспомнил», что МУР у него вымогал за освобождение пятьдесят тысяч долларов. Другим потерпевшим по нашему делу был чеченский боевик, который приехал в Москву лечиться. Нам поступила информация на него. Мы выехали и задержали его. Нашли у него пистолет, поддельный паспорт и поддельный техталон. А потом нам вменили в вину незаконное задержание. Якобы мы подкинули ему пистолет. И якобы незаконно применили наручники. Хотя ясно было, что он скрывался. Все следствие по нашему «делу» было фальсификацией от начала до конца. Следователи не знали, что с нами делать. Поэтому следствие и длилось так долго — больше четырех лет.

Тяжело вздохнув, мой собеседник выдает наболевшее:

— Я до сих пор не знаю, зачем нас посадили. Кому мы мешали? Впрочем, догадываюсь…

— Какой вам срок дали?

— Четырнадцать лет строгого режима. Это очень много. Одним из так называемых подельников по моему делу проходил мой коллега, у которого произошла страшная драма. Накануне ареста он отдыхал где-то за городом, катался на лыжах и сломал себе позвоночник. Его арестовали и тоже привезли в Лефортово, где он пролежал на койке четыре с половиной года. На суд его приносили на носилках. В итоге осудили на тринадцать лет. У меня тоже произошла трагедия. Через два месяца после того, как меня арестовали, погиб мой сын. На него набросились на улице хулиганы, жестоко избили. И я сам потом читал в одной из московских газет: мол, сами «оборотни в погонах» убили сына Чатова с той целью, чтобы он не смог дать в суде показания против отца. Ну не подонки ли могли все это придумать?

Перебив сам себя, Сергей Васильевич вдруг спрашивает:

— Вы пьете воду?

Заметив мой недоуменный взгляд, он поясняет:

— Извините, волнуюсь, мне надо выпить воды.

Судорожно пьет. Понемногу успокаивается и продолжает свою исповедь:

— Изоляция от общества накладывает свой отпечаток. Замкнутое пространство. Узкий круг общения. Нет средств для расширения своего лексикона. Через три года пребывания в Лефортово я вдруг понял, что разучился… говорить! Ко мне приходил адвокат, а у меня язык не поворачивался — в прямом смысле — отвечать на его вопросы. Я спросил адвоката: как мне быть? Он посоветовал нанять репетитора.

— Где, в тюрьме?

— А где же еще.

— Наняли?

— Да, нанял.

— И его пропускали?

— Он приходил под видом адвоката.

Спрашиваю Чатова, чему может научить зона. Отвечает не задумываясь:

— Зона ничему не научит, если сам не захочешь учиться.

В будущее он смотрит с оптимизмом:

— Я выучил в колонии английский язык. Научился работать на персональном компьютере.

О прошлом говорит безапелляционно:

— В отношении меня был вынесен преступный приговор преступной группой под видом суда. Я не считаю виновным ни себя, ни своих товарищей. Нам хотели доказать сто тридцать эпизодов преступных действий, но вменили (а не доказали) только четыре преступления.

Капкан для природоохранного прокурора

Капитал и власть. — «Честь и родина». — Эдичка Лимонов и другие. — Забавы губернатора. — Чужая жертва. — РУБОП, ФСБ и бандиты-охранники. — Следователь, который исчез. — «Они смеялись в лицо…». — Каждый сам за себя. — В четырех стенах. — Малоизученный зэк.

— Я работал в Красноярске природоохранным прокурором. В круг моих обязанностей входила вся природоохранная деятельность Красноярского края. Исполнял обязанности на протяжении пяти лет, а до этого был начальником следственной части краевой прокуратуры, заместителем прокурора центрального района. То есть я — профессиональный прокурорский работник. Отработавший в прокуратуре с 1972 года. В свое время закончил дневной юридический факультет Томского университета имени Куйбышева. По распределению попал в прокуратуру Красноярского края. Прошел все ступени прокурорской лестницы.

— За что вы попали в колонию?

— Видите ли, сейчас общество переживает как бы разлом. Происходит передел собственности. Идет тихая революция — без войны, без гражданских коллизий, потрясений. На момент моего ареста шёл уже третий передел собственности. Это когда путем организации банкротств уже поделили промышленность и сельское хозяйство. Оставались только недра, то есть то, за что я отвечал. Источники, полезные ископаемые — ресурсы, одним словом. То есть приватизация переходила на эти объекты. К власти в то время пришла партия «Честь и родина» — во главе с господином Лебедем — которая попыталась приватизировать Красноярский край. В полном объёме, в угоду интересам определённых промышленных групп. Правильнее сказать, к власти пришли лица, за которыми стояли определённые промышленно-финансовые группировки. Которые пытались эту власть приватизировать. Ну а я человек еще старой школы, со старыми понятиями, для меня государство превыше всего. В своей работе я не перестроился, считал, что государственные интересы должны превалировать над интересами частных лиц. Но оказалось, это далеко не так. Другие думали иначе. И я вошёл в противоречие с интересами лиц, которые приватизировали власть. Это партия «Честь и родина», где есть своя структура, включая контрразведку, которая занимается и устранением людей. В борьбе за власть. Так было в Приднестровье у господина Лебедя, где исчезали люди. Так было в Москве… Так же вот избивали Эдичку Лимонова — автора книги в отношении председателя совета директоров КрАЗа Быкова. За публикацию этой книги. По воле я знал Быкова — меня арестовали раньше, чем его — и я имел возможность общаться с ним как на воле, так и в системе СИЗО. Он тоже стал жертвой междоусобных, межклановых разборок. Вытеснение людей ведь происходило разными способами. Все так или иначе пострадали от этого. И пострадали в результате административного ресурса Лебедя. Поскольку прокуратура использовалась для устранения этих людей. Не только прокуратура, но и соответствующие органы… то есть структуры, которые готовы были угодить, не считаясь ни с чем. Я-то знаю, за что я сижу, в принципе… Есть объекты, недра, которые нельзя приватизировать. Но их пытались приватизировать, и в конце концов приватизировали — пока я находился в тюрьме… В Красноярском крае в последние годы вообще происходило много любопытного. Однажды мне пришлось возбудить дело в отношении факта отстрела лосей. Потом оказалось, что в охоте участвовал губернатор края. Это было в Енисейском районе, в Емельяновском районе…

— В Красноярском крае охота на лосей запрещена?

— Ну не знаю, может быть, где-то и разрешено стрелять лосей с вертолета, то у нас — нет. Мы не только возбудили дело, но и вели расследование.

— Чем закончилось дело?

— У меня краевая прокуратура это дело изъяла.

— Под каким предлогом?

— Понимаете, страна разделилась на кланы. Появилась частная собственность. Естественно, появилось соперничество каких-то группировок, корпораций. Они же не могут существовать сами по себе. Они сращиваются с налоговой полицией, с финансовой разведкой. Идет процесс сращивания капитала со структурами управления. Прокуратура тоже не является чем-то обособленным. Должностные лица прокуратуры живут не в безвоздушном пространстве. Они так же участвуют в этих группировках, в этих организациях.

— В восьмидесятые годы тоже были крупные уголовные процессы. То есть явление сращивания капитала с властью было и раньше.

— Да, было. Однако эти случаи носили не массовый характер, а избирательный. В отношении отдельных лиц. Правящая партия была одна. Избирательность относилась к инакомыслящим. То есть к тем, кто был против партии. И руководил партией один хозяин. А сейчас партий много, заказов много, и избирательность потеряла свое значение.

— Вы так и не ответили, за что вас посадили.

— Просто дали команду «фас» — убрать! Очевидно, такой приказ дали со стороны команды Лебедя. Давался этот приказ прокурору края, его заместителю… А первоначально проверили мою работу. Но поскольку у меня никаких нарушений не было, составили положительную справку. Потом искали повод привлечь меня за взятку. Выясняли, что и когда я приобретал. Здесь им тоже ничего не выгорело. Взяток у меня не было. Тогда они использовали случай. Мои родственники строили ювелирный магазин. Рядом, за стенкой, был такой же ювелирный магазин. В директрису этого магазина стреляли… В советское время она занималась скупкой ювелирных изделий, то есть была кадровым торговым работником. И при новом строе она тоже скупала на оптовых ярмарках ювелирные изделия, открыла магазин на дому, и торговала, используя ярлыки своей прежней фирмы. Возможно, она с кем-то что-то не поделила. И стала жертвой нападения. Но поскольку мои родственники рядом строили магазин, это могло навести на мысль — я так полагаю — а не могли ли конкуренты сделать покушение на эту бабушку? Ей причинили телесные повреждения средней тяжести. Нашли двух убийц… это была банда, действовавшая под вывеской охранного агентства. Им сказали, что к ним применят амнистию, если они укажут, что покушений организовал я. Им показали, где моя природоохранная прокуратура. Оказалось, что та женщина жила как раз напротив моей природоохранной прокуратуры. Для создания объективной стороны моего «преступления» мне вменили, что я якобы указал адрес этой женщины. Хотя я до сих пор не знаю, где конкретно она живет, где ее подъезд, а только так, в ходе следствия, понял, что она жила где-то поблизости. Вот и всё мое «преступление», о котором я впервые узнал только в ходе предъявленного мне обвинения.

— Как вас арестовали? При каких обстоятельствах?

— Задержали, посадили…

— Где задержали?

— Я пошел первый день в отпуск…

— Вы о чем-нибудь догадывались?

— Я знал, что за мной ведётся слежка. Когда ехал на машине, замечал, что за мной — «хвост». Решил проверить, кто это. Выезжаю на берег Енисея, спускаюсь… А им не видно, что я там, на берегу, делаю. Демонстративно ставлю бутылку, закуску какую-то… хотя я человек непьющий. Думаю, если это с работы следят, то обязательно доложат о факте выпивки в рабочее время. Я несколько раз так делал, но всё оставалось на работе спокойным. Значит, это были не с работы. И я наконец установил, что эти люди были из партии «Честь и родина» — партии Лебедя. Потом к этим людям подсоединились РУБОП, ФСБ. Я это выяснил по номерам, через свои каналы… Я же отработал начальником следственной части лет десять. И я сделал выводы, кто этим руководит. Оставалось ждать развязки событий. Я был в отпуске. Вышел из дома на улицу. Подошли какие-то люди, сказали: «Ты арестован», посадили в машину, и поехали. Я не знаю, куда меня отвезли, и кто отвез. Сказали, что из милиции, хотя были в штатском. Следователь был… потом он исчез. Считаю, это была заранее спланированная операция. Там, куда меня привезли, никому не рекомендую побывать. Добивались признания. Существуют методы убеждения и принуждения… От меня хотели услышать, что я якобы организовал покушение на эту бабушку. Но я ничего не подписал. На всём протяжении следствия я пытался объяснить этим… придуркам… что я содержусь незаконно. Писал жалобы. Все эти жалобы уходили в Генпрокуратуру и возвращались моим же мучителям. Они в лицо смеялись и говорили: «Ну чего ты пишешь?» Потом состоялся суд, а суд ручной… В приговоре мне написали, что я, по их версии, совершил приготовление к убийству в форме организации, подстрекательства, пособничества в совершении преступления. С юридической точки зрения, организация, подстрекательство, пособничество называются соучастием. Из пяти так называемых соучастников по этому делу только мне одному вменили приготовление к убийству — по сто пятой статье, а у всех других — сто двенадцатая статья. То есть получается, что преступление я совершил индивидуально, один. А при индивидуальном приготовлении к совершению преступления не бывает какого-либо соучастия, хотя меня обвиняют именно в соучастии. Я писал кассационную жалобу. Определение Верховного суда, очевидно, тоже шло под чьим-то давлением. В приговоре написано: исполнители признают, что я не требовал убийства. Судья уже интерпретирует это по-своему: мол, я не требовал убийства, но и не возражал, что если убийство всё же произойдет, то ещё и доплачу якобы им. А зональный судья — представитель вышестоящей инстанции — пишет уже конкретное определение: «Требовал убийства». То есть конструкцию косвенного умысла меняет на прямой умысел. И таким способом «доказывается», что с моей стороны якобы были приготовления к убийству. Но даже если принимать их версию, и учесть, что исполнители говорили — не требовал убийства, это будет означать, что по косвенному умыслу я так же, как они, попадаю под амнистию. А Верховный суд… он тоже завязан, он не свободен в своих решениях, уступает нажиму. Ну а какой интерес выходить члену Верховного суда за пределы судебного разбирательства, за пределы обвинения? Суд уже ограничил все «за» и «против» своим приговором.

— Давайте вернёмся в день сегодняшний. Что за люди окружают вас в колонии? Какие отношения складываются в зоне между осуждёнными?

— Каждый сам за себя. Вот и все отношения. День прошёл — и ладно.

— Есть в зоне какие-то негласные правила, установленные не администрацией, а самими осуждёнными?

— Мне трудно это сказать. Я много лет провел на тюрьме, а не в колонии.

— А в тюрьме есть свои правила?

— Там все проще. Меньше говори — больше жить будешь. Хотя в зоне тоже приходится себя сдерживать. Я вот получил письмо, из которого узнал: матери стало плохо. Подхожу к дневальному отряда, говорю: «Мне надо съездить в отпуск». Здесь положены отпуска, с выездом, за хорошее поведение, по отбытии части срока. А дневальный мне отвечает: «Ты малоизученный». Я смотрю на него: стоит передо мной какой-то пацан, ему двадцать три года. А я — полковник! И у меня такое желание было сказать ему: «Да пошёл ты на…». Но я сказал: «Слушаюсь», и отошёл от него. Но в отпуск я всё равно съездил. Написал письмо жене, объяснил ситуацию. Она позвонила в Минюст, спросила кого надо, ей ответили, что в отпуск меня могут направить по усмотрению начальника колонии. То есть ей дали понять, что если надо, из Минюста могут позвонить в ГУИН, а оттуда — в колонию, и мне разрешат покинуть колонию.

Часть 2

Список приговоренных

Арест до выяснения обстоятельств

Начальник из МИДа. — Военный атташе на подхвате. — Нехорошая квартира. — Кирпич на голову. — Труп в реке. — В СИЗО — в белой рубашке. — «В Москве все контролировали люди в погонах».

О своем преступлении осужденный М. рассказывает с улыбкой.

— Просто я оптимист по жизни, — говорит он. — Мне сидеть семнадцать лет. Но я не пал духом. Занимаюсь спортом. Читаю. Тут на свидание ко мне приезжала родственница — жена брата, так она вообще сказала: «Ты здесь как на курорте».

Спрашиваю его: чему может научить тюрьма?

— Меня тюрьма ничему не научила. У меня у самого очень много опыта, который я могу передать. Я прошел все ступени карьерного роста…

И немного подумав, он добавляет:

— По моей биографии вообще можно было бы снять приключенческий фильм!.. Моя биография очень обширна. Родился я в Северном Казахстане, в городе Петропавловске, в нормальной семье. Закончил там восемь классов. Поступил в железнодорожный техникум, закончил его. Потом был призван в ряды Советской Армии. Служил в городе Москве в Комитете госбезопасности, то есть солдатом срочной службы: я был водителем — возил контрразведчиков. Сейчас это уже можно разглашать, а тогда я давал подписку о неразглашении, потому что мы ездили на секретные объекты. Два года я отслужил, демобилизовался и поступил в Ачинское военное авиационное училище Красноярского края. После окончания училища меня направили служить в город Мелитополь в Гвардейский московский транспортный авиационный полк. Специальность у меня была: авиационное вооружение и десантное оборудование. Год я прослужил в полку, потом наш полк попал под сокращение. И нас поставили перед выбором: либо ищите себе новое место работы, либо готовьтесь служить в украинских вооруженных силах. Поскольку город Мелитополь был на территории Украины, ставшей теперь самостийной. В наших личных делах задним числом всем уже написали, что мы якобы приняли присягу украинской армии. И в моем личном деле тоже появилась надпись: лейтенант такой-то принял присягу на верность народу Украины.

— Так вы принимали эту присягу или нет?

— Я даже текста этой присяги в глаза не видел. И украинского языка я тоже не знал. Но мне предложили должность зампотеха в автороту 41-го отдельного инженерно-авиационного батальона там же, в Мелитополе. И я остался в Мелитополе. Потом командир роты ушел на пенсию, и я исполнял обязанности командира роты. Спецификой этого батальона был монтаж-демонтаж аэродромов: строительство полностью взлетных полос, ангаров либо их разборка. Таких батальонов в Советском Союзе было всего два, и оба после распада Союза остались почему-то на Украине: один в Одессе, другой — в Мелитополе.

— Сколько всего лет вы прослужили в армии, включая службу в украинских вооруженных силах?

— Десять лет — с 1986-го по 1996-й. Дослужился до капитана. Потом я однажды пошел в отпуск и увидел, как начал процветать частный бизнес. Я увидел, что все наши бывшие офицеры стоят за прилавками на рынке, потому что попали под сокращение, а вот теперь они торгуют. В то время у меня зарплата была около десяти-пятнадцати долларов. Квартиры не было. С женой и ребенком мы жили в малосемейном общежитии. В общем, средств на жизнь не хватало. И я написал рапорт на увольнение. А меня не увольняют. Вызывают к начальству, обещают направить в Киев на переподготовку, говорят, что у меня вся карьера еще впереди. Но я все равно решил уволиться. Потому что я побывал в отпуске, во время которого не сидел дома. На юге всегда есть возможность заработать на стороне. Я продавал овощи-фрукты. То есть приезжал в колхоз, скупал там по дешевке, вывозил на рынок и продавал. За свой отпуск я наторговал, наверное, на сто своих зарплат. Я тут же купил новую машину и решил для себя, что в армии перспективы нет. Конечно, я мог дослужиться до нового звания, но квартиру я все равно бы не получил. И зарплата в армии меня не устраивала. Поэтому я решил заняться бизнесом. В итоге из армии я все-таки уволился. Аттестацию мне дали на украинском языке. Я когда ее прочитал, у меня аж волосы дыбом поднялись. Я думаю: как я мог так служить? На меня написали, что я пьяница, что я разгильдяй, что я недисциплинированный. Я не знаю, зачем они это так написали… Наверное, для того, что если я поеду дальше служить в Россию, чтобы меня нигде больше не приняли в вооруженные силы.

— Вы самостоятельно читали эту аттестацию на украинском языке?

— Нет, мне просто зачитали в русском переводе. После этого я поехал в Красноярск, хотел в военное училище устроиться. Но там тоже прошло сокращение, и меня не приняли. Тогда я опять подумал про бизнес. Встретился с одним бывшим офицером, разговорились, и он рассказал, что работает в венгерско-украинском предприятии. Потом он говорит: «Нам требуются дисциплинированные деловые люди, желательно военные. У нас президент компании в прошлом тоже был связан с армией». В общем, пригласил меня в офис, я приехал. Переговорили. И меня взяли на должность администратора.

— В каком городе это происходило?

— Все в том же Мелитополе, я уже вернулся туда обратно. Меня быстренько оформляют на это предприятие, с испытательным сроком на месяц. В мои обязанности входило наблюдать за порядком в зале, в баре, чтоб секьюрити, охрана, не расслаблялась. Казино было не бандитское, а европейское, потому что охраняла нас милиция. После армии, после погон мне было все это слегка непривычно: я был в костюме, галстучке красивом, туфельках… Меня все называли: «Господин администратор». Когда приходили гости, я их сопровождал по залу, объяснял им, что и где у нас тут находится: здесь американская рулетка, здесь блэкджек, здесь покер. В казино я был правой рукой управляющего. Проработав первый месяц, я получил восемьсот долларов. Свою зарплату я получил в конверте, где было восемь стодолларовых купюр. Я был поражен! Потому что в армии, на последней должности, я был командиром роты, и получал вместе с пайковыми двадцать пять долларов. В итоге я год проработал на этой фирме, потом пошел в отпуск, поехал в Москву, где встретил своего старого друга. Он был уже майором, работал в должности начфина в одном из ведомственных управлений, и он мне говорит: «Ты помнишь такого-то Олега?» Я говорю: «Конечно, помню». — «Он сейчас коммерческий директор, у них серьезная фирма. Я знаю, что им сейчас нужен парень, чтобы мотаться по России». Мы встретились с этим Олегом. Посидели. Он спрашивает, сколько я получаю. Я называю сумму. Он говорит: «Переезжай к нам в Москву, устраивайся в нашу фирму, будешь получать в два раза больше». В Москве у меня были родственники, у которых я мог первое время жить. Я приехал снова в Мелитополь, пришел к директору фирмы и сказал, что уезжаю в Москву. Сообщил, что меня пригласили там работать. А он мне отвечает: «Ты сразу хочешь урвать много, а надо продвигаться потихоньку». Кстати, нужно было прислушаться к его словам. До сих пор эта венгерская фирма работает, процветает, недавно они отметили свое десятилетие. Но я говорю ему: «Нет, я поеду в Москву». Приехал. Устроился сразу в эту компанию. Большая, солидная компания, занимающаяся оптовой продажей продуктов питания.

— Какую работу вы там выполняли?

— В мои обязанности входило заключать договора со всеми фабриками и заводами на поставку нашей фирме продуктов. Начальником у нас был мидовский работник. Он всю жизнь проработал в Министерстве иностранных дел. Его замом был бывший военный атташе. Всего нас в фирме было восемь человек. Все мужики серьезные, все с образованием. А тот, который рекомендовал меня, сейчас в Москве, полковник. И вот я стал здесь работать. Я был постоянно в командировках: Ростов, Пенза, Рязань, Сургут, Тюмень, Красноярск, Екатеринбург, Челябинск. Я везде был. И надо отметить, что работа себя оправдывала. Моя первая зарплата была три тысячи долларов. Накануне я провернул большое дело. Я приехал в Тюмень с доверенностями, что я представитель такой-то компании. Быстренько познакомился с президентом фирмы, с бухгалтерами, с коммерческим директором. Сразу к ним загнал, то есть поставил под загрузку товара четыре железнодорожных вагона и еще десять фур машин, дальнобойщиков, тоже под загрузку. И заключил договор. Звоню в Москву, в свою фирму, и докладываю. Мне даже сначала не поверили, что я все это дело так быстро провернул. Потом я прилетел в Москву, там уже скоро вагоны стали подходить, фуры приехали, и мне директор нашей компании говорит: «Ну, Петр, ты молодец». А я просто умею работать с людьми, находить общий язык, как-то лавировать. Проходит какое-то время, все идет нормально, и вдруг руководство нашей фирмы решило… ну как сказать, они уже обеспечили себя на старость деньгами и поэтому решили уйти на заслуженный отдых. Поскольку и директор, и его заместитель были уже в возрасте. Но нам они дали дорогу. Я с другими ребятами открыл новую компанию, тоже связанную с продуктами питания.

— В Москве вы жили вместе с семьей?

— Нет, один. Жена отказалась поехать в Москву. Она захотела к своей маме в Красноярск. Забрала с собой нашу дочь, и там они остались. А когда я попал в колонию, она со мной вообще развелась.

— Она сообщила об этом в письме?

— Нет, она письма не пишет. Но мир не без добрых людей: мне написали об этом другие люди.

— За что вы попали в колонию?

— Дело в том, что в Москве я сначала снимал квартиру. Но потом познакомился с женщиной, у которой тоже был свой бизнес. Мы с ней сошлись и совместно приобрели коттедж в Подмосковье. Я даже думал, что со временем женюсь на ней. Потому что я понял, что жена от меня отвернулась: у нее была своя жизнь, у меня — своя. И вот одни мои знакомые посоветовали по дешевке приобрести квартиру в Москве. Эти мои знакомые были так называемые черные риелторы. Они продавали квартиры с липовыми документами. Правда, по цене намного меньше реальной стоимости квартиры. И вот мне говорят, что есть такая квартира. В хорошем районе, в хрущевке, которая в будущем идет под снос. Первый этаж, двухкомнатная квартира. Мне ее предлагают всего за пятнадцать тысяч долларов, со всеми документами. Хотя в то время такие квартиры стоили сорок пять тысяч долларов. Но есть одна проблема: в квартире живет какой-то бич. Фактически он не живет, а существует. Постоянно пьет. От него просто надо избавиться. И тогда квартира будет моей. Я спрашиваю: «А как избавиться?» — «Да у нас есть человек, который за такую-то сумму поможет избавиться. Только предоставь ему машину, чтобы вывезти бича из квартиры».

— Куда его собирались вывезти?

— Его собирались убить. А я должен был предоставить транспорт.

— И вы сразу согласились?

— Согласился. Но иной раз до сих пор задаю себе этот вопрос: почему я согласился? Либо я повелся на то, что эта квартира доставалась мне очень дешево. Хотя я не собирался жить в Москве, у меня же был коттедж в Подмосковье. А про эту квартиру я думал, что отремонтирую ее и подороже продам. И вот приезжаю я на квартиру с подельником. Он, кстати, сейчас на воле, я никого не потянул за собой. Может быть, это был джентльменский поступок с моей стороны, да и вообще… Не знаю, я думал, что мое частичное признание как-то облегчит мою участь, я же почти все сразу рассказал следователю. Мы приехали на ту квартиру посмотреть, что к чему. Там был хозяин-алкоголик. Он уже, наверное, лет тридцать только пил и больше ничего в жизни не делал.

— Сколько ему было лет?

— Под пятьдесят. В квартире — хлам-бедлам. Естественно, все прокурено. Куча бутылок. Их было так много, что на них можно было кататься. Мы посадили хозяина в мою машину и повезли его в Подмосковье. На заднем сиденье с ним сидел мой подельник, они напились. Потом подельник лупанул его кирпичом по голове и скинул в реку.

— А вы где в это время находились?

— Я отъехал подальше, потому что я боялся всего этого. У меня был мандраж, меня трясло, хотя я тоже выпил спиртного, чтобы успокоиться. И даже в течение всей следующей недели я всего потом боялся.

— Как вы расплатились с убийцей?

— Отдал ему полторы тысячи долларов. Сумма совсем незначительная. После преступления подельник уехал, и я больше с ним никогда не встречался. Я даже не знаю, где он сейчас.

— Что произошло дальше?

— Я неделю жил в страхе. А мне уже документы на квартиру сделали. Оформили генеральную доверенность о том, что я распоряжаюсь этой квартирой. Месяц я боялся туда прийти. Наконец успокоился, появился там, оплатил в ЖЭУ все коммунальные счета, по которым были долги. И стал делать косметический ремонт. Нанял бригаду молдаван. Я их привез в квартиру, дал им инструменты, стройматериалы, завез продукты и закрыл на ключ. Они сделали ремонт, я им заплатил. И решил продать квартиру. Настал 1999 год. У меня уже был покупатель. Он приехал, посмотрел. Квартира ему понравилась. Мы договорились о сумме. Покупателем был кавказец, я знал всю их династию, они держали рестораны. Он говорит: «У меня сейчас денег нет. Ты пока оформляй документы, я потом заплачу». Я отвечаю: «Ахмед, ты Ахмед, со мной не пройдет вариант “кидалово”. Тем более что я был не один, со мной ребята были. Он тогда достает деньги, пересчитывает, и у него не хватило десяти тысяч. Он говорит: «Я тебе потом отдам». — «Нет, ты напиши расписку». Он написал, и мы разошлись. А 24 июня, этот день для меня очень тяжелый, я приехал домой, поставил машину на парковку, взял пакеты с продуктами и пошел к коттеджу. Было пять часов вечера. Я смотрю: стоят две машины. Одна иномарка, другая отечественного производства. Из той и второй машины выходят люди в штатском, идут навстречу мне, спрашивают: «Вы — такой-то?» — называют мою фамилию. Отвечаю: «Да». Мне говорят: «Пройдемте с нами». Сажают меня в свою машину, поехали. Едем в полной тишине. У меня в голове разные мысли: я не мог понять, за что меня взяли. Я про квартиру даже не думал. А думал я совсем про другое: может, у нас произошло что-то на фирме, или может, что-то на таможенном терминале с товаром из Калининграда. Меня привезли в Москву, в окружное отделение милиции, завели в большой кабинет. За столом сидит полковник — начальник отделения милиции, прокурор, следователи, уголовный розыск. Уже все собрались! Мне говорят: «Присаживайтесь». И сразу мне задают вопрос про квартиру: «Как вы ее приобрели?» — «Да вот, купил ее». И потом все пошло-поехало. Сначала мне задает вопрос начальник, потом прокурор, после него другие, чтобы я терялся. Потом меня отвели в дежурную часть, где с меня сняли шнурки, часы, крестик, печатки. Все мои документы забрали, все доверенности, а у меня там печати были. Мобильный телефон, пейджер, ключи от машины забрали. И в камеру. Я один в камере, в тишине, и ничего не могу понять. Я в белой рубашке, таких брючках, в туфельках, и сразу попал в камеру, тем более первый раз в жизни. Я даже никогда не думал, что есть такие заведения. Когда в армии служил, я был начальником караула, на гауптвахту заступал, там тоже такие же камеры, там солдат содержали в штрафном изоляторе. Видел это все. А тут сам ощутил это на себе. Конечно, все это подействовало угнетающе. Потом меня вызывают на допрос, где два оперработника пристегнули меня наручниками к трубе, ударили резиновой палкой и сказали: «В общем, давай быстренько все рассказывай». Естественно, я все и рассказал. Меня спросили: «Ты же даешь чистосердечное признание?» — «Да». С меня взяли показания, я сперва все рассказал, а потом написал то же самое. Потом меня опять завели в камеру. Допросов больше не было. Десять дней меня продержали в камере, а потом перевезли в Калугу. Оказывается, тот труп хозяина квартиры, когда его сбросили в реку, поплыл и доплыл по реке до Калуги. Его сбросили в воду в начале осени 1998 года, а всплыл он на территории Калужской области в июне 1999-го. Я потом, когда читал материалы уголовного дела, подумал, что по нему можно было бы поставить фильм или книгу написать. Было воскресенье. На берегу сидел рыбак. В том месте обычно никто не рыбачил. Но этот дедушка, пенсионер подмосковный, приехал туда на жигуленке, сел в закутке и стал рыбачить. А там шло мелкое течение. И он видит, что плывет труп. До ближайшего райотдела — тридцать километров. Как законопослушный гражданин, он бросил все, сел в машину, поехал в райотдел, вытянул, наверное, с трудом эту милицию в воскресенье, они, видать, нехотя туда приехали. Достали труп. На нем была куртка, и в нагрудном кармане лежал старый пропуск на какой-то московский завод. И там была фотография. Экспертизу сделали, восстановили его фамилию, узнали, где он жил. И выяснили, что теперь его квартира была записана на меня. Потом мне сам следователь говорил: если бы в куртке не оказалось пропуска, этот труп остался бы неопознанным.

— Где вас держали в Калуге?

— В СИЗО. Меня привезли туда спецэтапом, на «жигулях», в наручниках. От Москвы до Калуги сто двадцать километров. Оперативные работники передали меня в СИЗО. Там жуть… Закрывают меня в камере. Грязно. Такие большие тараканы бегают, такие здоровые, я раньше таких не видел. Запах вот этот невыносимый. В общем, долго я там сидел, захотел в туалет. Долбился-долбился. Но у меня терпение и закалка военная есть. И я стал потом упражнения делать, разминаться, чтобы как-то себя вдохновить, не упасть духом. Потом через какое-то время меня вывели, произвели досмотр — полностью раздели, описали, потом в душевую, под холодную струю. Потом вывели и куда-то повели. А тюрьма старая, еще екатерининская, и меня ведут-ведут, лестниц много, вверх-вниз, вверх-вниз, я уж подумал: «Куда же меня ведут?» Заводят меня в карантинную камеру. Там было, наверное, четыре на четыре метра. Окошка нет. Вместо него просверлены маленькие отверстия. И там было нас двадцать семь человек. И всего шесть кроватей. А было лето, жарища, духота, в камере накурено. На следующий день меня повели фотографировать на фас, на профиль. Повели на отпечатки. В санчасть. Анализы взяли, всё записали. Потом меня вызывает режимный работник и проводит со мной беседу. Я ему сразу рассказал, кто и что я. Он говорит: «Зачем же тебе сидеть с этими отморозками? Есть у нас камера, где нормальный контингент. Там сидят бывшие бизнесмены, бывшие адвокаты». Меня перевели в ту камеру. Там было шесть кроватей и пять человек, я шестой был. Санузел выложен кафелем. Из крана течет горячая и холодная вода. Телевизор был у них.

Потом меня повезли на следственный эксперимент. Следователь спрашивает: «Ты помнишь, где сбрасывал труп в воду?» Отвечаю, что примерно помню. Меня везут на уазике, под усиленным конвоем, с автоматами. Держат в наручниках. Со мной едет следственная группа с кинокамерой. И адвокат был. Мы приехали на место, а там рядом деревня, лес и речушка. И я показываю: «Вот это место». Адвокат говорит: «Да вы сами посмотрите, как можно отсюда сбросить труп, и чтобы он утонул и уплыл». Получалось, что надо было его тащить, потому что там был небольшой обрыв, а под ним мель и грязь. А я это убийство на себя же взял. Я не говорил, что был второй человек, подельник. Я сказал, что сам убил.

— Почему вы взяли всю вину на себя?

— А чего-то я побоялся тех ребят выдавать. Потому что надо было тащить и тех двоих риелтеров. А там цепочка пошла бы и пошла. Какое-то мое чутье мне сказало: «Петр, не стоит этого делать».

— Вы побоялись, что вам будут мстить?

— За такими людьми всегда стоят какие-то структуры, то есть какие-то группировки. В Москве все было ведомственное, то есть под контролем людей в погонах. Я же с другом общался и знал, что Москва поделена. Я знал, какая структура чем ведает. Бандиты в Москве были разве что на подхвате. А в основном все контролировали люди в погонах. До того времени, когда меня посадили. Сейчас не знаю, как там происходит.

— Что именно контролировали «люди в погонах»?

— Да всю экономику. Все эти рынки, супермаркеты, казино, игровые клубы, развлекательные комплексы. Все это прибыльное дело, которое контролировалось… И я подумал: мало ли что? Вдруг меня потом начнут прессовать? Я решил, что буду один выкручиваться. Но я же не думал, что мне дадут такой большой срок.

И вот про следственный эксперимент. Адвокат удивляется, как я мог сбросить труп на мель, и он уплыл. А следователю все безразлично. Он заполняет протокол. Переспрашивает: «Вот с этого обрыва?» — «Да». — «Расскажите, как было дело». Я говорю: «Ну, вот здесь моя стояла машина. На капоте мы с ним распивали». А следователю даже не интересно, что я был за рулем. Дальше я говорю: «Мы распили водку, и я потом ударил его палкой по голове». Следователь спрашивает: «Где эта палка?» — «Да я откуда знаю?» Нашли какую-то палку: «Вот эта?» — «Да, — говорю, — вот эта». — «Ну и что было дальше?» — «Стукнул его и бросил в воду». Адвокат говорит: «Да он не мог здесь утонуть». Следователь поправляет: «Тогда уровень воды был больше. Значит, мог утонуть».

После следственного эксперимента меня опять привезли в Калугу. И потом меня очень быстро осудили за убийство, а также за мошенничество, что я в корыстных целях мошенническим путем приобрел квартиру. Когда меня вывели из зала суда и привезли в КПЗ, я зашел, а там сидят молодые парни, бандиты, тоже после суда. Кому-то дали четыре года, кому-то шесть лет. Они спрашивают меня: «Ну сколько?» Я говорю: «Семнадцать лет». Они просто все замерли: такой большой срок у меня… И потом мне стало не то чтобы плохо, а так грустно и тоскливо на душе стало. Мне тогда было тридцать три года. Думаю: «Да-а, до пятидесяти лет мне придется сидеть». И тут мне плохо стало. Вызвали «скорую». «Скорая» приехала, сделала укол, дала таблеток. Я вроде отошел. Потом в СИЗО меня увезли. И я стал настраивать себя на длительный срок. Прошло определенное время, меня заказывают на этап. Я даже не знал, куда меня повезут. И меня повезли по России, как декабриста: через пять централов. Три месяца я сюда добирался. Я провел две недели в смоленском СИЗО, потом в Воронеже, затем в Челябинске, потом в Иркутске… Наконец меня привезли в колонию. В карантине было сто с чем-то человек. В четыре смены мы спали. Потому что кроватей не хватало. Десять дней я провел в карантине. Потом меня перевели в отряд для большесрочников. Я сразу вступил в самодеятельную организацию осужденных, и стал председателем Совета коллектива отряда. В колонии я не пал духом. В 2004 году мне, по новому закону, сократили срок до пятнадцати лет. Из этого срока мне надо отсидеть десять лет, то есть две трети, чтобы попасть на условно-досрочное освобождение.

— Говорят, что тюрьма тоже чему-то учит.

— Меня тюрьма ничему не научила. У меня у самого очень много опыта, который я могу передать. Я был и в армии, и в бизнесе. Я прошел все ступени карьерного роста…

— Как вы теперь оцениваете то, что с вами произошло? Может быть, где-то надо было остановиться?

— Мне надо было не писать в 1996 году рапорт об уходе из армии. Я до сих пор жалею: зачем я написал рапорт? Я капитан запаса. Сейчас бы я был полковником. Ну ничего страшного, что на Украине служил бы. Пришлось бы документацию на украинском языке писать. Я был командиром роты, к нам приезжал проверяющий, полковник из Киева, в наш батальон, а я роту строю. И надо было на украинском языке. Мне комбат говорит: «Смотри, не подведи». И я командовал: «Рота, чекусь струнку». Это значит: «Равняйсь, смирно». И дальше: «Кроком руш» — шагом марш. Я старался, когда говорил по-украински. Я докладывал этому полковнику. А нам сказал начальник штаба: «Надо говорить «пан полковник». Потом комбат говорит: «Не надо “пан”, а говори “товарищ”. И я докладываю: «Товарищ полковник, пи час моего чередования…» В общем, я запутался в словах. Он тогда на комбата: «Что у вас за офицеры? Не могут говорить». А сам на украинском говорит. Он такой ярый националист оказался. Украина уже была самостийной, незалежной. И хотя разговаривали мы все еще по-русски, но документация вся пришла уже на украинском. А потом стали требовать и разговорную речь на украинском. То есть с подчиненными я должен был говорить по-украински. Все вывески уже поменяли: звезды все убрали и нарисовали трезуб. Красного флага нет, вместо него желто-блакитный флаг. Ленкомнату переименовали в «Народовзначну светлицу». Вот так все менялось. И я жалею, что не остался служить. Что потом я влез в кабалу…

— В какую кабалу?

— Ну, с этой квартирой. Там, конечно, сыграли свою роль деньги. Потому что меня убеждали: «Ты можешь или жить в этой квартире, или продать ее». И я согласился, ничуть не задумавшись, что это криминальное дело. Даже когда мы ехали в машине, я за рулем, и они позади — сидят, пьют, о чем-то говорят. И тот, хозяин квартиры, конечно, не знал, что его скоро убьют: вот судьба тоже… Но я-то ведь тоже не задумывался, что мною руководило. Ехал, знал и все равно ехал. Словно что-то упорно толкало меня на преступление. Даже не хочется вспоминать об этом. Но, кстати, мои родственники меня не осуждают. Многие даже не знают, что я в тюрьме. До сих пор мать им говорит: «Он сейчас где-то на севере на заработках». Мать, брат, мои племянники — все остались в Мелитополе. Жена брата родом отсюда, она приезжала к своим родителям и заходила ко мне на короткое свидание. Передачу мне передала. Потом она поехала обратно на Украину, рассказала, что видела меня и что я здесь как на курорте. А я ей говорил: «Ира, я просто не пал духом». Хожу здесь в спортзал. Слежу за собой. Работаю.

— Где работаете?

— В хозяйственной лагерной обслуге. В колонии есть магазин. Я работаю в подсобном помещении. Когда привозят товар, я подношу-уношу ящики.

Смерть на обочине

Четыре трупа за два месяца. — Сорок пять ножевых ранений. — Мертвец в багажнике. — В гости к убийце. — Приговор на день рождения. — Виновные среди невиновных. — «Как говорил Берия».

Свою жертву патрульный милиционер Ч. убивал сорок пять раз — именно столько ножевых ранений обнаружила судмедэкспертиза на теле погибшего. Но осужденный считает, что в его уголовном деле много смягчающих обстоятельств. Совершению жестокого убийства предшествовала другая драма.

— Семья у меня была полностью благополучная. С женой я жил душа в душу. Ребенок был. Все было нормально. До тех пор, пока я не узнал, что жена мне изменяет.

— Она сама об этом рассказала?

— Получилось так, что с 31 декабря на 1 января я находился на дежурстве…

— Где вы дежурили?

— В отделе милиции, где я работал в патрульно-постовой службе. Когда я вернулся с дежурства, я от своей жены узнал о том, что она встречается с другим мужчиной. Вообще получилось так, что он подъехал на машине к нашему дому, был в нетрезвом состоянии, начал сигналить. Я увидел и… жена сама дальше все уже рассказала. Для меня это был стресс необычайный, до такой степени, что эти ощущения невозможно даже словами сказать. Я испытал шок! Потому что… когда я еще только познакомился со своей будущей женой, у нее была полностью неблагополучная семья. Все ее родственники не то что пили — это еще будет мягко сказано — а злоупотребляли спиртным. То есть пьянство стояло в семье на первом месте. Видно, от этого у моей жены было полное отвращение к алкоголю. Она не переносила тогда ни алкоголя, ни людей в алкогольном опьянении. Она даже скрывала, что у нее была пьющая семья. Однажды я подарил ей платье, очень дорогое. Потом пришел к ней в гости и узнал, что это платье ее родственники пропили.

— И что же, вас не отпугивала малоприятная перспектива породниться с пьющей семьей?

— Нет-нет, ведь я женился не на всей семье, то есть была девушка… она была нормальная девушка. Мы поженились. Мы жили уже полтора года, она была в положении. И вдруг у нее трагически погибает мать, и потом в течение двух месяцев умирают еще трое родственников — бабушка, дедушка и дядя. И больше у нее никого из близких людей, кроме меня, не было. Поэтому я говорю, что ее связь с другим мужчиной была для меня шоком. Я даже не стал выходить из дома, чтобы разобраться с ним. Потому что я видел, что он пьяный. А разбираться с пьяным человеком — это несерьезно. Потом я увидел, что он уехал. Я побеседовал с женой, и всё — мы разошлись по комнатам. На следующий день она уехала к моей матери за ребенком, потому что Новый год жена встречала с друзьями, с подругами, а ребенок был у моей матери. Когда она вернулась, у нас был долгий разбор полетов, после которого я решил пойти на такой шаг: я встретился с этим молодым человеком.

— Как вы его нашли?

— Я сказал жене, чтобы она ему позвонила. Он приехал к нам домой. Мы побеседовали. И после нашего такого разговора я решил: хотят жить они вместе — я не буду помехой. И я ушел из дома. Я уехал к своим родителям, но… ежедневно приходил к дочери, общался с ней.

— Сколько дочери было лет?

— Тогда ей было два года. В принципе, с женой я тоже общался. Конфликтов с ней не возникало. Этого молодого человека я не видел. А потом произошла такая ситуация: мы с ним встретились во второй раз, пообщались, и я понял, что за семью нужно бороться. Потому что никакой любви у них не было. Никаких чувств.

— Вы пытались выяснить, чем он оказался лучше вас?

— Не знаю, чем лучше. Обычный парень. Каждый день ездил из Щелкова в Москву, где он работал в пожарной части инструктором по вождению.

— У него была семья?

— Да, была семья: жена и дочь четырех лет. То есть получалось, что разрушаются две семьи. Я пытался это ему как-то объяснить. Он не хотел это понимать. Или не мог понять, не знаю. Вроде человек был неглупый. Потом я пытался поговорить с женой своей. У жены была полная неопределенность. Она не знала… и там ей хотелось, и здесь семья разрушалась. Все-таки мы с ней прожили довольно-таки долгий промежуток времени. И у нас было очень много общего. Ну а потом произошла наша третья трагическая встреча с этим молодым человеком. Я возвращался после вечернего дежурства домой. Это было около двух часов ночи. И решил дождаться его, попытаться с ним поговорить, чтобы не разрушать семью.

— Откуда вы знали, что он ночью куда-то поедет, да еще по этой дороге?

— Там была только одна дорога. Я знал, что других подъездных путей нет.

— Он должен был ехать к вашей жене?

— Наоборот, от нее. Он должен был возвращаться от нее на своей машине к себе домой. А я на своей машине ждал его на дороге. Он подъехал — я его остановил, предложил побеседовать. Он согласился, но предложил отъехать в другое место, чтобы не загораживать основную дорогу. Мы отъехали в переулок, остановились, и состоялся между нами разговор. Я просил его, чтобы он оставил нашу семью в покое, чтобы не разбивал и не разрушал. Потому что в тот момент все зависело от него. Он сказал, что у него другие планы, и собрался уезжать. Я пытался его как-то остановить, но потом… когда он стоял возле своей машины… то есть он развернулся, а я шел к нему… я смотрю: он уже стоит с ножом. И пока я к нему шел, я до последнего момента не был уверен в том, что он сможет ударить ножом. Потом смотрю, он уже замахивается — удар уже идет в область живота. Я поднял ногу, он попал мне в коленный сустав. Завязалась драка.

Даже не столько драка, сколько борьба… в снегу оба, февраль был, все так перемешалось, слиплось… ну а потом уже, когда я более-менее пришел в себя и стал контролировать свои действия и что-то соображать, смотрю — он уже мертвый. Оказалось, что я отобрал нож и зарезал его. Потом экспертиза установила, что я нанес ему сорок пять ножевых ранений. Ужас, шок! Я уже шестой год в заключении, но до сих пор не могу найти объяснения такому количеству ножевых ранений. Я сам себя знаю, я — спокойный человек, и вывести меня из состояния равновесия очень трудно. Я по своему характеру неконфликтный человек. И то, что произошло, было для всех моих друзей, знакомых, родных просто шоком. Моей первой реакцией после убийства было скрыть преступление! Тут же рядом стояли его и моя машины… я спрятал его труп, правда… ну, как спрятал, я делал все механически: я взял труп, положил его в багажник…

— В чью машину?

— В его машину. Свою я отогнал на платную стоянку. Машина там всю ночь простояла, это недалеко… И вот я, не знаю почему, но я сел в его машину и поехал… не зная куда… просто сел за руль, и только потом сообразил, что еду в милицию. На чужой машине, с трупом в багажнике! Я ведь каждый день ездил этой дорогой — из дома в отделение милиции, на службу. И, видимо, все получилось автоматически, я поехал туда, куда ездил каждый день и откуда каждый день возвращался. Видно, за те годы, когда я работал в милиции, дорога от дома до работы настолько отложилась в голове… Я выкинул труп на обочину и бросил машину буквально в ста метрах от милиции. Машина была полностью вся в крови. А труп лежал на обочине недалеко от автобусной остановки. То есть в оживленном месте, где люди постоянно ходят. Потом я пришел в свой отдел. Ребята, конечно, были в шоке: я весь в крови! Спрашивают: «Что случилось?» Я говорю: «Подрался». — «Что нужно сделать?» Я говорю: «Отвезите домой». Они меня отвезли.

— Домой — куда? К жене? Или родителям?

— Нет, я вернулся к жене.

— Она удивилась?

— Да нет, наверное… не сильно удивилась. Ей было все равно.

— Все равно, что ваша одежда в крови?

— Я сказал ей то же самое, что в милиции: подрался. А на следующий день обратился в больницу: у меня было проникающее ножевое ранение в коленный сустав. Мне дали больничный, и я провел дома три дня.

— Кошмары не снились?

— Н-нет… не снились. Впрочем… мне пришлось пережить один очень неприятный момент. К нам домой приехали мать и сестра убитого, они искали его. Это было на второй день после убийства. Я лежал в комнате, слышу, звонок в дверь. Жена открыла, с кем-то разговаривает. А потом в комнату зашла мать убитого и спрашивает меня, знаю ли я, где он может быть. И я не смог ответить ей, что это я убил ее сына. Сказал, что не знаю, давно не видел его.

— Почему она пришла искать сына именно к вам? Она знала, что он встречался с вашей женой?

— Да, у нас город маленький, все обо всех всё знают… она и меня знала.

— Как раскрыли это преступление?

— Через три дня я сам пришел в отдел милиции и написал явку с повинной. Я уже говорил, что был на больничном и ко мне приехали ребята с работы проведать меня. Я говорю им: поехали в отдел. Они привезли меня, я зашел к начальнику уголовного розыска нашего управления. И написал явку.

— Родные погибшего были на суде?

— Да, в качестве потерпевшей стороны. Мать убитого называла меня убийцей, подонком, сволочью. Понять ее можно.

— А его жена была на суде?

— Да, жена приходила на суд. Когда судья спросил ее: «Ваше отношение к подсудимому», ее ответ был для меня очень интересен. Она на меня посмотрела и говорит: «К подсудимому у меня вообще претензий нет. Они, мужчины, разобрались. Что произошло, то произошло». И вот я в колонии… Жены у меня уже точно нет, она вышла замуж. А вот ребенок остался, дочке сейчас семь лет. Мои мать, отец и сестра с ней регулярно общаются, и девочка знает, что у нее есть папа.

— Случившегося не исправишь. Оглядываясь назад, какие вы делаете выводы?

— Задним умом все сильны… Конечно, в будущем я бы ушел от такой ситуации, но… в тот момент я думал, что боролся за свою семью! Понимаете?! А сейчас все перекипело, сейчас я думаю иначе: захотела жена так поступить — скатертью дорога… Если вмешиваться, то себе же выйдет дороже. Но это я сейчас осмыслил, а тогда… пускай это будет любовь. Молодые годы, горячая кровь.

— Можно в будущем зарекаться от совершения преступления?

— Нельзя. Не получится ни на что не реагировать. Человек, который не переживает, это психически больной. Какие-то чувства все равно должны быть: к матери, детям, друзьям. Ну как не переживать? Надо переживать! Может ли повториться такая ситуация в будущем? Может. Но… каждый человек поступит так, как ему душа велит. Кто-то сможет развернуться и уйти. Наверное, если повторится подобная ситуация, я тоже… просто уйду.

— Ценнее человеческой жизни ничего нет. Задумывались вы над тем, что по вашей вине нет другого человека, а вы живете?

— Если подойти с религиозной точки зрения, то, конечно, это грех — убийство. А если с другой стороны — Бог судья всем, на том свете рассудят нас: кто был прав, кто виноват. Это убийство совершил я… Суд посчитал, что убийство произошло на почве ревности. Бытовое убийство… Сначала, конечно, у меня был стресс. Как сейчас я к этому отношусь? Да, виноват. В том, что лишил другого человека жизни. Никакое сильное чувство — любовь, ревность — не стоят того, чтобы из-за этого лишать жизни. Единственное… за мать… Я в зоне сделал вывод: в этой жизни человека может поддержать только мать. Каким бы ее ребенок ни был. Это ее кровь и плоть. И ради матери, я считаю, можно лишить жизни… если потребуют обстоятельства. Я попал в зону, и все отвернулись от меня, а мать осталась. Вот как в жизни бывает.

— До зоны вы представляли, что такое колония?

— Нет. Это сейчас детективы пишут, а раньше тема была закрытой. Когда меня везли в СИЗО, была неопределенность: что ждет завтра? Вошел в камеру, и сильно удивился: здесь было много знакомых, тоже бывших сотрудников. Я жил в городе и не знал, что они сидят. Сразу поговорили. Мне объяснили, какие здесь порядки. А дальше, можно сказать, жизнь пошла своим чередом. Человек, как сказал один ученый, это такое существо, которое привыкает ко всему. И к тюрьме человек привыкает. Я себя не пытаюсь оправдывать. Знаю, что совершил преступление. Знаю, за что сижу. Единственное, с чем я не согласен, — со сроком наказания. Потому, что когда меня судили в первый раз, у меня был срок десять лет общего режима… Ведь было два суда. Первый раз меня осудили ровно через три с половиной месяца после ареста. И приговор огласили на мой день рождения. Потом была отмена. Отменил приговор председатель Московского областного суда. В связи с необоснованностью доводов суда. Оказалось, много чего не учли во время судебного заседания. Например, что возбуждалось уголовное дело против потерпевшего по статье 111-й, за нанесение тяжких телесных повреждений — ножевое ранение, которое он мне нанес. Этого не учли. Явку с повинной тоже не учли. А через два года был новый суд, все учли, нашли новое смягчающее обстоятельство — это активную помощь следствию, правда, явку с повинной не признали как смягчающее обстоятельство, и вынесли новый приговор — десять лет строгого режима. То есть срок оставили прежним, а поменяли режим. В нашем законодательстве существует понятие о презумпции невиновности, когда все обстоятельства, не доказанные по уголовному делу, должны трактоваться в пользу подсудимого. Но эта система — презумпция невиновности — у нас никогда не работала. И не работает. Я был свидетелем совершенно дикого, абсурдного случая. В одной камере со мной в СИЗО сидел абсолютно невиновный человек, который, тем не менее, получил девять лет общего режима. Правда, потом сократили до семи лет, но все равно он сидит. А за что? Он был экспедитором. Свою квартиру сдал знакомому. А когда приехал, в квартире — труп, еще теплый. Вызывает милицию. Приезжают, заводят уголовное дело. Квартира была на третьем этаже, а вот сосед на пятом этаже, оказывается, слышал, что у потерпевшего произошло внутреннее кровоизлияние. На основании чего следствие делает сногсшибательный вывод: ножевые ранения потерпевшему нанес… хозяин квартиры. Я сам читал это в приговоре. Там было указано, что потерпевший был убит с девяти до одиннадцати часов вечера. Но еще один сосед видел, как убитый выводил собаку в два часа ночи, то есть через три часа после своей смерти. И подобные «факты» фигурировали в уголовном деле.

Первые три минуты

«Я был наемником в Югославии» — Двенадцать человек из ОМОНа. — «Кругом одни стукачи» — Подпольный спиртзавод. — Подруга из богатой семьи. — Приватизация нефтяной отрасли. — «Я никогда не выйду из этой зоны!»

На строгий режим осужденный Ю. попал за двойное убийство.

— Одного я убил сразу на месте, а второй был свидетелем — его я тоже убил.

И немного поразмыслив, Ю. подытоживает:

— Не хватало мне адреналина, наверное. Хотел чего-то экстремального. У меня вообще была бурная жизнь. Сначала я был наемником в иностранном батальоне…

Осужденный Ю.:

— Я жил и работал в городе Стрежевом Томской области. Это базовый город нефтяников, на границе с Тюменской областью. Шестьдесят тысяч человек населения, глухая провинция, в тысяче километров от областного центра. Сначала я работал в службе безопасности частного предприятия — объединения «Томскнефть», потом ушел в отдел внутренних дел, стал милиционером группы немедленного реагирования. В этой должности я проработал полтора года… Осудили меня за ряд разбойных нападений и двойное убийство. Подельник был, он старше меня, достаточно взрослый мужчина. Сейчас сидит где-то там у нас, в местной зоне.

— Как вы осуществляли свой разбой?

— Нападали на магазины.

— И убивали?

— Нет. Убийство произошло во время второго разбойного нападения. Я могу вам рассказать свою версию всего этого… как я попал сюда. Я работал в милиции, нам платили зарплату, такую низкую, что… Но даже не это повлияло на мои действия, не столько материальный фактор толкнул меня на все это… Ну, каждый человек пытается найти оправдание тем или иным своим действиям. И я тоже пытался как-то себя оправдать. Почему я совершил преступления? Что толкало меня, что двигало, чем я руководствовался? Я долго думал над этим, и… начать, наверное, нужно со срочной службы. У меня, скажем так, бурная была деятельность во время службы. Сначала я попал на грузино-абхазский конфликт. Потом завербовался в батальон ООН в Югославии…

— То есть по контракту?

— Да. Прошел переподготовку и поехал… За свою миротворческую деятельность получил медаль «За службу миру». Потом была замена миротворческого состава ООН, нужно было уезжать в Россию, но я не поехал, а ушел в добровольческий российский отряд.

— Тоже по контракту?

— Нет.

— Что это был за отряд? Кто там служил?

— Просто русские, добровольцы. База у нас была в Сараево. Мы воевали на стороне сербов. Разумеется, это было незаконное участие в вооруженном конфликте, в качестве наемников. Хотя у меня остался загранпаспорт, который был выдан, когда я служил в составе войск ООН, этот паспорт был действителен в течение пяти лет. А получилось все как? Просто командир добровольческого отряда оказался моим знакомым, я знал его еще по грузино-абхазскому конфликту, и он предложил мне пойти к нему в отряд. Я согласился.

— Кем вы там были?

— Бойцом.

— Чем отряд занимался?

— Наш отряд был отдельной мобильной ротой в составе сербского батальона. Мы осуществляли такие точечные вылазки…

— В России вас кто-нибудь ждал?

— Ну… ждала мама. А мне нужно было самореализоваться, что ли. И потом, это же все затягивает, вместе с этими людьми многое проходишь.

— Сколько вам лет сейчас?

— Двадцать девять.

— Ну хорошо. Что было дальше?

— Командира убили, поставили другого. Мне дали отпуск. Поехал я домой. И то ли контраст с мирной жизнью меня поразил, то ли просто духу не хватило поехать обратно, вернуться, но я остался дома. У меня были знакомые, как сейчас говорят, из бандитского круга. Приблизили к себе эти знакомые, поддерживали отношения постоянно. Но я хотел работать и чтобы работа была связана обязательно с повышенным риском. Не хватало мне адреналина, наверное. Хотел чего-то экстремального. Устроился сначала в службу безопасности при объединении «Томскнефть», занимался инкассацией денег, сопровождением, охраной банкетов вот этих всяких… Не было риска! Разочаровался. И вот узнаю, что при нашем ОВД создают группу немедленного реагирования. Я пошел туда работать, но тоже вскоре разочаровался. От командования многое зависит… У нас город маленький, отряд ОМОНа как таковой не нужен. А наша группа была двенадцать человек, и мы выполняли функции ОМОНа. Что мне не понравилось. Субординация и все такое… мышиная возня между сотрудниками. Грубо говоря, стукачество… Да много еще чего я не принимал по работе. Если мы, допустим, напрягаем кого-то, знаем, что он виноват, а наш начальник подходит к нам и говорит: «Ребята, этого не трогайте». Спрашивается: для кого работаем? И для чего? Меня такие моменты в работе не устраивали. Ну… коррумпированные органы у нас. Это же все знают.

— И вы знали, когда шли работать в милицию?

— Не знал. Но меня предупреждали. А когда увидел воочию… Почему вот начальнику моему можно, а мне — нельзя, с меня спрашивают. Хотя не столько это закусило, думаю, причина была в другом: я не смог и здесь самореализоваться.

— А чего вам нужно-то было?

— Боевых действий, грубо говоря.

— Зачем?

— Привычка, наверное. Там все было проще, в Югославии, все было ясно. Я стрелял из снайперской винтовки. Убивал.

— За это платили?

— Ну… не так много.

— На что тратил деньги?

— Большую часть денег потратил, когда ехал домой. Как в мирную зону въехали, так сразу и потратил.

— А проще в чем там было? Поехал, убил, вернулся?

— На войне было ясно: здесь друг, там враг. А тут и среди друзей оказываются враги… Просто под маской все скрываются. Это сейчас я воспринимаю такое положение вещей как норму. А тогда я не мог понять, почему люди лживы, лицемерны, почему ходят под маской… Понимаете, я приехал с войны, где такая маска практически не нужна. Вот свой, а вот он — враг, чужой. Черное и белое. И незачем лицемерить, вернее, не перед кем… А здесь другой мир, другие законы. Человек человеку волк, здесь все враги… как в зоне. Я в зоне пытаюсь сохранить в себе хоть какую-то порядочность, грубо говоря, не оскотиниться. Я один здесь…

— В каком смысле один?

— Во всех смыслах я один. Даже если кто-то рядом, если мы выполняем какие-то совместные функции по работе, так вот он сможет в любой момент меня предать.

— В колонии полторы тысячи человек. И каждый сможет предать?

— Да.

— Зачем?

— Ну… он будет лучше питаться, в лучших условиях жить, курить хорошие сигареты. Основное в зоне — это выживание, это на грани разумного эгоизма. А я вот не хочу, когда освобожусь отсюда, выйти таким вот… Я хочу выйти нормальным человеком, потому что у меня скоро будет семья. Я собираюсь расписаться с девушкой, с которой переписываюсь, она приезжала ко мне. Может быть, у меня будет ребенок. И я не хочу со своей женой жить так, как живу сейчас в зоне. Я на самом деле этого не хочу… А на преступление толкнула жажда приключений. Это адреналиновая зависимость, наверное. Мне предложили вариант разбойного нападения, я согласился. Один раз сделали. Срослось! Свою порцию адреналина я получил.

— И в это же время вы продолжали работать в милиции? Вечером — на разбой, а утром — на службу?

— Но я видел, как поступали мои начальники.

— И этим вы себя оправдывали?

— Да, оправдывал.

— Но они, наверное, не разбоем занимались?

— Да, не разбоем… воровали вагонами. Один эпизод меня очень сильно задел. Мы взяли подпольный спиртзавод, всех их приволокли в отдел, а через три часа их отпустили. И они ходили — лица кавказской национальности — и смеялись мне в лицо. И потом начальник еще мне сказал: «Вы их больше не трогайте».

— Он объяснил, почему нельзя трогать?

— Да это все было понятно. Почему? Потому что его купили. У нас город маленький, там все предельно сжато и все видно, кто, с кем и когда. Там впору у нас сейчас снимать вывеску «Стрежевой» и вешать новую: «Гудермес».

— Понятно, вас задело. А других?

— Ну, другие…

— Все пошли на большую дорогу?

— Нет, люди разные. Кто-то предпочитал из последних сил тянуть семью на эти копейки. А я уже почувствовал вкус больших денег…

— Но ведь кто тянет эту копейку, он там и остался, на воле. Он может в отпуск пойти, он свободный человек! Вы не захотели тянуть копейку и оказались в колонии.

— Дураком был, совсем не ту позицию жизненную выбрал. Очень много раз пожалел об этом.

— На что вы потратили деньги, добытые преступным путем? Ваш материальный уровень сразу возрос?

— Ну не возрос, а скажем так, подстраивался мой материальный уровень под… В общем, я жил с женщиной, которая была из богатой семьи, и я хотел дать этой женщине то, к чему она привыкла. У нее папа большим начальником был… Я вот под это подстраивался. А преступления совершал по глупости. Я был наивной торпедой, так можно сказать. У меня был знакомый, взрослый человек, коммерсант, он как-то подошел ко мне и сказал: «Вот, Алексей, так и так, звери у нас в городе — кавказцы, они совсем оборзели. Смотри, мол, что в городе творится. Надо, наверное, их наказать». И я рот открыл, уши развесил. Конечно, дайте мне дубину. И полетело… Заскочили в палатку, где торговали кавказцы, там деньги на столе были разложены. Один из кавказцев попытался оказать сопротивление, хотел выхватить у меня пистолет из руки…

— Пистолет служебный?

— Нет. Служебных пистолетов у нас на постоянном ношении не было… У меня инстинкт сработал: раз он попытался завладеть оружием, я его тут же на месте убил. А второй, как получалось, был свидетелем. Его я тоже убил.

— А ваш напарник как вел себя? Или ему было все равно?

— Я бы так не сказал. Потому что когда мы обратно в машине ехали, у него руки тряслись, он светофоры не замечал. То есть он, наверное, представлял себе все это несколько по-другому…

— А тут подельник взял да убил?

— Это называется эксцесс исполнителя.

— Как вас нашли, арестовали?

— Подельник разболтал, поделился кое с кем… просто оперативная информация дошла, приехали домой и взяли.

— В самом начале нашего разговора вы сказали: «Я расскажу вам все, как было, с моей точки зрения». А есть другая версия происшедшего?

— Понимаете, я ведь оправдываю себя… хотел оправдать! Вот этой адреналиновой зависимостью. Не хочу оправдывать своей тупостью, а какое-то более-менее цивилизованное объяснение нашел…

— Все-таки интересно, на что же были потрачены деньги, взятые из ларька?

— Купил музыкальный центр, золото…

— Жена не удивилась, откуда такие деньги?

— Не жена, а подруга…

— Она спрашивала?

— Спрашивала.

— Что отвечал ей?

— В духе времени отвечал. У нас шла активная приватизация нефтяной отрасли. Нефтеоборудование перепродавалось. Кто-то где-то купил по дешевке, потом перепродал подороже. Вот так я объяснил своей подруге, что я занимаюсь перепродажей нефтяного оборудования. Ну а преступление… ну что преступление? Грубо говоря, я оказался торпедой у более взрослого, более продуманного человека. Когда его арестовали, он все отрицал, вообще какую-либо причастность. А я сразу был в сознанке, надеялся, хоть что-то выиграю от этого. А потом, когда мне дали восемнадцать с половиной лет… Значит, решили, чтобы я уже никогда отсюда не вышел. Ни-ког-да! Своей подруге я сразу сказал, чтобы меня забыла. Она пыталась писать мне письма, но я не отвечал на них. Сохранил отношения только с родителями, там все нормально… Ну то есть как нормально? Отношения нормальные. Мама никогда свое чадо не бросит, какое бы оно ни было. Ну вот, полгода меня держали в ИВС, в нашем городе, а затем повезли в область, в Томск. Месяцев семь я сидел один в камере, а потом меня подняли в красную хату. То есть не к бывшим сотрудникам, а к уголовникам, которые ранее в лагерях работали на администрацию. Меня сюда поднимали на разработку, хотя что меня было разрабатывать, если я во всем сознался. Они, наверное, думали, что, может, еще до чего-то докопаются. Ничего… А я потом как-то присиделся там, понял, что сидеть всю жизнь и что надо познавать быт лагерей. В зоне главное отличие от свободы — своеобразные межличностные отношения. Здесь каждый преследует только свои меркантильные цели. Повторяю, каждый! И я в том числе. Мне тоже хочется и вкусно есть, и курить хорошие сигареты…

— В зоне реально выбиться из общей массы?

— Нет, из общей массы мы никогда не выберемся. Все одинаковые, но… я ведь могу сесть с человеком, поговорить, он мне даст свои сигареты, а кто-то и не даст. Кому-то посетую на бедность свою, и это примут за чистую монету. Хотя, правда, те, кто отсидел много лет, уже ни на какие байки не клюют.

— Вы говорите: «своеобразные межличностные отношения». Но ведь в зону все пришли с воли. Выходит, уже на воле они были такими?

— Здесь нацепили маску, которую периодически меняют в зависимости от обстоятельств. В общении с вами он будет одним, со мной — другим… И на воле, по большому счету, все в масках. Все играют в эти игры. Только на воле эти игры более нравственные, что ли, когда играют в семью, играют в работу. У каждого своя роль: на работе он может быть исполнительным сотрудником, а в семье — эгоистом. Так же и в зоне: в общении с зэком он один, с работником администрации — другой.

— Попробуйте дать характеристику среднему типу осужденного. Что это за человек?

— Ну… если он будет общаться с администрацией и поймет, что это ему выгодно, он будет делать вид, что они идут к общей цели. Да вроде как по одной дороге. Но у сотрудника администрации своя цель, а у зэка — другая. Хотя дорога — общая. На тех же принципах зэки общаются и между собой. Вроде одна масса людей, все одинаковые, в одних условиях живут, но у каждого свои интересы. Знаете, еще старый, со времен царя Гороха, воровской прием: «Здравствуй, братик!» И лезет обниматься, а сам ножом в спину. То же самое происходит и сегодня. Конечно, не нож в спину, а какую-нибудь «козу» все равно нужно сделать. Некоторые из-за какой-то зависти это делают. Ага, вот он живет лучше меня, значит, надо ему отомстить. Например, не дал я ему сегодня заварку для чая. Он воспринял это по-своему: что я к нему плохо отношусь. Но если я к нему плохо отношусь, то он ко мне и гораздо хуже будет относиться. Я вам приведу такой пример. Меня привезли этапом в колонию, определили в режимный отряд, где все осужденные — такие же большесрочники. Никуда сам не лезу и хочу, чтобы меня тоже не трогали. Но у меня вышел конфликт с теми же зэками только потому, что я получил посылку, перепрыгнув через их голову. А как было дело? Подхожу к бригадиру, говорю: «Отведи меня получить посылку». По зоне нельзя передвигаться самостоятельно. Должен кто-то сопровождать. Тем более бригадир, он почти что на госслужбе находится — в отряде он старший зэк, следит за общим порядком. И вот он мне отвечает, дескать, некогда меня вести, мол, туда-сюда… Ну ладно, вопросов нет. Подхожу к начальнику отряда, обращаюсь к нему с той же просьбой — отвести меня, и он отводит. Я получил посылку, вернулся в отряд. Подходит бригадир, говорит: «Че, самый умный, да? Через нашу голову получил посылку, да?» И с этого все началось. Оказывается, им не понравилось, что я свои проблемы решаю помимо их. Они же вроде как актив отряда, они должны быть в курсе всего. И должны вроде бы все регулировать, прежде всего, в свою пользу. А я вдруг выпал из этого процесса и сам решил свои вопросы. Кому это понравится? Не понравилось! И началось… Полетели «ракеты». Вплоть до того, что мне в тумбочку чужой кипятильник подкинули. Чтобы объявить меня «крысой»: якобы я украл этот кипятильник. Но они недоработали… подошли к тумбочке, просто кинули, захлопнули и убежали. Пока мы на ужине были. Вот если бы куда-нибудь дальше спрятали в тумбочку этот кипятильник, я бы, может, не обнаружил его. А вечером они пришли бы и сказали: «Так, братцы, вот у нас нездоровая тенденция появилась — пропадают вещи. Давайте-ка посмотрим, у кого что в тумбочках». И нашли бы у меня. А так я зашел, тумбочку открыл, увидел — вот он, лежит. Вещь не моя. Сразу говорю всем, кто вокруг меня был: «Братцы, вот у меня почему-то чужая вещь оказалась. Может, кто-то запарился и положил неправильно?» А потом я просто подошел к бригадиру и сказал, что не надо этих «ракет» запускать, потому что я тоже умею. Тоже сижу немало и знаю, как это все делать. Поэтому, говорю, угомонитесь. Да, меня многое не устраивает в зоне. Меня коробят такие порядки. Я еще не оскотинился до такой степени. Я пытаюсь строить нормальные человеческие отношения с кем-то… Но, опять же, это все будет временно. Потому что в зоне стабильных человеческих отношений быть не может. Каждый хочет выбиться из общей массы, чтобы его заметила администрация. Руководитель СДП — это уже начальник. А он такой же осужденный, как остальные. И все его привилегии сводятся к одному: лучшему месту в спальном ряду.

— С какого года вы отбываете наказание?

— С февраля 1998-го.

— Сколько остается до окончания срока?

— До льгот, позволяющих условно-досрочно освободиться, еще четыре года нужно отбыть. Как участник боевых действий, я попал в 2000 году под амнистию, по которой мне сократили срок.

— В колонии есть еще участники боевых действий?

— Да это семьдесят процентов всех осужденных. У многих есть госнаграды. Кто-то по срочной службе прошел войну, кто-то ездил в горячие точки от своих отделов, в командировки, работая в силовых структурах.

— Вы рассказываете страшные вещи: в колонии каждый сам за себя и главная цель — не оскотиниться… В то же время среди осужденных много участников боевых действий. А ведь на войну едут не худшие. И многие едут добровольно, если он срочную службу там не проходил. И награды получают. Выходит, там он был героем, а попал в зону — и все мерзкое из человека выходит?

— Не то что мерзкое… Можно стараться от этого держаться подальше. Но у многих, очень многих, вырабатывается такой стереотип: дескать, со мной по-хорошему поступают, и я — по-хорошему, а если со мной плохо поступят, то я с ними гораздо хуже поступлю. Их же методами — плохими методами — поступит с ними. Сделал первый раз — ух, нормально! Вроде никаких угрызений совести. И главное, если окружение, то есть другие осужденные поняли тебя правильно. Мы же как-никак общаемся. И вот как происходит обычно. Тебе сделают гадость, и ты думаешь: простить его — закрыть на это глаза или сделать так же? Один советует: «Да ладно, черт с ним, забудь». А другой скажет: «Тебя что, перекосит, если ты с ним так же поступишь?» Словом, плюрализм мнений! Выбирай то, что ближе тебе. И вот, я говорю, что стоит раз попробовать — ага, получилось, значит, можно и в следующий раз то же самое сделать. Никакой такой червяк вроде не грызет тебя, душу не точит.

— Но так можно вообще дойти до крайностей: убедить себя в том, что все можешь делать, и сам тоже станешь предавать и продавать. Как в поговорке: за что боролся — на то и напоролся.

— Это уже от человека зависит.

— Можно сказать, что зона — это место, где человек раскрывается?

— Нет, не раскрывается.

— На свободе вы думали, что когда-нибудь окажетесь в зоне?

— Думал. Как раз когда я связался с подельником, я уже знал: да, я сяду.

— Зачем вам это надо было? Червь-то сомнения что подсказывал?

— Да жил одним днем просто-напросто.

— После убийства вы еще работали в правоохранительной системе?

— Какое-то время работал, а потом уволился. Сел-то я уже не из-под погон.

— А почему уволился?

— За драку уволили. Меня задержали после драки в ресторане и предложили написать рапорт о переводе на должность дежурного в ИВС. Я говорю, что нет, лучше я по собственному желанию уволюсь. А мне отвечают: «По собственному желанию мы тебя не уволим. Уволим за прогул».

— Прогул действительно был?

— Не было никакого прогула.

— Драка произошла в нерабочее время?

— Да… Просто на следующий день меня вызывают на ковер. Естественно, «на ковер» я прихожу, но в смену я не выхожу. Перед этим я сказал командиру, что меня вызывают, он ответил: «Раз вызывают, иди». И все, я пошел. А потом замначальника отдела так и сказал мне: «Пиши рапорт о переводе», на что я ответил, мол, напишу лучше рапорт об увольнении по собственному желанию. Но меня уволили без моего рапорта. За прогул.

— Если все было так, как вы рассказываете, то у вас в отделе была явно ненормальная обстановка.

— А где сейчас нормальная обстановка, скажите мне. Нет, я не спорю, может быть, где-то существуют коллективы, в которых нормальные отношения. Но я — лично я — таких не встречал.

— И все-таки, вы, сотрудник милиции, и вдруг — с пистолетом грабить ларек. Ведь по службе наверняка приходилось выезжать против таких же налетчиков?

— Да, бывали такие случаи. В составе группы немедленного реагирования выезжал, задерживал.

— Представим ситуацию: те двое кавказцев, которых вы грабили, успели бы нажать кнопку тревожной сигнализации в киоске (если бы кнопка была). И к месту вызова приехали бы ваши коллеги-милиционеры, они бы вас задерживали…

— Если бы даже приехали мои парни, с кем я работал, и встал бы вопрос, стрелять в них или не стрелять, я бы стрелял.

— Зачем?

— Чтобы самому спастись.

— Значит, у вас такие отношения были на службе?

— Отношений никаких не было на службе. Отработали смену — и разбежались, каждый по своим углам.

— Жуткие вещи говорите: на воле, как в зоне. Если в зоне — в спину нож, то на воле в лицо бы стреляли. Своим же коллегам.

— Это коллега — он не близкий человек. А в зоне даже близкий, с кем ты долгое время, допустим, вместе ешь, кусок хлеба ломаешь, он в любой момент может тебя предать. На свободе плохо, в зоне еще хуже. В этом вся разница. На свободе, да, плохо, но там еще остается что-то святое: родители, жена, дети. Ну если бы меня приехал брать, допустим, отец, да разве бы я стрелял в него? Никогда! Или в отца моей жены? Тоже нет.

— На свободе, как я понял из рассказа, вы не бедствовали.

— Ну как не бедствовал?

— Не бомжевали.

— Нет, конечно.

— На преступление-то все-таки что толкнуло? В самом деле, хотели дотянуться до жены? Она пилила вас? Иди работай, больше зарабатывай.

— Да не пилила она. Я сам себя пилил! Она была из обеспеченной семьи, я жил в ее квартире. Какой-то дискомфорт чувствовал. Ну и плюс ко всему нехватка адреналина, я уже об этом говорил.

— Так надо было искать какую-нибудь экстремальную профессию. Пойти в каскадеры, что ли.

— Перспектив нет в провинции.

— А сейчас у вас какая перспектива? Давайте проведем параллель: те, кто терпел, как вы говорили, те, кого все устраивало, они на свободе, а вы — в колонии. О чем-нибудь жалеете?

— Отец в свое время мне предлагал — а я еще в милиции работал — он мне предлагал пойти напарником к нему на машину. Он работает на промысле: у него специализированная машина — выездная буровая установка. Там и зарплата хорошая, семью тянет. Что надо еще? Нормальная мужская работа… И я уже сто раз пожалел, что не пошел к отцу напарником. И семью бы тянул. А для адреналина можно и на охоту съездить.

— Дался вам этот адреналин. Мне кажется, тюрьма столько адреналина дает…

— Нет, не дает.

— Как не дает? Разве это не экстремальная ситуация, когда даже ближайший друг может предать и продать? В зоне вы не живете, а выживаете.

— Скорее всего, так.

— Ну вот вам и острота ощущений, вы стремились к ней.

— Нет, это не мое, это… не знаю, меня бесит все это. Охота подойти и просто чисто по-мужски дать в морду, а нельзя. Себе хуже сделаю. Потому что тогда я поеду в ШИЗО и мне не будет условно-досрочного освобождения. И вот поэтому драки в колонии бывают очень редко. Приходится себя сдерживать. Я сам раза три-четыре был в таком состоянии, когда прямо волна в голову шибает — так все кипит во мне, а приходится сдерживаться. Потому что я хочу освободиться.

— Получается, что, попав в зону, человек начинает себя контролировать? Лишнего слова не скажет, в действиях себя ограничивает? Хотя на воле он мог делать все, что хотел, жил без тормозов.

— …Как я и делал.

— Проблема-то в чем: сдерживать себя нужно, прежде всего, на воле. Контролировать свои поступки, а в первую очередь, наверное, свои мысли. Не доходить до совершения преступления.

— Каждый совершает преступление в силу своих каких-то мотивов. Кому-то нужно на дозу. Кто-то в самом деле голодает. Потому что я сидел со многими людьми. И были такие, кого жена толкала на преступление: «Иди, детям жрать нечего». Он — человек «золотые руки», у него куча специальностей. Но вот нет для него работы на тот момент, в своем городе он оказывается невостребованным. Он идет, гаражи вскрывает, лезет в погреба, чтобы детям что-то принести поесть. Кто-то приехал из «горячей точки», реабилитацию еще не прошел… После войны он привык все решать силой.

Автомата у него нет, он кулаками убивает. Масса примеров. Кого-то подставляют. Вот касательно органов внутренних дел. Подставляют свои же коллеги. Приходит человек молодой в отдел, пообжился, пообтерся. Видит, что вокруг творится. И его, допустим, это не устраивает. Он прямо об этом и говорит. А его потом подставляют и сажают. За сто долларов восемь лет дают… Правоохранительные органы, мягко говоря, сильно испорчены. По крайней мере, так было на тот момент, когда я сам работал в этой системе. Зарплата маленькая, да и ее постоянно задерживали. Пошел в отпуск — что-то выдадут. Такое же отношение было и к боевой подготовке. Я хоть и в группе немедленного реагирования работал, но каких-то специальных тренировок у нас не было. А нас, по идее, должны были готовить — специально обучать. Я бы на этих тренировках получал свою долю адреналина — спускал жар. Ничего подобного не было! Те же стрельбы устраивали один раз в пятилетку! Перед приездом какой-нибудь комиссии. Все делали для галочки. Набрали в милицию людей, у которых когда-то были спортивные результаты. А есть ли они сейчас? Нет? Ну и ладно, и так освоят работу. И ничего, что у такого работника уже пузо выросло: пузо — черт с ним, а опыта наберется… Сейчас меня вызывают свидетелем по одному уголовному делу. Пришла в колонию бумага, меня готовят на этап. Как было дело? Выбивали у человека явку с повинной. Чтобы подтвердить эту явку… ну мало же для суда явки человека, потому что он скажет: «Меня били».

— Где били, в милиции?

— Он в зоне сидел. В зону приезжали к нему оперативники, в зоне его били, из него явку выбивали. Чтобы закрепить эту явку, ему сказали: «Говори, что вот этот и вот такой-то были в курсе всего». Чтобы, значит, и нас подтянуть… Потом меня вызвали, посадили, показали свои бумаги, говорят: «Подтверждай». А это протокол допроса. Того человека, которого допрашивали до меня. Он расписался, что, дескать, я тоже был в курсе его дел. Мне предлагают это подтвердить, я говорю: «Не согласен, я тут совсем ни при чем. Делайте мне очную ставку с ним, там все выяснится».

— В какой зоне это происходило?

— Там у нас, в Омске.

— Вы сидели в Омске в зоне?

— Нет, не сидел. Просто другой человек, из моей компании, на свободе, он сел за дело трехгодичной давности. Я тогда был еще на свободе, а он сел. И там, в зоне, его раскрутили еще на одно дело. На заказное убийство. Выбили из него явку с повинной, он признался в этом убийстве. После чего нужно было еще найти свидетелей. То есть когда его привезут в суд, там можно будет смело сказать и доказать, что в курсе его криминальных планов были еще несколько человек. И вот якобы он со мной в свое время поделился своими планами. Меня пригласили и стали принуждать подписаться — подтвердить свою косвенную и его прямую вину. Будто я был свидетелем — знал о готовящемся убийстве.

— Кто вас принуждал подписаться?

— Оперативники УБОПа.

— И что было дальше?

— Ну… я подтвердил. А на суде уже сказал, что из меня просто выбили эти показания, как и из него выбили. Это я уже говорю о методах работы в правоохранительных органах. Из человека можно выбить любые показания, в том числе против него самого. Я знаю, что мой приятель, который по заказному убийству написал признательные показания, просто оговорил себя. На самом деле он никого не убивал. Я знаю это… с его слов. И я знаю, как его обрабатывали. Потому что мне показывали видеозапись его допроса. Таким образом меня хотели запугать…

— Расскажите подробнее об этом.

— Я приехал, меня куда-то завели, посадили перед телевизором. Смотрю. Вижу, как проводился допрос. Рядом с подозреваемым стоит оперативник с резиновой дубинкой. И спрашивает: «Куда стрелял? Сюда?» И бьет его по затылку. «Или сюда?» — и бьет его по лицу. Этой дубинкой. А потом, когда его уже выводили, он сказал: «Мне нужен доктор». — «Ах, тебе еще доктор нужен?» Его закрывают в ШИЗО на пятнадцать суток. Время проходит, опять выводят и говорят: подписывай так и так. Потом мне показали другую видеозапись, где он уже кричал: «Да! Я!.. Стрелял!..»

— Вас допрашивали тоже с дубинкой?

— Нет, меня били учебником. Если точнее сказать, Уголовным кодексом. По голове. Плюс применяли всякие психологические трюки. Говорили, что увезут в тюрьму и бросят в камеру к обиженным. Это, считайте, вся лагерная жизнь будет сломана. А мне сидеть всю жизнь…

— Выходит, вы сразу подписали всё, что от вас требовали?

— Подписал. А на суде обратил внимание судьи, что под давлением подписался под фактами, которые не соответствуют действительности. Сказал, что меня вынудили.

— Когда это было?

— Прошлой зимой. Я сидел в этой зоне, меня этапом возили в Омск. Суд прошел, меня увезли обратно.

— Вы сами служили в милиции. Бывали случаи, когда приходилось применять силу?

— Да. Но я считал, что мы применяли силу оправданно. Потому что неизвестно, чего ожидать от человека, которого задерживаешь. Лучше сразу его обезвредить — плотно, хорошо. Потом, если что, извиниться.

— Рядом с вами работали коллеги — оперативники, следователи. Они могли применять какие-то недозволенные методы ведения следствия?

— Конечно. Я знал об этом.

— И не возмущались?

— Нет, потому что считал: так проще работать. Правильнее сказать, тогда я был по другую сторону баррикад. Попав в зону, я в чем-то прозрел. Однако не считаю, что все методы милицейской работы плохие. Ведь оперативная работа — она тоже не чистая и не благородная. В дерьме по уши. И я теперь понимаю, что с нами, зэками, по-другому никак нельзя. Оставаясь чистеньким, незамаранным, от нас ничего не добьешься. Все равно потребуются какие-то действия. Допустим, оперативник не может ничего от меня добиться, он подсылает агента… И по воле, и здесь, в зоне.

— В колонии среди осужденных есть иерархия? Есть «авторитеты», с которыми обязательно нужно делить посылки?

— Нет, здесь многие живут просто «в одного». Мало с кем общаются. Получают посылку — ни с кем не делятся. Сами по себе. Просто многие разочаровались… Приходит такой в зону, его к себе уже подтягивают: «Ну, ты чего, братик, мы с тобой на одной тюрьме сидели». Учат его, что можно делать в зоне и чего нельзя. Он получает посылку, говорит, дескать, пацаны, спасибо за науку, вот держите — делится с ними. Посылка кончается — этим людям он уже не нужен. Человек понимает, что его просто выдоили. Он тогда к другим пытается примкнуть. Они тоже говорят свое: «Мы не такие, как вон те, гады, они постоянно доят кого-нибудь». Он вроде к ним приклеился, а потом точно такая же ерунда происходит. И человек уже думает, что лучше оставаться «в одного». По крайней мере, сам себя не обманешь. Некоторые в колонии живут так называемыми семейками, то есть по двое-трое. Какие-то проблемы возникают — решают втроем. Например, кого-то из них закрывают в ШИЗО, значит, двое других пытаются как-то ему помочь. Получает один посылку — тоже делят на троих. Но все это продолжается только до тех пор, пока у всех троих интересы совпадают. Чуть что не так — эта семейка разваливается. Потом, смотришь, каждый из них нашел себе новую семейку, полгода проходит, и эта семейка разваливается… У нас тут воруют друг у друга! На моей памяти, двое попались на этом.

— Как с ними поступили?

— В обиженные перевели… Там не происходило физического насилия. Просто им предложили переехать жить к обиженным. А если они с такими живут, значит, к ним самим будет такое же отношение, как к обиженным.

— Воровать друг у друга плохо, это понятно. Есть в колонии другие негласные законы?

— Я вам скажу, эта зона отличается от бытовой колонии. Здесь нет блатного мира. Администрации здесь даже проще, колония управляемая. Про бытовые зоны я много знаю, потому что сидел с теми, кто прошел бытовые зоны. Одно время я даже писал конспекты, как себя вести в бытовой зоне. Я думал, что мне придется всю жизнь сидеть. Я же не знал, что выйдет амнистия.

— Эти конспекты сохранились?

— Нет, я их выкинул. Они здесь неприемлемы. Это совсем другое…

— К чему в колонии труднее всего привыкнуть?

— Самое трудное воспитывать в себе недоверие. К каждому. Зачем это нужно делать? Чтобы не попасться. Не попасться на зуб другому зэку, чтобы он меня не обманул, чтобы он чего-то с меня не поимел. Хоть на две сигаретки, но обманет! Пытаются, по крайней мере, обманывать. Но мне помогают, со стороны, в том плане, что я собираюсь жениться. Я знал ее еще по свободе. Потом долгое время переписывались. Ну вот, мне скинули срок, появился шанс досрочного освобождения. Приезжала она ко мне, решили расписаться. То есть только с ней я именно такой, какой я есть, и мало того, я пытаюсь еще сам себя в чем-то воспитать. Поэтому я говорю, что эта девушка мне сильно помогает. Я же выйду на свободу, да? У меня будет нормальная семья, где будут нормальные человеческие отношения. Это здесь — да!.. — нацепил на себя маску недоверия.

— Отбывая наказание, вы чувствуете себя виноватым за преступление?

— Вы знаете, я, наверное, многое чего не понял в жизни. Я бы все равно когда-нибудь в какую-нибудь прожарку да попал бы, в конце концов. Потому что жил одним днем. Не было у меня никакой цели.

— Что повлияло на ваше прозрение? Приговор? Потеря любимой женщины? Или реакция родственников?

— Реакции с их стороны как таковой не было. Скорее, была моя реакция. После суда мне вдруг стало очень стыдно. Я подумал: они-то, родственники, почему должны страдать? Меня родители вообще никогда ни в чем особенно не ограничивали. Не давили на меня. Один раз только, когда я после срочной службы приехал домой всего на несколько дней и собирался опять уехать — уже по-настоящему воевать, мать пыталась меня удержать. Я тогда уже завербовался, прошел переподготовку. Нас распустили на десять дней в отпуск. Через два дня я дома сказал, что приехал не насовсем, что еще поеду, за границу, денежку зарабатывать. Немая сцена сначала, а потом… Потом были проводы, друзья-приятели приехали, мать подходит к ним и говорит: «Ребята, я тут наручники принесла, вы его пристегните куда-нибудь, чтобы он свой самолет проспал». Они подошли ко мне и рассказали… Допустим, про мою преступную деятельность мама даже не догадывалась. Когда из милиции уволился, она спросила, чем я занимаюсь. Ответил, что куплей-продажей. Она посоветовала быть осмотрительнее. Возможно, догадалась, что мне могут хорошенько мозги накрутить, что, впрочем, в последующем и сделали. После того как меня посадили, наше первое свидание состоялось, наверное, года через полтора. Во время встречи о моем преступлении не говорили, потому что я все, что хотел сказать о преступлении, сказал уже в своих письмах.

Тот, который задушил

«Это был всплеск эмоций». — Труп вместо грибов. — Давление закрытого помещения. — «Здесь не принято ругаться матом». — Человек с тряпкой в руках никогда не станет авторитетом. — «Колония — это большая камера». — Амнистия для участника боевых действий.

За убийство, совершенное при отягчающих обстоятельствах, бывшего милиционера Е. приговорили к двадцати годам заключения. Лишенным каких-либо эмоций голосом он поясняет, что сначала пытался найти компромисс со своей жертвой:

— Я сказал ей: «Оксана, ты же понимаешь, что после всего того, о чем мы с тобой сейчас говорили, я вынужден буду тебя убить?»

— Она испугалась?

— Не думаю. Скорее, она не восприняла мои слова всерьез.

— Что было дальше?

Будничным голосом осужденный Е. поясняет:

— Через три дня ее труп нашли в лесу грибники.

— Как вы ее убили?

— Задушил удавкой.

Осужденный Е.

— Я уроженец города Ангарска. Семьдесят второго года рождения. В колонии сижу за убийство.

— Кого вы убили?

— Это был тоже сотрудник милиции. Точнее, сотрудница.

— В какой правоохранительной структуре вы работали?

— В Управлении по борьбе с организованной преступностью.

— В Ангарске?

— Наш отдел был ангарским, а Управление находилось в Иркутске.

— В какой должности вы работали?

— Старшего оперуполномоченного спецотряда быстрого реагирования — СОБРа. Имел офицерское звание старшего лейтенанта милиции.

— Что входило в круг ваших обязанностей?

— Я обеспечивал силовое прикрытие при оперативных мероприятиях.

— Вы сказали, что убили сотрудницу милиции…

— Я убил ее на почве личных неприязненных взаимоотношений. И не более того. То есть убийство не было связано со служебной деятельностью. Это был всплеск эмоций. При нашей последней встрече я не собирался ее убивать. Мне просто нужны были от нее определенные действия…

— В каком смысле действия?

— Даже не знаю, как будет правильнее сказать… ну, определенная услуга нужна была мне от нее.

— С чем была связана эта услуга?

— С ее связями. Но она отказалась мне помочь.

— И вы, не раздумывая, решили ее убить?

— Конечно.

— Как вы ее убили?

— Задушил удавкой.

— Где вы этому научились?

— Нас специально тренировали. Для «горячих точек». Меня научили убивать. Я владею различными способами убивать людей с помощью подручных средств.

— И что же, у вас не было ни капли жалости, когда вы убивали женщину?

— Если бы я не убил ее, то убили бы меня.

— Погодите, с чего бы вас убили? И кто убил бы? Какой-то детектив получается…

— А в этой зоне все истории детективные.

— Так кто же все-таки мог убить вас?

— Скажем так: эта женщина была связана с определенными кругами, которые были не в ладу с законом. Она отказалась мне помогать в одном деле. После этого я сказал ей: «Оксана, ты же понимаешь, что после всего того, о чем мы с тобой сейчас говорили, я вынужден буду тебя убить?»

— Она испугалась?

— Не думаю. Скорее, она не восприняла мои слова всерьез.

— Что было дальше?

— Через три дня ее труп нашли в лесу грибники. Началось расследование. Оказалось, были свидетели, которые видели, что я с ней приезжал в лес. Кто-то запомнил, на какой машине мы приезжали. Так следствие вышло на меня, и я был арестован.

— Вы помните свой первый день, проведенный в следственном изоляторе?

— Конечно, я испытывал ужас. Панику. Давление стен, давление закрытого помещения. Такое состояние длилось первые сутки-двое-трое. А потом немножко успокоился. Там ведь как все происходит? Когда прибываешь в СИЗО, тебя сначала помещают в карантин. Для сбора всяких анализов, медицинских осмотров. Потом тебя переводят в следственную камеру. Сидят такие же люди, как ты. Но они сидят уже давно, а ты вот только что зашел. И ты еще не понимаешь, как тут жить. Народу много, мест спальных мало. Тогда в тюрьме было около восьми тысяч при лимите в пять тысяч человек.

— Чего больше всего человек пугается в тюрьме?

— Неизвестности. Потому что до того, как попасть в тюрьму, никто из нас там не был. Никто не знает, как положено себя вести в тюрьме. Что можно делать, а чего нельзя. Это все узнается от тех людей, кто уже какое-то время там побыл. Тюрьма — это совсем другой мир, диаметрально противоположный вольной жизни, которая в тюрьме просто перевернута с ног на голову.

— В тюрьме есть свои законы?

— Конечно. Есть вещи, которые категорически нельзя делать. И есть вещи, которые не рекомендуется делать.

— Например?

— Не рекомендуется ругаться матом.

— Почему?

— Ну… не принято.

— Все делают вид, что они культурные люди?

— Стараются быть такими.

— Еще что нельзя делать в тюрьме?

— Нельзя портить книги. За порчу книг могут наказать. Нельзя сушить белье над столом, за которым едят. Нельзя на пол плевать. В тюрьме вообще не плюются. Такое правило. В камере должно быть чисто. Потому что это дом, который нельзя проветрить. В котором нельзя сделать ремонт, когда захотел.

— Как в камере строятся отношения между людьми?

— Смотря в какой камере. Есть общеуголовные, а есть для бывших сотрудников. В общеуголовных камерах человек, взявший в руки тряпку, уже никогда не поднимется в уголовной иерархии. Такие же там строятся и отношения между людьми. А в камере для бывших сотрудников отношения строятся сразу как между равными. И делать уборку в камере, мыть пол не считается зазорным. Это наш общий дом.

— Находящихся в камере интересует, за что каждый из сокамерников попал в СИЗО?

— Как правило, подробности не интересуют. Интересует только статья. Если же кто-то начинает интересоваться подробностями, это настораживает. То, что совершил я, — это мое личное дело, которое никого не касается.

— Сколько времени вас продержали в СИЗО?

— Один год десять месяцев. А потом я попал в лагерь. Когда меня привезли в карантин, я вышел на свежий воздух, во двор карантина, подышал, постоял померз, потому что я приехал в январе. Здесь было минус сорок два. Я замерз и зашел опять в тепло. Испытал удовольствие! А вообще лагерь — это тот же СИЗО, только масштаб другой, побольше. Пространство все равно ограничено. Ограничено именно забором. Есть четыре стены забора, за которые выйти нельзя. В тюрьме ты был в маленькой камере, а в колонии оказался в большой камере. И здесь все зависит от состояния психики человека. Есть люди, которые ломаются. Бывает, опускаются, перестают за собой следить. В колонии люди самых разных возрастов. Есть совсем молодые, они буквально прибыли сюда из армии. А есть такие, кто проработал в милиции лет двадцать. Представляете, он сорок лет прожил на свободе, привык к определенным условиям, определенному укладу. Привык к своим же, пусть маленьким, традициям. И вдруг он попадает в такую среду, где надо самому себя обслуживать. Во-первых, надо обстирывать себя. Во-вторых, ремонтировать для себя, то есть постоянно владеть иголкой, ниткой. А в жилых секциях у нас вообще течет только холодная вода. Это не всем приемлемо. Ладно, я приспособился мыться холодной водой, а другие — страдают. — Неужели в колонии так много не приспособленных к бытовым трудностям?

— Здесь сейчас находится около тысячи двухсот человек, из них… ну, в процентном отношении я вам, конечно, не скажу. Но очень многие неприспособленные. Ведь колония сама по себе практически прозрачная. Сделать что-то тайно здесь невозможно. Все равно другие зэки об этом узнают. А узнают потому, что здесь практически невозможно уединиться. Хотя желание уединиться периодически появляется. Возникает желание привести свои мысли в порядок. Построить план на неделю: что надо сделать, и наоборот, чего больше не надо делать. Часто бывает, что человек здесь попадает в какую-то ситуацию и не может сориентироваться, что же ему надо сделать, чтобы проблема у него прекратилась. А все потому, что он не может уединиться. Он повернулся сюда — здесь кто-то стоит, повернулся туда — и там тоже кто-то есть. И он уже думает: «Господи, да куда же здесь спрятаться-то?»

— Возникает вопрос: если в лагере все регламентировано, начиная с подъема и заканчивая отбоем, то зачем еще осужденному что-то планировать для себя?

— Существует такое понятие, как свободное время. Помимо подъема, просчета, приема пищи по расписанию и опять просчета у нас есть свободное время, когда можно посмотреть телевизор или написать письмо. Да и письмо написать ведь тоже не так просто. Нужно сесть и сосредоточиться. А если человек не может уединиться, он иногда не может сосредоточиться. Он и так пишет, прыгая с одной мысли на другую. Потом, когда его письмо дома читают, они просто не понимают, о чем он написал. А все потому, что его отвлекали. Но это наш «дом», наши условия, в которых мы живем.

— К колонии можно привыкнуть?

— Можно. Человек — такое существо, привыкает ко всему. Адаптация происходит в любом случае. И вот это-то очень плохо. Здесь содержатся не уголовники по своему мышлению. Они не преступники. Это люди, которые не захотели жить так, как живут все. Чего скрывать, работа в милиции сопряжена с практически полным отсутствием свободного времени. С маленькой зарплатой… и образ жизни… Меня лично милиция еще научила употреблять спиртное. Потому что там есть свои традиции, которые преступать нельзя. Иначе ты не будешь полноправным членом коллектива. Просто тогда будут относиться с опаской. И вот я начал пить водку, хотя до милиции я не пил. Я с 1980 года активно занимался спортом. Именно поэтому я хорошо отслужил в армии. Именно поэтому я попал в милицию, сразу после армии. То есть до двадцати лет я практически не употреблял спиртное. И я считаю недостатком то, что научился в милиции пить.

— Вы сказали, что в колонии есть люди, которые не являются закоренелыми преступниками.

— Да, есть такие.

— А себя вы считаете преступником?

— Нет. Я не стал преступником. То есть если сейчас меня освободить, прежде всего я пойду устраиваться на работу. Меня не интересуют преступные мысли — разбои, налеты — то, что приносит быструю наживу.

— Чем бы вы могли заняться на свободе?

— У меня есть гражданская специальность: слесарь по ремонту электровозов. Я работал в свое время в локомотивном депо станции Иркутск-Сортировочный. Правда, недолго, три месяца. Но я отработал. И после зоны я бы в первую очередь пошел бы трудоустраиваться туда.

— Сколько лет вам остается еще отсидеть?

— По амнистии мне сократили срок с двадцати лет до четырнадцати лет двадцати двух дней. Шесть лет я уже отсидел, остается восемь.

— За что вам сократили срок?

— За участие в боевых действиях.

— Где и когда вы участвовали в боевых действиях?

— В последний раз в городе Грозном. В 1996 году. Я был в командировке в составе сводного отряда иркутской милиции. После той командировки мне вручили государственную награду.

— Какую?

— Орден Мужества.

— За что вам его вручили?

— За наведение конституционного порядка в Чечне.

— Чем конкретно приходилось там заниматься?

— Ликвидацией вооруженных формирований в черте города.

— Какой-нибудь эпизод боевых действий запомнился больше всего?

— Помнится все… Дело в том, что до Чечни я ведь был еще во Владикавказе в 1992 году. Тогда там тоже была объявлена война. То есть опыт воевать у меня уже был. В Грозном мне приходилось стрелять по людям. По живым целям. Для нас они были враги. Их надо было либо задержать, либо уничтожить. На войне психика у бойцов не такая, как у обыкновенных людей. Есть только черное и белое. Есть свой, и есть враг. Есть люди, которых надо сберечь, — это свои, и есть люди, которых в принципе можно уничтожить, — это враги.

— Непосредственно лицом к лицу приходилось сталкиваться с врагами?

— Да это так и происходило. Есть группа, которая прикрывает, и есть штурмовая группа, которая непосредственно уничтожает врага.

— В колонии еще есть участники боевых действий?

— Очень много.

— Колония считается специфической…

— Да, в этой зоне сидят бывшие милиционеры. Которые сами знают закон. Могут им пользоваться. Поэтому здесь тяжелей… тяжелей нас подчинить. Поэтому и представители администрации пользуются здесь тоже только законом. Никаких теневых методов.

— Как могло произойти, что люди, раньше стоявшие на страже закона, сами его нарушили? Чего здесь больше: случайности или закономерности?

— Это случайность. Закономерность может быть, наверное, только по взяточникам.

— Возьмем конкретный пример. Ваше преступление — это случайность?

— Случайность.

— Значит, вы оправдываете себя?

— Я не собирался совершать того, что совершил. И большинство арестантов, сидящих в этой колонии, думали точно так же. То есть они хотели добиться чего-то, а способ не продумали. Именно законный способ. Просто начали делать… а когда способ перешел из законного в незаконный, они эту грань утеряли. Переступили черту. За это их наказали. Они находятся теперь здесь. В запретке. Но как таковыми преступниками они не являются. Я пятый год сижу в колонии. В силу своих функциональных обязанностей в зоне я провожаю всех тех, кто освобождается отсюда…

— Что это за должность?

— Я кладовщик. Работаю на вещевом складе. Принимаю вещевое имущество, которым пользовались осужденные. Поэтому получается так, что я знаю всех, кто приходит в зону и кто уходит из зоны. Потом многие пишут сюда письма. Никто не занимается криминалом. Из тех, кто освободился. Поэтому я говорю: мы не преступники. Хотя мы и попали в лагерь, но в мыслях мы остались нормальными людьми.

Месть магам

Коммерсанты в форме. — Кухонный нож в электрощите. — «Мы занимались черной магией». — РУБОП из Балашихи. — Девять лет за один разговор. — Тюремные отморозки. — «Я стал жертвой обстоятельств».

— А вот за что мне прилепили ярлык бандита? Я вам скажу всю правду…

Шумно втянув воздух, осужденный И. выдает почти скороговоркой:

— Брал нас отдел по борьбе с организованной преступностью, тогда он располагался на Шаболовке, 6. И наши интересы с ними тесно соприкоснулись. Потому что они сами крышевали несколько салонов…

Понизив голос, осужденный продолжил:

— Я знаю об этом, потому и рассказываю. Я же не мальчик. Да, они крышевали несколько салонов. И когда меня взяли, посадили в машину, и один такой дяденька говорит-предлагает мне, чтобы нам с ними мирно разойтись, кхе-кхе… ну смешно! Я посмотрел на него и промолчал. Он тогда говорит: «Ладно, поехали».

Осужденный И.

— Я родом из Московской области, города Балашихи. Последние пять лет, после армии, я работал в уголовном розыске. Оперуполномоченным. Имею высшее образование. По роду своей деятельности… хотел в другое место перевестись… у нас там новый начальник пришел, потихоньку стали выгребать всех старых сотрудников. Я в отпуске как раз в это время был. Ну, пришел потом, смотрю, что там уже из моих знакомых никого не осталось. Думаю, ладно, я тоже потихонечку куда-нибудь переберусь. Написал рапорт, а меня не переводят…

— Значит, все-таки за какие-то кадры держались?

— Да непонятная система. Держатся не держатся — и отпускать не отпускают. Если вдруг человек сам захочет уйти — не отпустят, а вот если начальство решит — вытолкнут человека на улицу запросто. Даже задним числом могут оформить увольнение. Ну вот, меня не хотят никуда переводить, а я уже договорился о новом месте. По своей инициативе прошел медкомиссию. Хотел я перевестись в УБОП, там освобождалось место оперуполномоченного. Так вот ждал я, ждал нового места, не дождался — посадили меня…

— За что посадили-то?

— Уволился я! Произошли некоторые трудности…

— Какие трудности?

— Да не то чтобы трудности… Мне было на что жить. Но в виду сложившихся обстоятельств… в общем, сотрудникам милиции запрещено заниматься коммерческой деятельностью, даже подписку давали. А мы потихонечку… ну, своя фирма была. Я работал в милиции и одновременно в этой фирме.

— Чем фирма занималась?

— Чудесами наяву!

— В каком смысле?

— Потомственный ясновидящий, маг в третьем поколении, снимет сглаз, приворожит… Этим и занимались.

— И кто же у вас был ясновидящим?

— Реальные люди. Женщина, она работала одно время в такой же фирме, у Анджелики Эффи — ясновидящей, у которой сеть салонов по всей Москве.

— И у этой женщины, вашей знакомой, в самом деле был дар? Она действительно владела секретами магии?

— По-всякому… Раз у Эффи от нее потом проблемы начались. Значит, владела чем-то.

— А ваша роль в фирме в чем заключалась?

— Я был организатором. Я собрал всех этих людей, познакомил их, сплотил, поставил задачи, но сам я официально нигде не фигурировал. Я же милиционер, мне коммерческой деятельностью заниматься нельзя. Я давал, в основном, только советы.

— Это как-то оплачивалось?

— Здесь все было организовано.

— Итак, фирма работала…

— Да, мы давали в газеты рекламу, заманивали клиентов, предсказывали им будущее.

— Все это окупалось?

— С лихвой. По большому-то счету, все эти салоны — ну честно! — ведь это узаконенное мошенничество. Одних сажают, другие появляются. А кого сажают? Вот если задаться таким вопросом. Ведь человека не посадят, пока он никому не нужен. Пока он не попал в чье-то поле зрения. А в эту машину, в этот механизм его когда зацепило, так его и потащило… С кем я только ни сидел, пока шло следствие: начиная от председателя жилищной комиссии и кончая мэром Грозного! Это я с ними сидел, в одной камере. И я сделал один вывод: если человек попал в камеру, значит, на воле он кому-то сильно мешал. Ну а как по-другому? Даже в Евангелии написано, что Иисус сказал: «Пускай первым в меня бросит камень тот человек, который будет считать себя безгрешным». Кто у нас сейчас живет на одну зарплату? Естественно, если человек не попал в чье-то поле зрения, но если он несун — тащит с завода гайку, он тащит! — статья 158-я Уголовного кодекса. И будет тащить, пока не попадется. А может и никогда не попасться, всю жизнь так протаскает, по болтику трактор или самолет вытащит с завода…

— С ним более-менее понятно, он — обыватель, темный человек, он нарушает закон, не зная статей Уголовного кодекса. Но вы-то — сотрудник милиции! И тоже преступник.

— Ну, я… родился-то не с крылышками. Я не евангельский герой.

— Вы атеист?

— Нет. Верующий.

— Присягу на службе принимали?

— Да. Это было в 1993 году. И опять хочу сказать, что к тому времени в России все уже четырнадцать раз перевернулось с ног на голову. Вообще, при чем тут милиция? Присягу и в прокуратуре принимают. А потом, я видел, к нам в камеру и прокуроры попадали — тоже за преступления. Ну, за что я — лично я — попал в тюрьму? Стечение обстоятельств. Я жил очень хорошо. Материальный достаток… все было! Ну вот расскажу про преступление… моя роль заключалась в том, что я стоял в коридоре. Я присутствовал при разговоре. Как сотрудник милиции я понимал, что я — это лишние глаза и уши, что все равно я всплыву, если их зацепят. А город у нас маленький, в одном конце города скажешь «а», в другом конце ответят б». И все друг с другом связаны: криминал, милиция… Я, помню, только устраивался в милицию, смотрел на все в розовых очках. Ну вот, устроился, думаю, сейчас всех буду вязать, бороться буду с преступниками, а вот нет, начальник говорит: ты зачем полез туда-то? Я — в другое место, а начальник опять погрозил, мол, снова не туда лезу. И слава богу, что начальник только грозил.

— Но вы-то понимали, что это ненормальное положение дел?

— А где у нас в стране было нормально? Я вот в коридоре постоял-послушал и получил за это девять лет лишения свободы.

— Ну, за один разговор на строгий режим не отправляют…

— Да почему за разговор? Да, был разговор, да, я стоял, а вменили мне — реально — три статьи: 209-ю — бандитизм, 162-ю, часть третью — разбойное нападение, и 222-ю — у меня в машине газовый пистолет лежал, который я покупал еще в свое время по удостоверению сотрудника милиции. За этот пистолет мне дали год. Потом Верховный суд убирает мне 222-ю статью, часть четвертую, а год оставляют почему-то. Родители подходят, адвокат подходит, спрашивают, а им отвечают: «Пускай сидит». А бандитизм признали потому, что были неоднократные эпизоды. Я вам расскажу предысторию. Брал нас отдел по борьбе с организованной преступностью, тогда он располагался на Шаболовке, 6. И наши интересы с ними тесно соприкоснулись. Они крышевали там…

— Где крышевали?

— Ну, в двух салонах.

— Каких салонах? Интересно…

— Я знаю об этом, потому и рассказываю. Я же не мальчик. Да, они крышевали несколько салонов. И когда меня взяли, посадили в машину, и один такой дяденька говорит-предлагает мне, чтобы нам с ними мирно разойтись, кхе-кхе… ну смешно! Я посмотрел на него и промолчал. Он тогда говорит: «Ладно, поехали». Потом мы сидели три месяца в тюрьме, и, по большому счету, нам даже прилепить нечего было…

— Погодите, здесь непонятно. Брал вас РУБОП? И они крышевали кого-то? Но вы-то какое отношение имели к этим салонам?

— Я же говорю, что у нас было четыре эпизода — четыре разбойных нападения.

— Так вы что же, нападали на те самые салоны?

— Ну конечно. Я же не говорю, что просто в коридоре постояли… Я не один был. Но лично моя роль заключалась в том, что я стоял, видел, слышал, и у меня не было выбора — так судьба распорядилась, что в тот момент я оказался в том месте. И вот следствие — зона.

— Выбор всегда есть.

— Зря вы так думаете…

— Просто не надо было заниматься разбоем.

— Да не в том дело — разбой не разбой. В тот момент я поступил так, а сейчас бы сделал иначе. Я думал, что у меня нет выбора — вот чем дело! Активной роли в преступлении я не принимал. Я вообще не знаю, как в зоне оказался. За что?! Я сюда не стремился, от тюрьмы и сумы зарекался. Я всегда знал, что делаю и как делаю. А в зоне, я вам так скажу, процентов семьдесят людей сидит ни за что. Совершенно случайные люди. Срока нереальные дают! Я же не девятьсот лет живу. Вот за что мне дали девять лет? Разве я пытал кого-нибудь, глаза, может быть, выдирал, ножом кого-то резал? Да нет, конечно. Меня просто засудили. Суд начался, и я уже знал, что приговор мне заряжен. Давайте, я попробую вам объяснить, как это делается. Нас брал московский РУБОП. Как он вообще там, в Балашихе, в тот день оказался, этот РУБОП? — таким вопросом никто не задавался на суде. Причем изначально брал нас 5-й отдел по борьбе с ворами в законе и бандитизмом. Они, значит, борются с бандитами. Как после этого выглядело все наше дело? Я сижу три месяца в тюрьме. У нас при аресте не нашли ни ножей, ни пистолетов. Нам вменяют 162-ю статью, часть вторую — нападение без применения силы. Я больше вам скажу: так называемые потерпевшие даже не хотели писать заявление на нас. Моя роль заключалась в том, что у меня была машина. Я привез ребят, зашел с ними в коридор, они — в кабинет, потом вышли, и мы все вместе уехали. Вот все «преступление». Мы спокойно уехали. Никто никого не убивал, не пытал, даже не кричали ни на кого. Говорили совершенно спокойно. А взяли нас уже дома. Причем без заявлений «потерпевших» взяли нас. Приехали, постучались. Предъявили обвинение в разбойном нападении. И закрыли в ИВС. Ну, три месяца проходит… Вещдоки, правда, какие были, я сам сразу выдал. Я, в принципе, знал, из-за кого я сюда попал, из-за каких уродов.

— Что за вещдоки были?

— Разные вещи, которые забирались у людей…

— Из тех салонов, куда вы наведывались?

— Да.

— Какие-то ценности?

— Ну, как сказать…

— И что же суд?

— А что суд? На суде вдруг выясняется следующее. Спустя три месяца после нашего задержания РУБОП «находит» в каком-то подъезде какого-то дома в электрощите нож — такой вот тесак, пролежавший три месяца, и никто из жильцов его не замечал! — ну так вот, приобщают нож почему-то к нашему делу, а потом меня вызывают и спрашивают: «Узнаете нож?» Я отвечаю: «Ну как вы думаете, с чего я должен его узнать?» А там, по делу, этот нож-тесак якобы кто-то из нас достал, кому-то угрожал и все такое вроде бы было. Опять, по делу, якобы нож оказался у меня, и какая-то девушка пыталась его у меня выхватить, и какой-то двухметровый мужчина все это видел. Потом на следствии мужчина сказал, что не так все это было, а следователь записал: «Мужчина добросовестно заблуждается, поскольку находился в состоянии аффекта». А значит, нужно верить только девушке, которая, пытаясь вырвать нож, очень хорошо этот нож разглядела. Ну вот, якобы нож нашли, предъявили на суд… его фотографию. Сам нож на суде так никто и не видел! Зато на этом ноже построили все обвинение, что мы, дескать, сплотившись в банду и вооружившись ножом, кхе-кхе… Я так понимаю, что иные банды действуют годами. А наша «банда» существовала всего восемь дней. Ну вот, на суде адвокат кричит: «Покажите нож!» Нет ножа.

— В каком году вас арестовали?

— В мае 1998-го.

— А когда осудили?

— В феврале 1999-го.

— Я правильно понял, что сначала у вас была фирма, в которой…

— …Мы занимались черной магией. Я тогда работал в милиции. Но потом мне все это стало неинтересно, и я отошел от фирмы. Туда пришли уже другие люди. Как-то с одним знакомым у меня зашел разговор за эти вещи, и он говорит, что имеет большие огорчения по поводу этих вещей. Не конкретно на фирму, с которой я имел отношения, а вообще на всю эту систему одурачивания простого обывателя. Доходило до смешного. Звонит он на фирму и говорит: «Машина у меня пропала, украли, не смогли бы вы найти ее?» Ему отвечают: «Сможем». Но только надо им показать ключи от машины. Хорошо, берет какие-то ключи, приезжает в фирму, где этими ключами долго трясут-ворожат, а потом — бам-с! — вот где твоя машина — и показывают место на карте Московской области. А он им отвечает: «Да у меня машины никогда не было!» Ха-ха… Дурят они обывателей, обманывают. Это огорчило моего подельника. Он высказал претензии.

— Вы говорили еще про три других эпизода в составе преступления. С чем они были связаны?

— Ну с тем же самым… В карман к простому работяге, который где-то на заводе вкалывает, никто не лез.

— А к кому лезли?

— В фирмы…

— Какие фирмы?

— Связанные с магией.

— Ну а почему не шли, например, на рынки, которых повсеместно развелось пруд пруди? Там тоже крутятся большие деньги.

— А зачем идти на разные рынки, если у подельника конкретные претензии были именно к этой отрасли… Ну зачем?

— Значит, кто-то ему сильно насолил из «магов» и «чародеев».

— Видимо, да.

— Хорошо, поговорим про тюрьму. Что человек чувствует, попадая в нее?

— Страх. Ожидание чего-то нового, чего-то неизвестного. И я с кем сидел, у которых по две-три ходки были, они говорили: «Неизвестно еще, куда попадешь». Действительно, отморозков в тюрьме, то есть тех, кто не в состоянии владеть собой, очень много. За примером далеко не пойду. Недавно я и еще один осужденный проходили по одному делу, связанному с попыткой побега из этой колонии. Попытку раскрыли, а мы проходили свидетелями, нас на какое-то время вывозили в СИЗО, и вот там я опять насмотрелся. Я потом сказал этому второму осужденному: «Вова, — говорю я, — а кому амнистию-то проводить?» Мутанты… кругом были одни мутанты! Как в фильмах ужасов показывают… Общий сбор у нас был. И вот я насмотрелся на все эти лица. Не обремененные интеллектом! Удручающее впечатление. Ну ладно, я — оступился. Получилось так в жизни. Допустим, не видел я в тот момент другого выхода. Сейчас у меня, может, мировоззрение изменилось. Сейчас я бы так никогда не поступил. Я бы лучше в деревню уехал, еще куда-нибудь, чтобы избежать каких-то этих нюансов… они мне не нужны.

— По-моему, вы лукавите про деревню.

— Да нет, какое лукавство? О чем вы говорите? Через такое пройти… Сидели мы в столыпине, в этом вагоне. Когда семнадцать человек в купе загоняют, это купе разогревается настолько — дышать нечем! И вагон где-нибудь полдня на солнце стоит. Один человек, с которым я вместе ехал, он валидол принимал, чтобы не задохнуться там…

— Вам сколько остается до конца срока?

— Пять лет. Но пять лет я не собираюсь еще сидеть. Я все-таки рассчитываю на льготы. Я всем своим поведением стараюсь показать, что хочу выйти отсюда пораньше.

— Представьте, что приезжаете домой, а там — старые знакомые…

— Это не мои знакомые. Я стал просто жертвой обстоятельств. Это не мой круг общения.

— А если опять сложатся аналогичные обстоятельства?

— Ну, давайте тогда… вообще нужно расстрелять! Какой тогда смысл в сроке? Брать и расстреливать! Мало ли что может случиться… Каждый день с каждым может что-либо случаться. И что же, тогда всю нашу страну решеткой огораживать? Ведь сажают новых людей. Сажают! Вы не смотрели в кинотеатре «Особое мнение»? Там, в кино, центр по профилактике преступлений создали. Людей за мысли сажали. Они еще не совершили ничего, а их уже — в тюрьму.

— Тюрьма, зона учат чему-то?

— Я хочу так сказать: нормальный человек сделает для себя нормальные выводы. Если он пришел, например, изначально злой на весь мир, так он еще больше зла в себя вбирает. То есть это зависит еще от человека: какие цели он для себя выбирает. У меня сейчас совершенно нормальные цели. И были они у меня нормальные, но, можно сказать, я сам себя в тюрьму загнал. Может, какая-то безвыходность у меня была… Но вот вы говорите — друзья. Родственники за меня борются. Друг, тоже милиционер, майор, написал от себя помиловку. И надзорные жалобы друзья пытаются… Все-таки, я думаю, что если бы я был таким отстоем, как хотели меня преподнести в уголовном деле, то, я думаю, вряд ли кто стал бы за меня заступаться, во всяком случае, из друзей — из людей компетентных, в погонах, — чтобы себя не замарать. Правильно? Люди все-таки какие-то планы для себя строят… все-таки я не конченый какой-то… По крайней мере, зла я меньше сделал, чем нормальных поступков. Моя матушка ездила в Комиссию по помилованию, где еще писатель Приставкин был председателем. Нормально ее приняли, сказали: подождите, вот сейчас полтора года пройдет, и у вашего сына будет полсрока, тогда напишите заявление — и помилуем. Вопросов, мол, никаких не будет. Характеристики нормальные, естественно, колония предоставила, потому что я… ну, стараюсь здесь, чтобы все было нормально. А сейчас Комиссию Приставкина расформировали, и я уже не знаю, что будет дальше.

— Сейчас подобные комиссии созданы в регионах.

— Дай бог… Но я что хочу сказать? Я не знаю, как будет теперь, а вот при Приставкине у нас много народу уходило. И не один из тех, с кем я сидел, а потом его выпустили, не один не заехал обратно. Люди стали подниматься, стали нормально жить. Вкус жизни поняли. Понимаете? Нам с рождения свобода дана. Мы другого состояния не знаем, что ее может и не быть — свободы. И когда ее в один миг отбирают… она… прелесть в том, чтобы просто выйти на улицу, воздухом подышать, пройтись. В колонии это в такой мере понимается, настолько осмысливается… Впрочем, люди разные, кому-то и здесь нравится сидеть, такой тип выходит на свободу, как в отпуск. Я не говорю про нашу колонию, я вообще говорю про тот контингент, с которым мне приходилось работать. Они выйдут для того, чтобы две недели попить, опять кого-нибудь нахлобучить и снова заехать в зону. Здесь же, в этой колонии, я смотрю, в основном люди случайные. Вот вы сможете ответить на такой вопрос? Ситуация: человек, допустим, ограбил и получил девять лет, ну, как ограбил — ударил по карману… И другой пример: кто-то кого-то до смерти забивает, ногами пинает. Человек умирает в муках, страшной смертью. А убийца получает три-пять лет лишения свободы. На какие-то мысли это наталкивает? Оно и грызет иногда внутри. Ну вот, если собрать все вместе, что я натворил, ну максимум, пять лет, которые мне можно было бы набросать. К матушке моей во время перерыва суда подошли кивалы — народные заседатели — и говорят: «Мы всё видим, но ничего не можем сделать». Меня посадили в 1999 году. И судебная система на тот момент была настолько глухой к здравому смыслу! Тем более что на нас обкатывали новый Уголовный кодекс. Это сейчас к нам приходят в зону, и, смотришь, по совокупности преступлений они получают по пять-шесть лет. А мы за те же преступления получали по восемь-десять-пятнадцать лет. Я вам расскажу одну историю. Фамилию не помню. Сейчас человека отправили в Нижний Тагил, он там сидит. Его история началась в 1995 году. Едет он в машине с другом-напарником — патрулируют город. По улице идет пьяный. Машина останавливается, напарник говорит: «Надо переговорить с человеком». Начинает говорить, слово за слово, чего-то они начинают ругаться. Пьяный выхватывает у напарника автомат и стреляет. Пуля черкашом прошла по водителю. И он, водитель, недолго думая достает пистолет — хлоп! — палит его. Сообщает по рации о ЧП в райотдел. Приезжает начальство, прокуратура. Все нормально, оружие применил правомерно, дескать, молодец, медаль получишь. Только вот сначала давай, мол, в больницу, а то у тебя, видишь, ранение. Приезжает в больницу, а там его цепляют, увозят на Петровку, где начинают его «воспитывать»… Это я с его слов рассказываю. Оказывается, опер с МУРа был тот человек, которого он застрелил. Значит, сидит он два года. Уже заехали в камеру те люди, которые его сажали… Кстати, я точно знаю, что те люди, которые меня принимали, тоже сидят сейчас — в Мордовии. А таких случаев очень много: сначала кто-то сам сажает, потом его сажают, потом сажают того, кто его посадил… Ведь пока работаешь и сажаешь других, то не думаешь, что можешь оказаться на их месте. За что сажают бывших сотрудников милиции? За взятки, превышение полномочий, разбой, грабеж, вымогательство. Да я вам так скажу: возьмите любого сотрудника милиции — стоит ему только попасть в поле зрения службы собственной безопасности, так считайте, что он потенциальная жертва. Но я вам дальше расскажу про того моего знакомого. Суд идет. Дают ему четырнадцать лет. Он пишет кассационную жалобу. Другой суд, более беспристрастный, человека освобождает. Полтора года он ходит на свободе. Но прокуратура выражает свое несогласие с вынесенным оправдательным приговором. Проходит новый суд, который выносит ему двенадцать лет лишения свободы. И потом сколько он ни писал, приговор больше не пересматривали. Таких случаев, опять же… Ну вот сейчас приезжал один человек, тоже рассказывал про случай: опера одного начальник уволил с работы. Тот через суд восстановился. А в отделе сделали так, чтобы он уехал опять… Дело в том, что сейчас, при нашей жизни, никто ни от чего не застрахован.

— Но в милиции-то почему происходят такие дела? В милиции, которая должна быть оплотом законности. Что вы думаете об этом как бывший сотрудник? Вообще сколько лет вы проработали в милиции?

— Четыре года десять месяцев и двенадцать дней.

— За четыре года все-таки можно понять, чем дышат в милиции, вжиться в специфику отношений в этой структуре.

— Да, я вжился. Но ответ на ваш вопрос будет слишком долгим. Да, в милиции происходит много странных вещей, но… боюсь, я не готов ответить на ваш вопрос.

— Вполне возможно, у вас просто нет ответа.

— У меня есть ответ.

— Хорошо, поговорим про суды. Вы утверждаете, что человек просто оступился, а его засудили.

— Причем, действительно оступился. Видят, что человек не мразь. Так зачем ему ломать настолько жизнь? Зачем вот по первому разу надо было мне давать девять лет? По первому разу! Взяли — и жизнь перечеркнули. Вы, наверное, думаете, что отсидел человек пять-шесть-семь лет и вышел из тюрьмы законченным уголовником. А я вот был в отпуске, ездил домой, и мне друг сказал: «Саня, ты стал даже лучше, чем был, когда садился». Вы можете не поверить мне. Я тоже не верил, когда раньше, по работе, сталкивался с такими случаями, когда один за другого говорил: «Он там отсидел семь лет, он человек порядочный». А у меня не укладывалось в голове: как порядочный человек мог отсидеть в тюрьме? Тюрьма и порядочность для меня были два разных понятия. Тюрьма и порядочность… Но! Если думать, что тюрьма не исправляет, то какой смысл вообще в существовании тюрем? Я вот говорил, как мучился в спецвагонах — столыпиных, задыхался… Там не ешь, не пьешь, сутками едешь. И такое отношение… А чем я его заслужил? У нас считается, что исправительная система не исправляет. Попал в тюрьму, значит, ты мразь. Ну тогда давайте, как в Китае, руку-ногу отрубать за воровство. А если подумал плохое — голову отрубать! Чтобы думать было нечем. Зачем тогда держать исправительные колонии? А если держать, то менять надо всю структуру, как в Англии или Австралии — убийцы там на фонтанчики смотрят, чтобы у них нервная система успокаивалась, а не будоражилась. Вот как в наших тюрьмах можно в три смены спать? Это кошмар. Нечеловеческие условия. Я в СИЗО сидел, меня возили на суд. Что значит ездить на суд? Это тебя в десять вечера привозят обратно в СИЗО, запирают в камере. Успел покушать. Лег спать. В пять утра опять поднимают, загоняют в боксик — нишу в стене, полтора метра в ширину, там человек восемь стоят, одни решетку подпирают, другие — бетонную стену. И прозябают они так до десяти часов утра, пока их не заберут автозаки. Опять боксы, но в машине. Потом снова боксы, но в суде. А я человек некурящий, мне в дыму тяжело, голова вот такая квадратная. Я уже адекватно соображать не могу. И все это продолжается из месяца в месяц. Как в три смены спать?.. Я сидел на Красной Пресне. На окне снаружи — реснички металлические, в виде наложенных друг на друга железок, затем решетка, потом сетка и поверх сетки — намордник. Вместо двадцати человек в камере — шестьдесят. Свежего воздуха практически не было. И все время, которое я находился в камере, — это пытка. Я спал по два часа в сутки, просыпался весь мокрый, потому что жара. Мне этой тюрьмы хватило на всю оставшуюся жизнь. Иной раз и просыпаться-то не хотелось. Думаешь, проснешься — опять дышать нечем, весь мокрый, одежда вся липнет к тебе. Если кружку чая холодного выпил, то она же, эта кружка, вскоре вся из тебя и выйдет. Опять мокрый! И что должен обо всем этом думать нормальный человек? Что государство над ним в открытую издевается. Если человек совершил преступление, его так колпашат… В него буквально впиваются: «Ага-а-а, все-таки ты совершил! Кхе-кхе… мы, государство, тебе не платили полгода зарплату, а ты все-таки украл! Какая ты, однако, скотина!» Мол, посмотрите на него… Вот мы говорили про милицию. Милиционер в Москве получает четыре тысячи рублей. Ну а что такое четыре тысячи рублей? Этому милиционеру, значит, всю жизнь быть, как говорится, холостяком. И покупать носки за тридцать восемь копеек или, там, пиджак за сорок копеек. Таких цен, конечно, нет, я просто утрирую. Ведь для чего люди живут? Любой, наверное, мечтает о продолжении своего рода. Значит, нужно как-то содержать жену. А чтобы укрепить брак, нужно завести ребенка. И разве возможно содержать семью на четыре тысячи рублей? В большом городе, где за одни только коммунальные услуги уходит в месяц полторы тысячи рублей. И пятьсот рублей уходит на проезд в городском транспорте. Две тысячи у него уходят ни во что. И как человеку, надевшему погоны, нормально существовать на эти деньги? Я затрудняюсь сказать. Государство не может достойно платить своим гражданам. Почему? Якобы нет денег. Всю жизнь деньги были, а потом их вдруг не стало. В 1991 году обокрали население, в 1998 году опять обокрали… И спросить не с кого! Потому что они не преступники, они депутаты! Ха-ха… Вагонами воруют, но не преступники! РАО ЕЭС принадлежало народу — тоже разворовали. Опять не преступники! Опять они почтенные люди, с ними здороваются, их везде принимают, телевидение их показывает. А преступники — вот они, пошел, там, вечером у кого-то отобрал тридцать восемь копеек, на носки себе, и уже преступник, можно сказать, злодей. Ату, в тюрьму его, в тюрьму!

— Вы говорили, что проходили свидетелем по факту попытки побега из этой колонии. Кто и как пытался совершить побег?

— К нам в отряд перевели из другого отряда одного осужденного. Допустим, по фамилии Иванов. А я, как прибыл в колонию, так сразу стал думать, как мне заработать условно-досрочное освобождение. Получил должность старшего дневального. Одним словом, стал активно сотрудничать с администрацией колонии. И ничего зазорного в этом не вижу. Я живу своей головой, и мне все равно, что думают о моем сотрудничестве с администрацией другие осужденные. И вот, значит, переводят ко мне в отряд Иванова. А он сам по себе человек немножечко беспокойный, не то чтобы конфликтный, а проблемный человек. Есть люди, которые понимают, что если его посадили — так ему надо сидеть, молчать, ждать окончания срока. А есть такие, кого посадили в девятнадцать лет, например, он еще солдатом был, кого-то избил, так он был дурак дураком там, на воле, а в зоне еще хуже стал. Тюрьма-то тоже свою лепту вносит. Есть люди, которые от себя отталкивают весь негатив, а есть люди — как промокашки, наоборот, все в себя впитывают. Думают, чем больше он впитает, освободится и начнет пальцами кидать, его обязательно где-нибудь заметят… ха-ха, но обычно замечают не те. Ну, смысл в чем? Я с ним пообщался, говорю: «Будут у тебя проблемы — покрывать я тебя не собираюсь». Он сразу: «Нет-нет-нет, мне осталось немного, я хочу спокойно досидеть». Десять месяцев ему оставалось до льгот. Я говорю: «Ну ладно». А сам, думаю, приставлю к нему людей, чтобы присматривали за ним. И приставил. Чтобы лишних движений у него не было. И вот в тот день, когда все это случилось, мне говорят, мол, что-то Иванова давно не видим на спальном месте. Я дал полчаса его найти — у нас в локальном секторе находятся сразу три отряда — говорю: «Может, он где в гостях сидит, в другом отряде». Стали искать его. Я сам прошел по отряду, смотрю — нет его нигде. На кровати лежала его шуба, и был расчет, видимо, на то, что если свет выключить, а было уже темновато, то подумают: человек лежит, спит… И думал, видимо, прокатит. Отбой в десять вечера должен быть. А без десяти десять я спрашиваю: «Ну что, нашли?» Нет, не нашли. Я побежал в дежурку докладывать по поводу случившегося. Дежурный принял меры. Начали Иванова искать. Пошли на промзону. На промзоне оказалось, что не хватает еще одного осужденного — из 3-го отряда. В конце концов их поймали, обоих, они собирались прокопать под колонией подземный ход. Ну вот безрассудный поступок, про который мы говорили. Тот же Иванов просто не живет своими мозгами. Он потом говорил, что просто хотел помочь осужденному из 3-го отряда, а в чем помочь, как помочь, не знал: может, тот хотел за пивом сползать… Но факт: нормальный человек, вменяемый, он бы такого делать не стал никогда. Потом был суд, на который я пошел свидетелем. Вывозили меня в СИЗО. Дали им обоим одинаково, по шесть лет дополнительно к сроку, и отправили на особый режим. Ну а мне пришла бумага: поощрить меня. Благодарность объявили. В отпуск отправили.

— А что говорят в отряде по поводу попытки побега?

— Никто этих действий не одобряет. Зачем людям усложнять без того сложную ситуацию? Всех нас посадили, изолировали, все мы отбываем срок. Ну ладно, если у кого-то получается какое-то взаимодействие с администрацией. Люди понимают, что здесь свои законы. Нужно как-то выживать. И скажу так, что беспредела со стороны администрации здесь никто никогда не видел. Поэтому обстановка у нас в лагере нормальная, хорошая, спокойная. Дай бог здоровья начальнику колонии, я в душе этого желаю. От чего здесь бежать-то? Иванов, он сам проблемный. Да и второй осужденный, его подельник, такой же. А здесь, в зоне, каждый понимает, что удался бы побег, и сразу же последовали бы какие-то неукоснительные действия со стороны силовых структур. Действия по отношению к нам, остальным осужденным. Ну почему я должен страдать из-за какого-то дурака?

Вообще, попадая в зону, человек пытается соблюдать правила, диктуемые законом, в то время как на свободе легко нарушает закон. А почему? Здесь больше порядка, чем там, на свободе. Даже взять тюрьму. Вот сидит в одной камере много народу. И за любую провинность с человека спросят. Причем спросит не администрация, а в первую очередь те, кто с ним рядом сидит. Потому что проблемы — они никому не нужны. В тюрьме очень сильно развита коллективная ответственность. А коллективная потому, что человек здесь, в принципе, лишен всех прав. У него есть какие-то права, но такие минимальные, что человек боится и их потерять. Если кто-то накосячил в камере, допустим, решил повеситься, страдает вся камера. А зачем из-за этого гада страдать всем остальным? Никто этого не хочет. Я живу в камере спокойной жизнью, я сел и знаю, что буду сидеть, так я хочу как-то сохранить свое здоровье, свою нервную систему, выйти не дураком, сижу и книжечки читаю. И вдруг из-за какого-то гада я буду терпеть какие-то лишения? Это про тюремную систему я говорю. А закон… у нас он настолько резиновый. Раньше была статья про самоуправство. Под нее попадали разные бытовые ситуации. Допустим, произошло ДТП. Хлоп, кто-то кому-то в задницу врезался. И тот, в кого врезались, допустим, вытаскивает обидчика из машины, сажает в свою машину, грузит его на деньги. Раньше это было самоуправством. Сейчас же, произойди такое в наши дни, и с нашим любимым законодательством, да еще с палочной системой отчетности в МВД, ему навешают похищение человека, вымогательство и не знаю еще чего наплетут. Весь Уголовный кодекс соберут, чтобы посадить человека. Вот как в моем случае. Ладно, я не отрицаю, пусть был голимый грабеж. Это до семи лет. Потом сказали: разбой. Нож этот прилепили. Просто по беспределу воткнули. Ладно, пускай будет разбой. Но уж навешали там каких-то бандитизмов… Да нормальный человек послушает и скажет про меня: «Да он просто бандит!» Сразу оттолкнется от меня. Даже дело смотреть не будет, скажет: «Пускай сидит, бандит». Вот ярлык этот прилепили мне на всю жизнь. А за что мне прилепили этот ярлык? За то, что я два года в воздушно-десантных войсках отпахал? На эту родину… Их же, судей, защищая. Куда только не летал: и в Карабахе, и в Прибалтике был. В Москву в 1991 году вылетали…

Мало ли что случается в жизни. Мне потом как рассказали, у судьи дочку когда-то кто-то изнасиловал. Ну а я тут при чем? У нее-то, судьи, почему такое человеконенавистничество? Ко всем, кого судит. Если кого-то на машине задавили, то что же, теперь надо всех водителей отстреливать, а машины взрывать? Вот опять же коллективная система наказания… Почему я должен за кого-то страдать? Попал под конвейер. Судья уже изначально меня ненавидит, может, потому, что я — мужик. Хотя каких-либо насильственных действий в отношении женщины я никогда не совершал и не совершу. У меня существует определенный кодекс чести, через который я никогда не перешагну. В том, 1991 году, когда все население обокрали, мне было жалко пенсионеров, которые на гроб себе собирали, по тысяче рублей, а в финале у них эту тысячу забрали. Люди вообще без всего остались. Поэтому мне трудно относиться ко всему происходящему беспристрастно. Беспристрастие может быть только у машины. Вот если бы нас судили машины, в компьютер загрузили мое уголовное дело, и эта машина что-то отобрала — это был бы беспристрастный суд. Машина не может испытывать каких-то эмоций. Пока судят люди, у людей всегда будут эмоции. Кто-то улыбнулся судье, значит, человек вроде бы симпатичный. А вот этот не улыбается, сидит в своих мыслях, у него вроде вид суровый, так про него судья подумает: «А-а-а, вот он, негодяй, сейчас выведу его на чистую воду». И существует такое понятие как убеждение суда. Это ничем не обоснованное решение: «Суд из своих собственных убеждений решил…» Это убеждения, основанные на каких-то личных эмоциях. Я был уверен, когда шел суд, что получу свои четыре года. Да все были уверены. А зачитали приговор: девять лет.

— Какие сроки получили подельники?

— По десять-одиннадцать лет.

— У вас какое образование?

— Высшее. Я заканчивал Приборостроительный институт.

— По специальности приходилось работать?

— Никогда. Я заканчивал институт, уже когда в милиции работал, — звание нужно было получить, вперед как-то двигаться в плане карьеры. Я учился заочно… А в колонии много случайных людей, то есть много нормальных людей. Я даже скажу так: у меня круг общения с нормальными людьми в колонии шире, чем был на воле. Как у нас, у русских людей, говорят: мы можем быть нормальными только тогда, когда у нас плохо. Я вот когда на волю-то выходил — ездил в отпуск, смотрю и говорю: «Чего же вы злые-то все такие? Вот у нас в колонии ни у кого ничего нет, и мы добрее друг к другу относимся». Дальше я говорю: «Вот вы туда-сюда смотрите, завидуете: у этого соседа — машина, у другого — дача». Я просто уже отошел от того мира. И честно сказал: «Да как вы здесь живете?»

— Неужели в зоне спокойнее?

— Это зависит от круга общения. Вот у меня свой круг общения. В тарелку друг другу не заглядываем и в душу не лезем. Просто общаемся. Окружение у меня более-менее благополучное.

— Когда человек выходит из лагеря, что ощущает? Первые впечатления?

— Жуткие. В том смысле, что, находясь в лагере, привыкаешь к ограниченной территории. Локальный участок, забор — за него не выйдешь. Это граница. А тут вдруг — свобода. Появляется какая-то растерянность. Куда идти, зачем идти? Неприятные ощущения…

— Свобода пугает?

— Да, в принципе, пугает. Наступает боязнь пространства. Если годами сидишь, а потом тебя выпускают, так у тебя глаза вот такие, и не знаешь, что делать. Я в отпуск ездил — мне накануне билет купили, поехали в аэропорт с начальником отряда. В аэропорту он говорит: «Ну, я пошел», а я в ответ кричу: «Нет, постойте, что я тут один делать буду!» А до рейса еще ждать… Ладно, приехал домой и чувствую — мера ответственности очень большая. Лишний раз из дома боялся выйти. Чтобы избежать каких-либо случайностей. Чтобы вовремя вернуться в зону! Чтобы не создавать проблем ни себе, ни другим людям.

— Сколько дней был отпуск?

— Две недели.

— О чем мечтал накануне отпуска? Кроме дома где еще хотел побывать?

— Выехать на природу. Речку посмотреть, искупаться. Потому что с людьми, с родными и друзьями, связь не терялась, письма писали в колонию. А вот отрыв от природы в зоне сильно ощущаешь. Опять-таки я говорю только о себе, потому что все люди разные. И кто к чему стремится. Может, другой мечтает выйти на волю, тут же взять пузырь и с ходу напиться. У меня другое мировоззрение. Вообще, отчего все проблемы в нашей стране происходят? Нужно менять сознание людей. Вот дедовщина, которая в армии, она же начиналась со школьной скамьи. Старшеклассники где-то прижимали младших. И это у нас откладывалось в сознании. С детства. Как показывают, допустим, завод ЗИЛ. Репортаж по телевизору: вот конвейер, и стоит какой-нибудь дядя Вася, который говорит, что у машины крыло не сходится с рамой. И он показывает, как выходит из положения: берет здоровую кувалду и — трах, бах! — конструкция сошлась. А ведь изначально ошибку в конструкцию заложили, наверное, конструкторы. К чему я это рассказываю? Нормальные люди сейчас едут на Запад, где их способности будут оплачены. У нас этого не было и нет — есть оклад, сверх которого ничего не получишь. Бюрократическая система, которая глушит инициативу. А сколько вообще происходит откровенных глупостей. Вспомним армию, где траву красили. Я служил на Украине, и вот мы однажды вдоль бордюра рыли яму, прокладывали такой песчаный шлейф. Ночью пошел дождь, и весь песок обвалился на бордюр. Так мы потом уже не яму рыли, а бордюр чистили, потому что в тот день должна была приехать комиссия. И все должно было сверкать на территории военного городка. Показуху делали. А то, что трубы опять не проложили, поскольку не докопали траншею — это уже на втором плане. А на первом плане — бордюр… Ну это же несерьезно! Жить с таким мировоззрением. Как в анекдоте: один впереди идет, копает ямки, другой следом закапывает. Вот это наше сознание, наше самовыражение. Так что менять надо сознание. Мистер Березовский сказал: «У вас вся Россия обнесена колючей проволокой, вся Россия — тюрьма». От настоящей тюрьмы человека отделяет такая узенькая полоска, тонкая нить, которая иной раз может разорваться, и человек потом уже не будет понимать, как он оказался в тюрьме. А потом, еще есть такое понятие, как безнаказанность. Взять милицию — ту среду, где я крутился. Начинается с мелочей, например, выпил стакан за рулем. Его останавливают, он ксиву показал и поехал дальше. Вот уже безнаказанность. Она провоцирует на совершение более тяжелых преступлений. Он потом может кого-то отпинать, по морде пройтись, и он будет знать, что ему это с рук сойдет. В каждом живет надежда, что его не поймают. И есть еще одно понятие: самоутверждение. Каждый человек ищет способы самоутверждения. В тюрьме он сидит и самоутверждается тем, что унижает кого-то. Опускает ниже городской канализации. А сам растет в своих глазах, думает про себя: значит, могу! Так же и на воле. Почему начальники кричат на подчиненных? Самоутверждаются. И не надо говорить, что это стиль руководства. Это стиль самодурства. И такие начальники-дураки — по всей России. В обычной жизни они самоутверждаются, как в тюрьме. Оказывается, смог! И здесь тоже зыбкая грань. Он уже переступил черту — унизил кого-то.

— Были у вас по работе случаи, о которых не зазорно вспомнить?

— Честно говоря, затрудняюсь ответить.

— Например, раскрыли запутанное уголовное дело?

— Не знаю… чего-то яркого по работе особенно-то и не было. Оно как в жизни: если человек всю жизнь делал зло, а потом вдруг сделал что-то доброе, так он запомнит это, скажет потом, что, вот, был случай, помог кому-то. И он будет гордиться. А вот я в жизни споткнулся.

— Жалеете о том, что случилось?

— Да.

— Это раскаяние?

— Ну… не совсем. Но в церковь хожу. Пять раз в неделю. На службу.

— Где? В колонии?

— Да, здесь есть молельная комната. И я уже три года состою в православной общине колонии.

— Много вас там человек?

— Ходит сорок осужденных.

— Что это вам дает?

— Какую-то внутреннюю гармонию. Я вообще стараюсь это не выставлять. Поначалу завистники говорили, мол, хожу в церковь для того, чтобы потом помиловку писать. Да нет, конечно, не для этого. Посещающий церковь становится добрее. Я не стараюсь свою голову загружать тяжелыми мыслями, потому что в зоне такая атмосфера: что-нибудь попадет в голову — порвет от злости. Само по себе это будет распалять. Она все равно где-нибудь вылезет, эта болячка.

Убийство после свадьбы

Жизнь вне общества. — По рекомендации тестя. — «Приходилось бить, но не сильно» — Первый суд. — Воровское братство. — Возвращение в милицию. — «Я держал ее за горло».

У бывшего милиционера М. за плечами бурная жизнь.

— Когда я устроился в милицию и в первый раз пришел на работу, там все подумали, что меня наконец-то арестовали. Потому что до этого у меня уже были две ходки в тюрьму.

Осужденный М.

— Мне кажется, случайностей в жизни не бывает. Поговорка о том, что по кому-то тюрьма плачет, — она, конечно, себя оправдывает. В тюрьму идут разными путями, но определяющий фактор у всех один — люди начинают жить вне общества. То есть наплевательски относятся к окружению и совершают такие же поступки — неважно, сколько он их совершит, пять или десять, но они все равно приведут сюда, в тюрьму. У меня тоже все начиналось с мелочей. Со школы, наверное. Мы жили в трудное время…

— Вам сейчас сколько лет?

— Тридцать шесть. Поймите, в школе мы слышали одно, во дворе — второе, дома — третье. Кому-то это было все равно, а вот я остро все переживал. Я помню, как в школе меня принимали в пионеры, я даже рвался вступить в числе первых, а потом во дворе меня били за этот галстук. Мало-помалу все это накладывало какой-то отпечаток… Тем более что я учился в авиагородке. Семьдесят процентов летного состава были связаны с заграницей: кто в командировках был, кто где еще… И эта пропасть, разделяющая Союз и другие страны, она, конечно, была в нашем городке виднее, чем где-то.

— Ваша семья была благополучной?

— Нельзя сказать, чтобы уж такая благополучная… то есть да, в криминальном плане — законопослушная семья.

А вот в материальном плане… Тяжело было вначале, потому что мать развелась с отцом. Отец был военным. После развода мать уехала жить в Биробиджан. Я там закончил школу, ушел в армию. А как из армии пришел, в Новосибирск поехал учиться, то есть доучиваться, потому что я до армии еще поступил в институт. У меня с отцом такие отношения были… он жил в Новосибирске, работал уже в милиции, где занимал достаточно высокий пост. Когда я был еще в армии, он приехал к нам в часть, сказал мне: «Когда отслужишь, приезжай в Новосибирск, я тебе помогу устроиться. Пристрою к какому-нибудь театру, поездишь, мир посмотришь». Я приехал к нему, а через полгода понял, что мы разные люди. И я опять уехал в Биробиджан, пошел работать в кооператив. Сначала у нас был строительный кооператив, мы разбирали общежитие. Потом решетки варили, ограждения. Я работал сварщиком. Зарабатывал много. И все было хорошо.

— Что же вас привело на скамью подсудимых?

— Я вам скажу: общественный строй! Допустим, человек хочет достигнуть больше, чем имеет. А чтобы этого достигнуть, приходится окунаться… Только вот насколько окунуться… Раньше, когда еще не было налоговой полиции, не платили налоги все. Грубо говоря, все нарушали закон. Сознательно шли на преступление. Пусть оно не такое тяжкое, но все равно нарушение.

— Почему вы попали в колонию для бывших милиционеров?

— Потому что я когда-то работал в милиции. Вот где настоящая мафия! Приведу вам только один пример. Я работал в управлении и как-то вечером задержался на рабочем месте. К нам перевели начальника городского отдела милиции. Получается, что повысили. Но фактически, для него самого, это было понижением. Потому что его убрали от реальной власти, от реальных денег. И вот он ко мне зашел, в кабинет, и, так как мы были знакомы, он попросил меня отвезти… он в тот день был ответственным по милиции общественной безопасности по области, ему нужно было проверять ряд учреждений — медвытрезвитель, спецприемник, изолятор временного содержания и еще что-то. А я был на машине, и он попросил меня отвезти его туда-то и туда-то. И вот по дороге происходит такая сцена. Восемь вечера. Людей на улицах еще много, на остановках. Была весна, слякоть, и со стороны тротуара, от кафе, пытался выехать джип. Колдобина глубокая, джип застрял, буксует, грязь летит, все люди по сторонам жмутся. Лично я ментовских интересов никогда не предавал. То есть ни взяток не брал, ничего другого не совершал — честно относился к работе. Не потому, что у меня не было возможности, а потому, что я так себя осознавал в этой системе. И вот я вижу, что в этом джипе сидит мой знакомый. Скажем так, с плохой стороны знакомый. И я еще раньше откровенно ему говорил: «Где увижу тебя, у тебя будут проблемы». Я подъехал, вышел из машины — я был не в форме, а тот майор, который к нам перевелся, он был в форме. Когда водитель джипа увидел меня — а там, в машине, сидели четверо нерусских — у него, у водителя, сразу руки опустились. Потому что он понял, что я сейчас хоть что-нибудь, но сделаю: вызову ГАИ, составим протокол, отправим машину на штрафстоянку, одним словом, у него срыва не будет. Его было за что наказать. Но когда из моей машины вышел майор, водитель джипа обрадовался, он был пьяный, с трудом вылез из машины, и заорал майору: «…Твою мать, когда ты станешь генералом, чтобы никто меня тронуть не смог!» Кругом люди стоят, все это видят. Лично я готов был сквозь землю провалиться в тот момент.

— А вы в каком звании были?

— У меня тогда вообще никакого звания не было. Поскольку у меня было неоконченное высшее образование, мне имели право присвоить звание, послали документы, но я не дождался присвоения. Поэтому мы с этим майором были просто коллегами. Вот вам конкретная ситуация, кто есть кто. Это начальник городского отдела милиции! Тот, кто должен блюсти порядок, закон… В милицию вообще идет всякая шваль, потому что других путей пробиться в жизни у них нет. Он если просто надел форму, то уже стоит на ступень выше остальных граждан. И критерий отбора в милицию один — нехватка кадров. Кто пришел, того и берут. Приходят и порядочные люди, но они высоко не поднимаются. Вот у нас в управлении был один такой порядочный, всем говорил в глаза правду, и все понимали, что у него служебного роста не будет. Он работал, выполнял свои функции, но… без дальнейшего продвижения.

— Ну а вас-то что потянуло в милицию, да еще из кооператива, после хороших заработков?

— Значит, как получилось: в милицию я пришел уже судимым.

— Очень интересно.

— Да, интересно… Тесть у меня — коммерсант, с достаточно высоким доходом, и после кооператива я одно время работал вместе с тестем. Потом я работал директором торгового дома. Я выкупил гастроном. Тоже тесть помог. Хотя это еще вопрос, насколько он помог и кому помог: мне или себе? Потому что ему надо было поставить на эту должность своего человека. И он хотел сделать из меня кристально честного директора, образцом всего на свете… Тем более что там была куча вопросов, с кем разруливать надо было. Он просто сам не хотел пачкаться об это. При старом директоре в магазине продавалась левая водка, паленая, с 6-го отдела. Я с ними там сразу врагов себе нажил. Половину разогнал, скажем так, победил их. Потом у меня… о-о-ох, ну, я вам в двух словах скажу. Работая там, я не видел никакой отдачи. Там, кроме положения в обществе, я ничего не имел. Да, ко мне приезжали серьезные люди, я стал на совещания в горисполком ездить… А в материальном плане тесть держал меня в жестокой узде. Он говорил: «А зачем? Это все равно все твое, что я строю. Тебе все достанется. Чего тебе еще надо?» Ну а меня уже положение обязывало и костюмы другие носить, и на машине иной ездить. А денег для этого не было. Когда я обратился к нему с просьбой, он мне отказал. Может быть, это инфантильность какая-то у меня была детская… но я расстроился. И решил сделать деньги сам! Используя служебное положение.

— Каким образом?

— Я взял в подотчет деньги — на базу-то я ездил сам — и отправил икру в Ленинград. Тогда еще Ленинград был. Там ее продали и на эти деньги мне оттуда отправили импортные компоты «Глобус», обои и еще что-то по тем временам дефицитное — всего два контейнера. Я это продал, баланс погасил, в общем, все было нормально. А когда второй раз я стал это делать, меня кто-то сдал. Но сдал не тестю, а в горисполком. А так как горисполком внес свою долю в этот магазин — тридцать процентов, да еще была птицефабрика учредителем и еще кто-то… Когда мои махинации всплыли, получилось, что я подставил тестя.

— Какой была его реакция?

— Он разозлился на меня, очень сильно, сказал: «Теперь даже дворником тебя не возьму. Ты потерял доверие». Хотя я думал, криминала там практически не было, частичная-то ссуда погашалась. Потому что я за счет других денежных потоков… магазину я не был должен! Дело было в том, что я просто не поставил его в известность, что я это делал. И вот теперь тесть меня уволил… и я остался вообще без какой-либо работы. Как ничего не имел, так ничего и не приобрел.

— Вы жили вместе с семьей жены?

— Почему? Нет. Я свадьбу на свои деньги делал, машина у меня была. Когда я работал в кооперативе, купил квартиру. В 1989 году в кооперативе я получал три с половиной тысячи рублей — большие деньги…

— Что произошло потом, после увольнения из магазина?

— Я стал бандитом. Долги забирал. Пятьдесят тысяч долларов в свое время даже забирал. С одного предприятия.

— Где же приходилось искать заказчиков на такую «работу»?

— Они сами приходили.

— Но они-то как вас искали?

— Мы в основном по Хабаровску работали. Хабаровск вообще бандитский город. Кто-то кого-то знает… Я вначале пришел к одному своему товарищу, которого хорошо знал, с которым в свое время мы дрались… Я приехал к нему в Хабаровск, поговорили… Из Биробиджана до Хабаровска всего двести километров, по меркам Дальнего Востока это недалеко.

— И что же, вы сказали: «Давай я буду выбивалой».

— Да при чем тут выбивалой? Я просто сказал: «Давай поработаем вместе». Потому что, работая у тестя, я помотался и по Сахалину, и по Приморью. Естественно, что было много знакомых. У каждого коммерсанта всегда куча проблем. Кто-то что-то не вернул, кто-то кого-то обманул. Чем крупнее коммерсант, тем больше у него проблем и тем больше у меня было «работы».

— Ну а что же мешало заняться каким-то легальным бизнесом? А не криминалом?

— Почему криминалом? У нас не было никакого криминала. Допустим, вы занимаете человеку деньги. Он вам не отдает. Решить проблему сложно. А мы решали проблему! Мы никого не убивали, не грабили, не били. Нет, бывало, били… Приезжаем, говорим: «Вы должны деньги. Почему не отдаешь? В чем проблема?» У нас была своя «крыша», один авторитет, мы работали под ним. Спрашиваем дальше: «Ты вообще согласен, что должен деньги?» — «Согласен». — «Почему не платишь?» Вот и все, это вежливо, культурно.

— Ну и что же, платили?

— Конечно, платили. Потому что если тобой заинтересовались, да еще от громкого имени мы работали, то, естественно, бесследно ничего не пройдет.

— Вы говорили, что приходилось бить…

— Приходилось, конечно. Но не сильно. В основном это использовалось как метод психологического давления. Обычно у нас был человек, который иногда «вскипал», ну, делал один-два удара, вот и все. Никаких там выбиваний, никаких подвалов не было. То есть средний человек по своей природе слаб, чуть надавишь на него — и он уже поддается. Не обязательно держать в руке топор, чтобы добиться своего.

— Как оплачивались ваши услуги? Это были проценты от выбитых денег?

— Нет, ну какие проценты? Мы сами смотрели по человеку, сколько забрать с него. Вообще мы работали с половины суммы: половину отдавали клиенту, другую половину забирали себе. Должнику тоже никаких процентов не назначали, потому что мы не банкиры. Но это уже так, по понятиям… То есть мы говорили ему: «Ну ты сам подумай, сколько ты времени протянул. Тебе никто не говорит, сколько ты должен. Вспоминай сам. Но учти: как ты отнесешься к нам, так и к тебе будут относиться. Подумай, прежде чем отстаивать свою точку зрения». Вот и всё. Люди, конечно, отдавали больше, чем когда-то брали в долг. То есть мы ни с кем не ссорились, они сами нам отдавали деньги. Потом с этими же людьми мы решали аналогичные вопросы. Они сами подходили, потому что… скажем так, им нравился наш стиль работы.

— Как часто к вам обращались с такими просьбами?

— Постоянно. Затяжка денег — это норма в коммерческой жизни. Потому что каждый день оборота денег дает большую прибыль.

— На Западе коммерсанты верят друг другу на слово. Если кто-нибудь обманет, с ним просто перестанут сотрудничать. Имидж нечестного человека останется за ним на всю жизнь.

— Но у нас — в России, всегда есть куча факторов, на которые всегда можно сослаться и не вернуть долг. Можно периодически звонить по телефону и говорить: «Ну извини, вот задержалось что-то…» У нас ведь плохие дороги, они практически не работают, и самолеты опаздывают, бьются… Люди куда-то пропадают… Оправдание всегда можно найти.

— Ну и как вы после своих «подвигов» стали жить, какие-то сверхдоходы у вас появились?

— Конечно. В 1993 году у меня «Крузер» был. Ну, золото там… триста граммов, и еще что-то было. Конечно, сверхдоходы были.

— А к чему вообще вы стремились?

— Я не знаю…

— Ну ради чего все это делалось?

— Доказать. Себе и всем, что я смогу, сумею, что обстоятельства не загонят меня в угол. Только доказать. С деньгами же я обращаться не умел. И я еще тогда понял, что надо учить человека обращаться с деньгами с детства.

— То есть дело свое вы так и не открыли?

— А дело я не открывал по одной причине. Тесть все время мне говорил, что его бизнес — это все наше. Мол, зачем еще мне чего-то начинать делать. Его я все равно бы не переплюнул. У него такие связи, такие подвязки везде в городе были. И я бы его не перешагнул на этой стезе. Поэтому я продолжал заниматься тем, чем занимался. И вот однажды мы попадаем в милицию. За вымогательство. Ситуация была такой, что одному парню потребовалась прописка в Хабаровске. Он встретился с начальником ЖЭУ, отдает ему паспорт и деньги. Триста долларов за будущую прописку. А начальник ЖЭУ два месяца мозги ему канифолил. За это время у парня где-то там умирает отец, и теперь он не мог даже выехать на похороны. Он обращается к нам. Мы разыскиваем начальника ЖЭУ. С нами приезжает и этот парень, которому нужна была прописка. И он за отца бьет два-три раза этого начальника ЖЭУ. Потом мы за все про все насчитываем должнику большую денежную компенсацию. А денег у него не было. Он нас боялся, поэтому пошел в милицию и сдал нас. Когда мы в следующий раз приехали к нему за деньгами, нас уже ждали. Всё какие-то пистолеты у нас искали… Но оружия у нас не было. Оно было нам ни к чему. Потом нас забрали. Мы наняли адвокатов, и через трое суток нас выпустили. Дело замяли, оно затухло. Но после этого случая я понял, что жизнь переменчивая штука: сегодня белая полоса, а завтра черная. Тем более мы так засветились. И мы решили лечь на дно. Я опять занялся коммерцией. В Охотске был рыбзавод, где создалось бедственное положение с транспортировкой рыбы. Оборота капитала не было, поэтому зарплату работникам выдавали икрой и рыбой. Эти работники продавали икру и рыбу по дешевке, чтобы иметь хоть какие-то деньги. По цене в десять раз дешевле, чем в Хабаровске. Мы приезжали в Охотск с наличкой, скупали всё, а потом перепродавали в Хабаровске. У меня опять появились деньги.

А потом я решил навестить отца в Новосибирске. Поехал на своем джипе, который хотел в Новосибирске подороже продать. И еще я хотел устроить себе там отдых. Приехал, начал погуливать. Отец отрицательно к этому относился. И видя, что я слоняюсь без дела, предложил мне работу. Каким-то его знакомым нужно было перегнать из Уфы в Новосибирск машину. Была еще одна причина уехать из Новосибирска. У женщины, с которой я там связался, муж был очень серьезным бандитом. Отец это знал и сказал, что у меня будут большие проблемы. Поэтому он и отправил меня с глаз долой. А с собой я взял ружье. Оно досталось мне по наследству от деда. Но было нерабочее, без курков. В Новосибирске я обращался на завод, но там не могли его отремонтировать. Сказали, что у них нет ни такой стали, ни инструментов. И я подумал, что когда буду проезжать Челябинск, может быть, там решу этот вопрос. И я его вез прямо в сумке. Потому что это был просто как кусок железа. И вот когда я уже обратно ехал, и до Новосибирской области мне оставалось три километра, возле деревни Кочиры в Казахстане, меня останавливают. Потому что у них труп был на трассе. Увидев у меня незарегистрированное оружие, казахи разбираться не стали. Взяли и упаковали меня в тюрьму! Видимо, я чего-то там наболтал, в камере, лишнего. Потому что мне дали год. Хотя, в принципе, я сам прозевал, когда надо было отказаться от заключения о признании этого ружья огнестрельным оружием. Там написали, что после последнего выстрела чистка ствола не производилась. А последний выстрел был пять лет назад. Ружье валялось у деда на даче, и никто туда не заглядывал. Суд посмотрел на все это дело, и дали мне год. Потом по кассационной жалобе за отсутствием в моем деле состава преступления меня освободили. А тогда еще в Казахстане было усиление по борьбе с преступностью. За угон расстрел давали. Поэтому и со мной так сурово разобрались. И пока рассматривалась моя кассационная жалоба, я сидел на зоне в Павлодаре. И вот когда я увидел, как живут блатные на зоне, мне вдруг стало стыдно за весь свой прежний образ жизни. Потому что в зоне я увидел, что никакого бандитского братства не существует, что все это надуманное… На самом деле просто своя игра для выколачивания денег. С одних выколачивают угрозами, с других — ласковым словом. «Давайте за порядочность, давайте поможем человеку». Да никто никому в криминальном мире просто так не помогает. На самом деле каждый преследует только свои интересы. И все это открылось для меня на зоне. Допустим, такая ситуация. Менты для меня всегда были врагами. Я их всю жизнь ненавидел, просто не переваривал эту курву. И вот в зоне два пацана напились, подошли к дежурке и оттуда своровали какой-то журнал, наручники и пару газовых баллончиков. После этого начальник подтянул блатных и говорит, что если до вечера они не найдут украденное, то пострадают сами. К вечеру нашли и наручники, и баллончики. А этих пацанов били два дня! Сами же блатные били. Я думаю, мама дорогая, что творится на белом свете! Хотя зона не красная, а черная. Ну, скажем, там мент в зоне — это событие. Там нету никого из администрации. Там каждый день были пьяные в зоне. Там водка стояла открыто… Жили в свое удовольствие. Вот я насмотрелся на все это, понял, что нет в мире никакого воровского братства. Что нет никакой воровской идеи. Каждый живет сам для себя. Это было для меня открытием.

— Что было потом?

— Потом я вернулся домой.

— В Новосибирск?

— Почему в Новосибирск? В Биробиджан, к жене. К жене я вернулся… Приехал, и дня через три тесть мне говорит: «Сергей, если хочешь, я тебе помогу устроиться в милицию». Я посмеялся очень громко, потому что это было в самом деле смешно. Более того, когда он действительно устроил меня в милицию и я в первый раз пришел на работу, все там подумали, что меня наконец-то арестовали. Потому что до этого у меня уже были две ходки в тюрьму. Еще у меня было лишение прав. Гаишники у меня были худшими врагами. А тесть поступил по-своему: послал ко мне моего будущего начальника. Приезжает какой-то мужик, тоже весь в золоте, на хорошей машине, спрашивает: «Ты Сергей?» — «Я Сергей». — «Поедешь на охоту?» Я говорю: «Можно». Мы приехали, сели в вездеход. Там все стреляют, все пьют. Всем всё до фонаря. Он говорит: «Пойдешь ко мне работать?» Я спрашиваю: «А что мне надо будет делать?» — «По пасекам ездить и медовуху пить». Я говорю: «Нормально. Пойду». Так я попал в милицию. Сидел писал справки в Москву. Отчеты всякие разные. Оружие выдавал…

— Зарплата какая была?

— Мне тесть платил. Чтобы я не чувствовал себя дискомфортно, он платил мне столько же, сколько мой начальник получал. Но в милиции я проработал недолго. В 1995 году я пришел в милицию, в 1996 году уволился.

— Почему уволился?

— Произошла такая ситуация… война структур, и я оказался каким-то боком там замешанным. Такие силы там столкнулись, что мне просто страшно стало.

— Какие структуры столкнулись? Криминальные?

— Нет, почему? Суперкриминальные. Нашли у мэра труп с карабина. Не то что это он убивал, просто карабин был ему подарен… Карабин должны были уничтожить. А я был в комиссии по уничтожению. И вот когда эта возня вся началась, из комиссии в двенадцать человек я остался один живой. То есть все полковники разбежались: один был в отпуске, второй в больнице, третий уехал куда-то, четвертый тоже уехал… И я остался один. Я подумал, что мне это не надо. И уволился. После этого мы с женой собрались уехать в Израиль, так как я еврей сам. Хотя в паспорте я был записан как русский, и отец у меня русский, но мать — еврейка. И этого уже достаточно, чтобы уехать. Надо только предоставить свидетельство о рождении матери. В общем, я решил, что хватит экспериментировать в своей жизни и пора как-то определяться. Я предлагал тестю отдать мне хоть какой-то, пусть маленький, участок его дела, и я бы спокойно работал. Тесть отказался. Тогда мы стали готовить документы на выезд. И вот уже когда мы сидели с женой на чемоданах, приходят тесть с тещей и говорят: «Да чего вам не хватает, ты у нас одна дочь, мы все для вас делаем, а вы такие-сякие». И уже вечером жена говорит мне: «Их так жалко. Как же мы уедем от них?» И вроде она уже не собирается никуда уезжать. Мы остаемся, распаковываем чемоданы. А через два дня я совершаю преступление. По статье «Умышленное убийство». Хотя умысла не было. Просто глупое стечение обстоятельств.

Меня пригласили в баню. Я пошел с утра, мы выпивали. Потом еще выпивали. Потом я встретил своего должника. Он должен был мне ресторан за какое-то дело. И вот я уже в полувменяемом состоянии говорю: «Когда ты будешь рассчитываться?» Было три или четыре часа дня. Он отвечает: «Сейчас, жену отвезу, и поедем». А мы сидели в шашлычке рядом с рынком. Он жену отвозит, мы садимся, едем. Какие-то девушки нас где-то на квартире должны были ждать. Мы к ним собирались ехать. Но почему-то снимаем на дороге каких-то двух… непонятно кого… едем с ними в ресторан, там начинаем ссориться. Едем куда-то назад, потом в какую-то еще баню собрались, но туда не попали… В итоге я попадаю в гости к одной даме, с которой случайно познакомился за две недели до этого в ресторане, где она дала мне свой телефон. Я звоню ей, она называет адрес. Было часов десять вечера. Я покупаю вино, мы вчетвером подъезжаем к ее дому. Я говорю: «Вы меня подождите, я сейчас поднимусь, узнаю, останусь ли я здесь ночевать». Потому что женщина вообще мне незнакомая. Я только знал, что ее зовут Жанной. Захожу к ней, говорю: «Жанна, я у тебя останусь?» — «Ну, оставайся». Я говорю: «Сейчас я пойду, машину отпущу». А пакет с вином и конфетами я оставил у нее. Спустился вниз, сказал: «Уезжайте, я здесь остаюсь». Они уезжают. Я поднимаюсь наверх. А в соседней квартире второй день шла свадьба. Город у нас маленький, все друг друга знают. И меня затягивают в эту квартиру на свадьбу, мол, пойдем выпьем. Естественно, я там теряю свое время, минут сорок сижу, пью. Потом вспоминаю, зачем я сюда пришел. Ну, уже действительно я там перегрузился. Я возвращаюсь к ней. Дверь открыта, она сидит на диване, злая, говорит: «Да мой муж такого не позволял себе! Ты где-то ходишь столько времени!» А я веселый, со свадьбы, и ссориться не хочу. Она же все ругается и ругается… она даже стала обзывать меня так, как я никому не позволял никогда в жизни. Я сел рядом с ней, на диван, обнял ее, а потом тряханул несколько раз, говорю: «Ты чего, опомнись!» Впоследствии судмедэксперт дал заключение, что я держал ее за горло. Где-то полторы минуты. В это время у нее сломалась подъязычная кость. Но я-то этого не знал, естественно. Я потом встал и пошел на кухню открывать пакет с вином, который с собой привез к ней. Ну, думаю, сейчас выпьем да и помиримся. Когда вернулся к ней, увидел, что она задыхается. Естественно, испугался. Естественно, убежал. На суде мне судья говорит: «Ты не хотел смерти, но должен был предполагать наступление последствий своих действий». В результате дает формулировку: умышленное убийство. Оказалось, что у нее папа был председателем еврейской общины. Конечно, там проплатили… дали мне самый потолок. Не учли смягчающих обстоятельств: у меня была полная осознанка, мне три четвертых от срока могли дать. Но было предвзятое отношение. Так я оказался в колонии для бывших сотрудников.

— Каким было первое впечатление от колонии?

— Будто я попал в страну кривых зеркал. На полном серьезе, все встало с ног на голову. Когда я сюда пришел, для меня соврать было целой проблемой. Я всегда руководствовался таким принципом: пока человек меня не подвел, я ему верю. В колонии все наоборот: никто никому не верит. Все врут. Постоянно. Если в нормальном обществе интриган и гомосексуалист — это одно и то же, то здесь это уважаемые люди. Я отсидел в зоне пять с половиной лет. Конечно, я пытаюсь здесь выживать. Но для меня прожить день в зоне — это пытка. Потому что каждый день приходится видеть этих бывших сотрудников. Менты — это отдельная категория лиц в обществе, а бывшие менты — это вообще такие отбросы… хуже них уже никого не может быть! Понятие морали, которой живет общество, к ним не применимо. Они живут по своей морали, по своим критериям. Они вне общества. Абсолютно. И так происходит вообще в системе, в милиции. Это удельное княжество, где творятся свои дела.

— Вы ощущаете себя виноватым за преступление?

— Естественно. Я совершил преступление: человека нет. Осознание этого пришло дня через три после случившегося. И с чувством вины я еще очень долго жил. Я осознавал, что мой дом — тюрьма… Но меня не срок беспокоил. Меня беспокоила статья «Умышленное убийство». Я и на суде говорил: «Ладно, пусть срок останется прежним, но уберите формулировку об умышленном убийстве».

— В самом начале беседы вы сказали, что в жизни не бывает случайностей.

— Но я же вам объяснил, что я не мог ехать на преступление с вином и конфетами, стучаться по всем квартирам, искать малознакомого человека. Для чего? Чтобы совершить преступление? Случайностей не бывает не в плане совершения преступления, а в плане тюрьмы. Что случайно сюда не попадают. А попадают за тот образ жизни, какой ведут на воле. Лично меня в тюрьму привела… мания величия! Я считал, что весь мир вокруг меня вертится. Тесть мне постоянно говорил: «Зачем ты себя ведешь так вызывающе?» Если я заходил в ресторан и если не сыграли мою любимую музыку, это было для меня трагедией…

— Сейчас из дома вам пишут письма?

— С женой мы определили отношения как старые товарищеские. Я просил ее сообщать мне о детях. О себе она не пишет. И я уверен, что у нее уже сложилась своя жизнь. Потому что срок у меня большой…

— Желание в будущем эмигрировать осталось?

— Жить там — не знаю… А гражданство получить, конечно, хочу. Это для того, чтобы впоследствии наши родные правоохранительные органы меня не таскали. Потому что я знаю, как они работают. Преступление на участке совершилось подобное, они поднимают картотеку, кто есть из судимых, и первыми их в участок доставляют. А там никому ничего не объясняют. Там тебя просто на ночь закрывают, и ты там сидишь, неизвестно чего ждешь. Утром даже «извините» не скажут. Вот такая система наша. Правоохранительная.

Часть 3

Предопределенные случайности

Шаг вперед, шаг назад

Взятка для замглавы. — Камера для бывших прокуроров. — Сорок кассет видеопленки. — «Я освоил в колонии пошив обуви»

Карниз с шумом тяжелой вещи полетел вдоль окна. На грохот прибежал дневальный — осужденный. Глянув на место «аварии», он процедил: «Тэ-экс, ну, щас наладим».

Через пару минут в кабинет заглянул другой осужденный с молотком в руках.

— Можно? — спросил он.

— Подождите, мы скоро закончим беседовать, — ответил я.

— Вот смотрите, карниз упал, так уже через пять минут пришли делать ремонт. Сравните с нашими ЖЭУ… — в раздумье проговорил Владимир Иванович. На воле он занимал должность первого заместителя главы одного из районов Москвы. В колонию попал за взятку. — В чем разница? В ответственности. Здесь, в колонии, есть ответственность, на воле — нет. Потому что такая зарплата, что не формирует ответственности.

— В зоне вообще нет зарплаты.

— Ну, здесь перспектива — свобода.

— Выходит, чтобы привить чувство ответственности, нужно всех пересажать?

— А вы знаете, я был еще в СИЗО, к нам в камеру попали двое бывших прокуроров. Пообтершись в четырех стенах, они спустя время на полном серьезе говорили: хорошо было бы всех сотрудников правоохранительной системы запирать на какое-то время в камерах СИЗО. Зачем? На… стажировку! Особенно прокуроров. Ведь в уголовных делах только ставят галочку — рассмотрели, осудили… А что за этой галочкой? Судьба человека.

Сняв очки, Владимир Иванович потер глаза, близоруко прищурился.

— Я столкнулся с одним следователем окружной прокуратуры. Совсем молодой человек, говорит, что он — студент пединститута. И такие студенты нас судят…

На последнем слове он взмахнул руками, подавшись туловищем назад, уперся плечами о стену.

— Вы спрашивали, к чему в колонии нельзя привыкнуть. К тому, что здесь нахожусь. Это кошмарный сон. Судебный процесс — беспредел… Какие там адвокаты, их просто не слушают. Судья говорит: «Я так считаю». Всё, это доказательство вашей вины… Хотя нет такого юридического термина: «внутреннее убеждение». А многих людей лишают свободы именно на основании внутреннего убеждения судьи, который считает так, а не иначе. Теперь я знаю, что в нашей стране посадить могут любого человека. Доказать вину не могут, а посадить — могут. Это жутко… Но это следствие, а причины: МВД планирует, сколько человек нужно посадить, сколько возбудить уголовных дел по таким-то статьям. А значит, для этого нужно найти факты… и начинают такие факты «искать». Я позднее узнал, что в моем кабинете полгода велась видеозапись. Оказывается, всё ждали, что я возьму взятку… потратили сорок видеокассет! И что же? Я говорю: ну не было денег, мне их никто не вручал. Просмотрели сорок кассет — и ничего не увидели.

Владимир Иванович развел руками.

— Ведь если хотят уличить вымогателя, делают просто — помечают купюры, и вот он, взяточник, с поличным арестован. Я ничего ни от кого не брал, вину мою не доказали, не считая внутреннего убеждения судьи. Значит, кому-то сильно мешал…

Сжав кулаки, он решительно заговорил:

— Я вот никогда не прислушивался к поговорке: «От тюрьмы и сумы не зарекайся». На воле живешь — о плохом не думаешь. Наверное, это нормально… Только вот сам факт ареста воспринимается очень тяжело. Обстановка следственного изолятора перевоспитывает… за одну неделю… Но человек привыкает ко всему, даже к СИЗО. Жить-то нужно, человек адаптируется к новым условиям. А привыкнув, он понимает, что можно — нет, не жить, а существовать. Люди на воле не знают, что наши суды несовершенны. Процветает корпоративность: никакой из вышестоящих органов не станет признавать, что суды плохо работают. Суд — особая инстанция, здесь решаются судьбы людские, считается, что в суде не могут ошибаться… Поэтому любой приговор заранее обречен к исполнению. О СИЗО еще… Вот сидят в том числе за экономические преступления. Кому они, эти люди, опасны? Их нужно было бы освободить по подписке. И пусть гуляют себе. До суда. Со мной в камере, в Москве, сидел начальник отдела милиции. Три с половиной года провел он в СИЗО. Обвиняли по 290-й статье — в получении взятки. А потом его оправдали. Человек три с половиной года без вины отсидел! Я провел в СИЗО год и восемь месяцев. Это очень много. Когда я прибыл в колонию, то первое время даже не мог далеко ходить. Сейчас поясню, что это значило. Когда есть свободное время, разрешается прогулка на территории отряда. И вот во время прогулки я делал три шага, а потом автоматически разворачивался, чтобы таких же три шага сделать в обратном направлении. Как привык в камере СИЗО двигаться — там тесно, со всех сторон углы, кровати, люди — шаг вперед, шаг назад, так и здесь, в колонии, плечо само разворачивалось через три шага. Я один раз так стал поворачиваться, потом спохватился, думаю, что это я делаю? Разворачиваюсь!.. Зачем? Автоматически, оказывается. Даже смешно мне стало. Хотя грустно все это…

Сделав паузу, он опускает глаза, разглядывая свои руки, стол, упавший карниз.

— Ну что зона, если говорить о зоне, здесь не хватает… умственной деятельности. Вот я освоил в колонии пошив обуви, пробивку, комплектацию. Может, пригодится на свободе. Хоть знаю теперь, как обувь шьют. Еще я смотрю, оглядываюсь, что за люди меня окружают. Разные случаи бывают. Кого-то спровоцировали на преступление. Не каждый ведь может жить на одну зарплату, на которую нельзя содержать семью. И нет законного пути заработать деньги. А семью кормить надо. И человек думает: вот совершу преступление и не сяду. Так все думают. Вообще, в зоне хорошо понимаешь, узнаёшь психологию преступника. И еще вот что я понял в зоне. Ни одно преступление не стоит того, чтобы потом за него попадать в зону. Уж лучше в деревню, в глушь, пусть меньше будет благ, меньше цивилизации, но зато ты будешь на воле. На воле стократ лучше…

Выговорившись, Владимир Иванович опять трет глаза.

— Как думаете, — спрашиваю его, — почему только в зоне человек осмысливает содеянное?

— А вы знаете, не хватает культуры, образования. Там, на воле, у многих нет понимания того, что преступление — это плохо. Плюс нет тормозов у людей.

В кабинет заходит нарядчик Мурашов.

— Ну что, побеседовали? — Мурашов внимательно смотрит на Владимира Ивановича, как бы пытаясь угадать, о чем тот рассказывал.

Бывший замглавы района кивает головой и, обращаясь то ли ко мне, то ли к нарядчику, спрашивает:

— Разрешите идти?

Я говорю:

— У меня больше нет вопросов.

— Так вот, — оживляется нарядчик, — я там еще двоих привел. Будете беседовать? Бывшие военные… оба.

Заложник системы: монолог первый

Не вписался в систему. — «Свидетелю нельзя не верить, потому что он доктор юридических наук». — Семь лет за превышение полномочий. — «Кругом — клопы. И нет нар».

— Я закончил военное училище, служил в армии, на Сахалине. У меня ребенок часто болел, врачи советовали сменить климат. И я решил переехать на материк. Подал рапорт с просьбой перевести, но мне — бац! — отказ. Потом второй, третий отказы. Я уже решил просто уволиться, сумел взять отношение в Сибирском округе. Удалось переговорить с заместителем командующего округом. И меня наконец уволили… Поехал в Новосибирск, где жила родня моя и жены.

Нужно было где-то устроиться на работу. Переступив через себя, я — бывший кадровый офицер, пошел в грузчики. И вот случайно… впрочем, теперь я думаю, что уже не случайно, — ведь ничего случайного в нашей жизни вообще не бывает, верно? Все предопределено — я зашел в УВД, в отдел кадров так называемого МОРО — межрайонного оперативно-розыскного отдела при УВД Новосибирской области. Меня приняли на работу в должности оперуполномоченного. Шел конец 1995 года…

Тесть подарил квартиру. У меня двое детей, любящая жена, и, казалось бы, чего не жить… а вот угодил за решетку! Что случилось? Система… Я называю это слово с большой буквы: Сис-те-ма. Если стал «белой вороной» — тебя Система раздавит. Прижмут к стене и начнут давить, пока не размажут по этой стене… Мне вменяли девять статей Уголовного кодекса: кражу, грабеж, взятку… Мы проводили операцию, пришли с обыском. И якобы я самовольно взял деньги — украл их, потом по «краже» меня оправдали, но вменили взятку, а потом оправдали и по «взятке», но уже обвинили в мошенничестве. Плюс превышение полномочий… якобы я ударил подозреваемого папкой по щекам. В итоге по шести статьям оправдали, по трем — осудили. Сами, наверное, не поняли, за что посадили… Если в приговоре были даже такие фразы как «не установленным следствием пистолетом и наручниками» или что «свидетелю нельзя не верить, потому что он доктор юридических наук». Представляете?! Смех и грех. И это наше правосудие! Двадцать первый век на дворе…

В милиции практикуется так называемая палочная форма отчетности. Раскрыл преступление — поставил палочку, и чем больше таких палочек — тем больше раскрытых преступлений. Если в этом году раскрыто, к примеру, сто преступлений, то в следующем нужно раскрыть уже сто одно преступление — поставить в отчетах сто одну палочку. Иначе скажут, что плохо работаешь… Идет гонка за раскрываемостью: поощряется не качество следствия, а количество. И чтобы раскрывать больше преступлений, сотрудники милиции идут на фальсификации преступлений: подкидывают наркотики, боеприпасы, порождают очередное «громкое дело».

Прокуратура… казалось бы, оплот законности! Должна быть таким оплотом. Прокурор сам возбуждает дело, сам арестовывает, сам проводит следствие, сам ведет надзор за судом. А если суд выносит оправдательный приговор, то кто же согласится, что ранее проведенная следственная работа — это зря потраченное время. Прокурор вносит протест, решение суда отменяют. А это значит, что честного судью, рискнувшего вынести оправдательное решение, теперь заклеймят как судью, который выносит неправомерные решения. И это значит, что у судьи снизят баллы, лишат премиальных, урежут тринадцатую зарплату. За честное решение судью накажут рублем. Так формируется стереотип судебного процесса, предопределяется обвинительный приговор, так возрождается ГУЛАГ в стране: наши суды только приговаривают, но не оправдывают. И не дай бог кому-либо оказаться под жерновами правосудия…

У нас был случай: одна бабка к соседу пришла, просит отремонтировать стиральную машину. Жили они в деревне, ближайший Дом быта — в райцентре, за десятки километров. Сосед разбирается в механизмах, говорит: ладно, зайду. Через какое-то время он приходит, а бабки нет дома. Он берет стиральную машину и уносит. К себе домой — ремонтировать. Возвращается бабка, смотрит — нет стирального агрегата, ох, ах, украли! Обращается к участковому милиционеру. Соседа арестовывают и потом судят. За что? За кражу. Хотя в юриспруденции есть понятие о примирении сторон. Бабка признала, что сама просила его отремонтировать стиральную машину, и теперь она вроде бы даже хотела забрать обратно свое заявление о краже. Но не тут-то было! Мужика посадили. Даже не стали в суде вникать, что не было у него умысла красть.

Вот говорят, что об экономике той или иной страны можно судить по количеству отбывающих наказание в тюрьмах. Чем меньше заключенных, тем выше уровень экономики. С этой точки зрения в России… нет никакой экономики! В Швейцарии, я читал, если тюрьма пустая, на ее здании вывешивают флаг. У нас флаги никогда не появятся… Пишешь в Верховный суд надзорную жалобу по поводу приговора — получаешь ответ: сидишь — сиди… «Приговор обжалованию не подлежит!» С такой припиской в тридцать седьмом расстреливали…

Из Новосибирска — по этапу. Привезли в этот город, в СИЗО. Поместили в бокс. Это восемнадцать человек в помещении девять на полтора метра. Вентиляции нет, умывальника нет, розеток нет. На прогулку не выводят. Кругом — клопы. И нет нар. А у всех в камере сумки… теснота и духота превеликая. Окно — узкая полоска. Пять дней держали в этом боксе.

А зона, ну что зона… Главное здесь — не опуститься, потому что человеку в трудных условиях всегда легче опуститься, чем возвыситься. Но вот к чему нельзя привыкнуть… — к замкнутому пространству. Тяжело заставить себя писать домой письма, хотя знаю — ждут, но… о чем писать?! Что был еще один вывод на работу? Что копал яму и за смену выкопал вот на такую глубину, а? Страшно это… И вот уже начинаешь писать как бы не о себе, от третьего лица, просто о чем-нибудь рассуждаешь…

Еще в зоне нужно обязательно с кем-нибудь общаться, говорить хоть о чем-то, потому что если уйдешь в себя, начнешь «гнать», как здесь говорят, переживать, то по телу может пойти сыпь, зуд появится, болячки прилипнут. Вот большой срок у кого… по двадцать пять лет есть приговоры. С виду они ведут себя вроде как нормальные, хотя на самом деле они на грани… шизофрении! Зона есть зона, но даже в ней нужно к чему-то стремиться. Нужно использовать время с пользой для себя. Вот я в тюрьме стал изучать финансовое право — из дома книги прислали. Если ни к чему не стремиться, то неизбежна деградация. Я пытаюсь не говорить в зоне сленгом. Учусь контролировать себя, мой принцип: зачем кричать — лучше остаться при своем мнении. Это как-то дисциплинирует: ты знаешь, что не растворился в общей массе, не потерял личных качеств.

У меня срок — семь с половиной лет. Как здесь, в зоне, говорят, такой срок можно «отстоять на одной ноге». Но это много, для меня много… Я два года восемь месяцев уже за решеткой. За это время три амнистии было, я по-прежнему за решеткой… Чего еще мне ждать от государства, оно не думает обо мне. Меня наказали… Наказали тем, что я давно не видел своих детей. Я хотел увидеть, как дочь в первый класс пойдет… Я уже был на тюрьме, и мне приснилось: иду по улице, ко мне вдруг подходит моя дочурка и не узнает меня, а спрашивает: «Дяденька, где тут улица Коммунистическая?» А у нас на этой улице УВД расположено… Глаза у нее широко раскрыты, косички на плечах, и она свои руки как взрослая к груди прижимает и вдруг просит меня: «Если увидите моего папу, передайте ему, пожалуйста, пусть возвращается домой — я так сильно-сильно его жду…»

Заложник системы: монолог второй

«Операция» или «провокация»? — «Галочки» для отчетности. — Служебное расследование за сгоревший тулуп. — Темная история с женщиной и ее сумкой. — «Слово полковника, что тебя не посадят». — В «столыпине» с уголовниками. — «И я себя оговорил».

— Я служил в дивизии имени Дзержинского… Наверное, знаете, это под Москвой… получил направление для поступления в школу милиции в Калининграде. Поехал, поступил, окончил. Вернулся на родину — в Красноярский край, в город Назарово. Четыре года я служил в ОБЭПе, с 1987-го по 1991-й. Потом перевелся на юг края, в сторону Абакана, в районный городок, где стал начальником ИВС. Три года я служил в этой должности. Из ИВС я перевелся в городской ОВД, был оперуполномоченным, потом старшим оперуполномоченным, мою кандидатуру представили на вакантную должность начальника ОБЭПа. И в это время сменяется начальник службы криминальной милиции. На должность начальника ОБЭПа он протягивает своего человека. Происходят перестановки в нашем отделе, кого-то сокращают, кого-то переводят, кого-то принимают. Словом, была команда, которую теперь разогнали. Какие-то интриги пошли. Совсем непонятно стало, чем мы будем заниматься. А шла середина девяностых годов… И как-то запросто, почти с официального разрешения начальства, у нас вдруг стали путать понятия «операция» и «провокация». Если раньше мы действительно работали — вычисляли преступника или преступную группу, самым тщательным образом разрабатывали операцию, брали с поличным, то сейчас стали применять обычные провокации, искушать людей деньгами… Не искать нарушителей, а порождать их, осмысленно провоцировать людей на преступление, предлагать деньги, а потом делать вид, что взяли кого-то с поличным. И пошел вал «раскрытых» преступлений. Отдел работал на галочку, на такую «раскрываемость», показатели поползли вверх, начальника стали хвалить. И пошло-поехало… В этом месяце «раскрыли» столько-то преступлений, значит, в следующем месяце надо «раскрыть» еще больше. А стоит лишь втянуться, запрячься в общую лямку штатных провокаторов. Меняется психология, исчезают принципы. И все это очень скоро аукнулось, бумерангом вернулось в милицию. Начали работать против своих же сотрудников…

Раньше, при Советской власти, был один ОБХСС. Теперь появились налоговая инспекция, налоговая полиция, опять же инспекция БЭП. Еще есть гаишники, которые хотят урвать свою часть «налогов». И началась борьба за сферы влияния. Я приезжаю куда-нибудь, веду дело, нахожу недочеты, а мне потом говорят: «Ну ты чего, старик, революцию собрался делать? Ты вот что… оставь-ка это дело мне, а я потом разберусь». Или другой вариант отмазать нарушителя, когда тебе говорят: «Хорошо, ты вскрыл нарушения, и мы вынесем нарушителю предупреждение». А там, по делу, минимальным штрафом не обойдешься. И кто говорит, что вынесет предупреждение? Не рядовой сотрудник, а начальник службы криминальной милиции — руководитель подразделения! Собирается наказать преступника бумажкой — письменным предупреждением! И наоборот, по другому случаю: провожу проверку, недостатков не нахожу. Меня вызывает начальник службы криминальной милиции, приказывает: «Вези человека в суд». То есть готовить на него бумаги. Я отвечаю: «У меня на него ничего нет». Начальник только машет рукой: «Я позвоню в суд, все улажу. Готовь бумаги». Разговор окончен. Еду в суд. Свидетелей нет, улик нет — ничего нет, и дела уголовного фактически тоже нет, но человека закрывают в СИЗО. За что, почему? Оказывается, начальник договорился!

Случилось так, что 3 января у меня сгорел дом. Все имущество погорело, служебная форма тоже сгорела. Я пришел на работу, написал рапорт с просьбой оказать материальную помощь. Не чужое просил, а свое, так называемые детские. Жена не получала этих денег, поэтому мне было положено по месту службы.

Начальник говорит мне:

— Нет денег.

И тут же в кабинет заходит какой-то сельский участковый, свой человек, к нему на охоту начальник ездил. И начальник выписывает ему материальную помощь — три тысячи рублей на свадьбу дочери, да еще спрашивает:

— Ну что, три тысячи хватит?

Я тут же, в кабинете, стою, еще не успел выйти. Начальник посмотрел на меня и говорит:

— Ну чего стоишь, я же сказал — денег нет.

Ладно, не стал я больше ни о чем просить. Мы переехали жить к моей матери, я залез в долги.

Наступает день зарплаты — ее задерживают! Не было денег и нет по-прежнему.

А тут ударили крещенские морозы… Пишу рапорт, чтобы мне выдали служебный тулуп, каждому сотруднику он положен. Мне в ответ: «У тебя был тулуп, где он?» — «Сгорел». Слышу: как так сгорел, проведем служебное расследование, вычтем с тебя стоимость…

И вдруг меня переводят в дежурную часть с понижением в должности и зарплате. Новый удар судьбы? За что? За… связь с преступным миром!

Это вообще отдельная история. Однажды ко мне приехал начальник РУБОПа из Ачинска, он меня хорошо знал, я его — тоже, и вот он говорит:

— Мы вышли на одну группу, взять которую можно только с вашей помощью. Ты можешь, Вадим, подготовить кое-какие бумаги?

— Могу, конечно, в чем вопрос… только нужно поставить в известность начальника ГОВД.

— Нет, не надо. У вас в ГОВД происходит утечка информации.

И я в обход начальника подготовил бумаги, передал их. Потом было громкое дело, о нем писали в газетах: в Ачинске раскрыли банду и все такое… Разумеется, в ГОВД пошли пересуды, что да как. Не знаю уж, о чем говорили в верхах, но только меня вскоре переводят в дежурную часть. Официально вменяют в вину реальный случай, когда я за одним столом сидел с двумя уголовными авторитетами. Это тоже отдельная история, которая произошла годом раньше.

Я был в отпуске, с братом ездил в другой город, к общим знакомым. Один из них пригласил нас в ресторан. Мы согласились, пришли, огляделись: вокруг люди как люди — в костюмах, галстуках, с женами. Отмечали юбилей нашего знакомого. У кого-то из приглашенных оказалась любительская видеокамера, он время от времени снимал на пленку хозяина стола, нас и других гостей. А потом, когда веселье было в разгаре, наш знакомый подсел к нам и стал пояснять:

— Вон тот человек — директор золотых приисков, вон его жена, а вон — телохранители. А тот человек — местный авторитет, и вон еще один авторитет…

Через год видеокассета «вдруг» попадает к моему начальству. Меня отстраняют от работы. Приезжает по моему «делу» куратор из Красноярского УВД, собирает справки, уезжает. Потом вызывают меня — к заместителю генерала. Еду, встречаюсь, объясняю. Он мне говорит:

— Подожди в коридоре.

И я два часа жду. В коридоре! А они всё совещаются. Наконец снова приглашают, и я слышу:

— Мы вас проверили.

Отдают мне служебное удостоверение и желают — не поверите! — успехов в работе.

Приезжаю домой и узнаю, что меня переводят в дежурную часть. Так-так, думаю, теперь я в черном списке. Значит, дальше будет еще хуже, и рано или поздно милицию придется бросать.

В дежурной части работа посменная: через три дня на четвертые сутки. У меня появилось свободное время, в которое я стал заниматься частным извозом. Кое-что зарабатывал и рассчитывался по долгам.

Однажды ко мне пришли цыгане. Они осели в нашем городе, купили дом недалеко от дома моей матери, где мы тогда жили. И знали они, что я занимаюсь извозом. Просят: съезди туда-то, на станцию, привези одну женщину. Я отказываюсь, говорю, что нет на бензин денег.

Они на другой день опять просят: съезди, привези, за бензин заплатим. Ну ладно, думаю, всякое бывает в жизни, может, и вправду им не к кому больше обратиться. Еду на станцию, встречаю цыганку средних лет, у нее в руках сумка. Сажаю в машину, завожу мотор и вдруг чувствую что-то неладное. То ли взгляд этой цыганки показался мне каким-то напряженным, то ли в ее движениях мне что-то не понравилось. Я на нее оборачиваюсь, киваю на сумку и спрашиваю:

— Что у тебя там?

— А тебе какое дело, а? Тряпки разные. Поехали, дорогой, тебе уплатили.

Едем по трассе. Не доезжая до поста ГАИ, я глушу мотор. Подтягиваю к себе ее сумку, запускаю в нее руку — и точно: вытаскиваю пакетики с наркотой. Выкидываю все пакеты в окно, туда же сумку. Цыганку высаживаю. И уезжаю. От греха подальше.

Приезжаю домой, меня всего трясет. Чтобы не объяснять ничего жене, говорю, что съезжу к брату. Но за руль уже не хочу садиться. Оставляю машину во дворе, иду на автобусную остановку.

В автобусе ко мне подваливает какой-то тип, похожий на бомжа, и говорит:

— Ну что, мужик, я тебя узнал… Тебя уже выпустили?

Я смотрю на него, он — на меня. И опять говорит, что меня должны были вот-вот посадить. Я спрашиваю:

— За что?

— Как за что? За перевозку наркотиков.

Вот те на! А он-то, тип этот, при чем тут… Что-то знает? Но что именно? И откуда знает?

Оказалось, его на сутки закрывали в ГОВД за какое-то административное правонарушение, и пока он сидел, к нему подошли и спросили:

— Понятым будешь?

— А? Чего?

— Мужик, слушай внимательно. Тут посадить одного надо. Поедем к цыганам, они торгуют наркотой, проведем обыск. Найдем наркоту и поедем к тому, кто наркоту привез им…

И показывают этому бомжу мою фотографию. Взятую из личного дела! Потом спрашивают:

— Запомнил? Вот к нему поедем, понял?

Бомжу, конечно, деваться некуда, он на все согласен, лишь бы выпустили. Спустя какое-то время едут к цыганам, проводят обыск, но ничего не находят. Несостоявшегося понятого отпускают на все четыре стороны. Счастливый бомж находит способ, чтобы вскоре в его руках появилась бутылка водки, которую он тут же опорожняет. На остановке он залезает в автобус, собираясь «ехать туда, не знаю куда». И видит меня, пытается вспомнить, откуда ему знакомо мое лицо, а потом по простоте душевной, говорит ту самую фразу: «Ну что, мужик, тебя уже отпустили?»

Оказалось, не отпустили… Мне предъявили обвинение в перевозке наркотиков. Хотя я честно признался: да, я подозревал, что везу наркотики, и я добровольно отказался от преступления — выкинул сумку и высадил пассажира.

После моих объяснений начальник ГОВД мне лично сказал:

— Слово полковника, что тебя не посадят.

Но его слово оказалось не более чем словом. Еще бы! Ведь за три дня до моей поездки произошло следующее. К цыганам приходили из нашего ГОВД, сказали: пойдите к соседу, заплатите, пусть едет на вокзал, возьмет пассажира. Когда доставит сумку, ждите, придем с обыском, укажете на него.

Меня отвезли в изолятор временного содержания. Но не в камеру, а в карцер. Это метр на метр площади, бетонный пол и бетонные стены. Настоящий каменный мешок, где постоянная жуткая сырость, пробирающая до костей.

На четвертые сутки, чувствую, у меня — температура. Нос заложен, в горле хрипы, глаза каким-то гноем покрылись. Когда меня выводили на очередной допрос, слезы текли с меня градом вместе с гноем, я кричал как помешанный: «Переведите меня в камеру! Переведите, переведите, переведите, иначе я здесь умру». А мой адвокат только покачивал головой и тоже повторял: «Да ты успокойся, успокойся, успокойся». Я шел по коридору изолятора, натыкаясь на стены, ничего не видел, кроме бликов света, появлявшихся то справа, то слева. Шарил руками, как слепой, и все бубнил: «Переведите, переведите, переведите».

В тот день я показал против себя, дал «признание», оговорил себя. И меня перевели. В общую камеру. Так началась моя вторая, тюремная, жизнь.

Ко мне подошел какой-то паренек, спросил:

— Ты с погон?

— Да.

— Кто ты по воле? Гей?

— Нет, с чего… Что за вопрос?!

— Всякое бывает.

Потом меня повезли в ачинский следственный изолятор. В столыпине я оказался в одной камере с уголовниками. Один из них долго смотрел на меня, потом проворчал сквозь зубы, обращаясь к другим уголовникам:

— С нами — мент! А вы… зубами щелкаете!

Про себя думаю, что надо ему ответить. Если промолчу, значит, позволю делать с собой все, что угодно. Говорю:

— У тебя по воле ко мне какие-то претензии? Или как?

Он опять не «вывозит» меня, накаляет обстановку:

— Ты мент, ты красный — вот моя претензия.

— Хорошо, я мент, но я не красный. Я такой же заключенный, как ты, или он, — показываю на другого, — или вот этот… Ты что же, судишь по профессиям? Так нельзя. Если к вам заедет бывший сантехник, то его надо сразу в угол — говно откачивать? Так, что ли?

Смотрю, сидят два особика — с особого режима. Один говорит мне:

— Остынь, Вадим. Садись, — а потом добавляет, поворачиваясь к наезжавшему на меня уголовнику. — Запрыгни наверх, баклан, и молчи. Мы его знаем.

До конца пути ко мне больше никто не приставал.

Ачинское СИЗО. В одной камере двадцать один человек. Хмурые, злые лица. Косые взгляды.

Суд, приговор. Новый этап — в колонию.

Что особенно поразило… вот я, осужденный — да, преступник… когда моя жена, первое время не зная, как жить, пришла с детьми в ГОВД, где я служил, думала, ей в чем-то помогут… от нее, наоборот, стали шарахаться как от прокаженной.

Но ведь я не был на службе ни дебоширом, ни нарушителем. Пока служил — нужен был, а как случилось что-то со мной — сразу забыли. Почему так происходит? И главное, семья-то тут при чем.

Когда жена пришла домой, она взяла милицейскую форму, что осталась после меня, облила ее бензином и сожгла перед домом! Вот такую ненависть к милиции, к служебной форме, в конечном счете к Системе породило в ней это посещение городского отдела внутренних дел.

Может, она права? Жена-то моя. Я стал заложником Системы, которая сначала использовала меня, а потом перемолола и выплюнула.

Часть 4

«Убить может каждый»

Труп в лесу

Неверная жена. — «Она клялась на иконе». — Жестокое убийство. — Инсценировка похищения. — «Меня пристегнули наручниками к шканарю…» — Запоздалое раскаяние.

Покачивая головой, осужденный П. тихо произносит:

— …И даже мои дети сказали: «Ты маму нашу убил». Да, я понимаю, что я натворил… Я собственными руками задушил собственную жену.

Осужденный П.:

— Я родился в 1954 году. По образованию я врач. Закончил мединститут в Красноярске. Работал по распределению… даже не по распределению, потому что меня оставляли в Красноярске, а я по доброй воле поехал в Кызыл, это в республике Туве. Мне обещали, что там у меня будет большая практика, а я хотел стать хорошим хирургом. В Кызыле я работал с 1977 года в хирургии до тех пор, пока меня не пригласили в систему МВД. Мне предложили существенное повышение зарплаты. И я согласился. Сначала я исполнял обязанности начальника туббольницы в одной из колоний. Потом перевелся на должность старшего инспектора по лечебной работе медслужбы МВД. То есть у нас же МВД в республике свое.

— Сколько лет вы проработали в правоохранительной системе?

— Двенадцать.

— Какое звание у вас было?

— Я дослужился до майора.

— За что вас посадили?

— Преступление мое чисто бытовое. Моя жена… мы с ней дружили с девятого класса, это была моя первая любовь и первая женщина. Перед шестым курсом мы поженились. То есть у нас была вот такая длинная дружба. И отношение у меня к ней изначально было таким, что она является тем человеком, с которым я проживу всю жизнь. Такое сильное у меня к ней было чувство. Я просто знал, что это мой человек, на всю жизнь. Детей у нас двое. В официальном браке мы прожили двадцать три года, не считая пяти лет дружбы. То есть можно сказать, что наша совместная жизнь была двадцативосьмилетней. А потом оказалось, что она была неверна мне. В течение двух последних лет совместной жизни. Изменяла мне. Она была торговым работником и часто ездила в Москву, в командировки. Она вообще была из более состоятельной семьи… Я-то в молодости по стройотрядам мотался, и у меня всегда было отношение к работе серьезное, к семье — серьезное. И я считал, что у нас все хорошо. Но позднее я стал понимать, что ее не устраивал активный отдых… допустим, на катамаранах. Я аквалангом занимался двадцать пять лет. Лет, наверное, четырнадцать я летал на дельтапланах и мотодельтапланах. То есть все у меня вроде бы было в порядке. И вдруг до меня стали доходить нехорошие слухи. Что в Москве у нее появился мужчина. Что он ее и встречает, и провожает. Я и сам чувствовал, что она стала меняться. Но я даже не пытался говорить с ней на эту тему. Почему я был таким «чайником»? Да потому, что мне казалось ниже собственного достоинства исследовать вопрос: встречается ли она с кем-то или не встречается. И вдруг я узнаю, что она подала на развод. Якобы из-за того, что я стал выпивать. А я действительно последние года два-три выпивал. С друзьями… потому что из МВД я уже уволился и у нас был магазин, которым она заведовала, а я в этом магазине выполнял роль снабженца, мотался, наполнял его товарами. И вот ко мне с ее стороны не было никакого уважения. Даже появилось, наоборот, какое-то пренебрежение. То есть моя жена стала от меня отдаляться. И я даже ловил себя на мысли, что не хочу идти домой. Да, у меня появилась компания, друзья, с которыми я выпивал, и, бывало, по два-три дня не приходил домой. Но однажды я не вытерпел и все ей высказал о том, что подозреваю ее в изменах. А потом я предложил ей начать новую жизнь, я сказал: «Давай начнем жизнь как с чистого листа. И ни в чем больше друг друга подозревать никогда не будем». Она потом на иконе клялась — была у нее бабушкина икона — она говорила мне: «Димка, я никогда в жизни тебе не изменяла». Разговор происходил в присутствии младшего сына. Я спросил ее: «Ну и с кем ты после развода будешь жить?» И назвал фамилию того человека, которого подозревал в связях со своей женой. А самое удивительное, что я еще пятнадцать лет назад однажды видел этого человека. И тогда же меня посетил ген ревности. Просто я увидел, как он общался с моей женой, и меня в тот же момент так сильно царапнуло по сердцу. Через пятнадцать лет это оказалось правдой! Она изменяла мне. С ним. И вот жена, в присутствии младшего сына, сказала мне, что она после развода будет жить одна, то есть без мужчины. Вот так мы с ней поговорили и вроде помирились. Во всяком случае, я успокоился и даже пообещал, что брошу пить. В последнее время я пил с друзьями в водно-моторном клубе. Раньше мы этот клуб посещали всей семьей, катались на водных лыжах. Я всегда был спортивным и старался приучить к спорту и детей, и жену. В свои сорок пять лет моя жена была женщиной с очень приятными формами. Но это к делу не относится. Главное в том, что мы опять стали жить вроде бы как раньше. Мы с ней бегали утром и вечером вдоль протоки Енисея. После пробежки я обычно делал ей массаж. У нее начиналось варикозное расширение вен на ногах, и я всякий раз массировал ей ноги… ну, понятное дело, однажды после душа и после массажа у нас произошла интимная близость. Вроде бы она отвечала взаимностью. А потом я вижу, что она меня не воспринимает и даже отталкивает от себя и говорит… то есть она сравнивает меня с любовником!.. Для меня в тот момент произошло самое страшное: я всегда опасался узнать правду! Я даже думал с ужасом: что же будет, если окажется, что она действительно мне изменяет?! Ощущение было такое, будто у меня в башке разорвалась бомба. Еще у меня в памяти зафиксировался негатив ее лица. Не просто ее лицо, а именно как на фотопленке — негативное отображение. А дальше я не помню… мрак. Не знаю, сколько часов прошло. Дело в том, что когда я включился, я был на ней верхом, она — холодная. У меня руки тоже холодные, меня озноб бил, голова кружилась. Я чувствовал какую-то слабость… И когда я включился, я понял, что же я наделал. Я собственными руками задушил собственную жену. В итоге мне дали двенадцать лет строгого режима. Почему так много дали? Тот человек, из Москвы, имел там какое-то влияние. Раньше он в Кызыле жил… Подлили масла в огонь и мои дети, они сказали: «Ты маму нашу убил». Да, я понимаю, что я натворил. Я получился вот такой Отелло. Но если бы сейчас можно было ретроспективно отмотать время назад… Да никогда я не вынашивал планов убить ее. Я не знаю, почему это случилось. Я не могу объяснить, почему я взял и убил ее. Возможно, это стечение обстоятельств. В момент совершения убийства я, видимо, не отдавал себе отчета. Я ведь любил жену. А когда пришел в себя, то увидел: вот она, любимая женщина, лежит задушенная моими руками. Я тут же в первую очередь подумал о младшем сыне: у него психика была слабая и мог начаться реактивный психоз. Он любил мать… За старшего сына я был спокоен, я знал, что он нормально перенесет смерть матери. Он вообще рос таким мальчиком, испорченным временем, деньгами, которые давала ему мать. У него рано появилась девочка, с которой он спал, а потом я услышал, как он цинично о ней отзывался. И я, помню, так поразился этому, я думал: как же так, это мой сын, ну мужчина, который не должен говорить плохо о девушке, женщине… И совсем другой был у меня младший сын. Он был какой-то очень ранимый, очень домашний. Я боялся за его психику, если он узнает о смерти матери. И хотел отдалить этот страшный момент. В итоге, я решил спрятать труп, инсценировав похищение жены.

— Куда вы ее спрятали?

— Самое интересное, что я увез труп, а потом забыл, куда увез. Я только помнил, что вокруг были большие деревья.

— Вы спрятали тело в лесу?

— Да.

— Что было дальше?

— Я записки написал… самому себе, как будто от имени похитителей, с требованием выкупа. Потом я пришел в милицию и сказал, что похитили жену, показал записки. А когда приехал из другого города мой старший сын, его допросили, и он сообщил, что мать подавала заявление на развод с отцом. Его спросили: «Ну а батя мог, допустим, убить мать?» И сын ответил: «Да, в принципе, мог». Его опять спросили: «Почему отец мог убить мать?» Сын пояснил, что я очень сильно ее любил, но иногда я мог вспылить и ударить ее… Но это же было неправдой! За все двадцать восемь лет я только один раз ей влепил пощечину. И это опять же было спровоцировано ревностным моментом…

— Вы сказали, что разыграли похищение жены.

— Да, мне сначала поверили. Прошло семь дней. Я все эти семь дней выпивал. Вместе с этими оперативниками.

Они держали меня в курсе проведения расследования. И вот через семь дней они мне пересказали разговор с моим сыном. И вот тут-то я понял, что сын, оказывается, такой же предатель, какой была и его мама. После этого открытия мне было так хреново! Если у меня артериальное давление всегда было нормальное — я же летал на дельтаплане! — то здесь у меня резко поднялось давление и стало запредельным. Прямо в кабинете у оперативников у меня наступил спастический инсульт. У меня отключилась нога, потерялась сила в руке… То есть у меня развился сосудистый компонент всего этого дела. Потому что потом я попросил сигарету… хотя я уже не курил одиннадцать лет, до этого случая. В общем, я получил основательный стресс. Я понял, что сын был на стороне матери, возможно, он знал, что она изменяла мне, но покрывал ее… по крайней мере, в течение двух последних лет. И тут же в кабинете я вдруг почувствовал, что мне стало все равно, что со мной теперь будет. Я только спросил оперативников, какие зацепки у них есть ко мне. Оказалось, никаких. Кроме слов моего сына. А я в тот момент страшно волновался, я опять начал курить, нервничал, и они это видели… Потому что в тот момент мне было настолько грустно, больно, плохо. Я вдруг понял, что зря притворялся. Зря старался спасти себя. Во имя чего и для кого? Для своих же детей, которые тоже были против меня!.. Моя жизнь в одночасье потеряла для меня всякий смысл. Я вообще зря все инсценировал. Одним словом, когда мне сообщили о разговоре с сыном и когда я понял, что я безнадежно одинок в своем будущем, мне стало очень хреново… Я сказал: «Все, я больше не могу притворяться». А потом я хотел встать со стула, но не смог. Отказала одна нога. Меня подхватили под руки и куда-то потащили. В каком-то подсобном помещении меня пристегнули наручниками к шканарю… Ну, понятно, что это всё запрещенные методы, которые нигде не фигурируют. Но я даже не поднимал никакого шума. И потом не опротестовывал эти методы, потому что я чувствовал себя виноватым. Умышленно или не умышленно — я все равно преступник. Ведь я же убил человека! Так получилось… Я чувствовал себя настолько плохо, что в тот момент твердо решил: если я доживу до утра, то есть если не разовьется дальше моя внезапная болезнь, то утром я сажусь и сам пишу явку с повинной. А потом помогаю следствию найти труп жены. Иначе никто не узнает, где она похоронена. Даже детям не будет возможности прийти на ее могилу. Дожил я до утра, сознался. И сразу такое облегчение у меня наступило. Мне было уже все до лампочки. Возможно, этим самым я и спас себе жизнь и мой начинавшийся инсульт остался только на сосудистой стадии. По латыни это называется peso crinus. Потом было громкое судебное разбирательство, на суд приходили мои бывшие коллеги и говорили: «Мы не верим, что Дмитрий Васильевич вот так взял и умышленно убил свою жену. Потому что он всю жизнь носил ее на руках. Это была образцовая семья». Ни у кого не укладывалось в голове, что я убийца. У нас была абсолютно нормальная семья. До того момента, пока меня не посетил ген ревности. Я считал себя счастливым человеком до того момента. Хотя теперь я понимаю, что я был… нелюбим. Почему? Еще в школе я был лучшим учеником, а в институте — лучшим студентом. Всю мою жизнь окружающие мне прочили блестящее будущее. Моя жена была женщиной неглупой, и ее мама тоже была человеком прагматического склада. Видимо, они сначала сделали ставку на меня. А потом я вроде бы не оправдал надежд своей жены. У нее появился другой человек. Но я боялся это услышать от нее. Я думал, что, не дай бог, если Танька мне неверна, то я уже — однозначно! — жить с ней просто больше не смогу. Но это не значит, что я собирался ее убивать. Я не знаю, как это случилось… Судмедэксперт после осмотра трупа моей жены сделал заключение о трех орудиях убийства. У нас под кроватью стояли гантели. А возле балконной двери лежал «блин» от штанги. Мы этим «блином» подпирали дверь, чтобы наш кот мог ходить на балкон. Не знаю, скорее всего, я одним из этих предметов ее и… а потом еще душил. У меня на следствии все допытывались, в котором часу произошло убийство. А я откуда знаю. Я на часы не смотрел, когда ее душил. Я отвечал: «Не знаю. Может быть, час ночи. Но могло быть и два часа, и три». Они поставили в деле два часа. Взяли среднюю цифру. И вот, убив ее, я завернул ее в спальный мешок и отнес на заднее сиденье машины. Я ее закопал на глубине всего двадцати сантиметров. Потому что торопился я. Полчаса затратил, чтобы закопать. Я не буду лукавить. Если вариант с похищением прошел бы, я никогда бы не признался, что убил жену. Что такое следствие? В деле написали: якобы я из ревности начал избивать ее ногами, руками. Три орудия. Разводной ключ, которым я затягивал самодельные гантели. Ключ максимум на тридцать сантиметров. А в заключении написали, что это чуть ли не труба. И вот я говорил, что возле балконной двери лежал еще «блин» от штанги. У него скругленная грань, и резиной обтянута. Это государственное изделие. Да, скорее всего, им я ударил. А мне еще какую-то удавку предполагали. Якобы нашли на шее борозду. Дескать, на шее была какая-то петля. Да я потом ретроспективно восстанавливал картину. Не для суда, а для самого себя. Я писал судмедэксперту, — а я его хорошо знал, — я писал: «Коля, я сломал ей подъязычную косточку. Да это явно руками я сломал». Правда, чем-то, может, я перед этим и ударил ее. Но зачем мне приписали веревку? Которую потом не нашли. Я вообще пришел к выводу, что в ходе следствия меня подводили под тяжелую статью. Наше судопроизводство разочаровало меня вдребезги. Мне шел сорок шестой год, и меня посадили на двенадцать лет. А для меня это очень большой срок. Тем более что я теперь стал гипертоником. После всех этих событий. У меня давление бывает под двести. Я могу в колонии от инсульта умереть.

«Особо опасный, дерзкий, с оружием»

Милицейская романтика. — «Ты просто сдохнешь». — Обыск в десятой колонии. — Из спецназа в охранную фирму. — Турция, Израиль, Арабские Эмираты. — Первая судимость. — «Я просто слетел с катушек». — Труп с расплющенной головой. — 70 миллионов в одном пакете. — «Да не согласен я!» — Королевство кривых зеркал. — Амнистия для орденоносца. — Тюрьма учит обходить законы.

— Убить-то я могу человека запросто, — говорит осужденный Е. — Могу по-любому — хоть кулаком, хоть ножом зарезать.

— Не каждый о себе такое может сказать, — замечаю я.

— А чего тут стесняться? — спокойно удивляется Е. — Другие просто боятся сами себе в этом признаться.

Осужденный Е.

— Я родился в Самаре в 1964 году. Ну, шестидесятники… у нас романтика была. Помню, я голубей гонял, а во дворе — хулиганы… Они сами так себя называли. Была у нас в городе еще такая криминальная группировка спортсменов, да и много других группировок было. Самара все-таки большой город, в котором есть где разгуляться. А я не относился ни к хулиганам, ни к спортсменам. Был самым обычным подростком. Мечтал о военной карьере. Окончил школу, поступил в Горьковское высшее военное ракетно-зенитное училище. Но меня с первого курса отчислили и в армию направили. Я подрался с одногруппником, сломал ему нос. Вот за это и отчислили. Служить я попал в Германию. Отслужил, приехал домой и обнаружил, что все мои товарищи работают в милиции. Тогда мода пошла на милицию: пистолет под мышкой, красные корочки в кармане. Одним словом, уголовный розыск, которому везде «пожалуйста» — вход свободный. Двери в кабак ногой открывали… Ну вот, думаю, дай я тоже попробую. Отец у меня в то время был начальником горноспасательной службы пожарной охраны Самарского, в то время еще Куйбышевского облисполкома. И отец мне протеже устроил в милицию. Но я там совсем мало проработал. Мне в милиции сразу не понравилось.

— В какой службе вы работали?

— В патрульно-постовой.

— Не понравилось, что надо было выезжать на задержания?

— Да это ерунда все, задержания — это не то… сама атмосфера не понравилась! Я вот так посмотрел и подумал: «Нет, ребята, это невывозная такая работа». Первый день службы у меня закончился. Был час ночи, меня зовут в гараж. Старослужащие. Подходит лейтенант толстопузый Юра: «Айда, зайдем». Захожу в гараж. Он говорит: «Ну что, будем знакомиться?» Ящик пива вытаскивает. На капот. Из своих «жигулей»… А без этого у них в ППС нельзя, там не вывезешь иначе. Вот если пять лет отработал, то считай, что закрепился. Меньше пяти лет проработал — ты еще туда-сюда, еще не в коллективе. Почувствовал я, что это не мое. В военкомат пришел, говорю: «Давайте мне направление обратно в армию». Ну меня с удовольствием взяли. На должность секретаря бюро ВЛКСМ батальона Самарской учебной дивизии. Я заправлял всеми этими комсомольскими делами, и вроде бы нормально… Квартиру получил трехкомнатную. Женился, родился сын. А потом пошла вся эта неразбериха с армией, когда уже стало зазорно быть офицером, не почетно. Я смотрю, все рапорта пишут, увольняются. Я тоже к комдиву пошел… Но тут у меня еще личные амбиции сыграли, я такой человек сам по себе. Мне замполит, помню, высказывал: «Да кому ты нужен там, на гражданке? Да ты просто сдохнешь там!» А потом смотрю, что и замполит подал рапорт на увольнение. Короче, я тоже ушел. Рапорт написал и месяц не выходил на работу. На меня подготовили приказ и уволили. Тут же я устроился в один гараж, водителем на «Ураган» — мощная такая машина, ракеты таскает. Тяжелую технику я перевозил: экскаваторы, бульдозера. Работа хорошо оплачивалась. А тогда пошло движение РОСМ — рабочие отряды содействия милиции. Раньше были дружинники. Когда их упразднили, создали рабочие отряды. И с каждого предприятия надо было выделить человека для такого отряда. И вот опять без меня меня женили. Вызвали в отдел кадров и приказали: «Иди в РОСМ». Я получал ту же самую зарплату от своего предприятия, но был прикомандирован к милиции. А в милиции меня уже знали, подходили и говорили: «Вадим, кончай дурью маяться. Ну какой из тебя дружинник? Подавай документы на аттестацию». Аттестовали меня, и в Самарский РОВД назначили помощником оперативного дежурного. Год я там просидел, составлял бумажки на задержанных. Потом меня вызывает начальство и говорит: «Вадим, хватит тебе здесь просиживать, давай на группу задержания. Старшим пойдешь?» Я говорю: «Пойду». Вневедомственная охрана была к нам прикомандирована. Ездил с ними проверять охранную сигнализацию магазинов. Так вот работал и работал, началась уже перестройка, а меня все тянет опять в армию, ну хоть убей. И тут у отца друг был, полковник Александров, он говорит: «Слушай, ну чего ты дурью маешься? Пошли, я тебя устрою в зону работать. Будешь начальником отряда. Там форма тоже зеленая». А я-то вообще далекий от всего этого. Услышал только про форму и подумал, что это здорово. Говорю ему, что согласен. Пишу рапорт. Меня увольняют из милиции. Устраиваюсь в зону общего режима. В колонию № 3. Вот я вышел в первый день службы, посмотрел на всех и… обалдел. Если уж мне в милиции в свое время не понравилось в первый день, то здесь… вообще какой-то кошмар у них творился! Я все-таки привык выполнять четкие задачи, как в армии. Круглое — катить, квадратное — кантовать. А в зоне же вообще… там же анархия. Особенно в отношении формы, не поймешь какой. Ну потихонечку начал втягиваться, туда-сюда, с ребятами познакомился… Кстати, половина милиционеров, которых выгнали из милиции, они теперь работали в зоне. И этого толстопузого Юру из ППС я тоже встретил в зоне. Спрашиваю: «Ну чего же ты?» Он говорит: «Да все нормально». Начал я с ними работать в должности инспектора отдела безопасности. И вот однажды наш ГУИН проводил плановый рейд — обыск в одной из самарских колоний. И практиковалось в ходе таких рейдов привлекать на обыск сотрудников из других колоний. Для чего это делалось? В той или иной колонии у сотрудников с зэками могли складываться дружеские отношения. И могли происходить поблажки в ходе обысков со стороны таких сотрудников. А человек посторонний, из другой колонии, обычно проводит обыск как положено, руководствуясь режимными требованиями. Вот для этого и привлекались люди со стороны. Меня и еще несколько сотрудников из нашей колонии тоже привлекли на это мероприятие. Нас отправили проводить обыск в десятую колонию. И вот с этого момента в моей жизни и начались все приключения, которые в конечном итоге привели меня к двадцати годам лишения свободы.

Приехали мы в «десятку», а там уже работает отряд спецназа ГУИН. Мы проводим обыск, и они проводят обыск, параллельно с нами. И вот после обыска командир спецназа по фамилии Лютый говорит мне: «Слушай, старина, а ты не хочешь у меня поработать?» Я спрашиваю: «А в какой должности? Кем ты вообще меня там видишь-представляешь?» Он говорит: «Давай я сначала тебя возьму заместителем командира 3-го взвода, а там посмотрим, как и что». Я уточняю: «А кто меня из колонии отпустит?» — «Да ерунда, за день всё сделаем». И я опять загорелся, думаю: «Ого, спецназ!» Согласился. Меня по-быстрому перевели. Сначала назначили в группу обеспечения спецопераций бойцом штурмовой группы. По командировкам покатался, туда-сюда… Нормально было, в отряде сложилась хорошая армейская обстановка. Наш отряд считался лучшим спецподразделением по всей России среди ГУИНов. Со всех сторон к нам приезжали за опытом. Вообще, наш отряд хотели сделать базовым отрядом спецназа ГУИН России, открыть у нас учебный центр по подготовке сотрудников спецназа.

А потом как-то раз иду по улице и вдруг встречаю своего старого знакомого, я даже могу фамилию назвать — Олега Юрьевича Свиридова. Когда-то в милиции вместе работали, он был начальником уголовного розыска. Смотрит он на меня и удивляется: «Ты чего это, Вадим, в краповом берете?» А я весь гордый, в краповом берете, в берцах, весь в лейблах. Ну чего там говорить — рейнджер! Круче не бывает. Я спрашиваю: «А ты чем, Юрьевич, занимаешься?» — «У меня своя фирма. Охранная. Подо мной перевозки». И он называет фирму. По названию я вдруг вспоминаю, что об этой фирме говорят, будто она всех в городе разводит… крутая такая. Потом он предлагает: «Пойдешь ко мне? Я тебе для начала оклад два миллиона положу». А тогда же все в миллионах получали. И он опять говорит: «Будешь работать или не будешь, но я тебе просто сделаю оклад. А ты походишь, присмотришься. Если понравится, будешь получать, как наработаешь». Я спрашиваю: «А в чем работа-то заключаться будет?» — «Ну, пока около двери у меня посидишь. В офисе. Поохраняешь. Потом посмотрим, куда пристроить. Может, на перевозки». И вот я рапорт написал на увольнение из отряда. Меня долго не отпускали. В отряде я проработал пять лет пять месяцев и четыре дня. Наконец я уволился, и перешел к Свиридову. Смотрю, у Олега Юрьевича уже свои пароходы по Волге плавают: двухпалубный, трехпалубный… Разборки какие-то происходят. Банку деньги не проплатили, вызывают банкира, с ним тут беседуют, кто-то на кого-то наезжает. Нас-то, охранников, в принципе, это не касалось, мы не лезли никуда. Я потом говорю Олегу: «Это не моя работа — сидеть в офисе и охранять». Я просто сидел около его кабинета и ничего не делал. Если он едет куда-нибудь, говорит: «Поехали с нами». Ну, сядем в машину, доедем куда надо, он сделает свои дела, приезжаем обратно. По сто баксов вручит каждому, скажет: «Спасибо, ребята». — «За что, Олег?» — «Ну, за время потраченное». А в подробности он не посвящал. И вот я потом говорю ему: «Ну что я как мальчик сижу под дверью. У тебя вон сколько настоящих “быков”, в команде. Шею свернут зараз. Пусть они тебя охраняют. А ты найди мне работу посолиднее». И он нашел мне такую работу. Начал я работать по сопровождению грузов. Он мне сделал лицензию на хранение и ношение огнестрельного оружия, лицензию на занятие частной охранной деятельностью. Там серьезно все у него, на широкую ногу поставлено было дело. Начал я возить грузы под Иркутск, в город Ангарск. Там есть такой магазин — фирма «Автомобили», я директора этой фирмы хорошо знаю. Я ему целые эшелоны «жигулей» пригонял. Он сам самарский, а живет в Сибири давно. Потом в Ашхабад я гонял машины. И так все закрутилось… Олег сделал мне загранпаспорт, восемь человек народу дал и организовал службу безопасности полетов аэропорта в Самаре. Мы должны были сопровождать туристов, летевших за рубеж. В то время как раз начинался челночный бизнес и за границу стали летать кто попало — перепьются в самолете, распускают руки… Вот и приходилось их успокаивать. Летали мы в Турцию, Арабские Эмираты, Израиль. Сопровождали группы туда и обратно. Пока группа путешествует по стране, мы живем в гостинице. Зарплату нам платили в долларах. Я в неделю тратил по 600–800 баксов. Сразу поменял свою «копейку» на новую иномарку. И тут у меня началось… Друзья из криминала и прочее, прочее, прочее. Один раз, в 1996 году, нас задержали. Олег нас всех выкупил.

— За что вас задержали?

— У нас эксцесс получился… типа рэкета хотели нам инкриминировать. Но не получилось. То есть на нас налетели эти «маски-шоу» в офис, всем руки заломили, на пол положили, как вот по телевизору показывают. Я ведь сам когда-то работал в этой системе и сам потом два раза попадал под облавы. Я кричу: «Я свой, не бейте!» Ну, некоторые-то еще помнят, знают меня, собровцы вот эти. Они мне с удивлением: «Ты-то чего тут делаешь, длинный?» Я говорю: «Ну как чего? Работаю». Они в ответ: «Вас тут половина работает». Пол-отряда спецназа ГУИНа перешло туда, в эту охранную фирму. И куда ни посмотришь, везде одни и те же физиономии. Командир взвода ушел, командир отряда Лютый тоже ушел. Ну вот все так и завертелось. С женой пошли напряги. Первую судимость мне дают в 1997 году. За разбойное нападение, которое потом переквалифицировали на статью 158-ю, часть вторую, то есть кражу. Весь этот рэкет отметался. И дали мне два года. Условно. С отсрочкой приговора на два года. То есть два на два. Но самое интересное заключается в том, что Олег Юрьевич Свиридов вскоре тоже оставил работу в охранном агентстве. Он опять восстановился в криминальной милиции и теперь в Самаре ее возглавляет. Я одного не пойму: как он умудрился это сделать? Я ему писал, но не получил ни ответа ни привета.

— Вы сказали, что участвовали в криминале…

— Ну а как не участвовал? У меня новый приговор — двадцать лет. Короче, мне вменили убийство. А вообще, сначала нам вешали четырнадцать эпизодов.

— У вас было какое-то организованное преступное сообщество?

— Да, группа лиц, которая «по предварительному сговору совершала разбойные нападения с целью завладения имуществом, деньгами, ценностями». Ну что значит «совершали нападения»? Да это все ерунда. Если честно говорить, я уже привык к этому сроку, но фактически я, самое большее, лет семь заработал. За свои деяния. За основные. А вот за остальное я не несу ответственности. Потому что следствие прекрасно знало, кто убил. Следователь знал, прокурор знал, оперативные работники знали. Но все говорили: «Ничего не можем сделать, Вадим. Ты вот попал паровозом, ты и пойдешь». То есть получился я без вины виновным. Конечно, и за свои деяния я ответил, и плюс на меня навешали роль организатора вот этого сообщества преступного. Поскольку двадцать лет дали, то я у них как главарь оказался.

— Что значит «оказался»? Это было не так?

— Вот если обо всем сейчас вспомнить по порядку… Я где-то, в какой-то момент, слетел с катушек. Как с Натальей, с женой, начались напряги. То есть я то уходил, то приходил, то опять уходил, то снова приходил. До развода у нас дело с ней не дошло. Сын уже взрослый, Денис, в армии сейчас. У меня еще чувство такое… просто из неприязненных отношений я не смогу на человека наговорить. Даже если меня будут заставлять, пальцы ломать. Этим оперативникам потом по шесть лет дали. Они нас пытали в Самаре, выбивали показания. Меня вывозили из колонии в 2001 году на суд, в Самару, где я не стал давать показания даже против них. Просто отказался говорить. И вот для меня было шоком, когда мне сказали, что я убил человека. Я пытался объяснять, что я никого не убивал. Так там собралась куча «свидетелей», я уж под конец начал сомневаться: может, правда, я кого убил? Ну, думаю, нет, я за собой такого не помню. Правда, побить побили немножко. Ничего страшного там не было. Надо было жути нагнать.

И вот опять про жену… Новый год я отпраздновал с товарищами, в Новокуйбышевске, я тогда у матери жил. А сын хотел шапку, все говорил: «Папка, шапку хочу норковую». Я ему купил в подарок такую шапку, очень хорошую богатую полную шапку. И думаю: поеду, мальчишке сделаю приятное. Приехал я к ним, был вечер, посидели с женой. Обычные дружеские отношения. Дениска тут рядом крутился. Жена говорит: «В школу страшно зайти, наркоманы достали». То есть в школе продают героин, анашу, ханку. Детей с наркотическими отравлениями увозят с уроков. Шестой класс, пятый. Для меня вообще это шок был. Дико!

Я спрашиваю: «А кто наворачивает?» Она говорит: «Наверное, Свиридовы». Там семейство Свиридовых, жуликов, неподалеку жило. Я советую ей: «А чего же ты Суслову не скажешь?» Там у них бригада «сусликов» держала район. Она говорит: «Ну что Суслов? Он же постоянный пост туда не поставит». И вот мне что-то в голову это засело. Из дома вышел, во мне зло кипит, еще за сына досадно, думаю, не дай бог, он же в этой школе как раз учился… А машина у меня как раз новая, да я был не один, а с товарищем. Вот мы и решили поехать к этим Свиридовым, поговорить с ними. Они жили на улице Арбатской. Однофамильцы Олега Свиридова, два брата Артур и Валера, оба уже покойные. Заехали к ним, сначала нормально разговаривали. Я говорю: «Вы бросьте ерундой заниматься. Школа все-таки. Ханкой бодяжите… Ну так вы выходите на улицу, идите к ночному клубу и там продавайте. Или боитесь, что башку там отшибут? А здесь, с детьми-то, можно, значит?» Слово за слово, туда-сюда, у нас тут свалка получилась. Ну как свалка? Мы вдвоем были, с товарищем, а их человек восемь было… наркоманов, все сопли развесили. Мы их просто перебили, как мух. И уехали. Через три дня встречаю знакомого, он говорит: «Тебя милиция спрашивает, везде ищет». Я говорю: «А что случилось?» — «Да как что случилось? На Арбатской вы столько трупов наваляли». По городу уже объявления развешаны: «Особо опасный, дерзкий, с оружием, бывший спецназовец, при задержании может оказать сопротивление…» Меня как задерживали, это было вообще смешно. Три автоматчика встали напротив меня, автоматы направили. Один кричит: «Что, Вадим, допрыгался? Всё, давай!» Я говорю: «Что давай?» Потом говорю: «Началось?» Он: «Ну началось». Наручники вытаскивает, но не подходит ко мне, а присел и по полу швырнул их мне. Они по коридору катятся, по линолеуму. Такой гладкий, хороший линолеум у меня был. Я их ногой — раз! — остановил. Он кричит: Надевай сам! Я близко подходить не буду». Ладно, надеваю наручники, раз уж так вышло. Я ведь не думал, что так получится.

Нет, было, конечно, что мы кого-то морщили. Забирали деньги и у наркоманов, и у железочников, то есть тех, кто промышлял скупкой металла. Там вообще интересно было, туда заходи и бери что хочешь — никто тебе слова не скажет. И жаловаться не будет, что самое главное. В последний раз мы семьдесят миллионов сразу взяли. В пакете. Правда, пришлось возврат делать. Я взял пакет, вышел на улицу. А к ним в это время «крыша» приехала. Был такой Сорока, он увидел меня, кричит: «Вадик, и ты здесь?» А я с Котом был, говорю: «Ну да, я здесь». — «Деньги отдай». Я ему пакет швырнул: «На, забери». Сел в машину, и мы уехали.

— Теперь объясните, зачем вы этим занимались? Вы же работали в охранном агентстве, за границу ездили.

— Нет, уже не ездил. Суд же был. Первый. Где нам вменяли рэкет. И где меня осудили условно.

— Тем более зачем этим занимались, уже имея условный срок? Неужели не думали: если снова поймают, то посадят наверняка.

— Я хочу сказать одно: с кем поведешься, от того и наберешься. Я долгое время работал в правоохранительной системе. Если сразу ты не достиг определенных высот, какой-то руководящей должности, где тебе гарантируют хороший кусок хлеба, ты неизбежно будешь деградировать в этой системе. Да вы посмотрите хотя бы здесь, в колонии, на сотрудников. На любого посмотрите, он по фене лучше меня говорит, в совершенстве, в пять раз. И сейчас вот если снять с меня черный свитер и надеть на него, то он ничем не будет отличаться от осужденных. А мне на воле, по роду службы, приходилось сталкиваться с криминальными группировками. Посмотрел я на них, подумал, что ребята-то красиво живут. Недолго, правда. Но красиво! Можно и самому попробовать. Ну и пошло-поехало. А тем более я же не каждого морщил подряд. Я, как Робин Гуд, только у богатых брал.

— А как выбирали, кого конкретно обобрать?

— Да там и выбирать не надо, их сразу видно было, всех этих челноков.

— Но вы понимали, что нарушали закон?

— Да какой закон? Помните, как в «Собачьем сердце», у Шарикова? «Да не согласен я!» — «С чем ты не согласен?» — «Надо все взять и поделить». Факт в том, что мне хотелось красиво жить. Даже не столько красиво, сколько в достатке. И в какой-то степени у меня патриотизм был. Я родился в то время, когда Павлика Морозова считали героем. В школе все были пионерами, мы этим гордились. А если в старших классах кого-то не принимали в комсомол, это было настоящей трагедией. Потом в один час все это рушится, все отметается. Мол, чему вас учили, все это неправильно. Когда мы впитали с молоком матери, что надо старшим место в автобусе уступать, что нужно старушку через дорогу перевести. Все в один момент ломается. И начинается формирование новой жизни, формирование нового человека. Невольно сопоставляешь, как было тогда и как стало сейчас.

— Получается, что вы находили своим действиям какое-то моральное обоснование?

— Факт в том, что угрызений совести я не испытывал.

— Я правильно понял: вы видели, что одни живут хорошо, другие живут очень хорошо…

— Нет, я видел, как они добиваются успеха.

— И к ним вы шли? К тем, кто живет хорошо?

— Ну как хорошо живет? Может, я выразился немножко неправильно. Хорошо живет… в каком плане? В плане финансовом?

— Конечно, в финансовом.

— Ну конечно, к ним шел. Опять же, ко всем не пойдешь. К мэру города я же не пойду. Хотя он тоже хорошо живет в финансовом плане. И к начальнику милиции я не пойду. Хотя он имеет какой-то доход. Всю эту бодягу я видел изнутри, знал, как достаются эти деньги. Знал криминальные структуры, знал, кто их крышует, кому они отстегивают потом. А почему бы и нет? Вот если бы я чуть-чуть не хроманул, меня бы до сих пор не поймали.

— Вы говорили про трупы на Арбатской.

— Нас привязали к банде Бегуна. У нас в городе был Виталий Бегун, оперуполномоченный по розыску угнанных машин. У него тоже была криминальная структура. Ему дали десять лет «крытки» — тюрьмы, и пять лет общего режима. Нас в первый раз всех вместе посадили. И стали считать, что мы тоже входили в его банду. Мол, вы с Бегуном общаетесь, значит, вы с ним друзья. Бегун — авторитет, денег много, у него банда, у него изъяли оружия целый арсенал. Значит, вы с ним заодно. А я Бегуна знал только по работе. Начинаю говорить, что никаких общих дел с ним не было, меня не слушают, не дают говорить. Просто надо было убрать меня. Вот я скажу откровенно: если бы они вместе со мной рядом сели, я бы молчать не стал.

— О ком вы говорите?

— На кого я работал… из-за кого получил двадцать лет.

— Все-таки что же произошло на Арбатской улице?

— В том-то и дело, что я не знаю. Мы как приехали, так и уехали. А потом мне сказали, что одного из тех восьми человек, которых мы раскидали, якобы я убил. Но я его не убивал. Там вообще нонсенс. В протоколе осмотра места происшествия и в самом приговоре написано: «погиб при наезде поезда». То есть это было не просто убийство, а как они говорят, убийство с целью сокрытия преступления. Кто-то утащил труп на железнодорожное полотно и бросил под проходящий поезд. Поезд неустановлен. Там так и написали: «неустановленным поездом в неустановленное время». Ну господа, как такое может быть: вы мне даете 105-ю статью, что я убил, и в то же время пишете, что его переехал поезд. Потом нашлись еще свидетели, которые видели, что погибший еще был живой, что я его взял за волосы и четыре раза ударил об шпалы. И в результате у него лопнула голова. Ну как, господа, такое могло быть? Четыре раза ударить человека головой о деревяшку — и чтобы у него голова разлетелась как арбуз? Это нереально.

— Ну а что за человек был погибший? Раньше с ним какие-нибудь отношения были?

— Я его немножко знал. Парень-то неплохой был. Он только что женился, ему хорошая девчонка попалась. Но тоже стал вот к этим братьям Свиридовым ходить. И начал с ними покалываться. Я один раз его встретил, сказал: «Брось, потом же из этого болота не вылезешь. У тебя малолетний ребенок растет, думай о нем больше. Иди лучше воруй, чем этой наркоманией заниматься». Он — «нет, нет, нет» — и в результате себе жизнь и сломал. Я подозреваю, что эти Свиридовы его и убили. Там один мужик сидел, старенький, он из окна всю эту картину наблюдал. Он видел, как мы дрались: что нас было двое и сколько их было. И что поодаль стояла еще одна группа ребят, которые боялись к нам подойти. А потом он видел, как братья Свиридовы тащили этого погибшего под руки, голова у него уже была разбита. У одного из братьев в руке была дюймовая труба. Они сначала голову ему прошибли этой трубой, а потом его бросили.

— Ну а при чем тут вы оказались?

— А мы как раз в это время приехали к ним и поколотили их. Одно на другое наложилось. И на нас свалили, что якобы мы убили. А главное, доказать трудно обратное. Меня спрашивают: «Ты был там в такое-то время?» — «Да, был». Но я-то его не убивал. Я подозреваю, у них между собой разборки были. И еще кто-то помог. Потому что, когда шло следствие, ко мне пришел начальник уголовного розыска майор Ромка Потапов и сказал: «Вадим, в прокуратуру твое дело отдали. Я знаю, ты мужик умный… Но мне сказали, чтоб ты сидел. И я уже сделать ничего не смогу. Хоть ты деньги на этот стол положишь мне». Поэтому я всего ожидал, но не двадцать лет сроку. У меня шок был, когда мне сказали: двадцать! Я думал, что меня осудят за драку по 111-й статье, части четвертой. Я даже допускал такой момент, что мы кого-то побили, но не так сильно, чтобы там кто-то умер. И в итоге меня даже не возили ни на следственный эксперимент, никаких показаний не брали у меня. То есть сначала, когда взяли меня, составили протокол задержания. Я им сказал, что статья 51-я… то есть я не буду с вами разговаривать до суда. Так они потом как только не изгалялись. У нас в то время в Самаре ежовщина процветала, пытки применяли. Выбивали-выбивали показания, но я так и стоял на 51-й. И вот потом они уже устали со мной биться. Пришел из прокуратуры этот Потапов и говорит: «Молчишь? Ну и молчи. Мы теперь копать ничего не будем. Ты все равно будешь сидеть. И сядешь плотно». Я ему говорю: «Рома, ты же знаешь, кто там участвовал?» — «Знаю». — «Ну так в чем же дело?» — «Я тебе сказать не могу. Ты будешь сидеть». Я еще на что-то надеялся, думал, напишу, туда-сюда, разберутся. А сейчас… всё, надежды нет, иногда даже думаю: может, и вправду я там… начудил? Посещают такие мысли. Хотя я точно знаю, что я не способен… Нет, убить-то я могу человека. Запросто. Могу по-любому, хоть кулаком, хоть ножом зарезать. Это я сейчас в себе такую черту уже обнаружил.

— Не каждый о себе такое может сказать.

— А чего тут стесняться? Другие просто боятся сами себе в этом признаться. Вот оно, королевство кривых зеркал, в зоне. Думает одно, говорит другое, делает третье. Столько ненависти, вся грязь, вся накипь всплывает…

— Вы думаете, такое происходит только в зоне? А на свободе разве не так?

— На свободе я уже давно не был. Хотя, в принципе, да, на свободе и в зоне — одно и то же. Только масштабы разные.

— Есть выражение, что зона тоже учит человека.

— Не знаю, чему она может научить…

— Неужели первый, условный срок не заставил ни о чем задуматься?

— Да как не задумался? Два года мне дали. В милицию поставили на учет. Я должен был приходить и у них отмечаться. Я звоню туда по телефону, там сидят две подружки. Обе капитанши. Одну зовут Зиной, другую — Ниной. Я их все время прикалывал, говорил: «Чего, девчонки, скучаете?» Они: «Вадик, ты, что ли? Появился свет в окошке! Чего тебя так долго не было?» Я говорю: «Зина, деньги кончились. Я вот сижу в автомобиле, у тебя под окнами, и звоню тебе с сотового. А на бензин денег нет». Она в ответ: «Ну так зайди хоть, посмотрю на тебя». Захожу, обе сидят, цветут. Я говорю: «Ладно, девчонки, бросайте работу, собирайтесь, садимся в машину и едем». Они, конечно, всё бросают, закрывают кабинет, и мы уезжаем на двое суток. И это я у них отбываю наказание! О чем я мог задуматься?!

Ну а в зоне… для меня шок был, когда я попал в эту зону. Я сопоставлял с теми зонами, в которых работал, и что увидел здесь. Это небо и земля. Тут вообще все по-другому. Может, все дело в контингенте, который тут сидит. В любой другой зоне все четко разложено по полочкам. Обиженные, красные, черные, блатные. Все прекрасно знают свое место. Любой вопрос можно решить на уровне самих зэков, не привлекая администрацию зоны. Вот я, будучи обыкновенным инспектором, вызывал смотрящего зоны, вора в законе Леню Троекурова, и говорил: «Леня, в чем дело?» Он отвечал: «Вадим, нет проблем. Сейчас все исправится». Он давал команду, и все исправляли. В этой зоне ничего не поймешь. В 1999 году тут вообще была анархия. Общий режим был. Потом перевели на строгий режим. Приехали на новый режим отбывать наказание новые ребята, и вроде немножко поумнее, пообразованнее. Но коллектив у них складывается. Я опять же сопоставляю с другими зонами. Если ты, например, черный, что-то отрицаешь, значит, ты это действительно отрицаешь. И стоишь на своем. Если же ты красный, сотрудничаешь с администрацией, так ты и дави на свою педаль — сотрудничай дальше. Никто слова тебе не скажет. Каждый выбирает свою дорогу. В этой же зоне пятнадцать раз на дню перекрашиваются. Сегодня, смотришь, он ходит помощником администрации, а завтра уже всем говорит: «В администрации гады такие, жизни не дают, поэтому, ребята, я теперь с вами». Через три дня он опять нацепил красную повязку. Спрашиваешь его: «Ты же говорил, что в администрации все плохие». — «Ну говорил». Меня такие типы просто раздражают. Я говорю: «Ты будь самим собой-то, какой ты есть». Не знаю, интересно ли вам то, что я рассказываю. Но я могу еще больше сказать: меня в этой зоне продержали три с половиной года «под крышей», то есть в тюремных условиях — в ШИЗО и ПКТ.

— За что вас там держали?

— Как злостного нарушителя режима содержания.

— И что же вы нарушили?

— Да ничего особенного. Не так вышел, не там встал. Просто нужен был повод — укатать меня. И укатали! А там надо отсидеть девять месяцев без нарушений, чтобы с тебя сняли ярлык злостного нарушителя и опять вывели в лагерь. У меня три с половиной года никак не получалось просидеть без нарушений. Я досиживаю девять месяцев, в камере, у нас «кормушка» в двери открыта. Проходит дежурный мимо «кормушки». Я кричу ему: «Женя, здорово!» — «О, Вадюха, привет. А чего ты сидишь без бирки?» — «Как без бирки? Да вон, снял ее, лежит на столе». — «Ладно, пиши объяснение». Пишу объяснение и уже автоматически становлюсь нарушителем режима содержания. Так же автоматически я остаюсь в ПКТ еще на девять месяцев. И вот я там три с половиной года куковал. Сначала чего-то бурчал и ворчал, что ко мне несправедливы. Что я не такой. На груди рубаху рвал. Потом начал присматриваться, привыкать, подумал: «Чего я горячку порю? Сам себе проблемы создаю». Я ведь сначала хотел весь мир перевернуть, кричал: «Дайте мне точку опоры!» По натуре я лидер, хочу быть в центре внимания. И еще я авантюрист, аферист конченый. Моя фамилия в Самаре довольно распространенная. Один однофамилец, участник войн, орденоносец, был моим знакомым. Имя у него тоже Вадим, и отчество совпадало. А тут в 2000 году вдруг выходит амнистия, по которой осужденным, имевшим ордена, сокращали сроки. Я все прикинул, взвесил и потом закидываю такую версию: «Да у меня полная грудь медалей, ребята. У меня три ордена Славы! Применяйте ко мне амнистию!» В колонии уже разговоры пошли. Мною уже оперчасть заинтересовалась. Со мною беседуют, выясняют, уточняют. Я, конечно, во время бесед держу себя на высоте, со всем полагающимся орденоносцу достоинством. Дескать, был, участвовал, награжден, имею звание майора. Я знал, что меня еще будут проверять и поэтому называл все данные на того однофамильца. Потом эти данные пробивают по спецсвязи, после чего подтверждается, что действительно есть ордена. Меня опять вызывают на беседу. Я прихожу, сидит из спецчасти женщина, спрашивает мою фамилию. Я называю. Она говорит: «Значит, так, быстренько пишите заявление на материальную помощь как полностью амнистированный. Документы на ваше освобождение мы уже подготовили». Я когда вышел от нее, у меня началась нервная дрожь. Я шел к себе в отряд и думал: неужели срослось? неужели скоро выйду на волю? На тот момент я отсидел только два года, и следующие восемнадцать лет срока слетали с меня как с гуся вода. Ошибся я только в одном — в годе рождения: мой однофамилец был с 1956 года, а я указал 1957 год. Мне уже выписали проездное удостоверение. Мне только чуть-чуть не удалось до ворот дойти. И тут меня разоблачили. Начальником оперчасти тогда был Жигулев, я потом ему сказал: «Степаныч, вот честное слово, если бы я вышел за ворота, ты бы меня не поймал никогда в жизни». Вот так все и получилось. Потом оперчасть в полном составе приходила смотреть на меня: кто, мол, в зоне такой ловкий выискался? После этого ко мне стали придираться: я в черных ботинках хожу, а мне говорят — надо в желтых. Я желтые надену, а мне говорят: надо в черных ходить, а ты — в желтых. Ну вот, такая ерунда началась, за всякую мелочь. И укатали меня «под крышу». В камеру, на первые девять месяцев.

— Какие там условия были?

— Сначала вообще прекрасные. По сравнению с лагерем. Что мне особенно понравилось, там не было СДП — секции дисциплины и порядка. Члены этой секции в зоне сотрудничают с администрацией. А мы в камерах были предоставлены сами себе.

— Сколько всего человек сидело в камерах?

— Около тридцати.

— В колонии так много нарушителей?

— Было. И сейчас там, кстати, тоже сидят.

— Условия действительно были прекрасными?

— Да нормально все было. В принципе, никто друг к другу не лез в душу. Телевизор есть. Пищи хватает. На час выводили в прогулочный дворик. Единственное неудобство: за один час разве нагуляешься? Правда, были и свои плюсы: в камере есть время посидеть-подумать. Вот вы спрашивали: чему тюрьма учит? Она учит, наверное, только законы обходить. Ну и еще кое-чему учит. Терпению. Если я раньше где-то не мог промолчать, то сейчас сдерживаю себя, молчу. Острые углы тюрьма учит обходить. Теперь-то я понимаю, что нельзя доводить себя до большого срока. Через пять-семь лет начинается злоба. На весь мир. На всех. Вообще в чем заключается проблема? В отличие от всех так называемых черных зон, здесь оказались люди, которые раньше работали в Системе. Мы были на виду, охраняли порядок… пускай плохо кто-то охранял, но кто-то и хорошо свою работу выполнял. И тут в один день ты становишься плохим. Преступником. Это вот такой психологический барьер… То есть сегодня ты нужен, а завтра ты как отработанный материал не нужен. Тебя просто откинули, просто посадили, вычеркнули из списка. С этим смириться трудно. Особенно в первое время. Это сейчас я сижу и знаю, что впереди у меня еще большой срок. Вроде даже привык к этому. Но это я о себе говорю и о своем сроке. А другие-то люди не меньше чем я страдают. От этого беззакония. У нас никто не застрахован от тюрьмы. А тем более если нет хороших связей в большом городе. И наоборот, если есть связи, тебя легко отмажут. И даже если ты реально что-то совершил и уже сидишь в тюрьме, то сможешь выйти оттуда с минимальными потерями, если у тебя есть связи. С нами в камере, в самарском СИЗО, сидел курсант военного училища. Его отец был первым замом самарского милицейского генерала. Потом у него из-за этого сыночка начались проблемы. Сыночек стал наркоманить, отца попросили с должности, с глаз долой. Назначили его начальником школы милиции. И в это же время его сыночек начинает промышлять всякими темными делишками. У него в машине был комплект униформы, рация, муляж оружия. Они ездят, грабят, берут наркотики. Этого сыночка сажают. Машину берут как вещдок. Находят форму, муляж оружия. И дают ему три года. Общего режима. И то по настоянию отца, который сказал: «Пускай болван на тюрьме посидит. Может, чему-нибудь научится». То есть мне за меньшее деяние дали двадцать лет… Конечно, там все было схвачено, за все заплачено. Я нисколько не сомневаюсь. Где-то на что-то закрыли глаза. Да и в моей ситуации могли бы закрыть глаза. Замяли бы дело, да и все. Но не захотели. Дело получило огласку, тем более что произошло убийство. Сейчас у нас идет борьба с милицией, как с ведьмами. Пошли нездоровые гонения, ищут каких-то «оборотней». Хотя и есть криминал в милиции, но не такой, чтобы из мухи слона делать. Я вспоминаю начало восьмидесятых годов. За те преступления, что сейчас совершаются в милиции, раньше бы лишили зарплаты, или оружие отобрали бы на месяц, или уволили бы. Сейчас дают по восемь-десять лет.

— Возможно, это делается с целью напугать потенциального нарушителя. В своем роде профилактика среди тех, кто еще не совершил преступление.

— Да в том и дело, что потенциального нарушителя уже ничто не напугает. Потенциальный нарушитель обычно и проявляет инициативу по выявлению всех этих «оборотней», только из нижестоящих чинов. И тех, кто ему не нужен, или кто много рот разевает, он их просто отдает на заклание. Для него люди как скот на бойне: ага, ты мне не нужен, значит, пошел вон. А во-вторых, надо полностью структуру менять. Потому что не дело, когда у мужиков нет ни зарплаты путевой, ни квартиры. Куда ему идти? Жена каждый день ему зудит. На ухо. Вот, мол, Сидоров то, Сидоров се, а ты у меня, мент поганый, заработать себе не можешь. И прочее, и прочее. Вот он и идет во вторую «смену»: форму снял, пошел грабить. Те же ларьки. Помните, у Джека Лондона есть рассуждение одного героя: «Вот где логика, когда государство ходит и грабит людей. Разбивает им большой палкой голову. А когда разбитых голов собирается множество, государство начинает проявлять к ним акты милосердия». То есть государство уже награбило до того, что деньги некуда девать, и оно начинает меценатствовать, раздавать средства на благотворительность, замаливать грехи. Вот и наше государство занимается этим. К чему я хочу подвести? Ну сколько же людям можно нервы-то трепать? Все же прекрасно всё видят, что государство полностью народ ограбило. Живет только горстка людей, кучка какая-то. Опять я вернусь в свое детство, когда Павлик Морозов был пионером-героем. А потом стал предателем: папу своего сдал. Оказывается, это нехорошо. А хорошо, когда ты раньше был ярым коммунистом, а потом стал ярым демократом? Была брежневская верхушка — коммунисты, а потом пошли их дети, сыны Гайдара — демократы. А наше поколение получилось с искалеченной психикой. Мы как подранки, побитые не войной, а моралью, перевернувшейся с ног на голову. Изначально было одно, а потом стало совсем другое. У меня это просто в мозгу не укладывается. Говорят, что началось формирование нового человека… Ну какого нового? Смотрю телевизор: губернатор Чукотки купил «Челси». А на какие доходы ты купил? Не то чтобы у меня зависть, что он где-то нахапал эти деньги. А то, что раньше у него папа был коммунистом, потом стал демократом, и сам он должность там занимал такую же. Вот мы про это с вами только что говорили: сегодня он красный, а завтра он черный. На зоне. Перекрашиваются. То же самое на свободе. В зависимости от ситуации. Откуда ветер подует. Проблема? Но мне кажется, что еще в ближайшие десять-двадцать лет в нашей стране ничего не изменится. Будет доживать старое поколение, воспитанное на идеях коммунизма и гуманизма, и будет нарождаться новое поколение. И только когда все старики вымрут — те самые старики, которые еще помнят старое время и еще чему-то сопротивляются, — тогда в нашей стране появится новая Америка, или New Russia, не знаю, как еще назовут нашу страну. Но лично меня это не устраивает. Я с ними не согласен! А в чем не согласен? Я говорю: «Ребята, ну вы живете своей жизнью, так дайте и другим маленько пожить». Было у меня на сберкнижке десять тысяч, они превратились в один день в ваучер. А ваучер этот ушел в пивной киоск. Там какой-то дядька их скупал. И так за бесценок их отдало большинство народа. Ограбили всех, обворовали. Сначала пообещали светлое будущее, народ поверил. А потом народ в дураках оставили. Вот с этим я не согласен! Душа бунтует, ум не согласен. По натуре я бунтарь.

— И поэтому вы пошли в криминал?

— Да нет, криминал никогда не притягивал меня. Если бы я шел к криминалу, я бы уже давно сел. А так я свой первый срок получил только в тридцать четыре года.

— Но все равно получается, что вы не нашли правильного применения своим силам.

— Я виню самого себя: где-то немножко сошел с катушек.

— И в итоге попал в тюрьму.

— Особой трагедии я в этом не вижу.

— Чем вы занимаетесь в зоне?

— Да ничем. Три с половиной года я бунтовал. «Под крышей». Потом вышел в лагерь, осмотрелся. И сразу же вступил в открытую конфронтацию с замполитом колонии. Я так и сказал ему: «Мне с вами не по пути». Для него это было шоком, потому что он — заместитель начальника колонии по воспитательной работе. И вдруг кто-то начинает навязывать ему свое мнение.

— Что вы имели в виду, говоря о том, что вам с ним не по пути?

— К нам в отряд зашел какой-то инспектор и сразу же стал мне «тыкать». И «тыкал» с нецензурной бранью. Я к себе такого обращения не потерплю. Я его начинаю ставить на место, говорю ему: «Ты мне не тычь, я с тобой свиней не пас». А это уже расценивается как злостное неповиновение сотруднику колонии. Я замполиту потом сказал: «Вы своих сотрудников хоть маленько одергивайте». Я понимаю, что людей брать неоткуда, дают объявления в газеты. А потом набирают кого попало. Вот приходит новоиспеченный офицер, ну какой он офицер? Всю жизнь он проходил с вилами в колхозе. Он грузил там, извините за выражение, навоз. А тут вдруг прочитал в газете объявление. У него глаза загорелись: ух ты, в зоне работать! Он приходит в отдел кадров, его встречают с распростертыми объятиями. Человек сразу же в своих глазах вырастает. Форму надел, локалкой хлопнул, и пошло-поехало: теперь он кум королю и сват министру. То есть большим человеком стал. Начальником.

— Ну хорошо, а вы-то себя кем ощущаете в зоне?

— От большого срока всякие мысли в голову лезут. Иногда просто хочется прыгнуть на запретку, чтоб пристрелили. Человек слаб по своей сущности. Можно до такой степени здесь загнуться! Думать, что все плохо, все в черном цвете. По большому счету, так и есть в зоне. Сам факт жизни в неволе говорит за это. Никем я себя здесь не ощущаю. И только иногда просыпается надежда, что все-таки в колонии я не навечно. У меня сейчас заветная мечта, когда на волю выйду, разуться и босиком по траве походить. В зоне одни булыжники. Я обычной травы уже восемь лет не видел. У нас из 10-го отряда, со второго этажа, виден кусочек воли — поросшая тайгой гора. И дом под горой. Смотришь туда — тоскует душа. Я написал по этому поводу стихотворение:

Трудно дышится, плохо пишется.

Будто все это в первый раз.

А на доме туман колышется.

Вот еще один день угас.

Кто-то колется, кто-то молится,

Кто-то на все махнул рукой.

А за зоною даль сосновая.

Кто-то сыплет на рану соль.

Вот такие ассоциации у меня родились.

— Давно вы пишете стихи?

— Начиная со школы.

— В колонии еще кто-нибудь сочиняет стихи?

— Здесь есть поэтический клуб, я называю его секцией рифмоплетов. Ничего особо выдающегося они в этом клубе не сочиняют. В эту секцию ходит один мой приятель, он все пишет про крошки-окошки. Я ему все время говорю: «Ты хоть разнообразь тематику». Я ему стих написал, посвятил, так он оскорбился. У него есть стихотворение «Рябиновые бусы». Я написал в ответ:

Кто-то пишет про рябиновые бусы.

Кто-то шепчет проклятье судьбе.

Заблудились людские души

В полуистине и полувранье.

На судьбу грешат, ее ругая.

А она от смерти сберегла.

Дарят женщинам рябиновые бусы,

Забывая, сколько дали зла.

А потом бессонными ночами

Начинают думать о душе,

Суете людского мирозданья,

И писать стихи о доброте.

Ведь душа обречена навечно:

Путь искать в пучине бытия.

Продираясь через бесконечность

Полуистины и полувранья.

Я вообще всю свою жизнь тяготею к разному творчеству. Даже когда учился в милицейской учебке, я все время занимался какой-то художественной самодеятельностью. И за счет этого я везде вылезал. То есть все на плацу тренируются, а я в барабан стучу… До шестнадцати лет я вообще в ансамбле играл. В шестнадцать лет я уже рослый парень был. Играли на танцах, в ресторанах. И мне это легко удавалось. Попросят где-нибудь выступить, сыграть или стихи почитать — сыграю и почитаю. В колонии есть свой вокально-инструментальный ансамбль «Кому за двадцать». У всех ребят в ансамбле срока большие, за двадцать лет. И я им говорю: «У вас репертуар избитый, три года поете одно и то же, типа “Сижу, кусаю булочку. Иду, кусаю булочку”. Ну что это за песни?» Я им сказал: «Если бы я был вашим руководителем, вы бы за три года у меня спелись? как “Песняры” у Мулявина». И я их разворошил. Я решил им конкуренцию составить: создать при колонии театр-студию «Экспромт». В прошлом я еще был театралом заядлым, участвовал в любительском театре в Самаре. И в зоне я тоже решил создать театр. Как это получилось? Вот когда я вышел «из-под крыши», подумал, что надо чем-то заняться. Взял в библиотеке книжку стихов одной поэтессы. Читаю. Поделился с приятелем впечатлением: «Смотри, как здорово пишет». А он говорит: «Да я ее знаю». — «Откуда ты ее можешь знать?» — «Она к нам приезжала в зону». Я говорю: «Да не может такого быть!» Оказалось, она приезжала в колонию на заседания поэтического клуба. Потом я тоже с ней познакомился. Посидели, поговорили. Аж на ты перешли. Я ей даже письма потом писал. Жизнь-то у меня богатая, насыщенная, есть чем поделиться. Кстати, она сказала мне, что ее стихи очень хорошо проходят в дурдоме и в местах лишения свободы. И вот я, пообщавшись с ней, опять почувствовал тягу к творчеству. Замполит пошел мне навстречу, говорит: «Давай расшевелим народ». Таким образом, у нас с замполитом наступило перемирие. Я набрал ребят в театр-студию. Написал два сценария. Все получилось прекрасно, с шутками-прибаутками, на злобу дня, типа:

Черствый хлеб жевал я всухомятку.

Говорили в лагере мне так:

«Вот счастливчик, получил двадцатку.

А могли бы врезать четвертак».

Первое выступление нашего театра было назначено на День защитника Отечества. Мы сделали муляжи оружия, военную форму подготовили. И концерт прошел хорошо. Ни в каких других зонах праздник 23 февраля не отмечается, поскольку отмечать его считается зазорным у уголовников. А в нашей зоне День защитника Отечества каждый год отмечается с помпой, потому что здесь сидят бывшие военные. Они как-никак, но все же защищали родину. Ну а то, что они попали в зону, так здесь они считают себя вроде как… военнопленными! Ребята-то, в основном, молодые, попали в колонию за убийства. Особенно много их после Чечни заехало. Нет у них в душе покоя. Как говорится, вечный бой у них. И покой им только снится. У нас вообще в колонии отмечаются все военные праздники: День воздушно-десантных войск, День пограничника, День морфлота… Флаги даже ребята свои делают, вывешивают в отрядах. Да тут еще такая конкуренция идет! Одни говорят: «Вы пехота, вы мазут, а мы — десантура». Другие доказывают: «А вы медуз не видели». На праздник берут чай, конфеты. Собрались в кружок, взяли гитару. Поиграли, попели.

— А субординация по воинским званиям в колонии есть?

— Да какие тут звания… все осужденные.

— Но вообще-то попадают в зону люди с большими звездами?

— Конечно, есть и такие. Их в зоне хорошо знают. Они все при делах, при должностях. Те же мастера на промзоне из бывших начальников. Среди них тоже разные люди встречаются. У нас тут сидел директор спецшколы ФСБ, у него в свое время Путин учился. Я с ним общался. Умнейший мужик. Он мне сто раз говорил: «Вадим, рот закрой и молчи сиди. Потому что все, о чем ты здесь скажешь, обернется против тебя. Причем в извращенной форме». Он учил меня, что надо быть гибче. Сливаться с людьми, стараться не выделяться. Я могу рассказать еще про одного человека. Мой товарищ, собровец, Герой России, старший лейтенант, восемь лет отсидел… Он Героя России получил за Чечню. Его взвод попал в окружение. Они оказались в здании на четвертом и пятом этажах, а под ними на трех этажах были «чехи». Три дня взвод — десять человек! — держался, отбивался, пока не подошли наши основные силы. Двоих из них только ранило, все остались живыми. Об этом потом во всех центральных газетах писали, репортаж по телевидению был. И вот он после всего этого попадает в колонию. Спрашиваю его: «За что?» — «Да мы тут пьяные остановили таксиста, сказали: “Довези”. Сели, а он вдруг чего-то задерзил нам». В общем, побили они таксиста. В результате получилось как разбойное нападение. Чуть ли не завладели его автомашиной. Тот быстренько заявление написал, и посадили их.

— В бытовом плане к чему в колонии труднее всего привыкнуть?

— К тесноте.

— Колония перенаселена?

— Положено по четыре квадратных метра на человека, а у нас и метра не приходится. Вот говорят, что в тесноте, но не в обиде. Да в обиде, и еще в какой! Когда день изо дня и год от года повернуться негде. Друг другу в затылки дышим. И физически тяжело, и морально. И уже думаешь только об одном: как бы выжить. Организм-то изнашивается. У нас тут произошел вообще дикий случай. Один осужденный на промзоне сломал ногу — раздробил всю кость. Отвезли его в больницу, а вернулся он уже без ноги, на костылях. Я его спрашиваю: «Женя, а чего тебе ногу-то не собрали?» — «Говорят, лекарств нету. Сказали: “Плати за лекарства, если есть деньги”. А мне помочь некому: матушка нездорова, и бабка больная». Мальчишке всего двадцать пять лет, ему ногу ампутировали! Хотя было бы проще взять, разрезать, эти косточки сложить, и загипсовать.

Так что благополучие в зоне — это очень шаткая вещь. Сегодня ты как все, а завтра — никто.

— Оказавшись в зоне, о чем вы больше всего сожалеете?

— Время проходит бездарно. Жалко уходящие годы. Я уже заметил, что стал память терять. Недавно не мог вспомнить, как Сталина звали.

— С чего это вы о Сталине подумали?

— У нас в колонии есть средняя школа. Там висит плакат, где написано что-то за Сталина. Я прочитал инициалы: «И. В.» И потом долго вспоминал. Иван? Илья? Поймал себя на мысли, что не помню имя. И только когда отошел от плаката, вспомнил: Иосиф!

— Как думаете, от тюрьмы все-таки можно заречься?

— Можно оградиться. А заречься и оградиться, мне кажется, две разные вещи. Можно создать вокруг себя непробиваемую стену, как у нашего президента Путина. Завести «быков» с толстыми шеями, торпеды поставить. И спокойно обделывать свои делишки. Тебя никто не тронет. А все равно бог не фраер, и если ты когда-нибудь в чем-нибудь хроманешь, хоть один раз, то зарекаться от тюрьмы нельзя. Никак.

— Бытует мнение, что в колонию попадают, в основном, неудачники.

— Не только одни неудачники. Все зависит от случая. Ведь чтобы совершить преступление — надо тоже иметь определенный характер. Преступление — это поступок, за который, правда, человек потом будет страдать. Если человека вывести из себя — это одно. Это психическое расстройство. А если он целенаправленно идет на совершение преступления и знает, что он понесет за это наказание, но он, опять же, совершает преступление. Это поступок, а не больная психика. Я могу привести такой пример. Отработал человек всю жизнь в милиции. Вышел на пенсию. У него есть жена, внуки, дача. Он пчел завел. И вот однажды приходит к нему пьяный участковый. И начинает что-то вымогать у этого дедушки. Потом участковый оскорбил его жену — старенькую женщину — и даже ударил. Тот дед забегает в свою сторожку, берет свое ружье и стреляет в этого участкового. Получается убийство сотрудника милиции, который был при исполнении своих служебных обязанностей. Почему я должен называть этого деда неудачником в жизни? У него было все: любимая работа, семья, он получал пенсию.

— Это реальный случай?

— Да. Это я рассказал про дядю Мишу, он сидит в двенадцатом отряде. Вот он — старый-престарый дед. Убил участкового. Но это поступок. Он знал, что понесет наказание за убийство.

— На сколько лет его посадили?

— По-моему, на пятнадцать. Много ему отмерили. Он еще в прошлом веке сел, в 1999 году. Тогда судили строго. И вот он теперь страдает за свое преступление. Вообще, нахождение в тюрьме — это не критерий непорядочности человека. Это еще не значит, что он какой-то моральный урод, что нет у него ни чести, ни совести, ни родины. Так что все зависит от случая и от человека. Тут нельзя четко разграничивать: удачник он или неудачник. Я вам скажу больше: в колонии очень сильно формируется комплекс отторжения обществом. И вот придумывают тут себе всякие оправдания, дескать, на воле остались одни наркоманы и пьяницы, а весь генофонд нации, мол, сидит в колонии. Но, душа моя, а сам-то ты кем был на воле, три года назад? Таким же наркоманом и пьяницей. А теперь вдруг стал генофондом… Ну елки-палки, хоть сейчас его на божничку ставь. Все беды человеку нужно искать в самом себе. Я в своем отряде ребятам говорю: «Хлопцы, прежде чем других судить и рядить, вы утром встаньте, подойдите к зеркалу и посмотрите на себя». Если нет у тебя настроения, так ты не порти его другим.

— Ну и как, прислушиваются к вашим советам?

— Умный человек всегда поймет и не оттолкнет. Он послушает и сделает для себя выводы. Просто в колонии за столько лет я так много грязи нахватался, что хочется отойти от этого, сделать хорошее и доброе, научить кого-нибудь чему-то хорошему. А у большинства, у молодых, в глазах безразличие и страх какой-то. Больше в глазах ничего нет. Со временем они, конечно, поймут, что неправильно ходить и плеваться по сторонам. Это совсем не круто. Он думает, что кинуть «бычок» мимо урны — это высший пилотаж. И пройти, не заметив, что он нагадил, считается круто. Нет, брат, это просто свинство. Но люди не понимают… Вот один у нас вдруг ударился в религию. Он сам не понимает, во что верит. Но верит. Причем до фанатизма. С ним разговаривать о чем-либо бесполезно. Никого не слушает. Это неправильно. Я считаю, надо работать над собой. Нормально, продуктивно. Давать отчет себе, почему ты здесь оказался. Понять самого себя: есть ли у тебя злоба на людей? Здесь ведь такие страсти разгораются: живут и годами вынашивают месть… И все у них в жизни плохо. Вот утром проснулся, и у него уже плохое настроение. Здесь плохо, там плохо, везде плохо. А ты хоть что-нибудь сделал, чтобы тебе было хорошо? Человек, если хочет жить, он живет и в колонии и даже находит себе спутницу жизни. Вот двенадцатого числа, на День независимости, приезжает в колонию одна женщина… моя любимая. Если у нас пойдет все как надо, мы с ней, наверное, даже распишемся. Я с ней познакомился по переписке. У меня был ее адрес. Мне сказали, что она одинокая. Совсем не зная ее, я написал ей письмо в стихах:

С чего начать? Что написать?

Чтобы доходчиво и просто

Не оттолкнуть, не напугать,

А быть на равных без притворства.

Я — заключенный, Вы — вольны.

Два мира: воля и уродство

Стоят у каменной стены,

И одолеть ее не просто.

Вам одиноко, мне — вдвойне,

Вам нужен друг, а мне — подруга.

Нам нужно сделать только шаг,

И руки протянуть друг другу.

Такое вот письмо я написал этой женщине. Она живет на Камчатке. Она получила письмо и обалдела. От моих стихов!

— Где вы взяли ее адрес?

— Мне тут товарищ один сказал: «Хочешь, адрес дам?» Я говорю: «Давай». Он решил, видимо, посмеяться, говорит: «Вот, с Камчатки». Я говорю: «Давай с Камчатки». И потом меня сильно удивило, что у нее оказалась тоже такая же неудавшаяся жизнь, что с Камчатки она решила лететь сюда, ко мне, за тысячи километров. И это не фикция. Не мои иллюзии. Я на днях звонил ей. Она уже купила билет, по льготному тарифу. Она разрулила все свои дела. В школе, где она преподает английский язык, начинаются каникулы. Она взяла отпуск и вылетает ко мне. Это все-таки поступок! И значит, она родственная душа. Такая же авантюрная какая-то немножко. Я спрашиваю ее по телефону: «Валентина, а сколько стоит все это удовольствие?» Она говорит: «Не очень дорого. Билеты обошлись в одиннадцать тысяч». Я обалдел: ничего себе — недорого! Это с ума сойти. И вот Валентина сейчас для меня — генератор идей. Я хочу книгу стихов издать: «Заповедная зона — любовь», где будет лирика типа:

Наши жены ждут нас годы.

Письма пишут в непогоду.

И в любое время года

Едут на свиданки к нам.

Доля урки не проста, ребята:

Бур, столыпин и собачий шмон.

Но ведь это кончится когда-то,

А пока открою я письмо.

Я не гружусь глобальными проблемами, как перевернуть мир и бороться со злом. Нет, до этого надо дойти. Я три года, как зверь в клетке, в камере сидел. За что страдал? Ни за что. Мне сейчас покоя хочется. С возрастом меняется мировоззрение. В двадцать пять лет я был на недосягаемой высоте. Я был самый красивый, самый умный, талантливый, перспективный. В тридцать лет я уже так не думал. Но все равно в душе были остаточные явления, что я неординарная личность и что я такой весь крепкий, сильный, я еще многое смогу. А вот когда мне за сорок лет перевалило, я уже думаю совсем другое про себя: «Какой же ты урод, братец, так же нельзя жить». Это, наверное, и называется взрослением, или пониманием жизни.

— А если в перспективе посмотреть: что будет с вами еще через десять лет?

— Это страшно… Старый, дряхлый маразматик. С манией преследования. Но я, конечно, утрирую. Вообще я не знаю, что ждет меня в будущем. Я больше склонен считать, что в человеке все закладывается на генном уровне.

— Как вы считаете, в чем же заключается смысл человеческой жизни? Наверное, не в том, чтобы попасть в тюрьму?

— Я вам скажу словами поэта: «Призрачно все в этом мире бушующем. Есть только миг…» Вот за него и держись. Наша жизнь во Вселенной — песчинка, миг, зажегся человек и сгорел. А мы, со своей стороны, конечно, думаем, что прожитая жизнь — это так много. Земля существует миллионы и миллиарды лет, так же, как и наша Галактика. Мы ее продукт. Ну что мы можем изменить здесь, на Земле? Мы только все ухудшаем и ухудшаем. И экологию, и жизненный уровень. Правда, есть технический прогресс. Но и это, в общем-то, тоже тупик для развития человека. У нас тут, в колонии, есть средняя школа, которую посещают осужденные без среднего образования. Я тут спросил одного осужденного из восьмого класса: «Скажи, брат, сколько будет пятью восемь?» Он говорит: «Извини, у меня нет калькулятора с собой». Оказалось, он просто не знает таблицу умножения. Смех, да и только. Элементарных вещей не знает. Как у Булгакова, помните, из собаки хотели сделать человека, но не получилось. Решили обратно превратить в собаку. Мораль такая: родился ты собакой, то и живи собакой. А если родился человеком, то, будь добр, веди себя по-человечески, по-людски. А если у нас шестьдесят лет говорили: ага, вон интеллигент, очки нацепил, галстук надел… Вырубили всю интеллигенцию под корень. Кто остался живой, эмигрировал на Запад. Там он, конечно, нужнее, чем своей стране. В России остались одни Шариковы. Вот и получился в стране бардак, беспредел и грызня собачья.

Друг друга рвут зубами, кусают, в кровище все. А потом жалуются: вот, дескать, нас посадили, относятся предвзято к нам. Да тебя посадили потому, что в один прекрасный момент ты просто наплевал на свою жизнь. Пустил все на самотек. Сделал то, чего не должен был сделать. Я вам более того скажу: в этой колонии Шариков на Шарикове сидит и Шариковым погоняет. В колонии идет борьба за выживание. Это такое болото… Зло порождает зло. Нас сюда посадили, чтобы мы исправлялись. Чтобы мы отбывали наказание, нас изолировали от общества. Но одна паршивая овца все стадо портит. А здесь все плохие овцы. И очень сложно держать здесь свой мирок. Приходится хитрить, юлить, то есть общаться и с теми и с другими, но держать со всеми дистанцию. Не открывать душу. Потому что если откроешь, они уже норовят туда с грязными ногами залезть. Потом уже через две минуты все это переиначивается, передергивается, и ты уже выходишь как посмешище. Тюрьма она и есть тюрьма. Нет у нас сейчас декабристов. Нет таких идейных и упертых людей. Все предпочитают выжидательную позицию и локтями только толкаются к кормушке. Но на всех пирога здесь не хватает. И вот опять начинается грызня. А если посмотреть со стороны, то все это так мелко, пошло, меркантильно.

— Как же выбраться из этого, как вы говорите, болота?

— Надо брод знать.

— Вы знаете брод?

— Ну, теперь-то я немножко его нащупал.

Золото для любовницы

Бизнес после службы. — «Я жил напоказ». — Очень хорошенькая любовница. — Наводка на богатую квартиру. — Пятнадцать лет за соучастие в убийстве. — Шанс на исправление.

— Я жил и потихоньку деградировал, — разводит руками осужденный Р. — Я мог сегодня заниматься бизнесом, а назавтра устроить себе отдых — снять девочек, уехать за город. Хотя, в принципе… в семье был определенный достаток… и жену все устраивало.

Махнув рукой, он делает вывод упавшим голосом:

— Запутался я. В отношениях. В делах. Во всем.

Осужденный Р.

— Я родом из города Батайска Ростовской области. Родился я в 1965 году. Срок заключения у меня пятнадцать лет.

— Что вас привело на скамью подсудимых?

— Долгая история… Когда я окончил восемь классов, поступил в техникум — Батайский железнодорожный. По специальности: «Автоматика и телемеханика». Скажем, детство прошло… как у всех прошло, нормально. Воспитывался в полной семье. Родители у меня в возрасте уже были, отец — фронтовик, мать тоже участница войны. Братьев-сестер у меня не было. После техникума я пошел в армию. Служил во внутренних войсках. На Урале. После окончания службы уволился в запас. И предложили мне пойти в органы, поскольку я служил в системе МВД. С 1985 года я был в органах. Работа мне, в принципе, нравилась. На тот момент. Была определенная романтика.

— В какой конкретно структуре МВД вы работали?

— Вначале я был милиционером патрульно-постовой службы. Потом аттестовался и стал дежурным по изолятору временного содержания. Потом перевелся из Батайска в Ростов. Служил в фельдсвязи. Оттуда уже я ушел в бизнес. Потом меня посадили, и я насмотрелся на тех, кто попадает в тюрьму. Совсем не рецидивисты, не матерые преступники. А попадают в основном неудачники. Люди, не нашедшие себя. Не определившиеся в жизни. То есть сплошные неудачники.

— Сразу возникает вопрос: а себя-то вы относите к неудачникам?

— Да. Если бы я был удачником, я бы здесь не находился.

— Серьезное заявление.

— Ну а жизнь такова, какая она есть.

— В чем же вам так сильно не повезло в жизни? В чем заключалась ваша неудача?

— В отношении к себе, прежде всего. Я не понимал, чего я хочу на самом деле. Я не мог определиться в этой жизни, прежде всего. То есть при внешнем благополучии, которое существовало у меня — жена, дети, дом, — не было внутреннего духовного равновесия. То есть я метался. Не было цены жизни. Я не мог ее взвесить и оценить. И только побывав в колонии, я могу реально понимать, что такое жизнь. Чего стоит то или иное, как к нему нужно относиться. Понял, каким должно быть отношение к женщинам… Здесь множество можно привести примеров.

— Неужели нужно было попасть в колонию, чтобы осмыслить все это?

— Не попав сюда, я бы так ничего в жизни и не понял. А может, что-то и понял бы, но не до конца.

— Из-за чего вы попали в колонию?

— Этому способствовал образ жизни, какая-то бесшабашность…

— В каком году вы уволились из органов?

— В июне 1992-го. Я уволился из фельдсвязи. Вернулся в Батайск. Вначале у меня был маленький бизнес. Мы открыли кафешку, ну, там были шашлычки… Потом мы открыли сауну. Бизнес давал прибыль. Нужно было уже заниматься чем-то более серьезным. И у меня появилась своя строительная фирма. Мы занимались электромонтажом, отделочными работами. У меня был деревообрабатывающий цех. Потом я задумал расширить дело и открыл такую же фирму в Ростове. Я купил машину, дачу, обставил квартиру. И все это мне далось как-то так легко, без особых проблем. Я бы сказал, слишком легко далось. Но я на тот момент все равно не знал, чего я хочу в жизни. Достаток сам шел мне в руки… таким же у меня было к нему и отношение. Я жил напоказ. Пытался блистать в лучах. Чтобы показать знакомым, какой я замечательный, какой я классный. Занимался самолюбованием. Что в итоге привело меня сюда. Запутался я. В отношениях. В делах. Во всем. Я мог сегодня заниматься бизнесом, а назавтра устроить себе отдых — снять девочек, уехать за город. А ведь у меня была семья, дети. Я не думал о завтрашнем дне! Я жил в ущерб моральным принципам. Очень сильно страдала нравственная сторона. Я жил и потихоньку деградировал.

— С женой из-за этого не ссорились?

— Да как не ссорился? Ссорились, конечно. Но, в принципе, в семье был определенный достаток, и жену все устраивало. У меня была любовница. Молоденькая девочка. Очень хорошенькая. И дальше, как в песне поется, закрутило-понесло… произошло то, что, наверное, должно было произойти. Я дал информацию, в результате которой произошло убийство. Я оказался соучастником преступления.

— Кого убили?

— Одну женщину.

— Кто ее убил?

— Моя девочка-любовница была падкой на финансовую часть. Очень ее заинтересовал мой рассказ о том, что есть такая женщина, у которой имеются средства и которая практически беззащитна. Моя любовница с подельником пошли и убили эту женщину. Забрали из квартиры деньги. На следующий день их арестовали. Тут же выяснилось, кто навел их на этот адрес, то есть навел их я. А у меня на тот момент играло в душе джентльменство. Я даже всячески старался выгородить свою любовницу. О чем сейчас жалею.

— Почему жалеете?

— Потому что я сам себе испортил жизнь. Срок… он мог колебаться «от» и «до». В моем деле он колебался «до». Я получил верхний потолок. Пятнадцать лет. За соучастие. Моей любовнице дали шестнадцать лет. Ее подельник получил восемь лет и два месяца, поскольку он был несовершеннолетним. Вот так получилось, судьба… Произошло то, что должно было произойти. Я отношусь к этому с философской точки зрения. В жизни не бывает случайностей. Я получил свое. Как говорится, нет худа без добра. Тот жизненный опыт, который я приобрел здесь, мне еще пригодится. Я стал другим человеком. Со всех точек зрения. Я помню практически каждый день заключения. Сначала, когда меня привезли в изолятор временного содержания, для меня это был шок. Я был подавлен несколько дней. И можно сказать, что добровольно отдавался во власть правосудия. Обычно это удел бывших сотрудников — сразу идти на контакт с органами, всячески помогать. Я не был исключением, тоже плыл по течению, помогая следствию. Это тоже судьба. Жить нужно правильно. Ценить каждый день. Раньше это было невозможно понять, сейчас — да. Сейчас я могу реально ответить за каждое сказанное слово. А раньше это были просто слова. Без чувств, без эмоций, без ничего. Сейчас я знаю цену каждому прожитому дню, каждому прожитому мгновению.

— Вы о колонии говорите?

— Нет, вообще о жизни.

— А в колонии какова цена прожитого дня?

— Здесь рутина. И к тому же, все мы здесь разные люди. Одни идут по пути развития, другие, наоборот, деградируют. Лично я стал в колонии заниматься психологией, философией. Много читаю по этим темам.

— Где берете литературу?

— В библиотеке. Здесь много книг.

— Что вы хотите найти в подобной литературе?

— Отношение человека… именно взгляд со стороны на себя и на окружающих. Что есть человек. Его предназначение в жизни.

— Надо полагать, что для тюрьмы человек явно не рождается.

— Иногда это неизбежность. Человеку дается шанс. Это можно расценить как шанс свыше. Судьба уберегает человека от чего-то более худшего. Просто одни понимают это, другие не понимают. Кто-то использует этот шанс, кто-то, наоборот, ухудшает ситуацию.

— К чему в колонии труднее всего адаптироваться?

— Мы не живем здесь полной жизнью. Здесь нет женщин, здесь нет детей. Прежде всего, здесь не хватает общения. Я сказал, что мы не живем полностью, а живем только наполовину. Это равносильно тому, чтобы дышать одним легким, видеть одним глазом. Нет полноты ощущений. Но здесь есть и свои плюсы. Человек начинает чувствовать жизнь по-другому. В ограниченных условиях человек начинает как-то собираться, то есть обостряются все его чувства, как у зверя. Я это по себе чувствую. Я в зоне научился практически сразу давать человеку характеристику — кто передо мной находится. Могу воздействовать на человека, навязать свою волю. Я развиваю в себе эти качества. Опять же, в зоне очень немногие идут по пути развития. В основном осужденные — это серая масса. Несут в себе те же обиды, те же поражения, те же болячки, что у них были на воле.

— Родные приезжают к вам на свидания?

— Нет. У меня родственников уже давно нет. Отец с мамой умерли. С женой я развелся. Поддерживаю контакт только с дочерью. Периодически звоню ей.

— Как часто можно звонить из колонии?

— Да хоть каждый день. Такое право звонить на волю мы получили совсем недавно.

— А откуда звоните?

— Из дежурной части. Мы покупаем на отоварке телефонные карточки и потом идем звоним.

— Вы сказали, что в колонии нет полной жизни. Значит ли это, что в условиях различных ограничений человек быстрее почувствует и осмыслит, что он именно отбывает наказание, а не просто так находится в зоне? Почувствует и скажет: «Да, я виноват в том, что совершил преступление». То есть насколько стесненные условия способствуют появлению чувства раскаяния?

— Это зависит от личности. Многие в колонии, наоборот, начинают обвинять всех вокруг в том, что с ними произошло. Абсолютно все виноваты: государство, система и так далее.

— Но совершил-то преступление он сам.

— А что толкнуло его? Допустим, совершил человек грабеж. Почему? Потому что финансовое положение в семье было очень низким. И человек стал обвинять государство в том, что раньше было лучше, чем сейчас. Что раньше давали квартиры, а сейчас не дают. Что раньше в магазинах все было дешевле, а сейчас дорогое. Но жить как-то надо. В итоге человек попадает в собственные силки. Он путается в собственных мыслях. И идет на преступление. Хотя в каком-то смысле причину, толкнувшую его на преступление, нужно искать в нем самом. В каждом из нас есть масса проблем. Посмотрите, что сейчас происходит на свободе. Нравственная сторона полностью падает в стране. Дети получают не то воспитание, семьи неблагополучные. Многие спиваются. На улицах сплошная проституция. Люди плывут по течению: куда плюхнулся — туда и вынесет. Так же и в зоне: сюда попадают те же люди. Попал — и плывет по течению, барахтается. Ведь кто такой человек с философской точки зрения? Это высокоэмоциональное существо, личность, которая живет во власти эмоций. И только человек разумный, который стал выше эмоций — разум стоит над эмоциями, — такой человек в состоянии отдавать отчет всем своим поступкам. Он может немножко заглянуть в будущее, увидеть, что и как будет потом. Но таких людей, достигших этого уровня, очень мало. Потому что это сложно, это работа, прежде всего, над собой. Огромная работа. Когда ты каждый день, каждую минуту думаешь о том, какой ты совершил поступок. Правильно или неправильно? Почему ты совершил? Что тебя побудило? Но это же нужно размышлять, анализировать. Большинство же обвиняет в своих поступках общество, государство, а не себя. Так легче жить. Виноваты все… Как ребенок идет, споткнулся и кричит матери: «Что ты меня не удержала?» То есть где-то в душе большинство людей остается на инфантильном уровне. Вот лично я осознал, за что и почему я оказался в колонии. И я могу уверенно сказать, что больше сюда никогда не попаду. Я посмотрел и знаю теперь, что такое тюрьма. Но это не главное. А главное в том, что надо осознать себя. Осознать мир, в котором ты находишься. Понять те предпосылки, которые привели тебя в тюрьму. Человек может оказаться в ненужное время в ненужном месте…

— Человека могут просто втянуть в ту или иную ситуацию.

— В том и дело, что человек слаб. Духовная слабость… И вот пока человек не начнет заниматься самовоспитанием, он этого не избежит. Я же говорю, что человек прежде всего эмоциональное существо. Он хочет возвыситься, войти в ранг богов и царей, при своей жизни воздвигнуть себе памятник. Почему было совершено убийство Кеннеди? Одной из причин было то, что убийца хотел войти в историю. С плохой ли стороны или с хорошей, но лишь бы войти в историю. Для чего? Эмоции… эмоции мешают жить! У нас существует множество разных трудов по философии, по психологии. Но ни один труд не учит искусству жизни. Умению обходить острые углы, не создавать конфликтные ситуации, не загонять себя в тюрьму. Ведь вся проблема кроется в самом человеке, личности. Мы не умеем правильно жить. Мы не умеем правильно мыслить. Присутствуют одни эмоции. Одна эмоция может испортить всю жизнь. Вспышка — и всё, уже произошло преступление. Человек оказался в колонии. Допустим, на почве ревности он убил жену. Потом он оправдывается: «Да, я очень сожалею о том, что я совершил, но вот в тот момент я не помнил, как это произошло». Итог: человек сам себе испортил жизнь.

Ошибка майора

«Меня подставили». — Пацаны «на хвосте». — Два «ствола». — Обманчивый камуфляж. — «Он решил меня убить!» — С пулей в голове. — Две полосы в личном деле. — Криминальная карма. — Коррумпированные судьи. — Тюремный сглаз. — Две дочери без отца. — «А вдруг там яма?»

Папка с личным делом осужденного О. — особая. На ней проведены две черные полосы, которые предупреждают, что О. склонен к побегу и опасен при нападении. За убийство его приговорили к 25 годам заключения.

Осужденный О.

— Я жил и работал в Омске. Служил в разведке…

— В какой разведке?

— Существует в нашей стране организация, которая занимается внутренними делами. Я работал в милицейской разведке — отделе оперативной службы. Потом его переименовали в 7-е подразделение. Принципы работы такие же, как в контрразведке, — это разработка авторитетов либо продажных милиционеров, прокурорских работников, судей…

— Какие-то громкие дела у вас были?

— Большей частью их у нас забирали.

— Кто забирал?

— Ну… некоторым лицам не нужно было выносить сор из избы. И дела закрывались, списывались в архив.

— До какого звания вы дослужились?

— Начинал с лейтенанта, закончил капитаном. Потом перешел в уголовный розыск и получил майора.

— За что же вас посадили?

— Познакомился с одним коммерсантом. Одна, другая, третья встреча, а потом он как-то пожаловался, что один человек в Москве мешает ему товар закупать. И оказалось, что этого человека я знал еще по 1986 году, когда работал в 7-м отделе. Я решил помочь коммерсанту — договориться с тем человеком, чтобы тот содействовал поставкам товара. Это были продукты питания, плюс всякие «Сникерсы»… В принципе, я бы с ним договорился. Дело в том, что у них произошли трения, а когда я поехал в Москву, меня уже там ждали как… наемного киллера! А не как человека, который поехал на разговоры. И когда меня уже задержали, то оперативники рассказали мне, что же получилось в действительности. Оказалось, этот омский коммерсант, чтобы закрыть возникшую проблему, нанял двух пацанов-отморозков, которым предложил поехать в Москву и шлепнуть того человека. Они когда в Москву приехали и узнали уровень того человека, они просто перепугались и вернулись обратно. А меня уже потом выставили в качестве… живца, можно так сказать. В качестве киллера. Там меня уже ждали. Я это понял по их поведению.

— Интересно, кто вас там мог ждать. Кто вообще об этом мог знать?

— В том-то и дело. Я пока сижу здесь, я не знаю. Я сюда заехал просто по недоразумению. Вот если бы у меня было командировочное удостоверение и табельный «ствол», то у меня была бы чистая самооборона. Это мне потом следователь сказал. Если рассказывать по порядку, произошло вот что. Когда я приехал в Москву, подошел к офису, понял по обстановке, что меня там ждут. Сразу насторожился: почему, с какой целью? Я нашел на улице телефонный автомат и позвонил этому коммерсанту. Он мне отвечает: «Зайди в офис». Я сразу понял, что это ловушка. Но все-таки решил дождаться этого коммерсанта — у него кличка «Сухан» — в Москве очень знаменитая личность, он финансист, ворочает большими деньгами. В криминальном мире он как вор в законе считается. А потом получилось так, что мне сели на хвост его, видимо, пацаны. Ну а я все-таки не зря в милиции работал, быстро сбросил их с «хвоста». Уходить сразу не стал из Москвы. То есть не десятого, не одиннадцатого поехал, а поехал именно двенадцатого. Видимо, у меня хороший ангел-хранитель… Потому что если бы я поехал десятого или одиннадцатого, я бы нарвался на их засаду. А так получилось, что когда я поехал двенадцатого, то нарвался только на милицейский патруль. Правда, сначала непонятно было, кто это. Я потом следователю объяснял, что если бы я знал, что это милиционеры, я бы сдал обе «пушки». В худшем случае меня осудили бы на два года за незаконное хранение оружия, а в лучшем случае — выгнали бы из милиции. А следователь отвечал: «Нет, ты специально решил убить милиционеров». Оказалось, что эти милиционеры буквально накануне получили новую машину, еще не успели ее оборудовать. Я ехал из Москвы в Омск, сидел на месте пассажира. Водителя я нанял еще в Омске на рейс в оба конца. И вот нас пытались остановить… Было непонятно, кто сидел в той машине. В принципе, такая же «девятка» как у нас. Она остановилась перед нами… В словаре Ожегова есть понятие «камуфляж», то есть когда человек хочет скрыть свою сущность, он меняет облик. Один был в форме ГАИ, другой — в форме ППС. Я это расценил как камуфляж. Один из них подошел ко мне, и я понял, что он пьяный. Сам я не пью, поэтому пьяных распознаю очень быстро. Я показал ему свое удостоверение. А потом понеслось… Он достает «ствол», и я понял, что он решил меня убить. Я был уверен, что эти двое — из охраны того коммерсанта. Все было против них: машина без мигалок, камуфляж, пьяный вид… У него не было даже жетона на груди! Как я мог определить, кто это? Он даже не показал свое удостоверение, а сразу выхватил пистолет. Я первым выстрелил на упреждение — ему в руку, чтобы выбить пистолет. Его напарнику пуля тоже попала в руку. После всего этого я просто уехал бы — не хотел ввязываться. Но уехать не получилось. Началась перестрелка. Получилось так, что я убил одного и ранил второго. Самого меня тоже ранили… Пуля до сих пор торчит в голове. Принимавший меня хирург не стал брать на себя ответственность и вытаскивать пулю, он пояснил: если ее начать шевелить, она заденет кору головного мозга.

— Если вы ехали в Москву «просто поговорить», зачем же брали с собой оружие? Кстати, вы упомянули про два пистолета.

— Да, оба незарегистрированных. Зачем брал с собой? Дорога дальняя, в пути неизвестно кого можно встретить…

— Водитель был ваш знакомый?

— Нет, просто нанятый. Естественно, за вознаграждение. Вроде командировочных.

— Один пистолет — понятно, ну а второй зачем был нужен?

— Я купил его перед самой поездкой, не хотел оставлять дома. Потому что торговец, который продавал оружие, он продавал сразу оба пистолета. И цена за два пистолета была невысокой. Я и купил сразу два.

— Это уже уголовная статья: незаконное приобретение и хранение огнестрельного оружия.

— Жизнь такая…

— Вы же были сотрудником правоохранительной системы, оперативным работником. Хорошо знали, на что шли.

— Да, знал. Но государство у нас такое, что не защищает.

— Зачем вы связались с тем коммерсантом в Омске? Хотели подработать?

— Почему бы и нет.

— Что вам обещали за поездку в Москву?

— Гонорар. Но в том случае, если бы я смог договориться там, в Москве.

— С какими мыслями вы возвращались в Омск? Что бы сказали своему приятелю-коммерсанту, чье задание не удалось выполнить?

— Он боялся моего возвращения. Это я понял уже из разговоров с операми, которые меня задержали. Видимо, он сильно меня подставил… Следователь тоже не хотел разбираться, кто прав, а кто виноват. Я предлагал провести следственный эксперимент с целью выяснить, мог ли я понять, что это были сотрудники милиции, а не бандиты, как я думал. Следователь отказался. Хотя экспертиза подтвердила, что один из них был пьян. На суде родственники убитого пояснили, что в тот день он болел и с утра принял лекарства. Словом, я не знаю, кто стоял за этим делом… Все были против меня. Вы когда-нибудь получали нокаут? Сильный удар в голову, перед глазами — круги… Я был никакой, когда в меня угодила пуля. Я отлетел от машины на полтора метра. И потерял сознание. Потом я узнал, что моего водителя тоже зацепило. Нас обоих отвезли в больницу… Поэтому я утверждаю, что если бы провели следственный эксперимент, все обвинения с меня сняли бы. У меня была самооборона. И я был уверен, что это бандиты. После суда я написал заявление, что не согласен с приговором. Но куда там, это же Россия… Сами знаете, чего толку-то. Сначала следователь, а потом судья построили систему доказательств на своих личных убеждениях, мол, я специально совершил убийство. Мою просьбу провести следственный эксперимент отклонили на том основании, что в этом, дескать, нет необходимости. Хотя у меня был свидетель — водитель автобуса, что проезжал мимо в тот момент. Он видел в руке милиционера пистолет, о чем рассказал на суде. Я сам оперативник, почти двадцатку отработал в системе — как я должен был отреагировать? Защищаться! Я потом всем это говорил, и в итоге всем это было, извините за грубое выражение, по барабану. Я говорил: на меня был направлен пистолет! И слышал в ответ равнодушное: «Ну и что». Меня просто не хотели понимать. Я даже не знаю, почему мне дали такой большой срок: двадцать пять лет. В моем личном деле — две полосы. И кто за этим стоит, я не знаю. Догадываюсь только…

— Что значит — две полосы?

— 12 марта 1997 года произошло это ЧП. 17 марта меня привезли во Владимир, допрашивали. Туда же приехал мой начальник, во Владимир, с кем-то встречался. Когда он уехал, на моем личном деле появились две полосы — они означали: усилить за мной контроль. Такие полосы рисуют для сотрудников тюрем и колоний, чтобы они сразу обратили внимание на данное личное дело и отложили его в отдельное место. Одна полоса означает — склонен к побегу, опасен при нападении, другая — склонен к суициду. Откуда взялся этот суицид, даже не представляю. Никогда в мыслях подобного не было. Лично я по жизни оптимист. Кто-то заинтересован был дать широкую огласку моему делу, потому что обо мне уже в двух книгах писали. Первая книга называется «Тюрьма и зона», вышла она в октябре 1997 года. А вторую книгу мне принесли в начале февраля 1999 года, называется «Милиция и беспредел». В одной из книг меня описывают как киллера. И даже не российского, а чуть ли не мирового масштаба. Якобы я мог выезжать даже за рубеж. Да я нормальный человек! Не душегуб, как хотелось бы кому-то меня представить. И сплю я спокойно… Да, я защищался. Даже если животное загнать в угол, оно тоже будет сопротивляться. У меня в 1994 году была ситуация, когда бандиты решили забрать мою машину. В тот момент у меня был табельный пистолет. Одного я сразу убил, а второго тяжело ранил. Всего же их было пять человек. Было заведено уголовное дело, меня признали потерпевшим. Потому что я защищался. Точно такая же ситуация была и на этот раз. Я снова защищался, думая, что на меня напали бандиты. И если они оказались не бандитами, а милиционерами, то это их проблема, а не моя. Потому что в роли милиционеров они были просто неубедительны!

— Зачем вы вообще связались с тем коммерсантом, в Омске? Ведь известно: где крутятся большие деньги, там не обходится без криминала. Как сотрудник милиции вы должны были об этом знать.

— Если бы в милиции платили нормальные деньги, лично я никуда бы не сунулся. Когда по два-три месяца нам не платили, а нужно было крутиться-вертеться… У меня семья, две дочери.

— Жена знала, куда и зачем вы поехали?

— Нет. Я не привык ни с кем обсуждать свои планы. Жене сказал только, что поехал по делам в командировку на несколько дней.

— Когда вас арестовали, она приходила на свидания?

— Конечно.

— Какой была ее реакция на то, что вы совершили?

— Ее не интересовал этот вопрос. Мой характер она прекрасно знала. И она знала также, что я грязным делом не займусь.

— В ходе уголовного дела возникал вопрос, что в Москву вас направляли якобы для убийства?

— Да, возникал. Из Владимира меня повезли в Омск — именно для расследования этой версии. В Омске было отказано в возбуждении уголовного дела по данной версии, ввиду того что она не подтвердилась. И в приговоре об этом не упоминается. Откуда взялись неподтвержденные «факты» в названной книге, мне неизвестно.

— Есть выражение: «зона учит». Чему лично вас научила зона?

— Только надев вот эту черную робу, я стал по-настоящему разбираться в психологии людей. Представьте, что я — отработавший двадцать лет в спецслужбе! — только в колонии научился нормально разговаривать с людьми. Я вот прошел сейчас эту школу — тюремную школу — и если бы меня после всего этого вернули обратно в уголовный розыск, это было бы прекрасно. Почему? Потому что я знаю теперь об этой системе все: начиная с низов, с камеры в СИЗО, и кончая зоной. Как здесь работают со спецконтингентом — вот что я знаю! Большая скученность людей, характеры разные — у одного взрывной, у другого поспокойнее. Самое главное, что все здесь понимают — конфликты в зоне никому не нужны. Потому что сидеть здесь предстоит очень долго и нужно сидеть так, чтобы не расходовать собственные нервы. А для того чтобы не расходовать нервы, нужно думать. А для того чтобы думать, нужно… черпать информацию. Откуда? Отсюда же. Начинаю приглядываться, кто как себя ведет, как разговаривает, и уже подбираю ту или иную интонацию к человеку. Одно слово можно повторить с разной интонацией. Поэтому приходится постоянно себя контролировать: с кем говоришь, о чем говоришь, как говоришь. Бывает так, что человек не воспринимает быструю речь, ему что-нибудь скажешь — он не поймет. Тогда говоришь более внятно и медленнее. Случается, кому-то помогаю. Решать их психологические проблемы. Чтобы избежать конфликтов… У нас в отряде большие срока — до 25 лет. Сидеть долго, поэтому мы думаем, как избегать конфликтов. Потому что мы не знаем, что будет завтра. По-иному ведут себя те, у кого маленький срок. Он каждые сутки пересчитывает, сколько ему остается дней до свободы. Ему хочется побыстрее, он «гоняет», поэтому психует. А когда каждый день считаешь, это выбивает из колеи. Поэтому в зоне нужно себя чем-то занимать. Читать, изучать… Когда я в первый раз перешагнул порог камеры, это был для меня совершенно чужой мир. Свой 42-й год рождения я встретил в тюрьме. Это было чем-то вроде смены рубежа… Правильно говорят, что у каждого человека есть своя карма, что все в этом мире предопределено. В колонии я увлекся изучением астрологии. И здесь научился делать астрологические квадраты на людей, то есть выявлять, на что этот человек способен. Нужную литературу я беру у других осужденных, тех, кто этим тоже занимается. Еще я увлекся магией… В колонии, где много людей с темным прошлым, витает в воздухе отрицательная энергия. Физически ощущаешь тяжелую атмосферу. Некоторые осужденные научились себя подпитывать энергией от других людей. Я встречал таких… с ним неприятно разговаривать, хочешь уйти, а он так и лезет на разговор — это он забирает вашу энергию.

— В обмороки после таких разговоров никто не падал?

— Нет, не падал. Вроде.

— Есть понятие о том, что все мы ходим под Богом: каждому воздастся по его деяниям. И если человек совершил неблаговидный поступок, то рано или поздно это аукнется на его судьбе. Например, кошмарные сны замучают. Такое бывало в зоне?

— В верхах власти воруют эшелонами — и кошмары их не мучают! Вы помните, как в конце 1999-го — начале 2000 года хотели снять с депутатов и судей неприкосновенность. Они закричали: «Караул!» Потому что хорошо понимали, что сорок процентов из них сразу пересажают. Вы знаете, за что… Потому что к рукам прилипает. Маленький чиновник берет немного, а судья — много. С каждого дела он хочет «заработать» хороший кусок. В нашей колонии есть бывшие представители почти всех силовых структур. Нет только судей! Случайность? Крупных чинов у нас тоже нет, такие всегда откупаются… Хотя я считаю, что в нашей стране именно судейский и прокурорский аппараты самые коррумпированные. Это я вам могу доказать из собственного опыта, когда еще работал в милиции и пытался раскрутить несколько крупных дел. Например, у нас появилась магнитофонная запись беседы преступного авторитета с прокурором одного из районов, где первый спрашивал совета у последнего. А потом к нам приехали из управления, и кассету забрали. Ну как это расценивать? И так происходило довольно часто.

Я помогаю людям, пытаюсь помогать… Вот один осужденный стал резко худеть, за месяц сбросил пятнадцать килограмм. Я снял с него сглаз, и он опять вошел в привычную колею жизни, поправился. Но чтобы снять сглаз, нужны особые условия. Во-первых, нужны необходимые атрибуты: это свеча и шерстяная нитка. А во-вторых, не в каждом помещении можно снимать сглаз. В отряде, например, категорически нельзя. Почему? Да потому что в помещении отряда слишком много отрицательной энергии. Мешают другие осужденные, которые находятся рядом. Поэтому приходится искать возможность уединения.

— Где же в колонии можно уединиться?

— Ну, скажем… в кабинете начальника отряда.

— И снимать сглаз под присмотром того же начальника отряда?

— Отвечу так: история об этом умалчивает…

— Вам жалко время, которое проходит здесь, в колонии?

— Мне сидеть еще долго-долго-долго… За это время я успею изучить и освоить все то, до чего не доходили руки в прошлом. А жалею я в этой жизни только об одном: у меня две дочери и они растут без отца… Когда я уезжал в Москву, младшей только исполнилось четыре года, а старшей было восемь лет. Пока я сижу в колонии, младшая пошла в школу, научилась писать, и теперь шлет мне письма. Значит, помнит…

— О чем больше всего мечтаете, сидя в колонии?

— Когда освобожусь, поеду туда, где вольно дышится. Куда-нибудь на природу, где озера и водопады.

— Что, сразу — на природу?

— Почему сразу? Жизнь меня научила: сначала обдумай, а потом шагай. Если запрограммировать себя на что-то, это плохо. Потому что планы через день-два могут поменяться, а программа, которую вы заложили раньше, она сработает. Помимо вашей воли. Поэтому нужно не программировать себя, а думать. Шаг сделал — а вдруг там яма?

Око за око

Убийство в вытрезвителе. — Оправдательный приговор. — Погром в зале суда. — «Меня объявили главарем местной мафии». — Двадцатка по второму приговору.

— Я был на подписке о невыезде, — рассказывает осужденный Д. — Прихожу в суд, а мне объявляют: 20 лет строгого режима!

И тяжело вздохнув, он подводит черту:

— Когда меня посадили, мне было тридцать восемь лет. На свободу я выйду в пятьдесят семь…

Осужденный Д.

— Я работал в городе Черкесске Карачаево-Черкесской автономной области. Сейчас это республика. Последняя моя должность — дежурный медвытрезвителя. Однажды привезли пьяного, который вел себя вызывающе, бросился на моих подчиненных. Они его ударили, в результате чего он умер. Потом обвинили меня, весь наряд, что это было преднамеренное убийство. Обвинили даже сотрудников ГАИ, которые доставили его в вытрезвитель. Хотя было доказано, что у задержанного была средняя степень опьянения. Целый год длилось следствие, потом был суд, который вынес оправдательный приговор. Меня оправдали, работников ГАИ оправдали, фельдшера вытрезвителя оправдали. А тех, кто действительно был виновен, их наказали. Убитый был по национальности черкесом. И в то время в республике начались гонения на русских.

— В каком году это было?

— В 1997-м. Там как раз выбирали первого президента. Было политическое противостояние между черкесами, карачаевцами и русскими. Ситуация была такой, что вводили в республику и внутренние войска, и СОБР, и ОМОН со всех регионов.

— В таких условиях сложно было работать?

— Да я там вырос, мне проще было…

— В вашем городе какое население преобладало, по национальности?

— Вообще в республике больше русских. За ними, по численности, идут карачаевцы, и уже потом — черкесы.

— Кстати, а в вытрезвитель кто чаще попадал? Кто больше всех пил?

— Русских попадало больше. Потому что русских самих было больше в городе. А так-то всех национальностей попадали в вытрезвитель.

— Вы сказали, что погибший был черкесом. В ходе следствия не было попыток свести все к национальной розни?

— Такие попытки были после суда. Погибший работал преподавателем в институте. У него друзья были наверху. Прокурор республики был его другом. Как известно, все эти нацменьшинства между собой очень дружные ребята, в отличие от нас, русских. И в конце концов посадили всех, кто хоть каким-то боком имел отношение к гибели этого человека.

— Сколько всего человек посадили?

— Шестерых.

— Назовите, кого именно посадили.

— Посадили работников ГАИ, которые доставили его в вытрезвитель. Хотя они выполнили то, что предписывается «Законом о милиции». Дважды делали экспертизу крови погибшего, и дважды была доказана средняя степень его опьянения. Он управлял автомашиной в нетрезвом состоянии. Более того, он оказывал сопротивление при задержании. Но в конце концов его доставили в вытрезвитель. Фельдшер проверила. Его положили. А потом, уже когда его выводили в туалет, мои подчиненные его там как раз зацепили. Как таковой потасовки не было. Удар-два, и всё. Его хотели завести обратно.

— Кого еще осудили?

— Фельдшера. Ее обвинили в пособничестве. Меня тоже обвинили. Сначала мне предъявляли незаконное лишение его свободы. Потом халатность мне предъявляли: якобы я недосмотрел. А потом еще превышение должностных полномочий приписали. В общем, всё в одну кучу сгребли и всех осудили. Фельдшеру три года дали, двоим гаишникам — по четыре, моим двоим подчиненным — по пятнадцать лет. А мне дали двадцать лет.

— Вам-то за что так много?

— А за то, что я получился связующим звеном. Главарем «мафии». Хотя на самом деле я даже не видел потасовки. Потому что в то время принимал другого пьяного.

— В каком году вас осудили?

— Первый суд был в 1998 году, а второй — в 2000-м.

— Чем вы занимались между первым и вторым судами?

— Меня не уволили. До решения первого суда, когда меня оправдали, была служебная проверка. После суда я пришел на службу… Скажу честно, что после той грязи, которую вылили на милицию в ходе судебного процесса, я уже не хотел работать ни в каких органах. Морально я был подавлен. Потому что милицейское начальство никак не участвовало в судебном процессе: ни на кого не давило, но и не поддерживало никого. По принципу: будь что будет. Я никому не нужен был на службе. Потом мне пришлось переехать в другой город, потому что я опасался провокаций. Боялся, в основном, за семью.

— А бывали провокации?

— Ну, такого-то не было. В суде всё было: и на жену бросались, и мне угрожали. Там такое творилось… Когда зачитали оправдательный приговор, то здание республиканского суда разбили.

— Как разбили?

— А вот так: полностью выбили стекла, аппаратуру у судей побили. Там всем досталось: и сотрудникам милиции, и судьям. Там бардак такой был. Что хотели, то и творили. После суда я сразу уехал в другой город.

— В какой город?

— В Буденновск Ставропольского края. Двести километров от Черкесска.

— В тот самый Буденновск?

— Да, в тот самый. Захват чеченцами заложников в роддоме был в 1995 году, а я приехал туда в 1998 году.

— Не боялись, что в городе могли повториться кровавые события 1995 года?

— А такое может произойти в любом городе на юге России. Граница рядом. Нет, не боялся… Когда я приехал, в Буденновске жили нормальной жизнью.

— Что было дальше?

— На оправдательное решение суда написали жалобу, и кассационный суд в Москве отменил оправдательный приговор. Год и семь месяцев я был на свободе до второго суда.

— Чем вы занимались все это время?

— Работал слесарем в ремонтно-механическом цехе. Тяжело было поначалу, после того как я занимал в милиции определенную должность.

— В каком звании вы ушли из милиции?

— Я был старшим лейтенантом. А вообще я начинал свою службу командиром взвода ППС, потом был замкомроты, командиром роты ППС — прошел все ступени строевого подразделения.

— Сколько лет вы прослужили в милиции?

— Немного. Пять лет. Я сам ушел из милиции, потому что морально не был готов продолжать службу. И между прочим, когда я пришел на буденновское ремонтно-механическое предприятие, я за год сделал карьеру. Так получилось, что через три месяца ушел из цеха мастер. Начальник посмотрел на меня и говорит: «Мастером будешь?» Еще немножко я поработал и стал заместителем начальника цеха. И получал зарплату я больше, чем в милиции. Так что я не переживал, что уволился из органов.

— Второй суд стал для вас неожиданностью?

— Нет, почему… Приговор отменили в Москве, судью тоже поменяли, а мне оформили подписку о невыезде. И вот опять год длились суды. Судьи постоянно менялись, никто не хотел браться за это дело, потому что знали: скандальное дело. В конце концов прихожу на приговор, и мне объявляют: двадцать лет строгого режима. Меня сделали преступником, а погибшего — национальным героем. Собирались назвать в его честь улицу. Хотели проводить в его родном ауле скачки, посвященные его имени. Так что вопрос о том, кто виноват, а кто нет, даже не поднимался. Мне просто говорили: «Да как ты вообще посмел его поместить в вытрезвитель».

— Какой была ваша первая реакция на новый приговор?

— Сначала я даже не осознал, что меня посадили на такой большой срок. А потом стал, как говорится, приходить в себя, понимать, что это очень большой срок. И тогда я сказал себе: «Надо держаться». Иначе просто «крышу» может сорвать. Когда меня посадили, мне было тридцать восемь лет. На свободу я выйду в пятьдесят семь, потому что мне засчитали один год, проведенный в СИЗО до первого суда. А вообще, в тот год, когда меня первый раз закрывали, мне было сидеть намного тяжелее. Первый суд, большая огласка. Я боялся, что мои родственники могли подумать, что я действительно виноват. И это для меня было бы тяжелее всего. Моя жена, другие родственники, многие сотрудники были на всех судах. Они видели, слышали, узнали, что я невиновен, меня оправдали. И уже во второй раз, когда начался новый судебный процесс, я в душе знал, что я невиновен. И родственники это тоже знали. Я сыну сказал: «Ты можешь смело смотреть всем в глаза».

Новогодний случай

Уличная драка. — «Один из них был с лопатой». — Обостренное чувство справедливости, которое подвело под статью. — Чему может научить зона? — «Я был выборным лицом местного самоуправления в течение трех двухлетних сроков».

— Я надеюсь, что вы не будете указывать мою фамилию, — говорит осужденный Б. — И не будете сверять мой рассказ с моим личным делом. Потому что я вам расскажу свою, неофициальную версию всего происшедшего. У меня был выбор: быть убитым или убить самому.

Осужденный Б.:

— Службу я начинал в 1995 году, пошел по контракту во внутренние войска. Мне было тогда уже 26 лет.

— Чем вы занимались до этого?

— Был обыкновенным водителем.

— С чего началась ваша армейская карьера?

— Я прошел обучение в школе прапорщиков, успешно закончил ее. Далее была служебная командировка на Северный Кавказ.

— В каком году?

— В 1996-м.

— Сколько времени там провели?

— Почти три месяца. После возвращения домой меня представили к боевой награде. Но из-за некоторой неразберихи, честно скажу, начальник штаба просто перепутал имена: мой командир роты представлял меня к боевой награде за один из боев под поселком Горогорск — этот эпизод освещался в программе «Время», наши родные потом рассказывали — а боевую награду дали другому человеку, моему тезке, который там даже рядом не был. Просто командир роты подошел к начальнику штаба и сказал: «Вот я написал на него представление — оформи и отправь в штаб в тактическую группировку». А тот начальник штаба всегда был, как правило, подшофе — стресс снимал. И он отправил представление на другого человека — на того, кого он знал лично. Я-то был к этой части только прикомандирован, а тот был свой. Но это не суть важно, я и не жалею… Значит, так надо было.

— Чем приходилось заниматься в той командировке?

— Этот эпизод биографии я стараюсь напрочь вычеркнуть. Потому что ничего хорошего там не было. Единственное, чем я могу гордиться — а я там был командиром взвода, — я не потерял ни одного солдата. После служебной командировки я поступил на юридический факультет, заочно, в Пермский университет. Я учился и служил одновременно. Командир соединения по нашей области доверил мне должность заместителя командира части по правовой работе. Я был юрисконсультом войсковой части. Одновременно с этим пришло представление с предыдущего места работы. Мне дали звание старшего прапорщика. И я был, по сути, единственным старшим прапорщиком на всем Урале на такой должности. Потому что моя должность была офицерской с капитанским потолком. Далее сменился командир части: новым командиром части стал замполит. Ранее мы с ним некоторое время конфликтовали. Поэтому я был вынужден перевестись в Министерство юстиции. Работал в областном Учебном центре при местном УИНе. Полтора года я выполнял обязанности замначальника Учебного центра по кадрам. Когда мой непосредственный начальник стал готовить документы на утверждение меня в должности заместителя по кадрам — а эта должность подполковничья — тут же мне предложили хорошую альтернативу, и я предпочел сократиться. В 2000 году я был по оргштатным мероприятиям уволен из органов внутренних дел… Что еще вам рассказать? Еще до службы во внутренних войсках я женился. Это было в 1990 году, сразу после срочной службы в армии. Имею двоих детей: сына и дочь. Ну а что касается моего преступления… Вам же интересна психология преступника… У меня был выбор: быть убитым или убить самому. Потому что это была уличная драка, в которую я попал. Приехавшие милиционеры патрульно-постовой службы сбили меня с ног, надели мне наручники и увезли в отделение милиции.

— Что это была за драка? Кто был зачинщиком?

— Меня били, я бил…

— Сколько их было?

— Небольшая толпа. Один из них был с лопатой. Так что милиционеры, я думаю, забрав меня в отделение, таким образом мне даже жизнь спасли. Они потом рассказывали, что тот, кто был с лопатой, увидев милицию, развернулся и убежал.

— На тот момент вы еще служили в Министерстве юстиции? Или уже уволились?

— Драка произошла через пять месяцев после моего увольнения из Учебного центра.

— Так с кем же вы подрались?

— Со случайными людьми. На улице. Совершенно спонтанно подрался.

— Из-за чего?

— Я пытался разнять дерущихся. Было 2 января. Я шел по улице, вижу, двое конфликтуют. А вчера был Новый год. Понятно, что все вокруг радостные, несколько возбужденные. Я попытался их разнять, но один из них меня ударил. А потом появились другие, не знаю откуда, и они начали меня просто-напросто избивать. А мне ничего не оставалось, как ответить. Один из этой толпы получил ножевое ранение. И меня обвинили в убийстве. Хотя нож не нашли, и подвязали меня к трупу практически голословно, на показаниях одной женщины, которая позже отказалась явиться в суд, чтобы подтвердить свои показания, и отказалась от очной ставки. Дело в том, что, когда меня задержали, я был чрезмерно возбужден, скажем так, несправедливым отношением к себе. Ну и я высказался не очень цензурно в адрес национальной принадлежности следователя прокуратуры. Который приехал на место происшествия. А у меня после 1996 года, то есть после моей командировки в Чечню, появилось негативное отношение ко всем этим кавказцам. Следователь оказался азербайджанцем. Я ему в лицо высказал все, что я о нем думал. Ну и плюс небольшой конфликт, который произошел у меня в участке. Меня там побили, но списали эти побои на якобы мои хулиганские выходки. А то, что наручники забивали каблуками и что не снимали с меня эти наручники практически часа четыре…

— Как это «забивали каблуками»?

— На запястьях.

— А зачем каблуками-то?

— Я просил всего лишь предоставить мне телефон. Они мне стали в нецензурной форме указывать мои рамки. Я попытался встать на букву закона, ведь все-таки я учился в университете на тот период на четвертом курсе юрфака, был уже маленько знаком с правом. Я стал законно требовать либо адвоката, либо предоставить основание для моего задержания. А в ответ услышал много интересного. Ну и побои, конечно… А как такое терпеть спокойно, молча? Я не смог. Мне только наручники мешали. А так-то я тоже им отвечал.

— Вы сказали, что орудие убийства — нож — не нашли.

— Нет, не нашли.

— Тогда на чем же строилось обвинение против вас? И вообще, вы-то что говорили на суде в свое оправдание?

— Вы знаете, как правило, судья не воспринимает показания подсудимого. Ни в коей мере. Не берет их за основу. И как бы не берет их всерьез. Он делает свои выводы лишь на показаниях свидетелей и экспертизах. Вот если посмотреть на мое дело со стороны свидетелей, то получается, что погибшего убивал не я. Но даже если предположить, что я это мог сделать, то мое преступление должны были квалифицировать не по 105-й статье — убийство, а минимум по 108-й с физиологическим аффектом. То есть когда на меня напали, сбили с ног, стали пинать, то у меня в этот момент затмило сознание. Я не помню, что я делал!.. Почему? Потому что у меня была неадекватная реакция на избиение. Я вполне мог в этом состоянии отобрать у кого-либо из этих людей оружие и этим же ножом мог убить. То есть я допускаю такую версию. Адвокат, участвовавший в процессе, пытался переквалифицировать мои действия на 107-ю статью, то есть на аффект… В 1986 году я попал в автомобильную аварию, получил серьезные травмы, ушиб головного мозга, сотрясение, кровоизлияние в головной мозг. В ходе следствия стационарного обследования мне не делали. Обошлись пятиминуткой так называемой. Буквально десятиминутная беседа с психиатром. Признали нормальным. И вменили то, что им надо было вменить. Я понимаю, что для них это как галочка — борьба с преступностью. Тем более что я бывший сотрудник и против меня серьезное обвинение в убийстве. Очень сильно следователь допытывался, имел ли я боевые награды. Он даже лично ходил в военкомат. Но самое интересное было потом. Он пришел в райисполком по месту жительства (нынче это называется районной администрацией) — взять на меня бытовую характеристику. И там он потребовал дать на меня соответствующую бумагу, пояснив работникам исполкома, что меня обвиняют в убийстве из хулиганских побуждений. На него посмотрели как на идиота и сказали: «Да вы что? Это же реальный кандидат на должность заместителя главы районной администрации».

— Вы действительно претендовали на эту должность?

— Я был выборным лицом местного самоуправления в течение трех двухлетних сроков. Меня знало население. Около тысячи человек. Это пять улиц, двадцать пять многоквартирных домов. Все меня знали в лицо, по имени и где я живу. Они могли в любое время прийти ко мне со своими проблемами и заботами. И я помогал им. По крайней мере, прилагал все усилия. И тем не менее, несмотря на все положительные характеристики, в том числе с прежнего места службы, меня осудили.

— Какие выводы вы сделали для себя из всего того, что с вами произошло, начиная с момента драки и заканчивая пребыванием в колонии строгого режима?

— Когда я первоначально устраивался в войска, я проходил тестирование в психоаналитической лаборатории. Это обязательное условие прохождения комплексной медкомиссии. После тестирования меня вызвал на личную беседу начальник лаборатории. Он сказал, что я человек уникальный и что с моими данными лучше всего идти в архитекторы либо дизайнеры. Либо, если бы я пошел куда-то в органы, то лучше идти в следователи, потому что у меня хорошо развита интуиция. И еще один из показателей тестирования был таков: у меня оказалось повышенное, обостренное чувство справедливости. Скорее всего, это тоже сыграло свою роль в том, что со мной произошло. Ведь не вмешайся я в тот конфликт, пройди мимо — да просто плевать на них, пусть они хоть поубивают друг друга — я бы теперь не сидел тут. С другой стороны, гражданская позиция… ну не мог я пройти мимо!

— Какой была реакция ваших родных на то, что вас обвинили в убийстве?

— Все, кто меня знал, были в шоке. Они не могли поверить, что я мог попасть в такую ситуацию. Тем более убить человека. Самым сильным ударом это было для моей мамы. Она труженик тыла в годы Великой Отечественной войны. Состояние здоровья, сами понимаете… Для нее это было очень-очень тяжело.

— Какой у вас срок?

— Тринадцать с половиной лет.

— К чему в колонии труднее всего привыкнуть?

— К тому, что очень далеко увезли меня от дома. Поэтому жена и дети не могут приезжать ко мне на свидания.

— Вы говорили, что у вас развита интуиция. Неужели она вам ничего не подсказывала, когда вы увидели на улице дерущихся?

— Говорила мне интуиция, говорила: пройди мимо, не вмешивайся. А я не смог, решил вмешаться, решил их разнять.

— Получается, вы сами выбрали свою судьбу?

— Согласен. Но я хочу обратить внимание на двуличие судейских работников. Я пытался оспорить судебное решение. Меня возили в Москву на рассмотрение моей кассационной жалобы. Судил меня судья Соловьев Юрий Александрович или Алексеевич, я точно не знаю. Председательствующий кассационной инстанции. Я ему пытался противопоставить свои доводы о судебных ошибках. Указывал на грубейшие нарушения норм УПК. На всех стадиях процесса было много нарушений. Судья Соловьев все добросовестно выслушал, потом спросил: «У вас все?» — «Да». И он оставил приговор без изменения. Когда меня привезли обратно в колонию, я нашел комментарии к пленумам Верховного суда. Одним из авторов комментариев был именно этот судья Соловьев Ю. А. Самое интересное, что он комментировал пленум, делая акцент на недопустимости использования в уголовном судопроизводстве недоказанных доказательств. Я же ему на них указывал в кассационной инстанции! Где же он врал: когда писал комментарий или когда выслушивал меня?

— Есть выражение, что тюрьма тоже чему-то учит.

— Да чему она может научить? В этой зоне некоторые осужденные до сих пор играют в оперативников. Какие-то комбинации строят, под кого-то копают, чего-то роют, какие-то интриги… Потому что иного они и не умеют делать. Некоторое время я отбывал наказание в обычной бытовой зоне, в Пермской области. Я думал, что мне повезло попасть в зону на территории своего региона. Но прокурорская проверка сказала, что нельзя мне там находиться. Я категорически возражал, я хотел остаться там. Потому что от города моего было всего ничего и ко мне бы смогли приехать родные. И вот я хочу сказать, что на бытовой зоне интриг нет. Там даже попытки пресекаются. А если и происходит что-то, все это разруливается людьми, которые имеют в той среде определенный авторитет и кое-что в голове. На бытовой зоне в плане взаимоотношений между осужденными все намного проще. Если там кто-то захочет заплести интригу, он сто, триста раз подумает, каким это вылезет ему боком. Там больше ответственности. А в милицейской колонии ко всему этому более лояльное отношение. Поэтому в психологическом плане здесь очень тяжело находиться. Какое-то нормальное общение здесь может происходить только с очень узким кругом лиц, которых знаешь ты и которые знают тебя. Вот там нормальные отношения, доверительные, приятельские.

Просто убил

Гитарист из подворотни. — Служба в органах. — «Я убил этого человека!» — В зоне быт заедает. — Концерты строгого режима. — Шуфутинский в законе. — «Мечтаю уехать в Германию».

— Мне сидеть двадцать лет! — восклицает осужденный В. — Но я дал себе установку, что я не в зоне сейчас. Я нахожусь, допустим, в Шаолине, в каком-то спецподразделении: закрытая территория, огороженная колючей проволокой. И мы здесь будто бы к чему-то готовимся.

Осужденный В.

— В детстве я проживал в Астраханской области… На улице научился играть на гитаре. И совершенно случайно оказался в профессиональном вокально-инструментальном ансамбле, где играл вторым составом и пел. …Ансамбль «Дельта» — дипломант международного конкурса. На конкурсы я с ансамблем не ездил, а играл только на танцах. Потом была армия, от музыки я, конечно, ушел. Да и позже только от случая к случаю брал гитару и что-нибудь напевал, в основном, для себя. Работал я в органах внутренних дел Калмыкии, в Элисте. Общий стаж работы в правоохранительной системе десять лет. Начинал службу в ГАИ, затем окончил Волгоградскую высшую следственную школу, три года работал следователем. По идейным убеждениям я уволился из органов — не понравилась работа… Начал заниматься бизнесом. По своим коммерческим делам я в 1997 году находился в Брянской области, где… совершенно случайно (а может, и не случайно?) столкнулся с работником органов внутренних дел, который пытался меня задержать. Рок или судьба… я убил этого человека! За что и отбываю наказание, считаю, что заслуженно. В содеянном я давно раскаялся. Но легче от этого его близким, конечно, не станет.

— Почему он пытался вас задержать?

— Не знаю…

— Как не знаете? Он что-то говорил, когда задерживал вас?

— Да не в том дело, что он говорил или не говорил. Я по жизни никого никогда по беспределу не обидел. Есть хулиганы, бакланы, они без причины могут ограбить, избить. Я такого никогда не совершу. Но мне только не надо переходить дорогу, не надо меня трогать. Я живу по принципу: меня не трогают, я тоже не трону. И вот ситуация: меня тронул человек, и я вынужден был… Я вынужден был! Нюансы своего преступления я вам не расскажу… У меня была безвыходная ситуация. Он меня задерживает. Я по-хорошему ему говорю: давай с тобой расстанемся, ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Я ему деньги даже предлагал. Нет, оказывается, он правильный, принципиальный работник… И всё! Я тоже правильный, по-своему принципиальный. У него — работа, у меня — свои проблемы, свои дела, своя жизнь. Мы не сошлись. Мы не нашли общего языка.

— Это не повод убивать.

— А как быть? Я бы в него не выстрелил, так он бы в меня стрелял. Здесь кто первым отреагирует.

— Так у вас оружие было?

— Конечно.

— Незаконное?

— Разумеется, незаконное. Я его приобрел в Чечне, в Грозном, в 1992 году.

— Сотрудник милиции в связи с этим задержал вас?

— Нет, не думаю… Он не знал о том, что у меня есть оружие.

— Вы считаете себя виноватым?

— Да, конечно. Безусловно. Есть закон, и я его преступил. Мало того, есть моральная сторона: не убий, не укради — это еще в Библии написано. Не я жизнь человеку давал…

— Предопределить такую ситуацию вы могли?

— А конфликт весь был вот в чем. Он — представитель власти, я — простой гражданин. Я не подчиняюсь не лично ему, а закону. Если он применяет оружие в отношении меня и убивает, то его не привлекают к уголовной ответственности, потому что он, допустим, правомерно применил оружие. Он лишил меня жизни! Имеет ли он на это право? Это риторический вопрос… А на войне каждый день убивают! Есть ли такой закон, который разрешает одним людям убивать других? Как это все понимать, расценивать? А так, что это норма, оказывается. Это реалии жизни. Это было, есть и будет. Это неизбежно.

— По принципу «кто успел»?

— Да это природа: лиса ест зайца, волк ест лису, медведь — волка, а человек уничтожает и тех и других. Это самый хищный зверь на свете. Да что я говорю, на эту тему диссертации пишут. И тем не менее какой-то один вывод сделать не могут. И не смогут! Потому что есть время, место, обстоятельства, условия, от которых многое зависит. Мы в быту можем супруге нагрубить, ребенка отшлепать, а потом подумаем: елки-палки, неправильно поступил… Поздно заламывать руки! Что сделано, то сделано. Как говорится, никто из нас не застрахован. Есть хорошая поговорка: от сумы и тюрьмы не зарекайся. Человек может оказаться за решеткой совершенно случайно. Едете вы на автомобиле, и вдруг пешеход — случайно! — попадает под колеса. Вы окажетесь в тюрьме. Вместе с насильниками, грабителями, убийцами. Вы будете считаться преступником. У вас будет испорчено будущее, перечеркнуто прошлое. Не скажу, что сидят здесь одни злодеи. Есть люди в колонии всесторонне развитые. Гармоничные ребята, образованные, с пониманием, но… не в ладу с законом. Законы у нас несовершенные, как и само Государство Российское. Ну, вы знаете, экономика, социальная сфера, культура — всё в провале. Отсюда причины… Быт — он заедает. Здесь восемьдесят процентов сидят за совершение бытовых преступлений… на почве пьянства. Делает дело зеленый змий, который никогда не попадет в Красную книгу. Как говорят у нас, у зэков, планка падает. Хочется найти в зоне в чем-то отдушину. Я пытался рисовать, спортом заниматься — гири… пытался отвлечься! Но вы понимаете, здесь психологическая несовместимость постоянно витает в воздухе. В колонии столько характеров, и постоянно напряги, сама атмосфера очень напряжена. Такая скученность людей разного возраста, мужчин… Трудно! Просто трудно здесь жить. Конфликт может вырасти на пустом месте. Я говорил, скученность большая, и вот в умывальнике один хочет помыть ноги, а другой — почистить зубы. Конфликтная ситуация! Это неизбежно. Бытовые условия… они давят: люди сталкиваются друг с другом, просто вынуждены сталкиваться… раздражены, есть люди озлобленные, а есть даже некультурные, невоспитанные, нет у него ни уважения к другим, ни самоуважения. Некоторые так и просят, чтобы их… поставили на место.

Чтобы избегать конфликтов, надо отвлекаться. У нас в отряде был один баян и одна гитара. Мы для души играли. А потом появилась еще одна гитара. Начал организовываться маленький коллектив. Сначала нас было трое, потом четверо… Потом один осужденный выходит с предложением создать ансамбль. Я тогда пошутил про него, назвав министром культуры и просвещения. Стали думать: что будем петь? Чтобы за душу брать, наболевшее всем, чтобы в тему было. Это шансон, Шуфутинский… Не то чтобы блатные — мы не такие, не блатные, вульгарщины не хотим — просто петь задушевные песни. Взяли сделали несколько вещей и решаем: а что если с концертом выступить? Свой ансамбль мы назвали «Кому за двадцать». В группе девять человек, и у каждого срок — двадцать и более лет. И вот первый концерт. В клубе. Сначала был провал… Стали играть, петь, а потом вдруг остановились. Потому что баянист сыграл не то, ансамбль сбился с ритма. Я немножко накричал на него, а потом вышел из положения, кричу в зал: «Братва, технические издержки. Раз, два, три, четыре» — счет, и заново начинаем играть. Люди, конечно, поняли. Ну что взять с нас? Музыкального образования практически ни у кого нет, играем на допотопных инструментах. Ударные звучат, как по кастрюлям. А начинали мы в прямом смысле с кастрюли: у нас Серега приносил с собой кастрюлю, крышку перевернет — у нее получается какой-то звук: дзинь-дзинь… Чтобы сделать что-то похожее на ударную установку, заказали ее на промке. Получилась «тарелка», принесли ее на репетицию — она не звучит. Нужна медь, а нам изготовили из другого металла… Мы сами сделали барабаны: взяли обычный тарный ящик и обтянули целлофаном. Ударили по нему — звука нет! Чтобы звук сделать, мы в ящик, через усилитель, опустили динамик, вживили… А толку, впрочем, мало: музыка у нас усилена, а мы поем без микрофонов. Мы втроем кричим, а нас не слышно. Как можно тише играем, а все равно не слышно, зал большой. А так… люди реагируют, хлопают, просят на бис. После концерта подходят, жмут руки. И мы стали понимать, что делаем хорошее дело. Поем самые разные песни: из репертуара Шуфутинского, группы «Любэ», что-нибудь патриотическое…

— Патриотические песни? В колонии?

— А вы знаете, все мы люди, все мы человеки. Сегодня я убил, а завтра, может быть, совершу благородный поступок. Я это сделаю…

— Вернемся к теме взаимоотношений в зоне: как здесь прожить без конфликтов. Их порождают только бытовые условия? Конфликт в умывальнике — характерный пример?

— Да, пожалуй, что характерный. Но есть еще ссоры, возникающие на почве какой-то иерархии. Правда, в нашей зоне она есть поскольку-постольку, а вот на черных зонах иерархия играет большую роль. Хотя лично мне, например, все равно, с кем общаться. С человеком, у которого авторитет, который сильный, или который обиженный и слабый, — они для меня равны. Я ни этого не трону, ни другого. Я их словом не задену, но… до определенного момента. Другой же осужденный видит, что он сильнее кого-то, и он начинает давить, показывает свой характер, свое нутро. Разные люди… И конфликты опять же неизбежны. Со стороны это хорошо видишь. Но если все это разруливать, к каждому подходить и говорить: «Слушай, ты не прав», то себе дороже выйдет. Правозащитник я, что ли? Или идеалист? У меня у самого куча недостатков, грехов, а я еще буду там кого-то разруливать? Да не до этого вообще. Глаза на все закрываешь. Никого не видеть и не слышать! Это тактика выживания в зоне.

— Какой у вас срок?

— Двадцать лет.

— Вокруг вас, в отряде, такие же убийцы. У всех большие сроки. С какими мыслями люди пытаются прожить такие длинные отрезки времени?

— От человека зависит, его характера…

— Лично вы о чем думаете? Раскаиваетесь? Или наоборот…

— Вы знаете, обо всем передумаешь, прокрутишь прошлое по нескольку раз, но… если мне пришлось бы попасть в ад и гореть там, я бы горел и терпел… так же, как сейчас терплю вот это лишение свободы. Человек ко всему привыкает. Думаешь, конечно, не о негативном, а позитивном: чтобы здесь все было нормально и чтобы в будущем нормально освободиться, не создавая никому никаких проблем, жить дальше, доживать уже… А здесь основная задача — не раскрутиться. В зоне все ходят, как у нас говорят, на ручнике, сдерживают себя… постоянно. Видимое благополучие — только мнимое. Это фальшь. От всего, чтобы уйти, я попал в музыку… Я вот теперь когда выхожу после репетиции, так словно из другого мира. Слышу то здесь, то там, как про кого-нибудь говорят, что он плохой, судят его, замышляют что-то. А мне уже не до этих дрязг, я хожу и напеваю про себя мелодию. Потому что она во мне уже сидит, я каждый день ее репетирую. Я нашел для себя отвлечение в музыке. А у других осужденных, смотрю, уже гон идет: такой сидит и весь день курит и курит. Представляете? Весь день! А мне надо еще письмо написать, успеть что-то почитать, заняться немецким языком… У каждого свой распорядок.

— Немецкий-то для чего изучаете? И кстати, каким образом?

— У нас есть так называемая школа корреспондентского обучения. Это заочное обучение. До того как меня посадили, я четыре года ездил в Германию, перегонял машины. У меня там осталось много друзей. И я хочу после освобождения уехать туда. Сейчас мне сорок четыре года. До звонка если отбуду, выйду из зоны в шестьдесят лет. Жалко годы, бесцельно они просто идут. Не то чтобы бесцельно… С одной стороны, я дал себе установку: да я не в зоне сейчас! Я нахожусь, допустим, в Шаолине, в каком-то спецподразделении: закрытая территория, огороженная колючей проволокой. И мы здесь будто бы к чему-то готовимся, а потом разъедемся… Так вот я хочу уехать в Германию! И я уеду. Я это знаю. А здесь… я все видел в этой стране, я видел этих людей, я здесь не могу жить, как мне это ни прискорбно. Некоторые говорят: родина… А я считаю, что понятие родины — это земной шар. Вот земной шар — это родина человека. Французы едут в Америку, американцы — во Францию, а у нас родина — Советский Союз: колючая проволока по периметру. Ты здесь родился, поэтому должен любить эту родину, а если не будешь любить, то вот альтернатива: статья за измену. Да это неправильно. Так не должно быть! Где хочу, там и живу.

— Почему же вы раньше не уехали из России?

— Все было на грани…

— Думаете, вас там ждут?

— Меня не надо ждать.

— Вы не поняли вопрос. Германия вас ждет?

— Германия? Она очень демократичная страна.

— Приезжих там не жалуют.

— Жалуют. Поверьте мне, я был там, своими глазами видел быт, я его щупал. Это настолько демократичная страна, она принимает всех, кто желает. Русских, турок, поляков, вьетнамцев…

— На что там будете жить?

— Люди живут на пособие по безработице, имеют автомобиль, отличную бытовую технику в квартире, и на столе — покушать. Если кто хочет лучше жить, как сосед немец, он идет ищет работу. Я знаю людей, которые прожили там шесть лет, и не работают. Но у них есть автомобиль «Ауди», восемьдесят пятого года выпуска. А это был 1995 год — десять лет машине, но она в таком состоянии, что не сравнить с нашей десятой моделью. У них «Занусси», «Шарпы», «Сони» — все пахнет и цветет, чистота и порядок, и немцы к ним уважительно относятся. Они за глаза, может быть, говорят: вы, там, русские, второго сорта… Но в глаза никто не скажет. Культурно, вежливо, аккуратно. К любому обратись: покажет, расскажет, встретит тебя — ну все, что хочешь. Если бы там плохо жилось, народ возвращался бы. Обратно, в Россию. Но возвращаются только единицы, кто имеет проблемы с налоговыми службами, с полицией… Или есть такое понятие — русский шовинизм. Это не то что национализм, хуже — он не любит немцев, он ненавидит эту нацию, немецкий язык его просто коробит, и он уезжает. Остальные живут и не хотят возвращаться, палкой не выгонишь. Потому что они смотрят московское телевидение — первый, второй каналы, — а что хорошего показывают? Сплошной криминал. И они уже говорят: «Мы рады, что вовремя уехали оттуда». Родители? Да, их не сдвинешь с места. Люди пытаются перетягивать туда своих стариков, но… В гости только приезжают. Зато дети им материальную помощь оказывают. Тысяча евро там — это копейки, а здесь — большие деньги.

Мнимое самоубийство

«Меня никто не осуждает». — Преступление, совершенное подшофе. — «Настоящих злодеев здесь треть». — Отказ в помиловании.

О своем преступлении — убийстве, совершенном с подельником, бывший военный С. говорит коротко:

— Мы убили такую мразь…

Осужденный С.

— У меня подельник был, старшина-танкист, а я — капитан Вооруженных сил, служили мы в Нижнем Новгороде. Убили одного уголовника, трижды судимого. Он издевался над малолетними ребятишками. Я ходил в гости к старшине, а уголовник был отчимом его женщины, у нее — трое детей, пяти-семи лет. У меня был с этим отчимом разговор, ничего не вышло… Видимо, он затаил обиду, и когда я пришел в следующий раз, он стал угрожать: «Встречу твою семью — жену порежу, ребенка покалечу…» Ну уголовник, что взять с такого. Отморозок. Потом он полез в драку — ударил меня, после чего… Я себя не помню. В какой-то момент словно очнулся и увидел, что я убил его. Подельник был не виноват… Но судили нас обоих и обоим дали по одиннадцать лет лагерей.

— Что значит «не помнить себя»? Вы были невменяемы, в состоянии аффекта?

— Да… нет, мы были… немножко поддатые. Если бы все вернуть… Я не киллер, я нормальный человек. Я в жизни не ударил ни кошку, ни собаку.

— Как ваши родные отнеслись к тому, что вы совершили?

— Меня никто не осуждает. Единственное… я считаю, что приговорили меня беспредельно, на очень большой срок — к одиннадцати годам! Отягчающих нет, характеристики положительные. Убил голыми руками. Ни ножей, ни стульев не хватал.

— Думали вы раньше над пословицей: от сумы и тюрьмы не зарекайся?

— Нет, не думал. Я в семнадцать лет в сапоги влез, надел военную форму. Закончил военное училище. Служил. Но у меня было два случая, когда я ездил в должности начальника караула, сопровождал арестованных солдат. Я когда заводил их на централ, думал, что в тюрьме сидят закоренелые преступники. Однако на самом деле не все закоренелые. Настоящих злодеев процентов тридцать, они и должны сидеть. Остальные… так себе, случайно попали в зону.

— Помните свой первый день заключения?

— Когда меня завели в камеру, я подумал: ну все, жизнь прошла, это конец. Не видать свободы больше. Психологически я не был готов к заключению… Осознать не мог. Ужас! Страшно. Я постарел в камере лет на двадцать. В первый день — оцепенение. С чем это можно сопоставить? Ну, это как потеря чего-то очень дорогого и близкого. В один день ты что-то теряешь. Закрыли хату — и земля ушла из-под ног. Ты вроде живой — и вроде тебя нет. Обидно… В милицию я сам пришел, ничего не скрывал. Думал, правосудие разберется. Я не считал себя невиновным. Но есть смягчающее обстоятельство — явка с повинной. На суде посчитали, что у нас была преступная группа — я с подельником. Но это не организованная группа. Усугубляющих вину обстоятельств не было. И вообще, нас осудили не за убийство человека, а за убийство… трупа!

— В каком смысле — трупа?

— А в таком смысле, что мы думали — убили его. А на самом деле не убили — он был еще живой. Но лежал не шевелился. И у нас первой мыслью было скрыть следы убийства. Мы решили инсценировать его самоубийство: взяли труп, вынесли на балкон и сбросили…

— С какого этажа?

— С четвертого. Был час ночи. Мы его сбросили, потом спустились вниз, вышли из подъезда…

— Зачем вышли-то?

— Чтобы посмотреть на убитого…

— Ну и что, посмотрели?

— Да, вместе с нами из подъезда вышла бабка — соседка. Оказалось, что она все видела. А потом судмедэксперт дал заключение: на тот момент, когда мы его сбрасывали, он был еще живой. Но мы-то полагали, что он мертвый.

— А если бы вы знали, что он — живой?

— Вызвал бы «скорую». Может быть. Впрочем, не знаю, мы убили такую мразь…

— Вы не раскаиваетесь?

— А в чем мне раскаиваться? У нас произошло убийство по неосторожности… Потом был суд, на котором — ни слова о потерпевшем: что он трижды судим, был на учете у нарколога, имел вторую степень алкоголизма. Меня же судили, словно киллера, по 105-й статье, части второй, пункту «ж». Хотя я не говорю, что я невиновен. Но я не хочу быть на одной планке с отморозками, я не такой, а суд в этом не разобрался. Меня судил один человек — судья. И двое кивал сидели. А должен был судить суд присяжных заседателей, такие вот дела… И вообще, если разобраться, так я сам себя наказал. У меня умерла мама 26 декабря, а в январе — бабушка. Суд провели 22 февраля, тогда я еще подумал: как не 23 февраля — в День Советской армии? Специально для меня — кадрового военного. Вот было бы… забавно! После суда я написал письмо президенту и министру обороны с просьбой направить меня в действующую армию на Северный Кавказ, чтобы искупить свою вину. Из министерства пришел ответ: контракт со мной можно заключить только после отбытия срока наказания. Спрашивается, какой контракт? Я ведь просил в порядке помилования направить в армию.

— В зоне трудно адаптироваться?

— Я бы не сказал. В зоне такой же мир, как на воле. В том смысле, что все мы живем на одной земле. Только сейчас нас огородили высоким забором. В зоне смотрят, кем ты раньше был. Если был нормальным человеком, то будешь жить нормально и в зоне.

— Значит, к зоне можно привыкнуть?

— Так тоже нельзя сказать. К неволе привыкнуть нельзя. Какие бы условия здесь ни были. Привыкнуть — это значит забыть то, что было до этого, до зоны.

— Вам снятся сны?

— Да, снится дом. Снится мама. И вообще… я не верю… что она умерла. Просто я… очень давно… не видел ее.

Часть 5

Жизнь после жизни

С простреленной головой

Гулянка в карауле. — Земляк с вышки. — По дороге на озеро. — Автомат, спрятанный в куртке. — Три минуты и вся жизнь. — Приказ: «Уничтожить!» — Сбитый вертолёт. — «Мне снесло половину черепа». — 15 статей Уголовного кодекса. — «Я приду и убью тебя».

— Я был с подельником, нас брали ОМОН, СОБР и военная часть, где мы служили, — говорит бывший солдат-срочник З. — Потом мне вменили пятнадцать статей Уголовного кодекса, включая покушение на жизнь сотрудника милиции, взятие заложников, разбой…

Осужденный З.

— Сам я из Ростовской области, из города Таганрога. Маленький курортный городишко на берегу Азовского моря. Откуда меня призвали на службу в армию. Я отслужил немножко больше года… Не знаю, что тут еще рассказывать.

— Рассказывай по порядку. Это первая судимость? Приводы в милицию раньше были, до службы в армии?

— Конечно. Правда, у меня отец сам милиционер. Можно сказать, отмазывал. В основном это были драки.

— Ваша семья была благополучной?

— Да. У меня две сестры — старшая и младшая. И старший брат. Отец и мать. У всех высшее образование. Сестра пишет сейчас докторскую диссертацию. Брат живет в Москве. В свое время он тоже закончил институт, работал в банке, уехал в Москву и открыл собственное дело.

— Если бы из армии ты не попал в колонию, чем бы потом занимался?

— Пошел бы в милицию. По материнской линии мой двоюродный дядька работает в уголовном розыске — вот к нему бы пошел…

— В армии в каких войсках служил?

— Я попал в ОБОН — отдельный батальон особого назначения. Нас готовили для «горячих точек», тренировали…

— В каком году тебя призвали?

— В 1996-м. Больше года я прослужил, потом меня осудили. Сначала на десять лет. Я бумаги писал, и два года мне скинули. Сейчас получается восемь лет. На тот момент, когда вышла амнистия, я сидел в СУОНе — это строгие условия отбывания наказания. Я был злостным нарушителем режима содержания.

— Что ты нарушал?

— Так, ничего… по подъему один раз не встал. Я уже не помню, это был 1998 год, когда я приехал в колонию. В 1999 году ушел на СУОН, а в 2001 году вышел оттуда.

— Вернемся к армии. Что там произошло с тобой? За что ты получил срок?

— Погулять ушел с автоматом. Точнее, я без автомата был, а мой подельник — с автоматом. На посту стоял. Внутренний караул части. Охранял склады вооружений. Он на вышке стоял, а я в караульном помещении водку пил с начкаром. У нас в начальники караула заступал замкомвзвода — старший сержант — мы с ним друзья были. И там праздник отмечали какой-то… Перебрал я маленько, пошел к земляку своему, на вышку, говорю: «Пойдем со мной, погуляем». И он пошел погулять. Со мной. В самоволку мы вообще каждый день ходили. Многие ходили… кому было куда идти! Наш батальон стоял в самом городе, вокруг частный сектор. Мы вышли, и я сразу у него забрал автомат. Вроде как ближе к сердцу, подумал, так безопаснее будет.

— А что же земляк? Так просто отдал автомат?

— Он совсем пьяный был. Я ведь ему бутылку спирта подарил…

— И куда же вы пошли?

— К девушке моей — у меня девушка там была. Недалеко жила. Пришли, немножко погуляли и дальше пошли. В пару домов зашли, посидели… Купаться я захотел — лето было, жарко — за город мы уже выехали, за Красноярск, на озеро Кардач.

— На чем выехали?

— На машине. По пути поймали…

— И вы оба были в форме и с автоматом?

— Нет, мы уже переоделись.

— Автомат при вас был?

— Да.

— Водитель не испугался?

— Не знаю. Я его не спрашивал, испугался он или нет. Так-то мы с ним ничего не сделали. Я попросил его, чтобы он за город нас вывез. И все.

— А деньги были расплатиться?

— Нет. Мы за город выехали, он поехал обратно в город, а мы пешком пошли. На озеро. Купаться. По дороге увидели бабульку с дедулькой, на «Москвиче-412», на природу приехали, отдыхали. Жарко было, я к ним подошел, попросил воды попить. А у меня автомат в куртке, в кожаной, был завернут. Дедок, похоже, военный был. По очертаниям увидел, что это оружие в куртке завернуто. Мы у них воду попили и ушли. А на озеро пришли — я успел только сигарету скурить — уже окружают! Машины начали подъезжать… Там местность ровная, поля кругом, укрыться негде. Нас взяли в кольцо, предложили сдаться. Я не захотел. Решил не сдаваться. Оказал сопротивление. Начал отстреливаться от них. Они мне дали три минуты подумать… Это были три воинские части, включая мою. Группа ОМОНа, группа СОБРа. И с Новосибирска прилетел главнокомандующий внутренними войсками, фамилию не помню. Близко не подходили. Метров восемьсот они от нас были. Но я первым огонь не открывал. Первые они начали. А я специально ни в кого не целился. Вообще, как все получилось? Как только нас оцепили, со мной разговаривал подполковник из нашей дивизии. Он сказал, что если я через три минуты не сдамся, то на вертолете прилетят собровцы — у них будет приказ на уничтожение. Ну я помахал ему рукой, что мы не будем сдаваться. Прилетел вертолет — «корова» МИ-8 — сделал два круга. Они по инструкции сначала делают два круга, потом зависают и высаживают людей. Мы сразу в камыши! Чтобы нас было хуже видно. Вертолет завис над озером. Дверь открылась, и они с ручного пулемета начали стрелять. Я в ответ — по ним. Стрелял по винту и в машинное отделение. Видимо, зацепил, и вертолет улетел. А потом я выстрелил в себя, в подбородок. Это уже когда они всерьез решили меня уничтожить. Думаю, все равно живым не дамся. И правильно, кстати, сделал. Потому что я потерял сознание, потом долго лежал в реанимации, мне снесло половину черепа, которую восстановили с помощью вставной пластины. Потом в психушке меня держали. Зато теперь я живой и, можно сказать, здоровый. А вот что сделали с моим подельником… Из-за меня его «чуть-чуть» допрашивали… последнее здоровье отняли. Пока я лечился, с него показания брали. Поотбивали всё, что можно. Так что я еще легко отделался. Самое интересное, что когда я выстрелил, я подумал сначала, что была осечка. Потому что сознание потерял только на несколько минут и почти сразу пришел в себя. Только звука не было: ничего не слышал. И вижу, что кровью захлебываюсь. Помню, как меня до города везли, в реанимацию поднимали, и уже на операционном столе я «отъехал». На пятые сутки пришел в сознание… Мне зашивали подбородок, язык, небо. Десны сшивали. В носу что-то сшивали. Глаз у меня левый мертвый, не видит. Левая сторона мозга зацеплена. Если по медицине, то у человека работает в основном правая сторона мозга. Так что все нормально, легко отделался. Отдыхаю постоянно. Бывает резкая боль в голове: словно кто-то что-то ковыряет там… Привык. Она недолго длится, минут десять-пятнадцать. Сначала я не разговаривал — разучился. Меня в психушке учили говорить. Я лежал в психоневрологическом отделении. Мне дали вторую группу инвалидности. Оттуда отправили в тюрьму. Сначала следствие было, почти год длилось. Мне вменяли пятнадцать статей Уголовного кодекса, в том числе 317-ю статью — покушение на жизнь сотрудника милиции, находящегося при исполнении. Один майор — командир группы ОМОНа — пострадал от моих выстрелов. Я его зацепил. И боец один пострадал. Но все остались живые. У меня трупов нет. Еще была статья — взятие заложников, разбой…

— А каких заложников вы брали?

— Эту статью потом перебили на другую — «Незаконное лишение свободы». Я стал объяснять, что никаких заложников мы не захватывали. Потому что если бы мы захватили, мы бы требовали чего-нибудь. А незаконное лишение свободы приписали к тем случаям, когда мы заходили после моей девушки еще в два дома. Там разбой присовокупили, потому что мы вещи забрали переодеться.

— То есть в этих домах жили незнакомые люди?

— Да. Надо же было переодеться. Не ходить же в военной форме. Но вели мы себя культурно. Я зашел, поздоровался, попросил спортивный костюм и кожаную куртку. Они мне дали. Я сказал спасибо, распрощался и ушел. По закону это вышла 62-я статья, то есть разбой. Еще мне вменяли статью «Угроза жизни убийством». Мы ночью шли, в одном доме горел свет. Мы зашли, чтобы переночевать. Когда уходили, я сказал хозяину: «Если ты за нас кому-нибудь расскажешь, я приду и убью тебя». По совокупности всех статей, мне хотели дать высшую меру. И меня уже вывезли на тюрьму, но заступились за меня мои командиры — комбриг, комбат, командир роты и командир взвода. Писали ходатайство за меня. Москва отменила решение первой инстанции, и мое дело передали в другую прокуратуру. Было проведено доследование, и в оконцовке дали десять лет.

— Объясни, зачем ты все-таки ушел из военной части? Были проблемы?

— Нет, проблем не было. На то время я уже не был «духом», то есть молодым солдатом. Я уже сам учил молодых… Служить мне нравилось. Ну а ушел я по одной причине — личной. А подельник мне просто под руку подвернулся. Из-за того, что у него был автомат, который я себе взял. Поэтому, можно сказать, что он ни за что пострадал. Он тоже, кстати, сидит в этой зоне, но только в другом отряде. У него срок меньше, он скоро должен выйти на условно-досрочное освобождение. Я с ним разговаривал недавно.

— Родные к тебе на свидания приезжают?

— Нет. Почти все отказались поддерживать со мной отношения. Одна мать только пишет. Но я ни о чем не жалею. Что сделал, то сделал. Обратно ничего не вернешь. А то, что оказался в колонии, это своего рода тоже хорошая школа. Большая школа. Тут многому можно научиться. Например, научиться разбираться в людях. Пройдя эту школу и выйдя за забор, ты уже будешь знать, пообщавшись с человеком, что это за человек. Это школа жизни. Тут, как и в армии, выживают. Кто-то доходит до дембеля, то есть освобождается, а кто-то и здесь остается — его в ящик заколачивают. Здоровье не вывозит его… При мне тут двое уже умерли. Один от язвы желудка, и другой тоже — на больницу повезли, не доехал… Так что зону можно сравнить с армией. Почти одно и то же. В этом смысле я ничего не потерял. Единственное, в армии можно было уйти за забор, а здесь — нет.

— Получается, что армию довели до уровня зоны? Или все наоборот: зону довели до уровня армии?

— В армии тоже разные части бывают. В нашей части был полнейший бардак. Пили, когда хотели. Ходили гулять, когда хотели. Многое себе позволяли… На суде я признал, что похитил оружие, насильно забрал патроны у сослуживца, признал грабеж, признал сопротивление сотрудникам силовых органов. Еще мне хотели приписать дезертирство, но этого я не признал. На суде я сказал, что от службы не отказывался. Я убегал не для того, чтобы не служить, а просто ушел… мне нужно было решить свои вопросы.

— Ну и как, решил эти вопросы?

— Наполовину. Надо будет доделывать.

— В каком смысле доделывать? Ты уже оказался в зоне. Выйти и доделать, чтобы еще один срок получить?

— Ну… там все по-другому будет.

«Очнулся. Живой! Теперь меня посадят!»

Детские обиды. — Измена любимой девушки. — Стрельба по живой мишени. — «У меня была такая ненависть, такая злоба…»

Бывший милиционер рассказывает:

— Очнулся я уже в больнице. И тут я понял, что после своего преступления попаду в ад. Потому что я убил человека, а потом застрелился сам.

Осужденный У.

— На свободе я был атеистом, а в колонии я уверовал и поклялся перед Господом. Теперь я понимаю, что Бог воздействовал на меня уже давно. Некоторые вещи, которые делали другие люди, были для меня неприемлемы. Кто-то может подраться или что-то спокойно украсть, а у меня не получалось такое. То есть мне было бы за это очень стыдно, больно, неприятно. Это все у меня началось в юношеские годы. В школе я учился кое-как. Окончил восемь классов, и, так как у меня не складывались отношения со сверстниками, я пошел работать.

— В каком смысле — не складывались отношения? И по какой причине?

— Ну, знаете, я человек по характеру мягкий, а этим пользовались окружающие. Постоянно давили на меня. Старались унизить. Во многом я сам виноват, конечно. Для меня было неприемлемо причинить кому-то боль, подраться. Хотя иной раз я себя ненавидел за то, что не мог постоять за себя.

— Куда вы пошли работать после восьмого класса?

— Я работал в 1-й городской больнице сперва лифтером, потом санитаром.

— В каком городе это было?

— В Тюмени. Я работал до тех пор, пока меня не призвали в армию. Попал во внутренние войска. Когда я демобилизовался и вернулся домой, мне по почте пришло приглашение устроиться на работу в отдельный батальон патрульно-постовой службы. Я пришел в отдел кадров. Мне дали направление на медкомиссию, которую я прошел очень быстро, так как раньше работал в больнице. Потом меня направили в учебный центр на четыре месяца. Прошел обучение и начал работать. К поручениям старался относиться ответственно. По последнему году я даже был одним из лучших сотрудников милиции по своему батальону. За что неоднократно поощрялся. А потом произошел тот случай, из-за которого я оказался в колонии. Я познакомился с девушкой, которую полюбил. Собирался жениться на ней. Но потом обстоятельства сложились так, что появился другой человек…

— У кого появился?

— У нее. И этот человек очень сильно меня оскорбил. Унизил настолько сильно, что перенести это было для меня невыносимо. Он оскорбил меня перед любимой девушкой.

— Как он вас оскорбил?

— Так получилось, что накануне она была на дне рождения у подруги, там познакомилась с этим человеком. Он на следующий день приехал к ней домой. Я тоже был у нее в это время. Он предложил мне выйти поговорить, начал мне угрожать, оскорблять меня. Я даже вынужден был предупредить, что я сам сотрудник милиции и могу принять меры… Но, узнав это, он просто стал надсмехаться, он сам оказался тоже бывшим сотрудником милиции… Он стал меня унижать, уже не выбирая выражений. И девушка — моя девушка! — после всего этого пошла с ним!.. Это было для меня шоком. Перенести этого я не мог… В связи с чем у меня есть даже два заключения психологической экспертизы, что произошел кумулятивный аффект: в результате унижения, которого я не перенес, я через несколько дней взял оружие и убил этого человека.

— Где вы взяли оружие?

— На работе. Я получил свое табельное оружие… Сначала убил этого человека, после чего застрелился сам. Я выстрелил себе в рот, после чего пришел в себя уже в «скорой помощи». Пуля вышла в шею, не повредив никаких важных органов. Прошла по мягким тканям. Потом я опять потерял сознание. И во второй раз я очнулся уже в больнице. Первая мысль: живой! Вторая мысль: теперь меня посадят!.. И я пришел в такое отчаяние, что захотел даже выброситься в окно. Палата была на шестом этаже. Но сил подняться не было. И еще я почувствовал, что меня как будто кто-то держал. В тот же момент я понял, что я этого сделать не смогу. Словно кто-то мне поставил запрет. Я понял, что это Господь меня предупреждает: не делай! И у меня произошла переоценка ценностей. Если я раньше думал, что я не такой плохой человек, придерживающийся моральных принципов и для Бога приемлемый, и я надеялся после смерти попасть на небо, а тут понял, что после своего преступления выхода у меня нет — попаду в ад. Небо для меня закрылось. Через несколько дней меня перевели в больницу при исправительной колонии № 4 города Тюмени. Это была областная больница для осужденных. Меня закрыли в одиночной камере как подследственного. После курса лечения меня перевели в СИЗО, где я готовился к суду. Меня свозили на «пятиминутку» — психологическую экспертизу. В заключении написали, что я совершил преступление в состоянии физиологического аффекта кумулятивного направления. То есть в состоянии сильного душевного волнения, вызванного противоправными действиями самого потерпевшего. Потом меня перевели в психоневрологическое отделение, где я прошел более комплексное обследование. Здесь тоже заключили, что имел место физиологический аффект. После чего был суд. Но суд не признал физиологический аффект по статье 107-й, то есть как квалифицирующий признак, но использовали это как смягчающее обстоятельство по статье 105-й. И мне дали самый минимальный срок.

— Как получилось, что, взяв на работе оружие, вы спокойно ушли со службы и вас никто не хватился?

— На тот момент я находился в отпуске. А у нас было так заведено, что, перед тем как идти в отпуск, необходимо было привести оружие в нормальное состояние. Я получил оружие, чтобы почистить его. И с оружием пошел разбираться с тем человеком.

— Патроны тоже выдали?

— Да, выдали. То есть я получил всё, что было положено выдать.

— Где вы рассчитывали встретить своего обидчика?

— Я пошел к своей подруге. Я знал, что он туда придет. Я знал, что столкнусь с ним там. Я пришел первым. Потом он пришел. Я сразу вышел к нему навстречу. Чтобы разобраться с ним.

— О чем вы с ним разговаривали?

— Да я даже разговаривать не стал! У меня была такая ненависть, такая злоба… Я просто достал пистолет и стал стрелять.

— Сколько раз выстрелил?

— Пять раз.

— Сразу убил?

— Да, должно быть, потому что все пули пошли по жизненно важным органам.

— Когда вы попытались застрелиться?

— Сразу же.

— В этой же квартире?

— Нет, на улице.

— А где была ваша девушка?

— Она осталась в квартире.

— Разве она не выбежала?

— Я только одно помню: когда мое сознание потухало, она была рядом.

— Значит, она все это видела?

— Точно я не знаю. Навряд ли она все видела. Потому что я совершил убийство на улице. Он шел по улице, и я вышел из квартиры к нему навстречу, тоже на улицу. Там все и произошло. Я убил его, и у меня наступило какое-то безразличное ко всему состояние. Потухшее. Бессильное. И я выстрелил в себя. Сейчас у меня повреждены нервные окончания. Один глаз стал меньше видеть. При резкой смене погоды начинает болеть правая половина головы. Глаз начинает закрываться. Но я считаю, что все-таки легко отделался. А вообще я не люблю об этом вспоминать. Потому что это мое бесчестие, позор. И здесь я хочу сказать о Господе, который, несмотря на то что я такой преступник и убийца, показал мне иной путь для жизни. Дело в том, что, когда я находился в тюрьме, мне дали переписать молитву «Отче наш». Я ее вызубрил. А перед судом я обратился к Богу с такими словами: «Я понимаю, что совершил преступление, и понимаю, что должен понести наказание. Но пусть мне дадут срок не десять лет, а хотя бы шесть». Так меня суд и приговорил к шести годам.

— Вам письма из дома приходят?

— Да, приходят. Родные ждут, что я пойду на условно-досрочное освобождение.

— Город свой вспоминаете?

— А зачем? Пока я здесь нахожусь, я должен жить именно тем, с чем я здесь сталкиваюсь. Я — преступник, отбывающий наказание. На суде я признал свою вину.

— Кстати, на суде были ваши коллеги по службе? Какую оценку они дали тому, что вы взяли табельный пистолет и пошли убивать?

— Дело в том, что из-за моего преступления пострадало очень много людей. Человек, который находился в дежурной смене и выдал мне пистолет, он был уволен. Пострадал даже заместитель начальника ГУВД области, которому объявили выговор. Хотя все эти люди были совершенно не причастны к моему преступлению. И от этого было тоже тошно и противно, что я причинил им неприятности. На суде была мать убитого. Сколько ей горя я принес. Но слава Богу, что Господь открывает нам глаза на наше безумие.

Часть 6

Homo homini lupus est

Роковая перебранка

Трагедия на День города. — «Они вернулись уже с монтировкой». — Рембо в синяках. — «В камере СИЗО оказалось много знакомых».

Преступление бывшего милиционера Х. укладывается в четыре слова: бил, бил и убил. Спрашиваю его: жалеет он о происшедшем?

— Затрудняюсь ответить. В той ситуации у меня не было времени даже подумать. На месте потерпевшего мог оказаться я.

Осужденный Х.

— Я работал в УВД Магаданской области, в отдельной роте конвойной службы. Конвоировал подследственных из СИЗО на судебные заседания и обратно — после суда в СИЗО.

— За что вас посадили?

— Праздновали День города… Отмечал праздник дома, со своей невестой. У нас были гости, тоже сотрудники милиции. Ну вот… случилась перепалка с проходившими мимо нашего дома…

— А какой был этаж?

— Третий. Лето, окна открыты…

— Как же вы могли поссориться с ними с третьего этажа?

— Наши девушки вышли на улицу покурить, и я просто оказался свидетелем того, что завязалась у них перебранка с двумя нетрезвыми людьми. Вступился сверху, из окна… открытого… в разговор. Сказал, чтобы уходили. Кончилось тем, что нам пообещали: «Мы еще вернемся». Никто, конечно, значения этому не придал, потому что и с той стороны были пьяные, и мы сами были нетрезвыми. А они действительно вернулись, только уже не вдвоем, а вчетвером, и с монтировкой. Пришли разбираться по поводу того, что мы якобы ведем себя вызывающе. Дело дошло до драки, после которой один умер на следующий день в больнице, а другой… под утро где-то оклемался… Еще двое успели убежать. Нас трое мужчин было в компании, мы сами вызвали «скорую»… Сначала пытались уладить конфликт мирно. По крайней мере, я спускался с одним из них на этаж ниже, на площадке разговаривали, пришли к согласию, а уж когда поднялись, я увидел, что замахнулись на мою девушку, и я вступился… бил руками, ногами… потом суд посчитал, что это я один его убил. Вообще по делу я проходил один… сделали из меня такого Рембо! Первый допрос был на следующий день. Меня допросили в качестве свидетеля. Я не отрицал, что участвовал в драке: у меня же на лице синяки были… В то время как мои друзья сказали, что они в драке не участвовали. Дальше меня допрашивали уже как подозреваемого, а через неделю закрыли в СИЗО. До обеда я был еще на работе, а после обеда вызвали в прокуратуру: очередной допрос, и мера пресечения — арест. Подавленность была страшная… Меня ведь когда привезли в СИЗО, сразу закрыли в «стакан» — это метр на метр пространство, дверь с глазком. Я простоял там часа полтора. Было время осмыслить, что меня арестовали и теперь у меня начнется совсем другая жизнь. За решеткой. И я даже настроил себя, что это — надолго.

— Как отнеслась к этому ваша девушка? Письма пишет?

— Да, сначала переписывались, хотя… Магадан небольшой город, пошли слухи, и мою девушку, конечно, все это психологически травмировало. В довершение, ее тоже уволили из органов…

— Она работала в милиции?

— Да.

— А ее-то за что уволили?

— За дискредитацию звания сотрудника милиции. Имелось в виду, что все, кто был в нашей компании в тот день, дискредитировали свое звание сотрудника правоохранительных органов. И всех впоследствии уволили.

— Включая ваших друзей, которые не участвовали в драке?

— Да.

— Сейчас девушка пишет?

— Нет, она уже вышла замуж. В принципе, я не сужу ее за это. Ну, что делать…

— Помните, как в «Джентльменах удачи» в первый раз Леонова завели в пустую камеру, и у него от страха глаза полезли на лоб, когда он услышал за дверью топот десятков ног — это возвращались с работы уголовники. А что вас поразило в самые первые часы пребывания за решеткой?

— Поразило, что в СИЗО, в камере небольших размеров, оказалось много народу. Да еще везде веревки натянуты — белье сушится. Меня сразу спросили, за что попал. Всех интересует, с кем придется сидеть в одной камере… Да нормально все было, никто пальцы не гнул, потому что камера — для бывших сотрудников. Очень много оказалось знакомых: кого знал лично, кого — заочно.

— Говорят, сколько человек живет, столько и учится: ошибки тоже воспитывают… То, что произошло с вами, чему-то научило?

— Трудно сказать… так получилось, что я совершил преступление, и я не думал…

— Жалеете? Можно было избежать преступления?

— Если я не буду жалеть… Не знаю. Затрудняюсь ответить. В той ситуации у меня не было времени даже подумать. На месте потерпевшего мог оказаться я.

Испорченный праздник

Буйный тесть. — Восемнадцать ножевых ранений. — «Я в тюрьму попал не с погон». — Жертва не снится. — «В колонию попадают, в основном, рядовые».

— В один прекрасный день у меня просто не выдержали нервы, — говорит осужденный Г. — И когда мне попал в руки нож — это судьба…

Оставив лежащего в коридоре тестя, он зашел в комнату и сказал: «По-моему, я его убил».

Осужденный Г.

— В колонию я попал за убийство, которое совершил полгода назад. Следствие прошло быстро, потому что я был полностью в признании. Я знаю людей, которые по три года находятся под следствием, поскольку не соглашаются с обвинениями. А я сразу согласился. Осудили меня на девять лет лишения свободы. Когда освобожусь, мне будет сорок семь лет.

— Откуда вы родом?

— Из Красноярского края. Правда, родился я в Амурской области. Но мне был один год, когда мать привезла меня в Красноярский край. В общем, в Красноярске я и вырос.

— Где вы работали?

— В УВД. Ездил сопровождающим в поездах — в составе наряда милиции. Пресекали беспорядки, пьянки.

— Какие-то интересные случаи по работе запомнились?

— Да не было ничего запоминающегося.

— Оружие применяли?

— Мы ездили безоружными.

— В каком звании вы были?

— Я рядовой.

— Сколько вы прослужили в милиции?

— Два года.

— До работы в милиции чем занимались?

— Я десять лет на заводе отработал. Наступила перестройка, и нашу бригаду сократили. Мы оказались в административных отпусках. Вот, значит, работы нет, а мне предложили друзья, которые отработали в милиции по многу лет, пойти в милицию. Работа оказалась интересной — ездить, сопровождать… Мне понравилось. А в колонию я попал по бытовой статье. Тесть у меня… с последней женой, со второй, с первой я развелся… он сильно пил, часто очень, ну и жить не давал. В течение пяти лет я все это терпел, устал бороться с ним. Ну… как объяснить, что произошло. Это дело случая. У меня все это произошло совершенно случайно. Была очередная пьянка. Он на меня кинулся в драку. И случайно — просто чисто случайно — мне попал нож в руку. И я им ударил. Я его ударил восемнадцать раз. Я не помню, как вообще-то все это было. Куда я его бил… я просто не помню. В себя я пришел в тот момент, когда он уже упал.

— А жена была дома?

— И его жена, и моя жена — его дочь — обе дома были.

— Они пытались вас разнимать?

— Нет, все это произошло так быстро… Мать спала, а моя жена была в другой комнате.

— Она слышала крики?

— Вот именно, что он не кричал. Она только слышала шум. Но поскольку эти постоянные ссоры и ругань продолжались в течение пяти лет… то есть он как напьется, и начинается: не так ходишь, как говорится, не так летаешь… Придирался практически ко всему. И это в течение пяти лет, и почти каждый день. В квартире, в которой живешь. Пропадает желание вообще идти домой. Но приходится, так как — семья. Конечно, надо было вовремя уйти, пытался… Были варианты снять квартиру, но моя жена боялась оставить мать с ним.

— Дети у вас были?

— Да, был ребенок, двенадцати лет. У меня от первой жены еще ребенок. Мой родной сын. У второй-то был мне неродным.

— В народе говорят: все мы сильны задним умом. Как вы уже сейчас, спустя полгода, расцениваете то, что произошло тогда с вами?

— Ну, я все помню. Я сам же вызвал милицию, дождался, признался. Ничего не скрывал. И нож был на месте. Я сразу написал явку с повинной. И меня увезли в ИВС, там я пробыл десять дней. На одиннадцатый день увезли в СИЗО. Похоже, это судьба. Потому что я по-всякому пытался уйти от этого. Раньше я и милицию вызывал домой. До такой степени уже доходило, что к нам домой милиция просто не приезжала. Почему? Да потому, что очень часто вызывал. А что толку? Его заберут, он утром приходит, еще больше гонора, мол, штраф надо платить, давайте мне деньги, пойду уплачу. А вместо этого опять напивался, опять скандалил. То есть еще хуже получалось. Он жену свою пытался бить, даже не то что пытался, он в трезвом-то виде периодически ее бил… Ну, такой человек. На суде его жена, его сын и его дочь — моя жена — все они были на моей стороне. Претензий ко мне не имели и говорили только в мою пользу. Жена ездила ко мне в СИЗО, передачи привозила. И сейчас пишет письма. Моя теща тоже сама мне привозила передачи. И вообще, у меня была надежда, что на суде мне дадут не так много.

— Какие обстоятельства вы считали для себя смягчающими?

— Ну, не знаю, если смотреть по Уголовному кодексу, то у меня все обстоятельства были смягчающими. У меня получился нервный срыв. Все это накапливалось, накапливалось, и в один прекрасный день просто сорвался. Когда мне попал в руки нож — а он ко мне именно попал — это судьба… Вот у меня — действительно судьба! Я был в комнате, слышу, он на кухне кричит. Я уже привык к этому, и внимания не обращал. Потом он начал ломать мебель — кухонный стол. У меня уже нервы не выдержали, я захожу на кухню и говорю ему: «Ты бы хоть на праздник не портил нам настроение». А было как раз 1 Мая. И я продолжаю ему говорить, мол, зачем ты кухонный стол разломал. Попытался с ним нормально поговорить. Но это бесполезно… Я уже раньше сколько раз пробовал говорить с ним — бесполезно! И я пошел. У нас, как выйти из кухни, был небольшой коридорчик. В этом коридорчике стояла тумбочка, а над тумбочкой — зеркало. Он меня догоняет в коридоре и кидается в драку. И прижимает именно к этой тумбочке. А на ней лежал самодельный ножичек, который обычно носил с собой ребенок — он играл им во дворе с другими подростками в ножички. И вот я уперся рукой в эту тумбочку, и как раз — на нож! Как будто специально… И у меня сразу же, не знаю даже, как это назвать, перемкнуло что-то. В общем, я не помню, как все произошло. Я только начал приходить в себя в тот момент, когда он уже упал. Я тогда пошел в комнату и сказал: «По-моему, я его убил». Реакция родственников была бурной… Шок! И он родной им человек, и я вроде бы родной. Но все равно реакция была, в основном, не в его пользу. Да и вообще дело было совсем в другом, в том, что они теперь оставались одни. Себя же я не оправдываю. Да, виноват. Да, не сдержался. Я когда находился в СИЗО, то убедился, что процентов девяносто сидят за дело. Но есть и такие, кто сидит ни за что. А таких всего десять процентов. Я вам расскажу такую историю. Перед самой отправкой в колонию я познакомился в красноярском СИЗО с молодым парнем. Он окончил школу милиции, получил звание. Работал дознавателем. Его подставили. То есть он кому-то помешал, занимал должность, которая кому-то потребовалась. Там вообще не было состава преступления. А ему приписали взятку. Он задержал человека с пистолетом в руках, потом отпустил его. Уголовное дело не заводилось, потому что был отказной материал. Что происходит дальше? Этот человек приходит и предлагает ему взятку. Он доложил своему начальству, мол, что ему предлагают взятку. Начальство никаких действий не предприняло. И вот в один прекрасный день заходит в кабинет человек, кладет деньги на стол и быстро уходит из кабинета. Следом уже заходят, как их там правильно называть, по надзору за милицией. Ну вот, факт налицо: деньги на столе. Единственный плюс — не было отпечатков пальцев.

— Давайте поговорим о тех девяноста процентах, которые попадают за решетку за дело.

— Ну я ведь сидел в СИЗО в камере для бывших сотрудников. Так что говорить могу только о сотрудниках правоохранительных органов. Люди разные, как и среди гражданского населения. Но сотрудник милиции, который идет на преступление, хуже в том, что он использует форму, использует власть.

— Используя форму, он, возможно, надеется, что благодаря этому уйдет от ответственности?

— Нет, об ответственности он не думает.

— Попадали в вашу камеру какие-то высшие чины?

— Нет. В основном, рядовые. Были и офицеры, но значительно меньше.

— В отношениях рядовых и офицеров присутствовала какая-то субординация?

— Нет, в тюрьме все одинаковы.

— Может быть, кто-нибудь пытался поставить себя выше других?

— Да там не поставишь…

— Почему?

— Просто отвернутся от него, и кто его будет слушать — никто. Хотя можно и совсем не общаться. Специально никто ни к кому не лезет. Все думают об одном: как отсидеть срок.

— На вашей работе как расценили происшедшее? Что написали в характеристике?

— А я не работал в последнее время в милиции. Я не с погон в тюрьму попал. Уволился из милиции — сам ушел. На тот момент у меня было, можно сказать, частное предпринимательство. Но я не успел его зарегистрировать. В общем, в уголовном деле я фигурировал как безработный.

— В чем заключалось ваше частное предпринимательство?

— Я кормил людей. Делал дома пирожки и развозил по офисам, возле которых нет столовых. Приходилось много ездить, искать клиентов, договариваться, принимать заказы — дело хлопотное. Но окупалось с хорошей прибылью. Я прожил с этой семьей пять лет. Я ушел от первой семьи и оставил им все. То есть оставил все сыну — у меня сын уже взрослый, ему сейчас девятнадцать лет. Квартиру, дачу оставил. Собрал сумку и ушел. Первая жена не хотела со мной разводиться. Она развелась, уже когда меня посадили в СИЗО. Что я потерял, когда меня посадили? В материальном плане — свое предприятие. Которого я добивался. Которое я налаживал. Удар для меня большой. Я потерял все, что создавал своими руками. К чему стремился. О чем мечтал. Хотя я всегда был уверен в себе, и я всегда знал, что в тюрьму я никогда не попаду. Я был в этом убежден, потому что был законопослушным гражданином. На суде удивлялись: «Как же так, у тебя даже никогда не было приводов в милицию». Никто не верил, что я мог такое совершить. С моей стороны это все произошло неумышленно. Хотя считается умышленным убийством. Я его убил… Убил!.. На суде подтвердилось, что он пил часто, скандалил. Пять лет я терпел… и моральное унижение — как только грязью меня не поливали. Но я терпел, потому что любил эту женщину, хотел с ней жить, жить семьей… И уходил я, просто не выдерживал. Может быть, и в этот раз тоже надо было к кому-то уйти в гости — к кому-нибудь из друзей. Я бы ушел, но не успел.

— Иногда убийцам снятся их жертвы…

— Самое удивительное, мне он ни разу не снился. Хотя у меня были… сомнения. Просто я не имел права лишать жизни человека. Вот это меня угнетает. И всю жизнь будет угнетать. Я не раз думал об этом. На свободу я выйду только через девять лет!.. И в таком возрасте… Тут есть о чем подумать. Я выйду, и буду никому не нужен. Женщина, с которой я жил, она девять лет меня ждать не будет. Ребенок вырастет, у него появится своя семья. Я ему дал какую-то базу, остального в жизни он будет добиваться сам. И когда я выйду на свободу, приду к нему, он скажет: «Извини, но когда я добивался всего этого, тебя рядом со мной не было». Такая вот ситуация. Куда идти? К матери? Она живет у моей сестры, там без меня тесно. И где гарантия, что я, когда выйду, не совершу новое преступление? Потому что я потерял все: жену, квартиру, машину, гараж, дачу. С чего начинать жизнь на свободе? Вставать в очередь на биржу труда? Или открывать свое дело? Не так это просто… Любое дело начинается пусть с маленького, но криминала. И я тоже, когда делал пирожки, оформил документы на тещу, потому что пенсионеры не платят налоги. Святых людей нет. Просто возникают ситуации, когда без криминала не обойтись. В такие условия нас поставило современное государство. Я как человек, поживший в совдеповские времена, скажу так: в то время я никогда не думал искать на стороне какую-то работу. Где можно подработать, чтобы принести домой побольше денег, я не думал… Я знал, что мне на производстве заплатят вовремя зарплату. И такую зарплату, на которую я могу, там, съездить… ну, прокормить семью свою. Если мне это надо, я просто пойду и устроюсь еще на одну работу. И буду работать. А как сейчас происходит, в наших условиях? Молодой человек оканчивает школу. Хорошо, если у его родителей есть возможность содержать его в институте — он поступает и учится. А если нет возможности? Надо идти работать. Но куда? В коммерцию? Сейчас столько конкурентов, что выбиться просто невозможно. Надо где-то что-то делать… все это идет через нарушение закона. Молодежи сейчас особенно трудно. Раньше молодой человек мог прийти на завод, у него была цель, он знал: пусть через десять лет, но он заработает квартиру. Сейчас все заводы закрыты, зарплату нигде не платят. Чтобы открыть свое дело, нужен первоначальный капитал. А где его взять? Опять надежда на родителей…

— Когда человек вырастает, он уже сам должен помогать родителям.

— Вот поэтому у нас и преступность сейчас растет. Это очень серьезный вопрос. Человек еще не смог встать на ноги, а родители ему уже становятся помехой. Очень много таких преступлений… Это тоже своеобразный итог проводимой государством политики.

— Однако роль личности нельзя недооценивать. Фактически человек сам себя сажает в тюрьму: сначала он совершает преступление, а потом уже государство его наказывает.

— Если говорить о наказании, то мне кажется, что каждый человек, попадая в тюрьму, задумывается о своем преступлении. Я не встречал еще ни одного человека, который бы пришел и хвалился: «Да я, там, убил пятерых». Все осознают свою вину. Каждый переживает. Я сейчас думаю, какой вред я принес той семье, в которой совершил убийство близкого человека. Как она — женщина, с которой я жил, сейчас будет зарабатывать деньги? Хорошо, если она где-то устроится. Хорошо, если, пойдет у нее дело. А если не пойдет? Я сломал ей жизнь. Себе-то я не сломал: я проживу здесь. Государство меня здесь обеспечит. У меня девять лет срок, я этот срок вполне выдержу. Я нормальный, физически развитый, здоровый человек. Я просуществую здесь. Мне большого вреда это не принесет. Может быть, только в моральном плане.

Железнодорожный инцидент

Трое в форме. — Случайная ссора. — На мировую. — Роковые ступеньки. — «Я очнулся — поезд ушёл». — Смертельный удар. — Милиция вместо «Скорой». — «Нужна только подпись». — Недоучившийся следователь и запуганные свидетели.

В приговоре осужденному Л. написали: «Преднамеренно нанес тяжкие телесные повреждения».

— Вы согласны с такой формулировкой? — спрашиваю его.

— Да, я перестарался, переборщил.

Осужденный Л.

— Я родом из Екатеринбурга. Работал я сперва в военизированной пожарной части. А потом ее расформировали, и я перевелся в Управление по конвоированию при ГУИН по Свердловской области. Наша работа заключалась в том, что мы забирали из СИЗО подследственных и осужденных, а потом везли их по этапам в столыпинских вагонах.

— За что вас осудили?

— Мы приехали из очередной командировки. Сдали оружие. Поехали по домам. И в пригородном поезде у меня получился инцидент.

— Какой инцидент?

— Мы были втроем, в служебной форме. Мы ездили в форме, потому что на работе у нас не было помещения, чтобы переодеваться. Когда мы заходили в вагон, один из моих товарищей случайно наступил на ногу одному гражданину. Был сентябрь, пять часов утра. Было темно. Когда он наступил на ногу, тот человек стал материться. А я шел следом, говорю ему: «Извини, что так получилось. Сам видишь, что темно». — «Ну вот, форму понацепите и ходите туда-сюда. Шары задерете». Мы сели в конце вагона. Сели и выпили. Потому что у одного из нас был день рождения. В это время проводница зашла. Я говорю: «Пойдемте в другой вагон». Мы перешли, сидим спокойно. И тот гражданин тоже перешел и опять пристал к нам: «Вот, вы, такие-сякие, форму натянули и ходите тут по всем вагонам». Я говорю: «Уважаемый, мы же случайно на ногу тебе наступили. Во-вторых, мы же попросили у тебя прощения». — «Мне ваше прощение не нужно, идите вы к такой-то матери». Я говорю: «У моего товарища день рождения. Давай мировую, и разойдемся». Он выпить-то выпил, а потом всех нас опять послал. Я пошел в тамбур покурить, и он за мной пошел. Я говорю: «Давай покурим». — «Нет, я не курю, да и пошел ты вообще на…» У него все вот на этом сходилось, что мы — плохие люди. И в тамбуре он ударил меня по лицу. Я ему ответил. А когда поезд остановился, я решил его вывести на свежий воздух, чтобы он охладился. На ступеньках он запнулся, упал на землю, на бок, лежит, бурчит чего-то под нос. Я вышел ему помочь встать, взял его под руки, со спины, а он мне наотмашь ударил в висок. Ударил явно не кулаком, это сто процентов. В руке у него что-то было. Может, гравий, камни… Потому что я на какое-то время потерял сознание. Когда я очнулся, поезд уже ушел. И я сразу почувствовал, что у меня болит все тело. Пока я лежал без сознания, он все время бил меня. Пинал куда попало. У меня голова болела, спина болела. Я встал и тоже его ударил. Ударил так, что он упал. Мы были на какой-то маленькой станции. Он долго лежал, не приходя в сознание. Тогда я взвалил его себе на плечи и дотащил до автомобильной трассы. Было уже около семи часов утра. Я остановил проходивший автобус и сказал водителю: «Тут человека надо доставить в больницу». Он говорит: «Я никого никуда не повезу. У меня полный автобус народу. Мне надо ехать по маршруту». Я опять говорю: «Да никто никуда не поедет, пока не отвезем человека в больницу». В автобусе оказался сотрудник милиции. Он предъявил мне свое удостоверение, а я показал свое. Он сказал: «Сейчас никто никуда никого не повезет, так как все едут на работу». Я развожу руками и говорю: «Тут такое дело, человек без сознания». — «Ничего страшного. Сейчас я доеду до работы, позвоню в “скорую”, и “скорая” приедет». Я вернулся к этому потерпевшему. Сидел, ждал приезда «скорой». «Скорой» не было. Приехал милицейский уазик. С этим же милиционером. Он уже был в форме, видимо, службу уже принял. Спрашивает меня: «Он еще не в сознании?» Я говорю: «Нет». Погрузили его в уазик, увезли в больницу. На следующий день он скончался.

— А вы где были в то время, когда его повезли в больницу?

— Я поехал с ними. А потом меня отпустили. Я приехал домой и обратился в свою больницу. У меня оказалось сотрясение мозга. Мне дали больничный. На следующий день я позвонил на работу, чтобы сообщить, что нахожусь на больничном. А мне начальник отдела говорит: «Давай приезжай на работу. Надо кое-что порешать». Естественно, я понял, в чем дело. Приехал на работу, мне говорят: «Увольняйся задним числом». Я спрашиваю: «Почему задним?» — «Надо так». Там уже все бумаги были составлены. Нужна была только моя подпись. Мне говорят: «Если не хочешь, чтобы тебя уволили по статье, увольняйся сам. А если выкарабкаешься потом из этого дела, мы тебя обратно возьмем на работу. Восстановим». Я им сказал: «У вас все интересно так получается». Но больше спорить не стал, подписал бумаги и уехал домой. А потом меня вызвали на допрос. Арестовывать не стали. Отпустили по подписке. Два месяца я был на воле. Ездил на все следственные действия из дома. А потом пришел новый, совсем молодой следователь и сказал, что я должен изменить показания. Он сразу заявил, что случайностей не бывает и он уверен, что я совершил преднамеренное убийство. Следователь был практикантом, его со второго на третий курс перевели. И ему просто надо было меня посадить, так как это было его первое дело.

— Адвокат у вас был?

— Был. Но у этого следователя за спиной были очень сильные влиятельные люди, то есть родители и их знакомые. Он пытался воздействовать на меня через моих родственников — жену, сестру. Говорил им такие вещи, что со мной в тюрьме, на зоне могут сделать такое, что… Его отстранили сперва. Прокурор забрала у него уголовное дело. А через несколько дней ему дело вернули. Прокурору дали нагоняй, это я знаю из верных источников. Областной транспортный прокурор взял это дело под личный контроль.

— А какие показания дали свидетели, то есть ваши коллеги, с которыми вы ехали в одной электричке?

— Свидетели были разные. Там были проводники недовольны. Наговаривали всякое. А моих бывших сослуживцев следователь запугал до такой степени…

— К какому сроку вас приговорили?

— К семи годам строгого режима.

— Что написали в обвинительной части приговора?

— «Преднамеренно нанес тяжкие телесные повреждения».

— Вы согласны с такой формулировкой?

— Скажем так: да, я перестарался, переборщил. Но в то же время, когда он мне постоянно угрожал, твердил одно и то же: «Я тебя все равно убью!» — что мне оставалось делать? Тем более после того, как я очнулся. А я когда очнулся, у меня все болело. Как я должен был поступить? Куда-то убежать? Да любой мужик, который уважает себя, никуда бы не побежал. Тем более я был в форме.

— У погибшего была семья?

— Да, мать и две сестры. Жены у него не было. Хотя он всего на год младше меня. Я с 1972 года рождения, а он с 1973-го. На суде его мать и сестра выступили с убедительной просьбой, чтобы меня не сажали.

— Они так и сказали?

— Да.

— Чем они обосновали свою просьбу?

— Я не знаю. Про меня они сказали: «У него семья, ребенок. Пускай этот человек будет дома». От других людей я слышал о покойном, что он был очень самоуверенным человеком, который ставил себя выше всех. Особенно когда примет рюмочку-другую. Что он и доказал, когда подошел к нам троим в электричке и сказал: «Вы все вот такие-сякие».

— На суде были родственники с вашей стороны?

— Естественно.

— Как они восприняли то, что вы совершили?

— Они тоже видели беспредел со стороны следователя. У меня мать-старушка, она ездила ко мне на ИВС, хотя меня на ИВС и не было. Этот следователь сообщил родителям, что меня привезли на ИВС на следственные действия. Сообщил им, что они могут приехать, сделать для меня передачу. Мать приехала с сумками, а меня нет. А следователь потом с улыбкой на лице заявил: «Это не моя вина». Ну как не его вина? Он знал, что меня в ИВС нет.

— Какими были первые впечатления от колонии?

— Замкнутое пространство. И не знаешь, что ждет тебя впереди. Меня ведь сначала поместили в карантин и только потом вывели в зону.

— Когда вывели в зону, что бросилось в глаза в первую очередь?

— Я увидел… людей! Кстати, немало здесь хороших людей. Я даже знаю несколько человек, которые сидят в зоне, но никакого преступления не совершали. И они до сих пор пытаются бороться с правосудием. Если оно есть… Его нет в нашей стране! Очень редко, когда следствие от начала и до конца разберется во всех подробностях дела. А если перед ними сидит бывший сотрудник правоохранительных органов, так следствие только руки потирает. Это же очень хорошо, когда попал на крючок бывший сотрудник. Надо его хорошенечко раскрутить. А прокурорским работникам это тем более хорошо. Все изображают активную деятельность по разоблачению очередного «оборотня». Но я хочу сказать о тех хороших людях, которых здесь немало. Любой может оказаться под градусом, что-то совершить. Оступился человек. Но он потом в полном объеме осознает свои действия. Он признается, что поступил неправильно. Он в душе остался нормальным человеком. И таких в зоне большинство. Они раскаиваются. Я тоже раскаиваюсь. Я не хотел, чтобы пострадавший умирал. Я вообще никак не думал об этом. Просто защищал себя. В том же законе написано, что любой гражданин имеет право на защиту.

— В каком звании вы были?

— Старший сержант.

— Долго собирались служить в органах?

— До конца.

— Жалеете, что пришлось уйти со службы?

— Да не пришлось, а помогли уйти.

— В колонии к чему труднее всего адаптироваться?

— К плохим людям. Есть здесь и такие. Здесь у нас совсем другая жизнь, чем на воле. Ты можешь на воле с плохим человеком не общаться. Можно просто отойти от него. А в зоне закрытое пространство. Хочешь не хочешь, приходится общаться.

— В колонии есть свои неписаные законы?

— Здесь совсем другие условия, чем на бытовых колониях, где есть положенцы. В нашей колонии основная масса осужденных старается жить по нормальным человеческим правилам. То есть никуда не лезть.

— Что значит «никуда не лезть»?

— Некоторые осужденные находятся в постоянных конфликтах с администрацией. У кого-то бывают стычки в отряде, с другими осужденными. Любой конфликт, с осужденным или администрацией, является нарушением порядка, за что может последовать наказание: ШИЗО, ПКТ, СУОН.

— Из-за чего осужденные могут ссориться между собой?

— Кто-то на кого-то не так посмотрел. В итоге — потасовка.

— В основной массе, за какие преступления здесь сидят?

— За особо тяжкие.

— Не смущает, что вокруг столько злодеев?

— Поначалу это сильно давило. Но со временем ко всему привыкаешь.

Случай после дежурной смены

— Город у нас маленький, слухи передаются быстро, — вздыхает осужденный Д. — И мое уголовное дело получило большой общественный резонанс. У нас на работе было собрание, где меня объявили «оборотнем в погонах».

Осужденный Д.

— Я проживал в городе Артеме Приморского края. Работал в милиции. В колонию попал, можно сказать, случайно. За обычную драку. И вместо того чтобы доставить того человека в отделение милиции, мы разошлись в разные стороны.

— Это произошло в рабочее время?

— Нет, в свободное. После работы. Мы возвращались домой.

— Вы были в гражданской одежде?

— Нет, в служебной форме.

— В какой должности вы работали?

— Начинал я службу в конвое, потом был помощником оперативного дежурного в отделе милиции, а затем перевелся в отдел вневедомственной охраны.

— Работа вам нравилась?

— Да.

— Приходилось применять оружие?

— Конечно. На задержании.

— По вашей работе были случаи, которыми вы могли бы гордиться? Например, задерживали матерого бандита…

— Случаев много было, всех не упомнишь. По крайней мере, у себя в отделе я был лучшим по задержанию.

— Расскажите о драке, за которую вас посадили.

— Мы ехали в машине с работы втроем, поскольку в одном районе все жили. По дороге увидели мужчину, который выходил из частного сектора, где жили цыгане, которые продавали наркотики. На просьбу предъявить документы он не отреагировал. И на этой почве произошла драка. Но вместо того чтобы доставить его в отделение, как положено, мы разошлись в разные стороны.

— Почему же вы не доставили его в отделение?

— У вас бывали такие моменты, когда вы что-то делаете, потом психуете, бросаете и отходите в другую сторону? Так и у нас получилось. Вот представьте, что мы ехали после ночной смены. Заметили мужчину, остановились, выяснили, что ничего критического не происходит, и уехали. А потом, через пять-десять минут, вернулись, но его уже не было.

— Что-то не совсем понятно, зачем вы вернулись.

— Получилось так, что я нанес ему тяжкие телесные повреждения, повлекшие смерть по неосторожности.

— Так он сразу же умер?

— Почему сразу же? Когда мы уезжали, он сидел, матерился. Но мы уехали. Высадили третьего человека и вдвоем вернулись обратно. Поискали того мужика, но его нигде не было. Через месяц его нашли совсем другие люди, совсем в другом месте, уже мертвого. Завели уголовное дело по факту убийства и выяснили, что три милиционера ехали на машине, остановились, посадили этого мужика в свою машину и куда-то увезли. Прохожие запомнили цвет и марку машины. А в милиции только у одного человека была машина такого цвета и марки. Так нас и вычислили.

— Но вы же говорите, что не сажали его в машину.

— Я расскажу, как все получилось. Мы посадили его в машину, повезли. Потом я прошу водителя: «Остановись, я выйду. По малой нужде». И задержанный говорит: «Командир, мне тоже надо выйти». Ну вышел так вышел. А как только он вышел, то кинулся на меня. Судмедэкспертиза потом подтвердила, что он был в нетрезвом состоянии. Спустя месяц мне предъявили обвинение. А двое моих коллег, остававшихся в машине, пошли как свидетели преступления.

— Какой резонанс по факту случившегося был на вашей работе?

— Ну представьте себе, что меня там все очень хорошо знали. И жену мою тоже знали, она работала следователем в нашем управлении. А когда меня привезли в изолятор временного содержания, там тоже все знакомые. Потому что я два с половиной года проработал в конвойной службе при изоляторе. Город у нас маленький, слухи передаются быстро. И мое уголовное дело получило большой общественный резонанс. У нас на работе было собрание, где меня объявили «оборотнем в погонах».

— Как вы сами оцениваете то, что произошло с вами? Можно ли было избежать трагической развязки драки?

— Можно было. Если бы я позволил, чтобы он меня избил, а не я его.

— А мирным путем не пытались решить конфликт?

— Человек кинулся на меня. Драться. Либо я даю сдачи и выигрываю, либо не даю сдачи и проигрываю. Тем более что нас учили: сотрудник милиции с синяком — это не сотрудник милиции, это позор.

— В вашем уголовном деле были смягчающие обстоятельства? Ваши коллеги, остававшиеся в машине, впоследствии подтвердили, что драку начали не вы?

— Перед судом этим двоим свидетелям сказали, что я сознался в убийстве, а их тяну как соучастников. Я знаю, что это им говорили. В итоге на суде они давали те показания, которые от них хотели услышать. Меня осудили и направили отбывать наказание в бригаду хозобслуги при межобластной больнице для осужденных. Эта больница находится на территории владивостокской тюрьмы. В бригаде была самая разная публика. Был даже адмирал флота. И попался мне человек, которому дали пять лет общего режима за двух дохлых курей. У него на иждивении были двое детей. Он не мог никуда устроиться на работу. А если государство не могло его ничем обеспечить, он и пошел на кражу. Такая же ситуация и у меня может сложиться. Вот мне через один год и пять месяцев подойдет конец срока. А я не знаю, куда пойду. Нужен ли я кому? Какому предприятию? Чтобы приняли меня с распростертыми объятиями? Да никому я не нужен. Даже жене, которая написала в письме, что разводится со мной.

— Все равно на воле вы будете чем-то заниматься…

— Хотел бы обратно в милицию.

— В самом деле?

— Да нет, это шутка. Понимаете, я столкнулся с тем, как относится государство к тем людям, которые защищают его интересы. Если человек немножко оступился, тут же дается команда: «Посадить!» И никаких шансов для человека не оставляют. Вот у меня за пять лет работы в милиции не было ни одного взыскания. Одни благодарности были. Денежные премии были. Вот если бы меня не посадили, то в том же году меня признали бы лучшим по отделу охраны. У нас раз в полгода проходил конкурс на лучший экипаж, который больше других раскроет преступлений. Я вам более того скажу, что, когда я был в хозобслуге больницы, мне приходилось общаться со смотрящими за зонами. И я для себя сделал шокирующий вывод: такой смотрящий за зоной, то есть уголовник, он намного грамотнее тех же сотрудников милиции, с которыми я работал в отделе. Смотрящий за зоной всегда культурно выражается. Он не позволит себе ни ругаться, ни материться. Он начитанный. Очень хорошо знает психологию. У вольного человека нет времени читать. Ему надо работать, кормить семью, одевать, обувать. А в зоне времени много. Они читают, просвещаются. Очень грамотные люди.

— Сколько времени вы пробыли в хозобслуге при больнице?

— Год. Потом меня отправили в эту колонию.

— В связи с чем отправили?

— Это я оставлю при себе.

— Что-то произошло?

— Не со мной. С моей женой. Я — бывший сотрудник милиции, а она — действующий сотрудник милиции. Связь? Надо было подальше нас развести.

Часть 7

Боги позволяют

Страх

Друзья из криминала. — Самодельные маски для грабежей. — Девять лет вместо восемнадцати. — «В зоне мы превращаемся в мамонтов».

Сотрудник пенитенциарной системы Ю. по ночам промышлял разбоем, а днем исправно нес службу в колонии.

— Угрызений совести потом не было? — спрашиваю его.

— Нет, было совсем другое ощущение. Страх!.. Адреналин в кровь очень сильно выбрасывается.

Осужденный Ю.:

— Я служил в войсках КГБ. В погранвойсках. Когда пришел из армии, учился в техникуме. Потом в колледже, в институте. Получил образование инженера связи систем коммуникации. Мне предложили работать в исправительном учреждении. В должности старшего инженера ТСО и связи. После испытательного срока, через шесть месяцев, мне присвоили звание младшего лейтенанта. Работу я выполнял, все были довольны. Предлагали повышение. Через год после того, как я устроился в колонию, я попал, будем так говорить, не в ту компанию. Просто сам сломался. Я задним числом анализировал все, что произошло со мной, и понял, что я просто не выдержал той психологической нагрузки. Нужна была разрядка. И я нашел ее в водке. Начал пить. И даже злоупотреблять. Уже доходило до того, что я искал любой повод выпить. И вот на одной из таких встреч с друзьями затронулся разговор о деньгах. Денег-то не хватало, как обычно. У меня семья. Двое детей… было. На тот момент. Мне предложили совершить преступление. Хотя это я сейчас говорю — преступление — а тогда-то это все было хихоньки-хахоньки. Ребячество. Серьезно-то никто об этом не думал. Просто поговорили, предложили: «Пойдешь?»

— Друзья тоже были из правоохранительной системы?

— Нет.

— Что произошло дальше?

— Поначалу я никак не воспринял их предложение.

— То есть отказались?

— Нет, понимаете, предлагается не так конкретно, мол, вот, всё, пойдем… Как это обычно делается, подводят тебя красиво к этому. Слово за слово, обыкновенный разговор, во время которого вылетит неосторожное слово. И вроде получается, что ты уже дал согласие. А о том, чтобы вот прямо сейчас идти и совершать какое-то преступление, об этом даже речи не было. Поначалу. А на следующий день ко мне приехали и уже конкретно предложили участвовать. Так я пошел на свое первое преступление. Мы совершили разбойное нападение.

— На кого вы напали?

— Павильон ограбили.

— На какую сумму?

— Мизерную. Семь тысяч на двоих. Я же говорю, что это было больше ребячество.

— Ну и как это происходило? Мы знаем, как в кино грабят: надели маски, ворвались, забрали деньги и скрылись.

— А вот, кстати, мое первое преступление как в кино и происходило. Мы сделали из чулок маски, зашли в павильон. У нас были два газовых пистолета. Мы достали их, продавщице показали. Она прекрасно все поняла. Мы связали ей руки скотчем. Потом затолкнули ее в подсобку. Забрали деньги из кассы и ушли.

— Угрызений совести потом не было?

— Нет, было совсем другое ощущение. Страх!.. Адреналин в кровь очень сильно выбрасывается.

— Чего именно вы боялись?

— Просто страшно было. Неосознанный страх. Ну, как это объяснить… например, в «горячих точках» это обычно происходит. Попадаешь в незнакомую ситуацию, чувствуешь, что сейчас начнется бой. Пойдут «духи», будут накрывать. А может, и не будет этого. А может, будет. И в такой ситуации происходит выброс адреналина в кровь… это такое чувство, его невозможно описать. Волнуешься очень сильно.

— А вам приходилось бывать в «горячих точках»?

— Официально — нет. Неофициально — да. Я был на срочной службе, и мы выезжали в командировку в «горячую точку». Это было в 1992 году. Командировка была неофициальной. По документам, я находился в воинской части.

— Я правильно вас понял: совершив нападение на павильон, вы испытали сильное волнение?

— Да, уже совершив преступление, я осмыслил, что нарушил закон. Хотя это громкие слова… в момент совершения преступления я вообще ни о чем не думал. Там я просто знал, что надо пойти и сделать вот это и это.

— А когда наступило осмысление?

— Когда я напился. Рано утром мы ограбили павильон, а в десять утра я уже был никакой.

— А что за повод был напиться?

— Я же говорю, выброс адреналина. Мне надо было снять напряжение. Ну и вливание спиртного состоялось. Довольно-таки большого количества. Я не помню, как добрался до дома. Меня посадили в такси, я поехал, заснул. Проснулся я только вечером, уже дома. И вот тогда я в первый раз задумался, что до добра это все дело не доведет. Было такое чувство, как будто я совершил что-то нехорошее, и теперь на душе оставался осадок. Было как-то неспокойно. Это преступление я совершил в декабре 1998 года. А второе преступление совершил через месяц. Тоже разбойное нападение. Только там мы ехали в одно место, но потом отказались и поехали в другое. И уже там совершили нападение стихийно.

— Как так «стихийно»? И почему отказались от первого места? Не доехали, увидев по пути другой павильон?

— Нет. Мы доехали до того места, где должны были совершить преступление, и потом отказались туда заходить.

— Наверное, увидели охрану?

— Не было охраны. Я вообще смутно помню сейчас тот эпизод. Просто у нас появилось чувство, что не стоит в этот павильон входить вообще. И мы поехали в другое место.

— Ваши домашние догадывались, что в течение двух месяцев вы занимались разбоем?

— Вряд ли. Не догадывались. Дело в том, что днем я работал на зоне. А вечером я трудился еще на двух работах. Разгружал по ночам вагоны и охранял школу. В общей сложности, я ночевал дома раза два-три в неделю. Получалось, что я дома-то и не был. Мне нужны были деньги, у меня в то время как раз родилась дочка. И вот два месяца я был в смятении, жил с чувством неприязни к самому себе, что совершил плохой поступок. Подельников арестовали раньше меня. Еще месяц я ходил на свободе, догадывался, что и меня арестуют, приедут за мной рано или поздно. Не было и мыслей сбежать, потому что куда бежать — семья здесь! А вот самое трудное было уже потом, когда срок дали. После суда пришло осмысление, что пострадал не столько я, сколько пострадали близкие мне люди. Я-то ладно, должен был знать, на что шел. И к чему это приведет в конечном итоге. А вот больше пострадали мои близкие. Меня до сих пор это гложет. Я видел, как мои родители резко сдали. Жена ушла. Сначала четыре года писала письма, а потом перестала. И вот недавно я получил письмо, из которого узнал, что она живет гражданским браком. Со мной развелась. И моя дочь, получается, своего отца знать не будет. А теперь я все проанализировал и пришел к выводу, что я сам прямой дорогой шел в тюрьму. И если бы я не сел за эти два эпизода с разбоем, то попал бы в тюрьму за что-то другое.

— Почему?

— Я же говорю, что сломался психологически, когда устроился в эту систему, на зону. Начал пить. На работе была большая психологическая нагрузка. Сказывалось влияние спецконтингента, да и самой зоны, территории. И очень сильное влияние. Даже воздух в зоне и на свободе различается. Я целый год адаптировался, пока привык к воздуху в зоне и уже вроде бы не замечал такой большой разницы.

— А в этой колонии, где вы сейчас отбываете наказание, какой спецконтингент подобрался? В плане влияния на других людей.

— Да какой контингент? Какой привезли, такой и подобрался.

— Может быть, есть у осужденных чувство некой общности людей из одной системы — силовых структур?

— В основном здесь живут так, чтобы не лезть друг к другу. Потому что все на нервах. Все в ожидании чего-то. Это тоже очень сильная психологическая нагрузка. Хотя, конечно, общаемся. Но чтобы такое чувство общности присутствовало… вряд ли, этого нет.

— Когда вас арестовали, как отнеслись к этому на вашей основной работе, в уголовно-исполнительной системе?

— В характеристике на меня ничего хорошего не написали. «Оборотень в погонах», которого проглядели, просмотрели. Хотя до этого я был чуть ли не первым парнем на деревне. Если быть объективным, скажу так: система, в которую я попал, перешла из войск. Раньше там работали контрактники. И все оборудование, которое передавали с войск, оно не работало. Это был нонсенс, если вдруг что-то начинало работать. Потому что там нужно было все делать заново. И вот я начал все это поднимать, начал восстанавливать. А потом произошел такой случай. Я получил неполное служебное соответствие за то, что у меня отказала станция. У нас стояла автоматическая телефонная станция, у нее срок эксплуатации десять лет, она уже отработала двадцать лет. Вот она приказала долго жить. Когда я обратился к начальству, что надо новую станцию, меня вызвали на ковер. Я получил неполное служебное соответствие, но и новую станцию тоже получил. Вот такой был случай.

— Вы помните свой первый день в заключении?

— Меня привезли в ИВС. И я там встретил людей, с которыми работал на зоне и которые потом перешли работать в ИВС. Они были шокированы, что меня привезли под конвоем, в наручниках. У меня было чувство подавленности. Полная апатия на всё. Из дома меня забрали поздно вечером. Следователь торопилась домой. Я сказал ей: «Пишите мне 51-ю статью». По ней я отказывался от дачи показаний. Следователь говорит: «Ну ладно, мы с тобой завтра поговорим». И мы разбежались: она — домой, я — в ИВС. Да и потом, на допросах, я только кивал головой. Потому что из нашей группы меня задержали последним, и они уже все, что могли, рассказали. Я только подтверждал их слова. А потом был суд. Прокурор запросил для меня восемнадцать лет, а получил я девять. У меня было чувство радости, когда я услышал такой приговор. Я тогда подумал, что не так уж и много дали. Потом уже пришло осмысление, что девять лет, даже три года, и даже один год — это все-таки много. В колонии достаточно времени, чтобы вспомнить всю свою прошлую жизнь. Как я поступал, что делал. Что я буду делать… Это все крутится в голове. Но эти планы… замки воздушные! В отряде мы газеты читаем, телевизор смотрим, следим за новостями. Стараемся быть в курсе всех событий. Но все равно отстаем от жизни, помаленьку деградируем. Кого недавно посадили, их привозят в зону, начинаем с ними общаться, они спрашивают: «Ты откуда, парень, вообще свалился?» Начинаю объяснять ему, что я сижу с прошлого века!.. Что я уже — мамонт!

Преступление смутного времени

Чужая машина и денежный долг. — «Народным заседателем был… вор». — «Если честно, воля сейчас пугает».

— На зоне все ходят сгорбленные, — сетует осужденный Р. — Потому что фуфайки для зоны так убого пошиты… когда ее наденешь, она горбит тебя. У нас же система — карательная.

На строгом режиме ему предстоит провести десять лет.

— Меня арестовывали три раза, — вздыхает Р. — Хотя я вину не признал. Но судебная система в нашей стране такова, что она изначально нацелена на наказание человека, а не на оправдание.

Осужденный Р.

— Я проживал я в городе Ангарске Иркутской области. После окончания школы я служил в армии. После армии опять учился, а потом работал в милиции.

— В какой должности?

— Оперуполномоченного. А вообще, по образованию я следователь.

— По вашей работе были какие-то громкие дела?

— Были. В 1993 году я лично арестовал человека, которого потом приговорили к высшей мере наказания. А в 1997 году я встретился с ним в иркутском СИЗО, куда меня посадили. Ему заменили «вышак» на пятнадцать лет.

— Вы сидели с ним в одной камере?

— Нет, в соседних.

— Как вы отнеслись к такому стечению обстоятельств?

— Всякое бывает в жизни. Наверное, это надо было испытать.

— Так все-таки надо ли было?

— Нет, не надо. В тюрьме делать нечего.

— За что вас посадили?

— Вы знаете, какое сейчас время. Кто-то занимает деньги, потом не отдает. И вот некто перегнул палку, возбудили уголовное дело по статье о разбое. Хотя там никакого разбоя не было: человек отдал то, что он должен был отдать. Вообще, как все получилось? Человек попал в больницу. С побоями. Об этом сообщили в милицию. И заподозрили, что побил его якобы я.

— Вы знали этого человека?

— Даже никогда с ним не встречался.

— Почему же стали подозревать, что это вы его побили?

— Потому что у меня был его автомобиль. Я ездил на его машине, меня один раз останавливает ГАИ, пробивает по документам — машина не моя! И механизм закрутился.

— Погодите, теперь уже совсем ничего не понятно. Вы говорите, что не знали того человека. И в то же время ездили на его машине?

— Да, я отдал за машину даже залоговую сумму.

— Кому вы ее отдали?

— Совсем другому человеку.

— А почему вы не отдали деньги хозяину машины?

— Я сейчас попробую все объяснить. Хозяин машины в свое время у кого-то занял деньги, а потом не вернул. К нему приехали за долгом. Денег у него нет. Тогда его обобрали, а потом начали это имущество распродавать. Чтобы возместить долг. Часть имущества залетела мне. Меня арестовали по подозрению в разбое. Полтора года продержали в СИЗО, а потом освободили, прекратив дело. Потом снова возбудили дело, опять арестовали. Опять продержали полтора года и снова освободили. Проходит какое-то время, меня снова арестовали. И только в 2003 году осудили. Хотя я вину не признал. Но судебная система в нашей стране такова, что она изначально нацелена на наказание человека, а не на оправдание. Вот представьте себе, что в этот механизм случайно попадает совершенно невиновный человек, так его обязательно засудят. И только потому, что никто не будет искать доказательств его невиновности, а наоборот, все будут искать «доказательства» его виновности. Эту формулу вывели еще в 1937 году: «Покажите мне человека, а статью для него мы всегда подберем». Я думал, почему так происходит. И пришел к выводу, что государство заинтересовано, чтобы в стране было как можно больше заключенных. Ну сами посмотрите, сколько в стране лагерей. Такая огромная масса осужденных… Хотя лично я сторонник дифференцированной системы наказания. Если человек совершил экономическое преступление, его должны наказывать деньгами. Применять штрафы. Опять-таки нужно учитывать, что он совершил преступление не потому, что у него много денег, а потому, что у него денег нет. Он хотел раз в жизни обогатиться, а тут его взяли и поймали за руку. Поэтому как его штрафовать, если у него нет денег? Сейчас я читаю поправки к закону, где обозначили сумму штрафа до миллиона рублей. Да откуда у него миллион возьмется? Он украл мешок лука и сидит… В этой зоне все первоходы, все стремятся домой. Все еще на что-то надеются.

— Вы помните свой первый день заключения?

— Мне было дико.

— Что же вас так особенно поразило?

— Во-первых, грязь…

— В колонии?

— Нет, это было еще в СИЗО.

— Что еще поразило?

— Отсутствие воздуха. Три дня нас держали не в камере, а в таком маленьком боксике в карантине… Я думал: как там вообще можно сидеть? А в камере условия оказались получше, почище. Люди сами понимают, что им здесь какое-то время предстоит жить, следят за порядком. Но, тем не менее, в камере тоже трудно жить. Шконки стоят так, что между ними ты не встанешь в полный рост. Приходится все время сгибаться. А фуфайки в зоне — они так убого пошиты… когда ее наденешь, она горбит тебя. У нас же система карательная. На зоне все ходят сгорбленные!.. Сразу видно, что это зэк, именно зэк, а не обычный человек. Хотя я считаю, что в зоне сидят только те, кто попался. А воруют ведь многие, но не всех сажают. Я приведу вам такой пример. Из собственной жизни. У нас в Ангарске на нефтеперекачивающем заводе работал дежурным электриком один человек, который был народным заседателем в суде. Я каждую ночь к нему приезжал, и он мне давал бочку бензина. Небезвозмездно, конечно. И в то же время он является народным заседателем и судит тех, кто ворует! Он же сам вор!..

— Но вы его тоже поощряли, приезжая и скупая бензин по заниженной цене.

— Да… но тут никуда не денешься, если не мне, так другому он продавал бы. Я же себя не оправдываю. Но просто хочу сказать, что он не имел даже морального права быть народным заседателем.

— У вас есть семья?

— Да, есть. Жена и дочь двенадцати лет. Пишут письма, приезжают на свидания. Это такая отдушина для меня, такой стимул жить дальше. Потому что в зоне не все может быть гладко, иной раз так хочется кому-нибудь по морде съездить. Но как только вспомню глаза ребенка, сразу остываю. Вспоминаю о доме, о близких, начинаю думать, что все будет хорошо. Хотя, если честно, воля сейчас пугает. Что там? Как там? В милицию обратно не возьмут, это понятно. Вот так сидим мы в зоне и рассуждаем, кому мы потом будем нужны. Кто-то говорит, что сразу пойдет грузить вагоны. На такого смотришь и думаешь: да кто ты — милиционер или грузчик по своей сущности? И зачем ты вообще пошел в милицию? Он в дежурной части сидел и пьяных обирал. Вот это стремно — в карманах шариться. Тем не менее, когда его здесь обыскивают, он пытается оскорблять сотрудников. Ну, в самом деле, что это за профессия — милиционер? Он же фактически ничего не умеет в жизни делать. А запирать пьяного в обезьянник — это не специальность. Поэтому и страшит многих воля, где они будут никому не нужными. Ведь многие, сидя в зоне, уже развелись. В силу того, что их привезли сюда сидеть, а не оставили дома. Оставили бы дома, и не было бы разводов. То есть политика государства сегодня такая, что карательный меч правосудия наказывает не только конкретного человека, но и его семью. Меня вот это бесит больше всего. Ладно, я совершил преступление, но моя дочь-то при чем тут? Она один раз приехала сюда в семь утра, и до четырех часов дня ее где-то там продержали… Зимой. В холодном помещении. Это не злость у меня, а чувство безнадежности. А начнешь жаловаться… Я так думаю, что сами-то люди здесь работают неплохие. Ведь не каждый сюда пойдет работать. Но они ничем не могут помочь нам. Потому что условия такие сами по себе. Ну а я лично себя преступником не считаю. Ну какой я преступник?

Мужской разговор

Пострадал за машину. — Свадьба в СИЗО. — Позор для близких. — Коллеги, облившие грязью. — Второй срок

Спрашиваю осужденного С.:

— Зона может перевоспитать человека?

— Вряд ли. В колонии есть молельная комната. Осужденные туда ходят, молятся. Они не каются, они просят побыстрее их освободить.

Осужденный С.:

— Срочная служба у меня была три года в погранвойсках. Когда я демобилизовался, вернулся в Оренбург и устроился в милицию. Решил поднакопить денег на подержанный автомобиль. Договорился с одним человеком, что он продаст мне свою машину. Я отнес ему все свои сбережения, а он машину не отдает мне. Он продолжал ездить на ней, словно и не было уговора. Но я ведь заплатил за нее, по сути уже купил. И вот однажды я сел к нему в машину на заднее сиденье, приставил пистолет и сказал: «Отдавай машину». За это потом меня и судили. Потерпевший был директором одного из заводов, а я — обычный водитель в «ментовке». Директор написал заявление, возбудили уголовное дело. Следователь мне сказал: «Признавайся во всем. Раньше сядешь — раньше выйдешь». А в чем мне было признаваться? В том, что этот директор меня обманул? Я и не скрывал этого.

— Так стоило ли вообще приставлять пистолет, чтобы сидеть теперь в зоне?

— Стоило.

— Почему?

— Я не выжил бы в зоне, если бы спасовал.

— Но и в зону бы не попал.

— Гм… в себя нужно верить: что родился не для того, чтобы сидеть в зоне. Я вот сейчас в трудной ситуации — попал в зону, а все равно думаю: не для того живу, чтобы срок сидеть. Это временно. Я сидел с одним немцем в Оренбурге, в СИЗО, спрашиваю его: «Что самое трудное в жизни?» — «Самое трудное, — отвечает, — заставить себя делать то, что не хочется». Сейчас я примерно в таком положении. Не хочется, но приходится выполнять режимные требования: ходить строем, носить робу, прикреплять бирку на грудь. Это зона. Когда выйду из нее, самое трудное в моей жизни будет позади. Надо верить в себя. Надо к чему-то стремиться, даже здесь, в колонии. Жизнь-то идет, годы проходят. И жалко будет, если впустую. Я вот смотрю, один осужденный у нас диссертацию пишет. Мне тоже многое интересно, беру книжки в библиотеке, читаю. Приходит этап в колонию — обязательно говорю с новичками, что нового на свободе… Жить можно даже здесь. Я ведь женился — думаете где? — в СИЗО. Женился, и сразу легче мне стало. Меня ждет! Жена!.. Пусть даже судимого!..

— А родители ждут?

— Ну, как сказать…

— Приезжают на свидания?

— Нет.

— Почему?

— Мать считает: сын в колонии — это позор для нее. Поэтому и не ездит.

— А как восприняли происшедшее бывшие коллеги по работе?

— Следователь запросил на меня характеристику, так вы знаете, я не поверил своим глазам, когда прочитал ее. Меня называли и неуживчивым, и вспыльчивым, и прогульщиком.

— Это соответствовало действительности?

— Нет, конечно. У начальника милиции, — я был его водителем, — никогда не было ко мне претензий. Сослуживцы, пока я работал, вроде бы уважали.

— Почему же тогда написали отрицательную характеристику?

— Я не знаю… Наверное, по принципу: утопи ближнего. Чтобы самим не запачкаться.

— В колонии трудно оставаться самим собой?

— Если быть самим собой — больше проблем станет. Придется отстаивать свое мнение. Постоянно кому-то что-то доказывать, конфликтовать. А зачем? Просто я знаю, кому и что надо говорить, — кто и что хочет услышать. Если мечтает об амнистии, я говорю: «Будет тебе амнистия». А у него еще след от фуражки на лбу не прошел, он только заехал в зону. Какая ему амнистия? Но доказывать ему что-либо бесполезно. Проще согласиться.

— Как еще зона влияет на людей?

— Зона очень сильно отупляет. Один день похож на другой. Нет новых событий, новых впечатлений. Возникает проблема общения: людям нечего обсуждать, не о чем говорить. Многие живут воспоминаниями. Вот один тут рассказывает, что он ездил на джипах…

— Ну и что с того: пусть рассказывает.

— Так он об этом каждый день рассказывает!

— Зона может перевоспитать человека?

— Вряд ли. В колонии есть молельная комната. Осужденные туда ходят, молятся. Они не каются, они просят побыстрее их освободить.

— Чем планируете заняться на воле?

— Хочу учиться на агронома. Но сейчас везде образование платное. Поэтому сначала пойду работать, чтобы накопить денег. Могу строить, лес пилить. Могу торговать на рынке.

— А в колонии вы работаете?

— Да, на пилораме.

— Возникают какие-либо проблемы?

— Проблема одна: бывших сотрудников правоохранительных органов трудно заставить работать. Потому что у них нет никакой специальности. Они ничего не умеют делать.

— Вы давно отбываете наказание?

— Больше десяти лет. Сначала я сидел на общем режиме, а потом меня перевели сюда, на строгий. И добавили срок…

— За что добавили срок?

— Да ни за что. Мне разрешили поехать в отпуск. Я приехал в Оренбург и… опять повздорил с тем директором.

— С каким директором?

— Директором завода.

— Что значит «повздорил»?

— Поговорил с ним.

— Просто поговорил?

— Да, по-мужски.

Пятак за угон

Легкомысленный подельник. — Минимальный срок. —

Милицейская династия. — «Всем на пол!»

Осужденный З. отсидел две трети срока и уже заработал льготы. Поэтому на все вопросы отвечает охотно.

— Когда на СИЗО меня завели в камеру, я подумал: «Сколько буду сидеть?» — вспоминает он. — В камере было двенадцать человек. Меня спросили: «Ты кто?» — «Бывший сотрудник». — «Откуда? Кем работал?» Я ответил. Мне показали мою кровать. И сразу накормили. Была жареная картошка с помидорами.

— Сколько времени вы пробыли в СИЗО?

— Полгода просидел.

— В чем вас обвиняли?

— В разбойном нападении.

— На кого?

— На водителя легковой машины. Вообще-то нас было трое. Подельников. Мы угнали его машину.

— Как вас потом поймали?

— Очень просто. Подельник оставил эту машину в своем гараже. А через три дня сел в нее покататься. По дороге его остановили сотрудники ГАИ.

— А вас как задержали?

— Был выходной день. Я сидел с друзьями в кафе. Потом в кафе зашел один из моих подельников. Он подошел к барной стойке, постоял возле нее, и пошел обратно к выходу. За ним шли двое незнакомых мне людей. И я еще удивился, что подельник не подошел ко мне, а только посмотрел в мою сторону. Когда он подошел к двери, в кафе зашли еще четыре человека. Они закричали: «Всем на пол!» И кто-то два раза выстрелил в потолок. Меня задержали и увезли в отдел милиции.

— Какой срок вам дали?

— Всем троим — по пять лет. Хотя статья за разбойное нападение предусматривает от семи до двенадцати лет заключения. Нам дали минимальные сроки.

— Зона чему-нибудь учит?

— Терпимости.

— Вам сколько лет?

— Сейчас двадцать девять.

— А сколько сидите?

— Три с половиной года.

— Вы согласны с выражением, что от тюрьмы и сумы нельзя зарекаться?

— Ну, от тюрьмы-то можно заречься.

— У вас это не получилось.

— Если честно, все мы трое накануне выпивали. А был бы я тогда трезвым, то не совершил бы преступление. Все произошло спонтанно.

— Где вы работали до совершения преступления?

— Служил в ГИБДД. Был в одном экипаже с братом. В нашей семье вообще почти все — сотрудники правоохранительных органов. Сестра — следователь. Два брата — сотрудники ГИБДД. Муж сестры тоже служит в ГИБДД.

— Откуда вы родом?

— Из Владивостока.

— Связь не потеряли? Пишут из дома?

— Да я уже трижды летал домой. В отпуск. Отсидев две трети срока, я уже заработал льготы.

Белое и черное

«Господи, что же я натворил». — Жажда денег. — Брату дали условный срок. — «Муки ада страшнее колонии».

Осужденный Т. отбывает срок за вооруженный грабеж.

— Раньше я был атеистом, как многие при Советской власти, — рассказывает он. — Поехал на север, в Якутию, хотел заработать деньги на квартиру, машину, но вышло иначе… Сделал из ружья обрез, и вместе с напарником ограбили магазин — обчистили витрину с золотыми изделиями. А через два часа нас задержали.

Осужденный вздыхает, вспомнив про первый день заключения. Когда его привезли в изолятор временного содержания, в одиночную камеру, он увидел прикрепленный проволокой к изголовью кровати маленький картонный образок.

— И вы знаете, во мне вдруг все перевернулось, — продолжает Т. — Я взглянул на этот образок и подумал: «Господи, да что же я натворил-то…» Упал перед образом и раскаялся. Все это случилось как-то само собой. А потом меня перевели в СИЗО, в общую камеру, где произошел удивительный случай. Знакомая женщина написала мне письмо, куда вложила текст молитвы с припиской: «Это тебе поможет». В камере сидели трое русских и двадцать шесть якутов. С одним из русских я поспорил о православной вере, сказав ему: «Господь среди нас, он все видит». Посоветовал ему помолиться и дал ему свою молитву. А через два дня этот русский поссорился с одним из якутов, и якут воткнул ему в спину самодельный нож. На шум прибежала охрана, вызвали медика. Но оказалось, что важные органы ножом задеты не были: лезвие зацепило ребро и погнулось. Потом этот русский тоже стал верующим и даже признался мне, что это его Господь спас.

Спрашиваю у Т., чем он занимался до переезда в Якутию.

— Я родом с Украины — из Днепропетровской области. Служил в правоохранительных органах. Дослужился до звания старшего лейтенанта и должности начальника изолятора временного содержания. Потом уволился…

— Что-то не устраивало?

— Захотелось больших денег. В Якутии жил мой брат. Было где ночевать первое время. И я рассчитывал завербоваться на какую-нибудь вахтовую работу.

— Нашли такую работу?

— Не получилось. Потом я узнал, что есть вакансии в местной милиции. Я хотел продолжить службу, но меня не приняли из-за того, что у меня было украинское гражданство. Другой работы найти не смог. И тогда решил вместе с братом пойти на грабеж.

— На сколько лет вас осудили?

— На десять лет строгого режима.

— А брата?

— Ему дали условный срок. Причем все удивляются, почему за вооруженный грабеж ему дали условное наказание. А я считаю, что это ему Господь помог. Вы знаете, я ведь как старший брат еще в СИЗО покаялся за него.

— Сколько времени вы провели в СИЗО?

— Два года десять месяцев. В камере был молитвенный уголок, где я молился дважды в день — утром и вечером. Оказавшись в заключении, я понял, что раньше поклонялся дьяволу, пойдя на преступный путь. И слава Богу, что я никого тогда не убил. После суда меня отправили в одну из колоний Якутии. На плацу стоял храм. Однажды в колонию приехал православный священник Якутска. И я впервые в жизни исповедовался… А вскоре меня перевезли в другой регион — в спецколонию. Здесь меня выбрали старостой православной общины. Я вижу лица этих людей на причастии, на молитвах. Они искренни в своих чувствах. Хотя это убийцы и грабители. Господь сказал: «Где соберутся двое или трое, там и я с ними». Вера объединяет. На воле много искушений, чтобы не идти в церковь. А в зоне дается шанс покаяться, исправить прошлое и выйти на свободу новым человеком. Но многие осужденные, к сожалению, не готовы поверить в Господа. В колонии больше тысячи осужденных, а в православной общине — всего сорок два человека. Другие осужденные даже говорят нам: «Если есть ваш Господь, то почему же вас посадили? Почему он вам не помог освободиться?» На что я всегда отвечаю, что все мы находимся здесь по милости Божьей. Ведь за наши преступления нас могло бы даже не быть на свете. Муки ада страшнее колонии.

Закончив свой рассказ, бывший милиционер некоторое время еще что-то обдумывает и затем добавляет:

— А вы знаете, Господь и сейчас помогает мне. По надзорной жалобе мне снизили срок на полтора года.

Часть 8

Подводные камни следствия

Союз бывших

Следствие под грифом секретности. — Роковая поездка в Москву. — Друзья-предатели и большие деньги. — «И каждый стремился плюнуть в меня». — В камере с двумя генералами. — «В колонии все сразу становятся такими принципиальными».

Из беседы с осужденным Ф.

— Через неделю после моего ареста смотрю телевизор в камере — выступает Ельцин. В то время как раз на заседании Думы рассматривался вопрос об усилении борьбы с коррупцией. И вот Ельцин произносит такую фразу, что, мол, на Урале спецслужбы выявили наконец коррупционера… И называет мою фамилию.

Осужденный Ф.:

— Я родом из Свердловской области. Окончил Свердловский юридический институт и сразу получил распределение во 2-е управление Генеральной прокуратуры, осуществляющее надзор за объектами особой государственной важности. Проработал я в этой системе пятнадцать лет, в чине старшего советника юстиции был — это звание полковника, если применить общевойсковую иерархию. В 1997 году в отношении меня возбудили уголовное дело по заявлению моих бывших коллег. Коллег по бизнесу. Кстати, бывших друзей. Обвинили в вымогательстве взятки. Следствие шло более полутора лет. Затем был оправдательный приговор. Но поскольку дело было возбуждено и следствие велось по инициативе ФСБ, то они смогли потом уже в Президиуме Верховного суда поломать оправдательный приговор и все-таки добиться обвинительного приговора.

— В каком году это было?

— В 2000-м.

— Почему вашим делом занималось именно ФСБ?

— Суть в чем? Помимо основной работы, я занимался посреднической деятельностью такого характера: я договаривался на предприятиях оборонного комплекса о получении строительных подрядов для своих друзей — предпринимателей. Были у меня два друга, которые имели строительные фирмы. За те подряды, которые я для них выбивал, впоследствии из суммы полученной прибыли я получал десять процентов. И так было до тех пор, пока деньги не стали слишком большими. Но как только деньги перешли из категории рублей в доллары, интересы наши резко разошлись… И появилось заявление в ФСБ по «факту» вымогательства с моей стороны этих денег. Долго длилось следствие. В суде мои бывшие друзья изменили показания и рассказали, что было в действительности. Они решили, что уже хватит меня кормить, что они уже сами достаточно самостоятельные. Но отделаться от меня просто так они почему-то побоялись…

— Что же за друзья-то такие?

— Ну… когда речь идет о больших деньгах…

— Дружба врозь?

— Да, при деньгах дружба — это уже понятие относительное. И вот что интересно: ведь до последнего момента, до ареста, у нас были прекрасные отношения. Видимость, во всяком случае, была. Дружили семьями, ходили друг к другу в гости. По сути, мы выросли вместе…

— А их заявление — компромат на вас — вы видели?

— В уголовном деле я его видел. Причем привезли меня… Нет, я лучше расскажу с самого начала. Я ведь подчинялся непосредственно Генеральному прокурору, поскольку объект, который я курировал, был особой государственной важности. И вот меня вызвали на очередное совещание в Генеральную прокуратуру и там же арестовали…

— До совещания вы о чем-нибудь догадывались?

— Абсолютно ни о чем. Это был вызов на обычное рабочее совещание. Я должен был явиться в форме, доложить…

— В Москву поехали?

— Да, конечно, в обычную командировку. Приехал, зашел к начальнику управления, а тот говорит мне: «Сейчас не до тебя, иди, погуляй… дня три-четыре». Я через три дня снова пришел, он говорит: «Зайди в тот кабинет, там тебя ждут». Я зашел, там сидел следователь, который ввел меня в курс дела: «Присаживайтесь, в отношении вас возбуждено уголовное дело». Никаких документов он мне, конечно, не предъявляет. «Вот, — говорит, — распишись: это санкция на твой арест, и мы тебя отправляем в “Матросскую тишину”. Тут же надевают наручники на меня. Я еще успел спросить: «А наручники-то зачем?» — «Ну, положено так». И меня увезли. А когда везли, то, видимо, специально подобрали такого парня, который, наверное, мать родную посадит. Я ему говорю: «Слушай, парень, ну я же в форме… Неужели ты меня сейчас отправишь в тюрьму? Дай хоть в гостиницу заехать, там вещи мои остались». А он говорит: «Ничего не знаю». Надо сказать, что на всем протяжении вот этих испытаний… на этой дороге несчастий… я ведь все это для себя проанализировал и пришел к интересным выводам. Ведь я занимал достаточно высокий пост. И казалось бы, что отношение ко мне должно было быть соответствующее, но… ничего подобного! Вот свои же прокурорские работники гадили на каждом шагу. Старались до такой степени дистанцироваться. Не просто показать, что они никак не причастны ко мне, а показать, что они отрицательно относятся ко мне. И каждый из них стремился первым плюнуть в меня, чтобы показать начальнику, что он ко мне никак не относится, что он сам не такой. Мало того, меня закрыли не в обычной камере «Матросской тишины», а в специзоляторе — отдельном корпусе, выделенном на территории «Матросской тишины», где содержатся лица, которые представляют какую-то особую опасность или которые проходят по серьезным государственным преступлениям. В камере народу было немного. Помимо меня еще два полковника и два генерала. Сотрудники ФСБ ко мне беспрерывно приходили, говорили: «Расскажи про того, расскажи про этого нам». Потому что уровень общения у меня на воле был своеобразный. Ну а раз не рассказываешь, то… мне запретили переписку, ни одной посылки в течение полутора лет не разрешили получить, жене не разрешили ни одного свидания.

— Но это формально чем-то обосновывалось, какими-то правилами в рамках законодательной базы?

— Да какие там законы? Я вам скажу, что я общался, когда работал, с представителями Генеральной прокуратуры — вот такой уровень общения у меня был. И когда уже дело возбудили против меня, то я прекрасно осознавал, что писать жалобы, допустим, на неправомерное поведение следователя бесполезно. Я сам работал в этой системе, причем не просто в правоохранительных органах, а в прокуратуре, которая осуществляла надзор за соблюдением прав и свобод граждан. И я знал, конечно, как на самом деле осуществлялся такой надзор.

— Значит, еще по вольной жизни вы иллюзий не строили и видели, что в этой системе не все так безоблачно?

— Если говорить совершенно откровенно, то ведь меня-то все это не касалось. Я причислял себя к людям, с которыми никогда ничего не случится. Оказалось, ничего подобного! И когда оно случилось, я долго не мог поверить, что это случилось. Не мог осознать, осмыслить. Но сегодня я в чем-то даже благодарен тюрьме за то, что она предоставляет человеку возможность увидеть себя со стороны. А разглядел я себя со стороны, конечно, не на следующий день, как меня арестовали, а уже когда шел первый процесс. Приехал представитель Генеральной прокуратуры к процессу, сидит в качестве государственного обвинителя, я — в клетке. И вот идет процесс. Естественно, что много репортеров, каждый день все это транслировалось по местному телевидению…

— Где проходил процесс?

— В Екатеринбурге. Потому что суд обычно проходит по месту совершения преступления. А в «Матросской тишине» меня держали, пока шло следствие, чтобы я никак не мог воздействовать на ход дела. То есть держали в Москве на всякий случай, за тысячи километров. И вот меня привезли в Екатеринбург. Идет судебный процесс. Я смотрю на государственного обвинителя и ловлю себя на мысли, что его вопросы какие-то несерьезные. Я отчетливо вижу, вернее, догадываюсь, что с уголовным делом он наверняка не знаком, если и посмотрел его, то в спешке. Я понимаю, что этого человека на скорую руку выбрали, в пожарном порядке отправили из Москвы в командировку в какой-то Екатеринбург, он приехал к началу заседания, не успел подготовиться… Ну, такое бывает, это даже нормально. И вот в этот самый момент, глядя на него, я словно бы посмотрел в зеркало и увидел, что он, государственный обвинитель — это фактически я вчера. Я сам был таким же! Это мои слова, мои общие фразы, мои «объективные» выводы, в конце концов, это моя неподготовленность к процессу. Представляете?! Я точно так же вел себя на тех процессах, когда сам кого-то обвинял. Так какие же претензии могли у меня быть теперь к этому человеку? Хотя сначала была такая обида, я сидел в зале суда и обреченно думал: «Ну почему же ты, представитель власти, не хочешь разобраться в моем деле? Что тебе мешает? Ты же не следователь, а представитель прокуратуры. Ты видишь, что дело откровенно сфальсифицировано, что свидетелей запугивают, что здесь стоят фээсбэшники, они от свидетелей ни на шаг не отходят. Они все трясутся, перепуганы, эти свидетели. Они не могут ничего сказать. Но ты-то, представитель Генеральной прокуратуры, все это видишь. Почему же ты не хочешь отреагировать?» Так я мысленно обращался к государственному обвинителю, причем не просто должностному лицу, а к человеку, который просто обязан следить за законностью, правильностью ведения следствия. А потом думаю: «Ну что я от него хочу? Я сам был точно такой же». И я сейчас отдаю отчет в том, что вам говорю: в свое время я тоже закрывал глаза на очевидные нарушения в ходе судебных разбирательств. Изучал уголовные дела по верхам…

— Что же вам мешало углубляться в подробности уголовных дел? Нехватка времени? Отсутствие каких-то данных?

— И не было времени, и… знаете, текучка. Я вам скажу, что критериев оценки работы следователей всего два: это количество дел, которые они получили в производство, и количество дел, которые они выдали в суд. Если, допустим, он десять дел получил, он должен и десять дел отправить в суд. Но он, допустим, видит, что дело было возбуждено необоснованно, и он прекращает это дело. Это брак в его работе. За это он наказывается. Почему? Я — прокурор, я возбудил уголовное дело, даю тебе, следователю, и вдруг ты, такой умный, говоришь, что в материалах дела нет ничего. Да за это я тебя, собаку… Так рассуждает прокурор. Во всяком случае, премию этот следователь уже не получит. И поэтому следователь выскакивает из штанов, но он будет доказывать, что дело возбуждено правильно. А если оно еще на контроле стоит у того же прокурора или еще какого другого вышестоящего начальника, или ФСБ там день и ночь над тобой стоит, дышит в ухо, контролирует ход следствия, то ты сделаешь все возможное, чтобы это дело прошло в суд. Ты из пальца высосешь все эти «отягчающие» обстоятельства, которые в суде будут являться доказательством вины обвиняемого.

— Неужели в следственной практике такой беспредел? Если то или иное дело явно сфабриковано, то…

— Я вас перебью, извините. Ваше мнение сформировалось на основе фильмов, которые пытаются преподнести следователя таким… какие-то принципы, идеалы якобы у него. В кино — да, могут быть принципы, а в жизни — нет. Существует понятие: профессиональная деформация личности. Особенно ей подвержены работники правоохранительных органов. Возможность влиять на судьбы других людей и абсолютная бесконтрольность формируют в человеке уверенность в собственной непогрешимости и безнаказанности. Больше всех этому подвержены судьи. Лет через десять судебной практики они становятся уже такими небожителями. А следователь через десять лет — это человек с глубоко деформированной психикой. И для него уже нет человека как такового с его проблемами. Это машина, которой дали задание: вот этого оправдать, а этого посадить. Я сам внутри системы проработал двадцать лет, я прошел все ступени, и для меня это не является каким-то откровением. Кого сейчас берут в следователи? Людей не хватает, и сюда принимают зубных техников, спортсменов, библиотекарей… Принимают кого угодно, но не юристов, которые прошли специальную подготовку. Такие «следователи» работают в милиции. Ну а если взять прокуратуру, которая стоит на уровень выше, вернее, должна стоять, здесь тоже свои проблемы, а именно — работают здесь и гомосексуалисты, и наркоманы, и сутенеры… Я уже не говорю о взяточниках, это слишком распространенное явление. Прокуратура — самая настоящая сточная яма…

— В которой вы работали.

— Да, представьте себе, работал.

— Но в то время вы наверняка рассуждали иначе?

— Да, я знал, видел, замечал, что происходит вокруг, но… не придавал особого значения. Я уже говорил вам, что меня-то лично все эти мерзости не касались.

— То есть вы жили по принципу: моя хата с краю?

— В общем, да.

— А почему же сейчас решили выносить сор из избы?

— Ну… я уже в той избе не живу.

— Вы рассказываете жуткие вещи: продажные служители Фемиды готовы засадить любого человека, и таких «служителей правопорядка» — пруд пруди. А что нужно было бы сделать, чтобы навести в этой среде настоящий порядок? Изменить систему отчетности? Ввести новую надзорную инстанцию? Или, наоборот, сделать следствие неподотчетным? Дать больше самостоятельности, а значит, ответственности?

— Это уже будет уголовно-правовая реформа…

— Можно делать и отдельные шаги: поднять зарплату.

— Я приведу простой пример, отвечая на ваш вопрос. Возможно ли исключить все эти негативные явления только одним повышением зарплаты? На сегодняшний день у судей самая высокая среди госслужащих зарплата. Им бесплатное жилье предоставляется. И у них же полный иммунитет к привлечению к какой-либо ответственности, даже административной. У них пожизненное содержание и статус судьи сохраняется. Что еще можно человеку придумать? Какие еще блага ему предоставить? Но именно судьи, именно они, имеющие такую солидную господдержку, более чем другие сотрудники правоохранительной системы берут сегодня взятки. Судьи… Ну вот что его, судью, заставляет, можно сказать, при наличии определенной независимости в виде стабильного высокого заработка и других гарантированных благ, вот что его заставляет фальсифицировать протокол судебного заседания? А ведь это главный документ судебного заседания. Понятно, что его заставляет, вернее, провоцирует на это абсолютная безнаказанность. Но вот во имя чего он это делает? Ради какой «высокой» цели? Он фальсифицирует протокол судебного заседания, подгоняя обстоятельства дела под приговор. Который ему заказали.

— Вы очертили суть проблемы, а как думаете, насколько велики ее масштабы?

— Мне кажется, это не частные случаи, а явление. Вот в прошлом году — это то, что было обнародовано: в Краснодаре секретарь суда послала в Верховный суд оригинал протокола судебного заседания и указала, что судья ее заставлял пять раз переписывать этот протокол. Но я знаю случаи, когда заставляли до десяти раз переписывать протокол судебного заседания! Человек на вопрос судьи отвечает: «Да». А в протоколе записывают: «Нет». И ты не докажешь обратное. Никак. Потому что диктофон не разрешают использовать. Судья заведомо запрещает ведение каких-либо аудио— или видеозаписей в ходе процесса, поскольку ему нужно провести этот процесс так, как ему заказали. А любой чиновник, в том числе судья, боится огласки своих действий. Существует такое объединение, или структура: квалификационная коллегия судей. Это орган, который разрешает жалобы на судей. В каждом регионе, при областном суде, такая коллегия существует. Жалоб на судей очень много поступает. Но никогда эта коллегия никого не допускала на свои заседания, и ни разу не опубликовывались результаты рассмотрения жалоб. А почему бы не сделать это гласным? Жалуются на судью, что он ведет судебное заседание предвзято. Приводят конкретные факты. Так почему же вы не хотите дать огласку хотя бы результатам рассмотрения этих жалоб? Все дело в том, что председатель этой коллегии — он же председатель суда. Зачем ему показывать мусор в своей же избе?

Вот сейчас проходила судебная реформа. Об этом и говорили: предать гласности работу судов. Но этого нет, потихоньку проблему размазывают. И опять поощряется закрытость этих учреждений, что, в свою очередь, приводит к корпоративности. Сошлюсь на свой пример. Я писал жалобы и на следствие, и на суд и знал, что ничего не добьюсь.

Следователь под конец совсем обнаглел. Я написал жалобу на имя Генерального прокурора. Через два дня приходит следователь и дает мне ответ на эту жалобу, вот, мол, распишитесь в получении. И говорит мне: «Ты же обещал, что не будешь больше писать жалоб». Я отвечаю: «Ты меня уже достал». Пишу следующую жалобу, он снова приносит мне ответ. И это несмотря на то, что есть закон о порядке рассмотрения жалоб и заявлений граждан, по которому строго-настрого запрещено передавать жалобы на рассмотрение тем лицам, действия которых обжалуются. Однако прокуратура делает только так: куда бы вы ни писали, ваша жалоба придет к тому, на кого жалуетесь. Это всегда так было и есть на сегодняшний день. Первый допрос свидетелей по моему делу снимался на видеокассету. Я уже сидел в камере и узнал об этом, когда ознакомился с материалами дела. На видеокассете свидетель рассказывал, что я договаривался с таким-то человеком о подряде на строительство (а это был заместитель директора комбината по строительству), и он потом давал нам подряды, за что со мной впоследствии рассчитывались. Я прошу следователя: допросите этого человека, он подтвердит, что я занимался посреднической деятельностью. И что нет в этом никакого преступления. Я получал деньги за свою работу — за коммерческое посредничество. Следователь отказался допросить этого человека на том основании, что следствие закончено. Я уже говорил, что первый суд вынес оправдательный приговор, который утвердил Верховный суд. Но в этом случае колесо стало бы раскручиваться в обратную сторону, и тогда оно пошло бы давить всех, кто это дело сфальсифицировал. Поэтому заместитель Генерального прокурора, которому я непосредственно подчинялся, вместе с ФСБ, нашли одного человека в Президиуме Верховного суда, который вдруг обнаружил процессуальные нарушения у судьи. Придрался не в том смысле, что решение судьи состоятельно или не состоятельно, а просто судья, дескать, вот тут-то допустил ошибку. Поэтому приговор надо поломать. В это же время с моими друзьями-свидетелями работало ФСБ. И мои друзья написали заявление, где они… раскаялись в том, что рассказали на суде. Я сам этого заявления, кстати, не видел, только слышал о нем… И вот теперь получалось, что оправдательный приговор был построен на неправильных сведениях. Президиум Верховного суда сломал этот приговор и направил материалы дела на новое рассмотрение. Когда мои друзья пришли снова на допрос, это уже были совсем другие люди. Один работник ФСБ сидел в зале, еще двое — в коридоре, никого не впускают и не выпускают, в том числе не допускают прессу. И я вижу, что свидетели уже говорят то, что от них ждут. Тогда я обращаюсь к суду: «Уважаемый суд, включите, пожалуйста, видеозапись первого допроса». Ладно, включают, показывают. Судья спрашивает одного свидетеля: «Вы признаете, что говорили это?» А куда тому деваться? Он вроде бы и признает и не признает одновременно, говорит: «Ну, в общем, меня не так поняли там». Судья резюмирует, обращаясь к секретарю: «Все ясно, пишите, что он отказался от своих показаний, которые давал на предварительном следствии». И мое уголовное дело, которое было сфальсифицировано, не единичное. Я сидел в одной камере с людьми большого уровня. Один из них был начальником Финансового управления ФАПСИ. Его посадили, обвинив во взятке. Потом суд оправдал его, затем дело опять пересматривалось, как в моем случае, но этот человек смог переломить предвзятость следователя потому, что сам в тот момент был на свободе. А других людей, тоже очень высокого уровня, посадили. И они сидят. И тоже я знаю, что в каждом деле — фальсификации…

— Погодите, фальсификации на ровном месте не появляются. Ведь чтобы завести уголовное дело, нужно, чтобы кто-то написал и направил в органы соответствующее заявление.

— А вы знаете, такие люди всегда найдутся. Как только у кого-то с кем-то пересекаются отношения… вы понимаете, о чем я говорю. Мои бывшие друзья никогда бы не написали на меня заявление, если бы у меня были нормальные отношения с начальником ФСБ. И в моем деле роль ФСБ настолько прозрачна… Ведь чтобы появилось заявление, моих друзей обрабатывали год — целый год на них собирали материалы. Я об этом узнал, когда знакомился с материалами дела. Я читал даже не допросы, а их объяснения, и поражался… Я не знал о том, что они сами признались где-то в пяти-шести преступлениях. Каждый из них, из этих двух моих друзей. Они признались в незаконном вывозе валюты за рубеж, незаконной растаможке автомашин, сокрытии доходов от налогообложения. Во всем признались! Я читал и поражался. Потом следователю говорю: «Почему же по этим фактам не возбуждается уголовное дело?» Риторический вопрос… Я понял, что моих друзей просто заставили написать на меня заявление в обмен на то, что закроют глаза на их преступления. Через неделю после моего ареста смотрю телевизор в камере, выступает Ельцин. В то время как раз на заседании Думы рассматривался вопрос об усилении борьбы с коррупцией. И вот Ельцин произносит такую фразу, что, мол, на Урале спецслужбы выявили наконец коррупционера в органах прокуратуры. И называет мою фамилию. Мои товарищи по несчастью, с которыми я сидел в камере, все только переглянулись: ну, говорят, тебе приговор уже вынесли. На следующий день я спрашиваю следователя: «Дело ведь только на днях возбудили, а вчера уже президент выступает и называет мою фамилию. Как так?» Он отвечает: «Я не при делах. Это всё ФСБ». Они уже доложили по всем инстанциям, в мундирах дырочки под ордена и медали проткнули. Они план по выявлению коррупционеров выполнили. Ко мне жена постоянно приезжает сюда. Она передает мне все последние новости по моему делу. Однажды ей сказали в отношении меня: «Ну, так получилось, что его дело дошло до самого верха, и обратной дороги уже не было». Это моей жене сказал начальник ФСБ, они были в одной компании. И это я вам говорю к тому, что каждый человек может быть подвергнут такой процедуре.

— Тем не менее далеко не каждый человек попадает в колонию. Вы говорите, что против вас работало ФСБ. Почему ФСБ выбрало именно вас?

— У меня с ФСБ были своеобразные отношения. К сожалению.

— Каким-то образом приходилось контактировать?

— Да, ежедневно… приходилось…

— По службе?

— Ну… да.

— Где же это все происходило?

— В городе Новоуральске, раньше он назывался Свердловском-44. Это закрытый город. Вам приходилось когда-нибудь бывать в закрытых городах?

— Нет.

— Это город за колючей проволокой. Полностью. Стотысячный город. Собаки, вышки, пулеметы, КПП. Заезжаешь в шлюз, машину обыскивают, все как положено… Родственников можно завезти только по разрешению. В России сейчас осталось десять таких городов. Вот в таком городе я жил.

— Так как же пересекались ваши интересы с ФСБ?

— Эта тема своеобразная, и я не думаю, что она может быть предметом нашего разговора, потому что… это люди, которые никогда ничего не забывают! И не прощают тем более.

— Сколько времени длился второй суд над вами?

— Три месяца. И я уже был готов к тому, что меня осудят. Я видел, к чему клонит судья, как он задает вопросы, как реагирует на ответы свидетелей. Вот допрашивают одного из них, он рассказывает… Судья его перебивает, дескать, а вот по показаниям других свидетелей все происходило не так, а иначе. На что свидетель возражает: «Ваша честь, вы почему меня запугиваете? Я рассказываю так, как происходило все в действительности. А если будете дальше запугивать, указывать мне, что говорить, я вынужден буду написать жалобу на вас». — «Все, свидетель, вы свободны». Этот человек, естественно, написал жалобу, но ее никто не рассматривал. Доходило до смешного. Свидетели рассказывают, а судья говорит: «Ну, эти показания нас не интересуют». Я сам профессионал и вел во время суда свой протокол судебного заседания. И потом я внес замечания в официальный протокол судебного заседания — восемьдесят четыре пункта! Из них удовлетворили только двадцать два. Ну до такой степени переделали протокол, что там уже были фамилии, даты и названия фирм, которые никогда не проходили по моему делу. Конечно, я знаю всю эту кухню, знаю, как это делается, но… Я ведь сам работал в этой системе! Обидно… На суде у меня было ощущение абсолютной беспомощности.

— Хотя, по идее, суд — это высшая инстанция, где закон должен торжествовать…

— …При наличии иллюзий. А если их нет у тебя, то… Вы видите, что сейчас в стране делается. Возбуждается много громких дел, якобы громких, которые потом разваливаются. Уголовные дела просто придумываются. Только потому, что нужно раскрывать какие-нибудь преступления. Шпионов на всех не хватает, это понятно. А фээсбэшников много, и надо время от времени доказывать свою состоятельность. Иначе вас спросят: «А что вы делаете, ребята?» Вот они и доказывают… В отношении Пасько, например. Доказали якобы. Все понимают, что там нет ничего в этом деле. Но тем не менее суд-то осудил его. Почему? Потому, что машина работает. И с другой стороны, в «Матросской тишине» я сидел с одним человеком, который украл 120 миллионов долларов. Но он получил три с половиной года лишения свободы. С учетом уже отсиженного, его выпустили. А почему? Потому, что те, кто проходит по этому делу, они могут повлиять на суд.

— В одной камере с ним сидели?

— Нет, но я знал, что его держат тоже в этом СИЗО. Там всего сто человек сидит, такой небольшой изолятор для элитной публики.

— Какие мысли появляются у человека, вдруг оказавшегося за решеткой? Возникает недоумение?

— Вы знаете, недоумения не было. Потому что все, кто туда попадал, прекрасно знали, как это делается. И потому что сами раньше делали то же самое. Лично меня тюрьма заставила взглянуть на себя со стороны. И я вам скажу совершенно откровенно: мне это было неприятно. Стыдно было… как я себя раньше вел. Вот это особое подобострастное отношение окружающих к должностному лицу… Когда ты в качестве такого должностного лица приезжаешь куда-то, и тебе везде рады, готовы угодить, тебя везде приглашают… А ты воспринимаешь это за какое-то откровение, за доброжелательность. Всеобщую! И… не желаешь увидеть, что это всего-навсего лишь заинтересованность людей в твоем расположении, чтобы они через тебя смогли порешать какие-то свои вопросы. Их радушие ты принимаешь за чистую монету. И уже думаешь о себе: «Да я просто хороший парень! Да меня везде ждут! Мне везде рады!» И с этой иллюзией трудно расстаться. Даже в тюрьме… Я вот все настраивал себя, сидя в зоне, на работу адвоката в будущем. Постоянно следил за законодательством, писал жалобы — за других осужденных… я их столько здесь понаписал, но вот отменили сейчас… по закону об адвокатуре, ранее судимых туда теперь не берут. Второй вариант — заниматься бизнесом. У меня жена занимается бизнесом, она директор фирмы, и друзья тоже все бизнесмены. Я, сидя в зоне, был в отпуске — мне разрешили съездить. Я восстановил со всеми отношения, я не буду потерян, я знаю, чем буду заниматься. Разумеется, теперь я уже буду ко всему относиться без иллюзий. Опыт колонии… Если тебе улыбаются, то это не значит, что ты такой хороший. Вполне возможно, это значит, что тебя опять хотят посадить. В этом смысле — в смысле отношения к окружающему и окружающим тебя — колония дает неоценимый опыт.

— Не появится ли у вас комплекс недоверия? Ко всем, кого встретите? Ведь надо кому-то и верить.

— Надо жить без иллюзий. Правильнее будет так сказать. Потому что весь мир построен на компромиссах, абсолютно весь мир. На каких-то взаимных интересах. Если вы вдруг выходите за пределы этих взаимных интересов, это значит, здесь что-то иное. Может, конечно, быть очень тесный круг общения — это твоя семья, например. Вот так и создаешь свой мир, а за пределами этого мира совершенно иные отношения. Отношения именно взаимной заинтересованности.

— Давайте поговорим о жизни в колонии. Что это за жизнь?

— Несмотря на то что я двадцать лет проработал в прокуратуре, я, когда попал в зону, то сразу ощутил — это другой мир. Другие манеры общения, другой язык. Или ты начинаешь учить этот язык и принимаешь правила поведения, или ты становишься отверженным в этом мире. Третьего варианта нет. Здесь действительно нужно выживать. Потому что в колонии все обострено… И здесь действует материальная заинтересованность, она выходит на первый план во всех отношениях. Здесь просто так тебе даже иголку не дадут. Заведомо предполагается, какую услугу ты окажешь в ответ.

— О каких услугах вы говорите? Ведь в зоне никто ничего не имеет. Все равны.

— Это только на первый взгляд. Например, я не хочу мыть пол. И я тогда подхожу к кому-нибудь и говорю: «Ты согласен помыть пол?» И даю ему пачку сигарет. Он, конечно, соглашается. И он это делает каждый день. Или у меня порвались брюки. У меня нет навыков их зашивать. И опять пачка сигарет помогает мне решить проблему. Вот уже начинается взаимный интерес, о котором я упоминал.

— Только не говорите, что зона — слепок общества, оставшегося за пределами колючей проволоки.

— А я так и думаю. На воле что-то делают за деньги, а здесь — за услуги.

— Это нормально?

— По-другому здесь невозможно.

— Ну почему же: если умеешь, зашей брюки товарищу по несчастью просто так, без корысти, не беря сигареты. Научи его самого шить, вот и всё. Обычные человеческие отношения.

— Здесь этого не бывает. Потому что в зоне масса людей, которые не имеют никакой поддержки извне. И они вынуждены… работать… Ну вот еще пример: существует график уборки территории, для всех без исключения. А я, допустим, не хочу идти: долбить лед или собирать окурки. Я даю кому-то сигареты, и человек за меня это делает.

— Что-то много вы раздаете сигарет…

— Я не сказал главного: я редко кому-либо что предлагаю. Это тот человек сам приходит ко мне и предлагает свою услугу.

— А по каким причинам он мог оказаться без поддержки извне? Семьи остались, дети остались. Неужели у многих, попавших в зону, родня отворачивается? Но друзья остаются. Переписывайся, получай посылки.

— Не-е-ет, человек уходит в этот мир, как в могилу. Не каждый, но большинство. У нас в отряде сидит один человек, у которого пять братьев и две сестры. И никто ему не пишет и посылки не шлет. Я долго пытался понять. Это реакция ответная: значит, он относился к ним так же в прошлой жизни. У него были с родственниками такие отношения. И он для них и не был кем-то близким, несмотря на родство. Он что был, что не был. Ушел, ну и ладно. У них нет сострадания, потому что он не был для них значимым. Но люди даже здесь не хотят этого осознать и понять, почему они одни остались. У них растет ненависть к родственникам, что они его не хотят поддержать. Хотя сам он в прошлой жизни тоже ничем им не помог. Мало того, еще был, может быть, обузой. Ведь есть масса примеров, когда женщина начинает нормально жить только тогда, когда ее мужа посадили. К сожалению, это объективная реальность. Вот несмотря на то что в колонии отбывают срок бывшие представители власти, среди них масса наркоманов, алкоголиков. Это люди, которые деградировали еще на свободе. Здесь отбывает наказание один бывший майор, в прошлом начальник отдела уголовного розыска, — он ходит окурки собирает. Деградировал до крайней степени. Он ходит чрезвычайно помятый, небритый, грязный — редкий бомж таким бывает. А здесь этот бывший сотрудник ходит, для него это нормально. Если раньше на службе с него требовали какой-то приличный вид, то здесь никто не требует. Он предоставлен сам себе. В колонии таких осужденных называют «чертями». В зоне я пришел к поразительному выводу: в нашей стране в органы власти идет всякий сброд. Только в одном нашем отряде пятнадцать человек не имеют среднего образования. Они учатся в колонии в средней школе, начиная с восьмого класса. Но это же были представители власти! Как же их брали в милицию? Но это, я говорю, только в нашем отряде. А в колонии их наберется человек шестьдесят. И это взрослые люди, которые состояли в должностях. У меня товарищ появился в зоне. Он бывший прокурор. У него уровень достаточно высокий. Вот такое большое расслоение в зоне. Еще один мой товарищ — бывший подполковник, из гарнизона. Сел тоже за взятку. Но по натуре он человек воспитанный, тактичный, интеллигентный. Он не может влиться в эту волчью стаю. Несмотря на то, что он вроде бы должен быть солдафоном. И вот для него непонятны такие вещи, как подставить кого-то. Хотя в милиции это в порядке вещей. К сожалению, в зону народ, который здесь сидит, принес самое плохое — ментовское. Как говорят про них — менты. Они и есть менты. Это их самое плохое качество. Люди без принципов. Заложить, подложить какую-то гадость, интриги плести… Ведь работает в зоне только часть осужденных, остальные сидят без работы — это простойные бригады. И вот они весь день сидят и обсуждают друг друга. Сплетни плетут. Без конца. Одно и то же каждый день. Я вам приведу такой пример. Вот меня когда привозили на судебный процесс, помещали в «стакан» — это отдельная маленькая камера, пятьдесят на пятьдесят. Сидишь, ждешь своей очереди, когда тебя приведут к судье, он допросит. Охрана тут же. Процесс прошел, я жду вечера, когда меня повезут обратно в СИЗО. Весь день охрана здесь играет в карты. И вот я вынужден слушать их — мне деваться-то некуда. В других «стаканах» сидят женщины — их тоже судят. Охрана общается между собой только на одном языке: мат-перемат. Тема разговора тоже одна: где кто вчера чего выпил и чего съел. Дальше слушаю: «Ой, смотри-ка, Васька, цемент привезли во двор» — это во двор областного суда. И они продолжают: «Надо вечерком подъехать, пару мешочков спиздить». Я слушаю и думаю: неужели раньше-то я всего этого не видел и не слышал? В соседней камере сидят два бандита — тоже после суда, между собой разговаривают. И у них точно такой же лексикон, эти же выражения. Они ничем не отличаются от этих сержантов. Абсолютно. Это тогда меня поразило…

А вот сейчас я смотрю, когда в колонию попадают молодые милиционеры, они адаптируются уже через два часа после заезда сюда. Для них вообще ничего не меняется. Бандитская среда для них родная. Повадки, манера общения, темы разговоров — все то же, что у шпаны из подворотни. Это объективная реальность, данная нам в ощущениях. Я ведь тоже привык к зоне. Это сначала она меня смутила, а потом адаптировался. Внутри зоны все вопросы регулируют сами зэки. Офицеры сидят только на КПП. А на территории зоны в специальных будках сидят зэки, они проверяют, чтобы никто лишний не выходил из локального участка. Зэки ходят в патруль, смотрят, чтобы все были одеты по форме, в робу, чтобы у всех были бирки. Зэки следят за поддержанием чистоты. Завхоз в отряде — зэк! — смотрит за порядком в отсутствие начальника отряда. Чтобы все было покрашено, побелено, чтобы вовремя сменили белье. И в этих условиях у зэков вылезает все ментовское. Он смотрит на тебя так же, как вчера смотрел на бабушку, торгующую семечками на рынке. Есть такие, что готовы тебе тут же в горло вцепиться. По любому поводу. Вот парадокс: в колонии они сразу принципиальными становятся. Почему? Потому что в большинстве случаев в зоне на должностях оказываются именно те, кто не состоялся в прошлой жизни. И здесь у них появляется единственный шанс как-то показать себя. Это такое рвение… В зоне он наконец-то стал начальником. Сегодня его ставят, например, банщиком. Ну кто такой банщик? Твое дело тазики убрать… Ничего подобного! Я могу тебя пустить в баню, а могу не пустить. Цепочку может себе завести он, будет ходить наматывать на палец — ну ведь начальник он!.. Большой теперь человек! А цепочка выступает как атрибут представителя власти. Назавтра ситуация меняется: его вдруг убирают с должности. И вот он стоит в углу совершенно потрясенный. Конец карьеры и всех жизненных планов!.. И он снова пытается лезть во все дыры: лишь бы хоть как-то соприкоснуться опять с властью. И смех и грех. Став начальником, он может послать тебя. Безнаказанно. Он ощущает, что это власть… Вот почему в зоне очень много обиженных? В каждом отряде человека два-три таких есть.

Меня это поначалу поразило: столько отверженных! Но их опущенными сделали не здесь. Или где-то в СИЗО, или на этапе. Я долго пытался понять причину явления. И вдруг понял: да, их выбросили из общества, но им хочется, чтобы был кто-то, кто еще ниже их стоит. И этих обиженных будет все больше и больше. Потому что всегда хочется сказать: «Да, я, конечно, совсем растоптан, но ты, сволочь, ты-то вообще мразь. Я выше, чем ты». Парадоксальная ситуация возникла в одной из тамбовских колоний. Этот случай описан в литературе. Собрали всех обиженных в один барак, чтобы их больше не унижали. Через два дня среди них появились свои обиженные — повторно опущенные — и те, кто ими командовал. Даже среди них возникла иерархия. И в этом заключается человеческая сущность. Думать, что есть еще кто-то ниже меня. Это помогает сохранять собственное достоинство, вернее, остатки этого достоинства. Хоть вот столечко его сохранить. Среди обиженных есть даже с высшим образованием. По местным понятиям, с ними нельзя здороваться. В столовой они сидят за отдельным столом. В помещении отряда у них отдельный угол. Все знают, что там живут обиженные, туда заходить не стоит. Есть в зоне и своя элита — это блатные или приблатненные. В основном это те, кто занимает какие-то должности.

— Для администрации колонии вы все равны.

— Ничего подобного.

— Все вы ходите строем?

— Да.

— В одну столовую?

— Совершенно верно.

— В один клуб?

— Да, но…

— Чем же элита выделяется среди других? И кто ее выделяет?

— Это вопрос, переходящий в разряд опасных. Для всякого, кто его будет обсуждать. И для меня в том числе. Эту тему можно обсуждать только за пределами колонии. Я недавно ездил в отпуск на две недели, впервые за последние пять лет, и поймал себя на странных ощущениях. Как только я вышел за ворота зоны, я сразу ощутил, что это временная свобода. Что надо возвращаться. Прямо сейчас. Что меня вывели на экскурсию. Показать — и обратно. Вот настолько зона впитывается в сознание. Я на рынке подошел к прилавку, чтобы купить рыбу, достал деньги и тут же их спрятал. И стал оглядываться, не смотрит ли кто. Только потом поймал себя на мысли, что я уже не в тюрьме.

— Если бы вдруг вы столкнулись на улице с тем, кто писал на вас заявление… Ваша реакция на такую встречу?

— Я давно уже все это пережил. Для меня нет барьеров общения с ними. Для них, конечно, страх будет на всю оставшуюся жизнь: вдруг я начну мстить? А для меня они уже не существуют. Мстить не собираюсь. Жизнь такая короткая штука. Тем более после пятидесяти лет начинаешь понимать, что тратить ее на выяснение отношений с кем-то… Когда каждый день прекрасен. Даже здесь, в зоне, если его правильно прожить. Если не стоять на помойке возле окурков целый день, а заниматься чем-то. Потому что масса интересного. Я вот с утра встаю и сразу работаю — целый час сижу и… пишу! Я пять лет потратил на то, чтобы добиться реабилитации своего деда. Он был репрессирован в тридцать третьем году. Я установил переписку с ФСБ, прокуратурой, милицией, архивами. Естественно, раз я писал из тюрьмы, то отношение ко мне в этих инстанциях было иное. Но тем не менее я добился реабилитации деда. И матери. Находясь здесь. Получил документы наконец. Я считаю, что сделал для матери самое полезное, что мог сделать. Потому что ей все время отказывали. Дед умер в ссылке. Следов никаких не было. Я нашел следы. Еще в зоне я пишу жалобы за других осужденных, поскольку с грамотностью у многих проблемы… Приходят и просят написать жалобу по его приговору. Изучаю суть вопроса и потом пишу. Еще я в зоне стал писать рассказы. Я думал: почему это меня вдруг потянуло к литературному творчеству? И понял: это защитная реакция организма, чтобы отключиться от реальности. Пишу о самом разном: о жизни здесь и о жизни там. Например, о поездке в Монте-Карло. Или о том, как здесь строятся взаимоотношения. Иногда хожу в спортзал — в зоне очень хороший спортзал. Потом обед, затем… случайная работа, какие-то поручения, которые даст начальник отряда. Раньше я работал на производстве — в тарном цехе сколачивал ящики. Попал под сокращение. Сейчас нахожусь в простойной бригаде. В зоне многие хотят работать. Потому что болтаться без дела — в тягость. А на производстве день проходит быстрее.

— Что в тюрьме больше всего раздражает?

— В первое время после ареста меня все раздражало, а потом вдруг наступило какое-то успокоение. Как это произошло? Учитывая особую «важность» уголовного дела, меня из Москвы в Екатеринбург отправили не поездом, а самолетом. Такое вообще редко бывает, ведь самолет для зэка — большая роскошь. Но, видимо, решили исключить в пути какие-либо контакты со мной. В Екатеринбурге поместили в одиночную камеру, где я провел полтора года. Метр двадцать на два метра помещение. Приварена шконка. Лампочка. Это все условия. На прогулку выводили в одиночный дворик. Обязательно в наручниках. В сопровождении двух сотрудников изолятора. Если кто встречался на пути следования, им кричали: «Лицом к стене!» А те пытаются украдкой взглянуть, что за уголовника ведут. Вот это и раздражало. Иногда доходило до абсурда. Сижу в камере один. Приходят подстригать. Командуют: «Руки назад!» И еще их нужно просунуть в кормушку — в окошко в двери, чтобы надели наручники. Потом открывают дверь, выводят в коридор. Там стоит зэк с механической машинкой для стрижки. Рядом наблюдает охранник с собакой. Напротив на стуле сидит офицер. Я сажусь, и в такой компании меня подстригают. Точно так же водили на прогулку. Сзади охранник с собакой, впереди — офицер, посредине — я в наручниках. Полтора года так продолжалось… Каждую пятницу — обход камер начальником изолятора вместе с начальниками отделов. Дверь открывается, меня спрашивают: «Вопросы есть?» Отвечаю: «У меня уже никаких вопросов нет». Ну, по-улыбаемся друг другу, и всё — обход закончен. Сначала они мне говорили, что мое пребывание в одиночке — это недоразумение, мол, разберутся. А потом уже и отвечать перестали. Ну и я перестал вопросы задавать. Я же знаю, как этот механизм работает. Потом был суд, после которого меня еще полгода держали в одиночке… Однажды зашли ночью, увезли на вокзал, посадили в столыпин, и — по этапу. Самый скверный следственный изолятор в стране — это в Иркутске. Такого я больше нигде не встречал. Набивают камеру людьми, там нет окон, нет отопления. Лампочка регулярно перегорает. И никому нет дела, что там сутками сидят без света. В камере, как правило, человек тридцать. По стенам течет, там где-то провода замкнуло, в стене, внутри, и если дотронешься до стены — пробивает, из носков выскочишь. Содержат, как последних скотов. Такого нет нигде… Тем более они ведь понимают, что сами могут здесь оказаться. Ведь в колонии сидят бывшие начальники отрядов из колоний, бывшие опера из колоний. В иркутском изоляторе я пробыл три недели. Долго не мог понять, почему меня не отправляют в колонию. Уже начал писать… Как мне ответили, недоразумение. Чтобы я, наверное, в полную силу прочувствовал свою… вину! После одиночной камеры я не мог наговориться. Одна история меня сильно поразила. Я познакомился в СИЗО с бывшим опером. Потом он стал рэкетиром, и не могли с ним справиться, чтобы посадить. Тогда придумали убийство: что он убил сторожа на своей даче. Поскольку человек исчез. Меня этот случай поразил. Нет трупа, нет орудия убийства, нет свидетелей убийства, и нет даже никаких косвенных доказательств, но процесс идет по убийству. Матери убитого показали фотографию, где она опознала его по одежде. Каждую весну снег тает, и в одном месте показался труп — обезображенное тело. Матери показали фотографию и спросили: «На нем был такой свитер?» — «Да, был». Опознала, значит. Расписалась в протоколе. И вот когда уже процесс был в самом разгаре, этот «убиенный» объявился. Он поехал в Ставрополь на заработки, и там чечены взяли его в плен. Когда его освободили наши войска, он позвонил матери. Она говорит: «Слушай, Вовочка, из-за тебя же судят Валерку — за то, что он тебя убил. Ты давай приезжай быстрее». Он отвечает: «Ну как справку мне выправят, я сразу и приеду». Она приходит в городскую прокуратуру к следователю и говорит: «Вы сказали, что Вовка погиб, а он мне звонил сегодня». Следователь отвечает: «Мамаша, все хорошо, вы только никому не рассказывайте». А процесс идет… Ну, вопрос чести, встать бы прокурору и сказать: «Мы снимаем обвинение по этой статье». Сказать, что произошло недоразумение… Нет! Он, «убиенный», уже сам пришел в зал суда. Его спрашивают: «Кто такой?» Он называется. Его опять спрашивают: «А документы у тебя есть, что ты — это ты?» Он показывает справку, поясняет: «Паспорта, правда, нет, но я — это я». Ему парируют: «Справку может любой составить». — «Так вот моя жена сидит». — «Ну и что с того, что сидит. Ты документ покажи». Более того, у судьи возник вопрос к «убиенному»: «Кто тебя пустил в зал заседаний?» Потом, конечно, судья исключил 105-ю статью за убийство, и осудили по другим статьям. Так было, и я отвечаю за свои слова. Потому что я сам на слово никому не верю. И я лично смотрел документы, где его сначала обвиняли в убийстве, а потом эту статью убрали. И вот что я хочу сказать: эта история отнюдь не исключительное явление, а наоборот, достаточно распространенное. Рядовое, к сожалению. Тюрьму можно сравнить с гостеприимным домом, в котором рады всех принять, но никого не выпустить. И людям надо об этом знать. Ведь тот, кто не столкнулся с этой системой, он даже не представляет, что здесь совсем другой мир. Помню, когда я смотрел на своем процессе на прокурора, я думал: для него это все театрализованное представление. Он пришел и так же уйдет — в свою, реальную, жизнь. А в эту тюремную жизнь для него было просто экскурсия. Даже не экскурсия, а так, соприкоснулся. Тюремная тема по-прежнему закрыта для широкой общественности. О реальном положении дел в тюрьмах и колониях молчат и газеты, и телевидение. Приведу такой пример. Я дважды писал в две разные редакции письма. Высылал свои рассказы о жизни в колонии и приписывал, что готов встретиться с журналистами, если у них возникнут вопросы. Ответов не было. Может, журналистам это не интересно? Или снова происки ФСБ? Потому что в нашей стране нет такой помойки, где не сидел бы таракан из ФСБ. В колонии отбывают срок люди разных национальностей. Это еще одна самостоятельная тема, о которой нигде не пишут. В зоне много чеченов, ингушей. И тут же много людей, которые попали в зону с войны. Из Чечни. Славяне. У многих есть ордена. Кого-то самого брали в плен. И они тоже брали в плен. В колонии славяне столкнулись с чеченами, которые нас просто ненавидят. В глазах ненависть стоит: дай ему автомат — он сегодня же всех нас порешит! И в колонии чечены ведут себя скверно. Вызывающе. Бывает, даже провоцируют. Вот идешь, а тебя подталкивают, например. Проблема? Проблема. Бывших врагов посадить в одну колонию… Меня поразили буряты. Они справляли Новый год. К ним присоединились тувинцы и калмыки. Все буддисты. Новый год у них — в марте. Администрация разрешила им собраться возле одной локальной зоны. Они заварили чифирь, принесли конфеты и какие-то национальные кушанья. И еще принесли кость от крупного рогатого животного — лопатку или ключицу, которую они, по традиции, должны были сломать ударом руки. Все вместе они образовали круг. У них был старший — по возрасту — он набрал в пиалу дымящиеся угли. С этой пиалой он трижды обошел круг, потом возле каждого сделал круг, и еще что-то приговаривал — молитвы свои. А все стоят, смотрят на него, внимательно слушают. Уже смеркалось, взошла луна. Они попили чифиря, потом стали ломать кость. Выходили по очереди. Только шестой или седьмой смог сломать ее. Ему приз — несколько сигарет. Потом они стали бороться: национальная борьба у них есть… А когда уже совсем стемнело, один из тувинцев начал петь. Горловое пение… Громко и надрывно. На всю колонию. В темноте это было настолько жутко. У меня было такое ощущение, что из темноты сейчас выйдут воины Чингисхана. Причем мой сосед сказал: «Если до утра нас не съедят, то нам крупно повезет». Словом, все это воспринималось как действие первобытных людей. Над зоной стояла огромная круглая, красная луна. Где-то вдалеке выли собаки… Помню, я еще подумал, что они все же молодцы — сохраняют национальные традиции. Хотя все они — молодые и пьяницы по воле, и я удивлялся: ну откуда у них все это? И тем не менее, им хотелось объединиться. Хотя бы на этой почве. Есть в зоне таджики, узбеки. Но они испорчены цивилизацией. Друг друга поддерживают постольку поскольку. О кавказцах я уже говорил: ведут себя скверно. Особенно чечены, ингуши. И проблема в том, что их нельзя поставить на место. Потому что нельзя на национальной почве рознь сеять. Этим они и пользуются.

— Вы упомянули еще про одну категорию осужденных — бывших военнослужащих. Приходилось с ними общаться?

— Да, здесь их достаточно много. У всех у них одна проблема, они рассуждают примерно так: «Да, я признаю, что совершил это преступление. Но я уже здесь шесть-восемь-десять лет, у меня есть за боевые действия орден Мужества, и почему бы меня не амнистировать на основании моих прошлых заслуг. Ведь лучше я уже не стану, я все понял». Вот это их очень сильно задевает — отрицание государством их прежних заслуг. Они же действительно защищали народ, государство. И я считаю, что в этом отношении политика государства абсолютно неправильная. Это люди, которые уже доказали, что они способны защищать государство. Их наказали, но… это уже иное, это другая тема разговора. На сегодняшний день перепутаны два понятия: лишение свободы как изоляция от общества человека социально опасного и как наказание за преступление. Каждого подсудимого изучает следствие, изучает суд, и можно разобраться, насколько человек социально опасен. Если опасен, ему дают пятнадцать лет. Но судья дает пятнадцать лет и тому, кто не опасен. Например, человек в возрасте, у него семья, внуки. У него большой положительный жизненный опыт, но… он совершил преступление. И ему дают большой срок, заведомо обрекая его на смерть. В прошлом году у нас отсюда уехал бывший начальник следственного отдела из Ессентуков. Ему семьдесят два года было. Его осудили на три с половиной года. Он застрелил своего зятя. Там у них была такая драма: зять пытался его прикончить, чтобы квартиру получить, отравил его жену, в итоге он застрелил зятя. Причем он подпадал под амнистию. Амнистию не стали применять.

Его прогнали по всем этапам. С достоинством вел себя. И что же, его в семьдесят два года перевоспитывать собирались? Или он был социально опасен? Произошла семейная драма! За что человека лишать свободы? Он уже понял все, он дышит, может быть, в последний раз. Ну ладно, человек с достоинством, он сохранял себя здесь, не побирался. Хотя даже дети от него отвернулись, потому что работают в прокуратуре, честь мундира решили сохранить, оказались такими подонками. Мы его как могли поддерживали. Но наконец после того, как он третью жалобу написал, амнистию ему применили. Снизошли. Он отбыл в колонии около двух лет. Для чего надо было лишать человека свободы? Ради чего? Если наказать, так его наказали — он уже осужден, он уже с клеймом. И таких людей в колонии достаточно: их лишили свободы не потому, что они социально опасны, а потому, что вот так положено. Вот инструкция — Уголовный кодекс. Написано: до восьми лет. Вот столько и дадим ему. Я почему и говорю, что судьи — это люди с крайне деформированной психикой. Для судьи нет людей, для него есть стопка бумаг. Если она красиво и хорошо подшита, значит, все нормально. Да еще просят наказать побольше. Ну как не сделать… Это конвейер. И поэтому дают лишение свободы всем подряд. У нас в колонии есть пацаненок, ему двадцать лет, солдат… У него грабеж, в результате которого он причинил ущерб потерпевшему на шестьдесят рублей. За шестьдесят рублей его осудили на четыре года лишения свободы. Причем все это подтверждается документально. Я ведь на слова никому здесь не верю. Я уже наслушался столько историй… Не нами придумано: «Не верь, не бойся, не проси». Это заповеди тюрьмы. На слово верить нельзя.

— Однако бытует мнение, что человек в тюрьме раскрывается.

— В большинстве случаев. Мало ведь кто контролирует себя на сто процентов. И потом, ведь лишения начинаются здесь не оттого, что ты лишен свободы. Когда приезжаешь, ты никому не нужен, никого не знаешь. Приходишь в столовую, тебе наливают в чашку… один капустный лист там плавает. И кусочек хлеба. Наесться невозможно. И голод толкает людей на самые разные поступки. Один пытается подработать как-то. Другой выпрашивает. Третий побирается. Четвертый заискивает где-то. Это уже повод человека увидеть. В чем он проявляется. Потом, конечно, человек обживается. Потому что не все же ходят в столовую, делят уже его пайку на несколько человек. Происходит своеобразная адаптация к жизни в неволе. Но есть и такие, кто, попав в колонию, ничего не потерял. Ему предлагают идти на условно-досрочное освобождение, а он говорит: «Меня там никто не ждет. Мне и тут хорошо: здесь кормят, поят». Не хочет уходить. И не потому, что его там ждет пистолет — пуля чья-то. Нет. А потому, что он пойдет в никуда. И многих, у кого подходит срок выходить, страшит, что же будет там, на свободе. Потому что в зоне какая-то стабильность есть. А на свободе? Кем он будет, когда выйдет? Всего лишь свободным человеком… Но это будет его субъективным ощущением, а не социальной категорией. Сама по себе свобода еще не дает стабильности социального положения.

Миллион в чемодане

Адвокат в камере все равно адвокат. — ШИЗО и диссертация. — «После зоны я буду баллотироваться в депутаты Госдумы»

— Меня просто угнетает, что я оказался в колонии, — говорит осужденный Ж. — Куда бы я ни шел — в столовую, в отряд, на промку — и я все время думаю, что я — зэк! Понимаете? Я ведь взрослый человек, моя голова на месте, мозги при мне, и вдруг — колония… Это какой-то абсурд.

Осужденный Ж.:

— У меня большой срок. Вы хотите знать предысторию? Окончил Харьковский юрфак, работал в прокуратуре. Перешел в КГБ, был оперативником в Черновцах. Потом — следователем в следственном управлении, там же, в Черновцах. Вернулся в 1992 году в Харьков, стал членом коллегии адвокатов. Переехал в 1994 году в Москву, принял российское гражданство. Стал членом Санкт-Петербургской коллегии адвокатов. Моими клиентами, кстати, были банкиры.

— То есть вы не бедствовали?

— Нет, конечно. В 1995 году я стал соучредителем межрегиональной коллегии адвокатов, в 1996 году возглавил одну из московских юридических консультаций, а в 1997 году меня задержал РУОП.

— В чем вас обвинили?

— В незаконном приобретении и перевозке наркотиков. Я могу рассказать во всех подробностях. Остановили на дороге мою машину, открыли багажник, достали из него чемодан. Открыли при понятых — там кокаин на миллион долларов. Потом в газетах писали, что я — кокаиновый барон.

— Чемодан ваш был?

— Нет. Мне его подложили. Потом был суд, и первый приговор, который затем отменили. Потом был второй суд и второй приговор, его тоже отменили. И еще трижды меня судили. Думаете, для чего все это было затеяно? Мне предлагали: давай информацию на своих клиентов-банкиров — и мы тебя освободим.

— Помните свой первый день в колонии?

— В первый день я не вышел на просчет.

— Почему?

— В знак протеста против решения суда по моему делу.

— Что было дальше?

— За нарушение режима содержания меня отправили в штрафной изолятор, где я сразу же объявил голодовку.

— Опять в знак протеста против судебного приговора?

— Да, из ШИЗО я отправил несколько жалоб на решение суда, но бесполезно… В колонии я написал книгу «Гарантия адвокатской деятельности», так ее Академия наук посчитала как диссертацию. Остается поехать на предзащиту…

— Вы это серьезно?

— Ну, хотелось бы… Хотя, конечно, смешно: кто же меня, зэка, выпустит из зоны на защиту диссертации…

— О чем еще, кроме защиты диссертации, вы мечтаете?

— Да ни о чем я теперь не мечтаю… Меня угнетает, что я здесь оказался. Куда бы я ни шел — в столовую, в отряд, на промку — и я все время думаю, что я — зэк! Понимаете? Я ведь взрослый человек, моя голова на месте, мозги при мне, и вдруг — колония… Это какой-то абсурд. А моей дочери исполнилось шестнадцать лет, и ей надо в жизни помогать вставать на ноги. Вот об этом я сейчас и думаю. И еще думаю о том, что мой отец — пенсионер, ему я тоже должен помогать. Но происходит наоборот: это он мне сейчас помогает, а не я — ему… И что еще… нет справедливости! Вот о чем постоянно думаю. Все перевернулось в этом мире. Ну как такое могло произойти? Судью настроили против меня, организовали статьи в газетах, сюжет на НТВ. Есть дела, за которыми стоят РУОП, ФСБ, и судья вынужден называть черное белым. Первый судья по моему делу уже на пенсии. Я на него не в обиде. Ведь судебный процесс — это машина, механизм, где судья лишь выполняет чью-то волю. Второй судья — ничего хорошего о нем не скажу, он вообще имел неформальные отношения с РУОПом, мой адвокат их застукала… Вы знаете, в суде я требовал, а не просил. Чтобы мне показали постановление, на основе которого меня задержали. Самое интересное — не было такого постановления! А судья сказал мне: «Я буду лично рассматривать твои жалобы». То есть дальше его кабинета они не уйдут. Как вам это нравится? В тридцать седьмом были «тройки» — втроем решали, а здесь уже единолично…

Меня держали два месяца в СИЗО, когда я знал, что Верховный суд не вписал мне никакой меры пресечения. В камере сидели двадцать четыре человека. Мы пообщались, познакомились, и вот представьте, что все они вдруг стали моими подзащитными, поскольку я сам — адвокат, и никто пока еще не лишал меня права на адвокатскую практику. Что тут началось… Из камеры собираются кого-нибудь выводить, а он говорит: «Без своего адвоката никуда не пойду!» Адвокат же вот он, я, сижу, жду, когда меня пригласят… Разумеется, зря жду — не приглашают. А это еще одно нарушение со стороны судебной системы: каждый подследственный в нашей стране имеет право на адвокатскую защиту. И его право, какого адвоката себе выбирать.

По моему делу следователь ни разу не видел ни злополучного чемодана, ни наркотиков. Фотографий чемодана и наркотиков в деле тоже не было. Я говорил следователю: «Раз вы утверждаете, что чемодан нашли в моей машине и он якобы принадлежал мне, то снимите мои отпечатки пальцев, убедитесь, что следов моих пальцев нет на чемодане». Но куда там, им это не надо. Я говорю «белое», они в ответ — «черное». Доказать что-либо, если тебя занесли в черный список, бесполезно. Хотя, если честно, я ведь ожидал провокации. Мне предлагали «сотрудничество», я отказался, и потом стал ждать, что последует месть. В этой системе не принято оставлять свидетелей. Но я думал, что они будут действовать более грамотно, что ли, более искусно, а не так топорно, примитивно, думал, что подбросят, ну, скажем, каких-нибудь два патрона — и вот тебе уже статья за незаконное хранение боеприпасов. А подкинули пять килограммов кокаина. Понятно, конечно, почему так много: чтобы труднее было оправдаться.

Посадить любого могут. А мы строим правовое государство… Но законы мертвые. Вот передали тюремную систему из МВД в Минюст. Это хорошо. Раньше РУБОП мог пойти в СИЗО, зайти в камеру, кого-то выволочь, избить. Теперь этого нет. Но я сочувствую тем бедолагам, кто несет службу в лагерях и тюрьмах. Зарплата маленькая. А как одеты? У одного на фуражке кокарда, у другого — орел. Это тоже от безденежья. А здесь, в зоне… нет денег на конверты! А как же гарантия конституционного права на обращение в вышестоящие инстанции? Жалобы ходят один-два месяца! Потом приходит «ответ» — всегда отписка. И ты уже думаешь, что ты не человек, а зэк, у которого нет никаких прав. И главная потерпевшая сторона здесь — о, вот еще один парадокс нашей жизни! — это администрация колонии. Потому что сколько осужденных, столько и жалоб, и все что-то требуют. Вот почему мне жалко тех, кто работает тут. Ну что они могут сделать, когда нужно менять всю систему. А зона — это отражение нашей жизни. Случилось где-то ЧП, и вот уже из ГУИНа давят на руководство колонии, а руководство колонии давит на своих сотрудников, ну а те, понятное дело, давят на нас, осужденных.

— А так бывало?

— Да сколько раз… Ведь даже тот же шмон можно тоже провести по-разному. Так и живем — по настроению, так же отбываем наказание, а закон — он, как повелось, на втором плане…

— Вы отбыли уже две трети срока. Чем хотите заняться на свободе?

— Я уже решил, что буду баллотироваться в депутаты Госдумы.

— Вы уверены, что вас могут избрать?

— У меня есть имя, знания, авторитет. Меня поддержат. В нашей стране нужно делать правовую реформу — защищать человека от произвола государства. Иначе через тюрьму пройдет вся Россия. И в те же правоохранительные органы будут принимать по принципу: этот сидел один раз, а этот — два раза, значит, принять того, кто меньше сидел.

Часть 9

Особый случай

Разбой на шоссе

Водка на сто тысяч долларов. — Сбежавший водитель. — Без сопротивления. — Сфабрикованные приговоры. — Три лишних года за погоны. — Никогда не врать!

Из беседы с осужденным Ц.:

— Лично я надеялся, что меня не посадят, потому что я сам милиционер. Думал, может, спасут. Но мне три лишних года только за погоны накинули. Судья говорил: «Ты служил в милиции. И ты совершил преступление. Как ты мог?» Вот так и мог. На суде я молчал, с судьей не спорил. Зачем? Чтобы он еще год накинул за неуважение к суду?

Осужденный Ц.:

— Я работал в патрульно-постовой службе в Москве, в микрорайоне Солнцево. Проработал я там два года десять месяцев.

— А до милиции где работали?

— На железнодорожном транспорте. Машинистом.

— В чем заключалась ваша работа в милиции?

— Я был милиционером-водителем в группе немедленного реагирования. Выезжали по вызовам. На задержание преступников.

— Были случаи, сопряженные с риском для жизни?

— Да, один случай был.

— Оружие приходилось применять?

— Да, применяли. Задерживали угонщиков. В нас стреляли, мы — в них.

— А в колонию по какой статье попали?

— По 162-й, части третьей — разбой.

— Что же вас потянуло на большую дорогу?

— Жизнь заставила. Нас было шесть подельников. Мы ограбили… Брынцалова. Слышали о таком? Забрали его машину с водкой.

— Как это произошло?

— Ну как? Остановили машину, высадили водителя, сами сели и уехали.

— В чем заключалась ваша роль при ограблении?

— Остановить машину. Я был в милицейской форме. В руках — жезл. Вышел на дорогу, взмахнул рукой. Машина остановилась, водитель вышел. Я забрал у него документы. И предложил ему пересесть в уазик.

— В какой уазик?

— В милицейский, конечно. Он стоял рядом, на обочине. Я же говорю, нас было шесть подельников. Трое, включая меня, — милиционеры, остальные трое — гражданские. И вот водитель пересаживается. А уже наш водитель и я — мы садимся в его машину и уезжаем.

— Что собирались делать с грузом?

— Спрятать. Там было водки на сто тысяч долларов.

— И что же все-таки вас толкнуло на преступление?

— Жизнь. Я получал в этой милиции копейки. Плюс алименты жене выплачивал… Да если бы все нормально пошло, мы бы не сели. Идя на преступление, я думал о том, что все срастется, все будет хорошо.

— И сколько бы лично вы получили денег?

— По моим подсчетам, двадцать тысяч долларов.

— На что бы их потратил?

— Там видно было бы…

— Все-таки интересно, ради чего человек идет на преступление?

— Я хотел купить машину, завести отдельную квартиру. Я жил на тот момент с мамой и сестрой. Была у меня и квартира, и машина. Но с женой я развелся, она осталась в квартире. А машина — пятая модель «жигулей», но мне хотелось получше.

— Это слишком банально: жить лучше мечтают все. Была ли альтернатива: разбогатеть легальным способом?

— В Москве? Это нереально. Даже если попытаться устроиться на работу водителем в какую-нибудь фирму. Без рекомендации меня никто не примет. Я вам честно скажу, что когда работал на железной дороге, то я еще подрабатывал — овощами торговал… Ну а как еще жить в Москве? Цены на все растут. Спасало то, что еще в милиции были какие-то льготы: пятьдесят процентов оплаты за коммунальные услуги, за телефон, проезд бесплатный. Ну а жить-то, питаться надо. Семью кормить. Ребенок маленький в семье был. Я тыкался-мыкался по знакомым, искал другую работу. Мне говорили: подожди… Все это оттягивалось. А я не могу ждать всю жизнь. И вот мы — шесть человек — все нормальные, ни разу не судимые, пошли и совершили преступление. Чтобы разбогатеть. Двоих я очень хорошо знал, в школе вместе учились. Однажды встретились, и один из них предложил ограбить ликеро-водочный завод. Такой спонтанный разговор. Никого ни к чему не обязывающий. Расставаясь, решили, что надо подумать. Подумали. Пришли к выводу, что все будет нормально. План был неплохой. Решили, что остановим машину…

— Именно машину Брынцалова?

— Да почему, нам без разницы было, какая машина. Лишь бы она выезжала с того завода. Этот завод принадлежал Брынцалову. Но… преступление получилось липовым. Начали дело и не закончили. Тот водитель грузовика сбежал от нас. Рядом был пост ГАИ. Естественно, он бы сообщил номер своей машины. И нас бы сразу задержали. Поэтому мы сами бросили машину. А мимо проезжала милицейская машина. Они видели, как мы бросили одну машину и пересели в другую. Когда подъехали к посту ГАИ, нас остановили. Спросили документы. Потом вызвали РУОП. И нас задержали. Мы не сопротивлялись.

Лично я надеялся, что меня не посадят, потому что я сам милиционер. Думал, может, спасут. В нашем отделении разные эксцессы происходили и раньше — провинившихся просто выгоняли из милиции. А вот меня посадили. Я первый в отделении, кого посадили. Представляете? Ну не думал я, что попаду в колонию. Да еще в такую компанию… Кто сидит в нашей зоне, вернее, за что сидят в нашей колонии? За особо тяжкие преступления. Это разбой, грабеж, убийство — 111, 228, 290-я статьи. У многих срок больше пятнадцати лет. Хотя, если разобраться, много людей сидит ни за что. Вот у нас в отряде был один полковник из Якутии, он всю жизнь прослужил в УИНе, дослужился до начальника отдела. Сейчас уехал по отмене приговора. А что у него было? Взятка, которой он не брал. Просто собрали документы, что он якобы получил от кого-то деньги. Самих денег никто в глаза не видел. Ясно, что он просто стал неугоден. Мешал, может, кому-то. Из начальства. По таким приговорам здесь столько народу сидит! Это ужас… Вот пообщаешься с ними, с этими людьми, и прекрасно видишь, что приговоры их сфабрикованные.

— Ну себя-то вы не оправдываете?

— Нет. Я совершил преступление. Единственное, не на такой срок я его совершил, который мне дали. Правильно говорил мой адвокат: максимальный срок мог быть семь лет. А мне дали десять лет. Получается, мне три лишних года только за погоны накинули. Судья говорил: «Ты служил в милиции. И ты совершил преступление. Как ты мог?» Вот так и мог. На суде я молчал, с судьей не спорил. Зачем? Чтобы он еще год накинул за неуважение к суду? А когда приговор объявили, мои родственники чуть в обморок не попадали. Десять лет! За что?! Из всех подельников — шести человек — мне дали самый большой срок. Ну, мать меня поняла, три года подряд ездит на свидания. Четвертый год уже сижу… Так что подвело стечение обстоятельств: я думал, все пройдет на авось, срастется, не попадемся, все нормально будет. Честно сказать, я ехал на преступление и читал газету, которую перед тем вытащил из своего почтового ящика. «Московский комсомолец», как сейчас помню. Там тоже есть эта рубрика — криминальная хроника. Вот ее и читал. Мне вообще нравилось читать эти вещи, и по телевизору тоже смотреть — кто, где, кого. Регулярно смотрел «Дежурную часть», «Петровку, 38»…

— Может, оттуда и почерпнули что-нибудь для плана своего преступления?

— Н-нет, я же план не составлял. Мне сказали, что я должен буду сделать — только остановить машину. И это все. Больше мне ничего не надо было делать. Ни бить, ни убивать…

— Какими были первые ощущения после ареста?

— Столько нервов… Представьте, заводят в камеру. На входе стоят два мордоворота, побольше меня в комплекции. Смотрят. Хорошо хоть, что меня переодели в гражданскую одежду. Потому что меня привезли в ИВС, где нет камер для бывших сотрудников милиции. Такие камеры есть только в СИЗО. А в ИВС — общие камеры, для всех — и уголовников, и бывших сотрудников. А ведь там хочешь не хочешь — приходится отвечать на вопросы. Они хотят знать, с кем сидят. А промолчать — выйдет себе дороже. И вот ходишь и представляешься: я бывший сотрудник милиции. Понимающие это понимают, а непонимающие начинают пальцы гнуть. И всякое бывало, приходилось и в другую камеру уходить. Постоянные стычки… Правда, до драк не доходило. Просто умные люди рядом сидели и останавливали эти вещи.

Неприятно ночь не спать и думать, что тебя зарежут. Или удушат. Сама камера угнетала. Всё в черных тонах, в воздухе стоит какой-то неприятный запах: дым не дым, смрад не смрад. Вонь какая-то… Люди все незнакомые, и что у них на уме — тоже неизвестно. Что с тобой произойдет через пять минут, никто не знает. Приходится находить с кем-то общий язык, знакомиться, как-то общаться. Но и здесь свои законы. При общении главное — говорить правду. Никогда не врать! Если вранье потом узнается, то извините, может произойти… несчастье.

Дружеская услуга

Друг детства, подведший под статью. — Банки с «укропом». — Для чего в колонии учат немецкий? — «Не могу смотреть фильмы про милицию — начинает тошнить»

— Наверное, что-то сломалось во мне, — говорит бывший милиционер Ф. — Не могу смотреть фильмы про ментов. Меня почему-то начинает тошнить во время таких фильмов.

Осужденный Ф.:

— Я родился в 1958 году. Имею высшее педагогическое образование. С 1992-го по 1999 год я работал в милиции, в должности инспектора лицензионно-разрешительной системы Щелковского УВД Московской области.

— За что вы попали в колонию?

— Осужден я по статье 228-й, части четвертой, за незаконное хранение и перевозку наркотических средств. Случилось это в октябре 1999 года. Ко мне на квартиру приехал друг детства. Он попросил помочь своему товарищу с водительскими правами, которые были у того отобраны сотрудниками ГАИ. Я совершил, конечно, ошибку, согласившись помочь. Я пообещал забрать права через коллег по работе. Мой друг в тот же день уехал, и я о нем больше ничего до сих пор не знаю. С того момента и начался мой «этап» на тюрьму. Потому что в нужный момент я не повел себя как сотрудник милиции, а повел себя как обычный гражданский человек.

— Что это за момент был? Расскажите подробнее.

— Мы поехали с тем человеком, которому нужно было вернуть права, в другой город.

— Зачем?

— В том городе у него забрали права.

— Хорошо, вы поехали. Что случилось потом?

— Я немножко знал этого человека как мастера по ремонту автомобилей. Иногда пользовался его услугами. Приезжал, сдавал машину в ремонт, потом забирал. Ничего криминального за ним не замечалось. Однако позднее, когда нас задержали, выяснилось, что этот человек был шесть раз судим. И вместе с ним был я — офицер милиции. Во время предварительного следствия его почти сразу же, на второй или третий день, отпустили. Меня же плотно закрывают, и держат в камере до суда. А его тем временем переводят в ранг свидетелей преступления.

— За что вас задержали?

— За перевозку гашиша.

— На чьей машине вы ехали: на его машине или вашей?

— Хороший вопрос. Когда мы только собирались ехать, я сказал ему: «Дмитрий, давай поедем на твоей машине». У него права отобрали, но машина осталась. У меня были свои права. Я сказал, что могу сесть за руль его машины. Но он почему-то категорически отказался. И он же предложил поехать общественным транспортом.

— В какой город вы поехали?

— В Ярославль. Мы поехали на автобусе. Там нас и задержали. Часть гашиша обнаружили у него, и часть — у меня. Там был очень приличный вес…

— Как он к вам попал?

— Из-за моего неблагоразумия. Мне надо было раньше сообразить, что настоящая цель поездки не имела ничего общего с проблемой возврата водительских прав. Потому что, еще когда мы ехали в Ярославль, он уже начинал переводить разговор на другую тему. Он говорил, что по пути надо заехать к одному человеку, порешать некоторые вопросы и так далее. Я спросил: «А как же с правами?» На что он ответил: «Это все я тебе по ходу объясню». Когда мы приехали в Ярославль, он сказал, что проблема с правами уже решается, что этим занимается кто-то другой и что теперь можно ехать обратно. И он попросил меня помочь довезти банки, в которых было что-то похожее на порезанный толстый укроп. Эти банки передал нам на улице знакомый моего знакомого. Мы взяли их, они были в сумках, и приехали в Переславль. На вокзале к нам подошли сотрудники милиции и сразу арестовали нас. Как потом я понял, нас вообще тщательным образом разрабатывали и «вели» от самого Ярославля до вокзала в Переславле. Но судили только меня одного, поскольку мой так называемый подельник пошел как свидетель. На суде он показал против меня. Он сообщил, что случайно встретился со мной в Переславле, на вокзале, где я якобы проходил мимо, увидел его и попросил помочь довезти банки.

— Вы пытались доказать, что все происходило иначе?

— А бесполезно было доказывать. Еще в ходе следствия было предвзятое отношение следователя. Я до двадцати пяти лет жил с родителями в Таджикистане. А потом, когда русских там стали притеснять, наша семья переехала в Россию. И вот следователь мне говорила: «Ну ты же жил в Таджикистане, там на каждом углу выращивают гашиш. Ты же знал, что вез в банках!» Я отвечал: «Нет, не знал».

— На сколько лет вас осудили?

— На семь.

— Говорят, зона тоже чему-то учит.

— Если человек сам этого захочет. В колонии я самостоятельно стал изучать немецкий язык. Есть хорошее выражение: сколько языков знаешь, столько и жизней живешь. Я выписал нужную литературу, стал набирать словарный запас и совершенствовать грамматику. Потом ко мне подошли двое других осужденных и предложили провести несколько занятий для них. Я обговорил с администрацией идею создать в колонии секцию по изучению немецкого языка. Мне разрешили. Выделили помещение. Я запланировал занятия на год. К концу года я с ребятами в отряде на бытовом уровне уже разговаривал по-немецки.

— Зачем это нужно в колонии, где все остальные осужденные говорят по-русски?

— У нас это языковая практика. А для чего… когда записываются ко мне в группу, то первоначально пишут заявление, которое визируют в администрации колонии. И в заявлении указывают причину желания освоить чужой язык. Одни пишут: «Для общего уровня развития». Другие пишут: «После отбытия наказания хочу эмигрировать в Германию».

— Сколько человек занимается в вашей секции?

— Я когда первую группу набрал, у меня было четырнадцать человек. А сейчас набрал вторую группу — двенадцать человек.

— И сколько же из них хотят потом уехать из России?

— Ну… есть такие. В колонии ведь сидят самые разные люди. Одни попали сюда совершенно случайно, другие — заслуженно. Есть и третьи, о которых можно сказать, что им даже мало дали — надо было бы больше дать. Но не мне судить, я сам — осужденный. И высказываю свое мнение только из собственных наблюдений, не имею на руках приговоров, по которым осудили этих людей. Я могу привести пример, когда один осужденный попросил меня прочитать материалы его уголовного дела, которые он хранил у себя в ксерокопиях. И он попросил меня потом высказать свое мнение. Я прочитал. И удивился, как в его деле было много путаницы и даже подтасовок. Он сам тоже из Подмосковья. Работал в милиции. С тремя друзьями поехали на природу. По пути заехали в какую-то деревню. И там они якобы ворвались в магазин, связали сторожа и якобы похитили продукты и водку. Причем в приговоре было написано: «Прямых доказательств вины нет, но суд считает, что данный факт мог иметь место».

— В вашем отряде есть телевизор?

— Да, в помещении воспитательной работы.

— Сериалы про ментов смотрите?

— В отряде смотрят, но я не смотрю. Когда меня посадили, меня полностью отвернуло от телевизора. Особенно не могу смотреть фильмы, связанные с работой милиции. Меня почему-то начитает тогда подташнивать. Даже не знаю почему. Наверное, душа не воспринимает такую тематику. Почему-то я стал видеть в этих фильмах неискренность. А может, что-то сломалось во мне и я просто хочу уйти от той прошлой жизни, когда сам работал в милиции.

«Льется музыка, музыка…»

Дело о взрывчатке, о которой… забыли. — Обыск задним числом. — Дискотека для наркоманов. — При чем тут областной прокурор?

— Просто я влез не в свое дело, — ворошит прошлое осужденный Р. — Эту дискотеку организовала фирма «Г. и компания». Десять процентов акций этой компании принадлежали областному прокурору. На этой дискотеке можно было купить любой наркотик.

— А вы тут при чем были?

— По роду своей работы я составлял справки о том, что было задержано столько-то сбытчиков наркотиков.

Осужденный Р.

— Родился я в городе Кургане. Там окончил школу. И пошел работать в милицию. В 1995 году я перевелся в центральное РОВД города Челябинска. Работал сначала по линии угона автотранспорта, а затем по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. В 1998 году перевелся в областное управление, где курировал линию по борьбе с синтетическими наркотиками, то есть героином, кокаином и другими видами наркотиков. Конкретно работал по проведению оперативных разработок на дискотеках, в барах, ночных клубах. Наша работа заключалась в выявлении лиц, сбывавших наркотики. Информации было много, не хватало только времени полностью обработать всю информацию.

— Крупные дела у вас были?

— Таких дел было много. Незадолго до моего ареста мы взяли группу таджиков, у которых изъяли пять килограммов героина и четыре с половиной килограмма гашиша.

Мы три месяца на трассе работали, выявляли каналы. Мы задержали тринадцать человек с поличным.

— То есть работали вполне успешно?

— Да.

— Поощрения по службе были?

— Меня наградили карманными часами с надписью: «За службу Отечеству».

— Сколько всего лет вы проработали в милиции?

— Начал я работать в 1993-м, а в 1998 году меня закрыли.

— Что вы совершили?

— Меня подозревали в хищении наркотиков, которые хранились у меня в сейфе. И якобы я потом заставил неких наркоманов сбывать их.

— За это и посадили?

— Да. Конкретно за семьсот граммов гашиша.

— Вы признали вину?

— Частично. Я был согласен, что халатно отнесся к тому, что у меня исчезли наркотики. Я пытался как лучше сделать… чтобы замять это дело. Не получилось. В конце концов этим делом занялись работники ФСБ.

— А в сейфе откуда взялись наркотики?

— Этот гашиш мы изымали у таджиков. В моем сейфе он находился на хранении. Потом, при вступлении приговора в законную силу, надо было гашиш уничтожить.

— Почему не уничтожили?

— Потому, что он у меня пропал.

— Вы доложили об этом своему руководству?

— Я до этого докладывал руководству, что мой кабинет кто-то посещал. Один раз мой кабинет был совсем открыт. Я потом поменял замок на двери.

— Что вам ответило руководство?

— Когда я первый раз докладывал, что мой кабинет был открыт, меня спросили: «Что-нибудь пропало?» Я ответил: «Нет, ничего не пропало». — «Ну, значит, ничего страшного». А потом, на суде, мой начальник от своих слов отказался. Он сказал, что я к нему не обращался.

— Получается, вы себя не чувствуете виноватым?

— Ну почему… Я виноват в том, что не доложил руководству о пропаже наркотиков. Я побоялся, что меня уволят. У меня семья, дочь была маленькая.

— Как развивались события дальше?

— Потом я перевелся в областное управление, работал-работал, и в августе 1998 года… там вообще ситуация получилась интересная. До этого, в конце весны — начале лета, я замечал, что за мной ходят какие-то люди. Меня это насторожило. Я город очень хорошо знал. Знал все ходы и выходы в своем районе. Один раз я зашел в магазин, который, я знал, был проходной, со вторым выходом. За мной человек зашел, я видел. Я ушел от него. На следующий день утром выхожу, он сидит у подъезда, этот же человек. Я сразу понял, что за мной установили слежку. Но кто и с какой целью, я не знал. У меня было двое друзей. Один из них должен был мне деньги. Я потом узнал, что он был очень тесно связан с ФСБ. И вот он встречается с моим вторым другом, они выпивают, и мой второй друг говорит: «У меня есть взрывчатка. Не знаешь, кому ее можно продать?» Ровно через месяц тот, кто должен был мне деньги, приезжает к тому другу, который хотел продать взрывчатку, и говорит ему: «У меня есть покупатель. Завтра с ним можно встретиться и продать взрывчатку». На следующий день они встречаются у Главпочтамта. К ним подъезжает на машине человек, который хочет купить взрывчатку. И они договариваются, что через два часа тот, кто продает, привозит взрывчатку сюда же, к Главпочтамту. А тот, кто покупает, говорит: «Но я сам не приеду, а приедет мой друг. Он будет на “газели”. Под лобовым стеклом будет лежать бутылка водки». Продавец взрывчатки едет домой, берет товар и через два часа возвращается в условленное место. Смотрит, стоит «газель». Садится в нее. Разговаривает с водителем. Отдает ему взрывчатку. И как только выходит из «газели», его задерживают работники ФСБ. Привозят в свою контору, обыскивают, изымают записную книжку. В ней был номер моего телефона. И тут начинается самое интересное. Ему предъявляют обвинение в приобретении и сбыте наркотиков, полученных якобы от меня.

— Стоп. А чем же закончилось дело о продаже взрывчатки?

— О взрывчатке уже никто и не вспоминал. Перед ним положили лист бумаги и сказали, что он должен дать показания против меня. Ему сообщили, что меня подозревают в распространении наркотических веществ.

— Откуда вы знаете про эти подробности разговора вашего друга с работниками ФСБ?

— Об этом написано в протоколе судебного заседания. Моему другу на суде задавали вопросы, он отвечал. Отвечал все, как было.

— Итак, с ваших слов, наркотики из вашего сейфа украли. Кому это могло понадобиться?

— Тут очень много догадок. Скорее всего, я просто влез не в свое дело. Допустим, в 1998 году, когда я работал по линии ОБНОНа, у нас в Челябинске было три основных канала поставки наркотиков. Два таджикских и один русский. Насколько я знаю, работники ФСБ очень плотно занимались разработкой таджикских групп. У них очень хорошая агентура там была. Очень много своих людей было внедрено. Возможно, им не нравилось, что мы тоже занимались таджиками. Вот один пример. С работниками ФСБ, которые меня задерживали, я раньше был в очень хороших отношениях. Один раз мы с ними выпивали вместе, и они рассказали о таком случае. Мы, говорят, стоим, «пасем» таджиков. Подъезжает к ним сотрудник милиции. Открывает багажник и передает им сверток. В этом свертке были наркотики. Возникает вопрос: почему они, работники ФСБ, не задержали этого сотрудника? Почему не задержали этих таджиков? Я считаю, что у них была какая-то личная выгода. Насколько я знаю, этот сотрудник до сих пор работает в милиции. Он тесно сотрудничает с работниками ФСБ.

— Что вы имели в виду, сказав, что влезли не в свое дело?

— В Челябинске была дискотека «Мартин Хаус». Она находилась в кинотеатре «Урал». На этой дискотеке можно было купить любой наркотик, начиная от марихуаны и кончая гашишем. Эту дискотеку организовала фирма «Г. и компания». В 1996 году, насколько я знаю, десять процентов акций этой компании принадлежали областному прокурору. По роду своей работы я составлял справки о том, что были проведены мероприятия там-то и там-то и что было задержано столько-то сбытчиков наркотиков, а также лиц, употребляющих наркотики. Конкретно по этой дискотеке. Общественность обращалась в мэрию, что очень громко на дискотеке играет музыка. Мы сами ходили, опрашивали людей: мешает — не мешает вам дискотека? Сначала они музыку стали тише включать, а потом дискотеку совсем закрыли. Может быть, к неудовольствию областного прокурора.

— Но вы же наверняка об этом не знаете, а только догадываетесь?

— Да, это мои догадки. Они подтверждаются еще вот чем. После моего задержания работники ФСБ, в моем присутствии, достали из стола два постановления о производстве обыска. Чистые! В углу этих постановлений была гербовая печать областной прокуратуры и подпись лично Б-на.

— Кто такой Б-н?

— Областной прокурор. Сами постановления заполнялись в моем присутствии. Вносились мои данные. При мне. Я так думаю, что это было спланировано заранее. Потому что, чтобы получить санкцию, надо, во-первых, постановление вынести. Уголовное дело не было возбуждено. Постановление о возбуждении уголовного дела вынесли только 2 сентября. И перечислялось, на основании каких документов было возбуждено уголовное дело. Там указывалось, что обыск у меня дома производился 2 сентября, а на самом деле он проводился 3-го. Я анализировал материалы уголовного дела и нашел много других неточностей. Во время обыска у меня в кабинете из сейфа изъяли наркотические вещества: гашиш, марихуану, опий, кокаин. Эти наркотики есть практически у любого опера, работающего по этой линии. При изъятии я работникам ФСБ говорю: «Описывайте полностью». Они при мне берут гашиш, пишут: два цилиндрика диаметром пять-шесть миллиметров и длиной девятнадцать-двадцать миллиметров. Через несколько дней следователь прокуратуры в присутствии двух понятых, которые проходили стажировку в прокуратуре, осматривает изъятые у меня наркотики. На следующий день эти наркотики отправляются на экспертизу. Но на экспертизу приходят совсем другие наркотики. Ну как за один день гашиш мог вырасти в размерах? Был в диаметре пять-шесть миллиметров, а стал восемь-девять. И длина увеличилась с девятнадцати-двадцати миллиметров до двадцати и двадцати двух. Он расти не может. Масса осталась приблизительно той же. Изъяли кокаин. Чисто белый. А на экспертизу пришел желтоватый. Совсем другой. Я не думаю, что он мог испортиться. Марихуана была чистая, без семян, без стеблей. Но на экспертизе она идет как смесь листьев, стеблей и семян. С какой целью поменяли наркотики? Не знаю. Почему-то следователь посчитал, что часть наркотиков вообще не нужна, и уничтожил их до суда. Оставил один гашиш. Я когда сидел в СИЗО, со мной в камере был человек, с которым произошел совсем дикий случай. Его осудили по 105-й статье за убийство. Он пишет кассационную жалобу, где указывает, что в момент совершения убийства он находился в изоляторе линейного отдела внутренних дел. То есть не мог совершить убийство. Его сразу же сажают в карцер, чтобы никто с ним не общался и чтобы он больше не мог отправлять никому никакой жалобы или весточки. Что было дальше с этим человеком, я не знаю. Еще один случай. Человека также обвиняли в убийстве. Он уже отсидел два с половиной года. А его приговор вдруг отменяют. Но в то же самое время его приговаривают на два с половиной года за наркотики, которые у него когда-то изымали, еще до суда и следствия по убийству. То есть надо было хоть как-то оправдать, что он отсидел эти два с половиной года.

Последний бой Петровича

Безобидная просьба. — Самогон для похмелья. — «Тезка, мне пора». — Белая горячка. — «Охнул и затих, кровь потекла».

Бывшего сельского участкового М. посадили по статье за убийство. Сам же он считает, что это был просто несчастный случай.

— Во время следствия мне следователь прокуратуры откровенно предложила дать ей взятку, — говорит М. — Она назвала сумму и сказала: «Дашь деньги, мы тебе сделаем условное лишение свободы». Денег я не дал. Меня осудили на восемь лет лагерей.

Осужденный М.:

— Родился я в 1940 году в сельской местности Оренбургской области. Окончил семь с половиной классов в школе и трудовую деятельность начал с четырнадцати лет, чтобы вносить свою лепту в скромный бюджет семьи. А лишних денег в нашей семье не было. Я пошел на рабочие курсы при райпромкомбинате. Шесть месяцев проучился, приобрел первую в своей жизни профессию столяра-краснодеревщика. И меня потянуло на стройку, за рабочей романтикой, помните, как в песне поется: «Не сталевары мы, не плотники, а мы монтажники-высотники…» Кем только не был: и плотником, и бетонщиком, и крановщиком, и столяром. Ну а потом — армия, школа жизни в строю. После армии по рекомендации райкома КПСС меня направляют в органы внутренних дел. Полгода я был писарем в канцелярии, затем курсы повышения квалификации, я стал учиться на участкового инспектора.

Сдал выпускные экзамены. И мне присвоили звание младшего лейтенанта. С 15 мая 1965 года я приступил к работе в должности участкового милиционера. И так я работал до 1987 года, все это время — на одном участке, в своем родном районе, где двадцать шесть населенных пунктов, пять совхозов, два колхоза. Всего четыре тысячи восемьсот человек проживали на территории, которая мною обслуживалась.

27 августа 1987 года я ушел на пенсию. Имею несколько медалей и диплом «Отличник милиции». За двадцать два года службы не было ни одного выговора, только поощрения. Вдобавок, четыре срока я был депутатом поселкового совета, каждый раз — по четыре года, то есть в общем количестве шестнадцать лет.

Когда я пошел на пенсию, стал думать, чем буду заниматься. Без дела сидеть не мог и не хотел. Поэтому обратился в поселковую школу, предложил свои услуги. Меня оформили преподавателем по труду. Столярное дело было моей первой специальностью, что и как делать, я хорошо знал. И стал работать, учить ребятишек. По совместительству был завхозом. Делал ремонт в школе. Стеклил окна, ремонтировал электропроводку, подкрашивал, подбеливал. А летом работал в пионерском лагере старшим по хозяйственной части.

Весь был в делах, заботах и так бы, наверное, жил дальше, если бы не случилось то злополучное происшествие. Как сейчас помню, было это 16 января 1997 года. Я зашел на почту получить деньги — свою пенсию. И тут же рядом со мной стоял односельчанин, бывший фронтовик, мой тезка Петрович. Я свою пенсию получил, а он — нет, не пришли еще деньги. На этом и разошлись, каждый пошел дальше своей дорогой, я — домой, а он — не знаю куда. А потом было вот что. В тот же вечер иду я на автобусную остановку. Собрался съездить к сестре, в город, что за пятьдесят километров от нашего поселка. По дороге встречаю того фронтовика. Он говорит мне:

— Петрович, займи денег. Болею я, с похмелья, а так охота… Ты же, я видел, получил деньги, так выручи.

А я хотел у сестры купить сапоги. Действительно, деньги при себе, но только они все — с нулями. Так и говорю старику:

— У меня мелких нет, только крупные, держи, — и отдаю ему пятидесятитысячную купюру. — Сдачу вернешь, я тебя подожду.

Стою, жду. Он метров десять отошел, я вдруг кричу ему:

— Тезка, купи и мне водки.

Думаю, возьму бутылку к сестре, в гости еду все-таки. Приходит старик и показывает, что взял литр самогону. Сдачу — тридцать четыре тысячи — отдает. И говорит:

— Пойдем ко мне, я, сколько надо, отолью тебе.

Ладно, думаю, самогон так самогон, отвезу не сестре, а свояку — все равно ведь на один адрес еду. Зашли к нему в дом, он сразу две рюмки выпил, а сам весь трясется. Отлил мне в бутылку.

— Ты присядь, — предлагает.

Мне автобус ждать еще тридцать минут. До остановки недалеко.

Присел. Он опять пьет, мне предлагает. Я отказался. Тем более мне — в дорогу. А он все трясется.

— Пей, — снова говорит.

— Нет, не буду.

Вот и весь разговор.

Сидим дальше. Смотрю, у него на столе и под столом пустые бутылки валяются, а еды нет. Жена его померла, и хотя было у них четыре сына и дочь, старик вел одинокий образ жизни. Был ворчуном и занудой, этим доставал детей и внуков, которые навещали его все реже и реже.

Словом, спивался человек. Жалко мне его стало. Достаю из своей сумки сало (тоже сестре повез гостинец), отрезаю грамм триста.

— На, закусывай.

Сало я отрезал своим перочинным ножом. И обратно нож в карман.

Старик выпил свою бутылку, осоловел и уже на мою бутылку смотрит.

— Отлей, — требует, — мне на утро.

Ну, я отлил. А потом и оставшуюся полбутылки тоже отдал ему. Чего, думаю, позориться, ехать с полупустой бутылкой.

Увидев мой широкий жест, хозяин дома опять за свое:

— Пей!

— Нет, если бы я хотел, выпил бы сразу с тобой.

Смотрю на часы: без пяти минут шесть, а в шесть часов — автобус. Прощаюсь:

— Тезка, мне пора.

Наклоняюсь к своей сумке, беру ее, оборачиваюсь и вижу, что у старика в руках нож, которым свиней режут.

И с криком «Убью-у-у!» он буквально повалился на меня. Ну, что делать, я пытаюсь защищаться, хватаю его за руки. А он все орет:

— Вперед, в атаку, коли штыком…

Наверное, белая горячка началась. Я пытаюсь его успокаивать:

— Да ты чего, — кричу ему, — дурак ты, я тебе денег занял, а ты…

Держу его запястья, он разжимает пальцы, нож выскальзывает на пол, и мы в тот же момент сами падаем. Старик упал шеей прямо на лезвие. Охнул и затих, кровь потекла…

Я забыл, что у него в доме был телефон. Выбежал, к соседу кинулся. Вызывать медичку.

Потом позвонил в милицию, в райцентр. Объясняю дежурному, что да как. Просидел так три с половиной часа (от райцентра до нашего поселка тридцать пять километров). Прокурор приехал. А я все это время у соседа сидел, думал, что если пойду обратно, то фронтовик вот-вот очухается и опять в штыковую пойдет… Я и не знал, что у него перерезало сонную артерию и что смерть наступила через пятнадцать секунд (мне об этом потом медичка сказала).

Меня забрали в милицию. Свою сумку, перочинный нож, часы я отдал тому соседу, у которого три часа просидел, велел ему передать моей жене. Хотя я не сомневался, что скоро вернусь, что все сразу же прояснится, даже кровь на своей руке не смывал, все ждал, думал, пусть приедут, посмотрят, разберутся. Я ведь считал себя невиновным.

Это было в четверг, а в пятницу меня привезли на допрос в прокуратуру. И предъявили обвинение по статье 105-й, части первой: убийство. Для меня словно гром среди ясного неба! Несчастный случай, согласен, да, имел место, но не убийство. Ведь если бы я хотел, мог бы сразу после ссоры уйти из того злополучного дома, не бежать к соседу, не вызывать ни «скорую», ни милицию. И никто бы не знал, что я заходил к старику. Но ведь я сам позвонил, дождался, провел в дом, показал и рассказал. Какой настоящий убийца так бы вел себя?

Нож забрали, и я еще тогда удивился, что у меня не взяли отпечатки пальцев. До ножа я не дотрагивался. И вдруг — обвинение! Никто ни в чем не стал разбираться. Более того, следователь прокуратуры составила фиктивный протокол, что якобы она меня допросила и на допросе я будто бы признался, что вырывал у старика нож и все такое в том же стиле, а главное — она подделала еще и мою подпись в протоколе. И даже в обвинительном заключении есть ссылка на этот фиктивный протокол! А из уголовного дела этот протокол изъяли, чтобы скрыть следы подделки — я знакомился с делом и такого протокола не нашел. А на суде-то его цитировали! Ну и ну…

Во время следствия мне следователь прокуратуры откровенно предложила дать ей взятку. Назвала сумму, и сказала:

— Дашь деньги, мы тебе сделаем условное лишение свободы.

Денег я не дал. Меня осудили к восьми годам лагерей. Четыре года восемь месяцев я уже отсидел. Осталось немного, как-нибудь дотяну. Моя старуха вот письма пишет, все рассказывает, что происходит в поселке. Один раз написала, что у кого-то украли корову. Я в ответном письме посоветовал ей сходить к начальнику милиции и сказать, что украсть мог либо такой-то, либо другой, пишу обе фамилии, либо вместе они вошли в одно дело. Я ведь всех у нас знаю, кто чем дышит… Двадцать лет участковым на одном месте — это не шутка. И вы знаете, через месяц приходит новое письмо от моей бабки, сообщает, что корову украли именно те, на кого я и подумал, вдвоем они вошли в одно дело. Вот так по переписке я уже пять краж раскрыл, не выходя из колонии.

А к зоне человек быстро адаптируется. Понимаешь, что деваться некуда, выше забора не прыгнешь. Только вот с психикой у многих плохо. Нервные расстройства…

Темная история

До поры до времени в жизни оперативного работника В. все складывалось вполне успешно. Пока его не завербовали криминальные структуры.

Осужденный B.

— У нас была благополучная семья. Мать, отец, четверо детей. Мать родом из города Находки, отец — из Узбекистана. Когда я родился, наша семья жила в Дагестанской АССР. Я был четвертым ребенком в семье. Впоследствии мы, все четверо, получили высшее образование. В частности, я закончил московский юрфак.

— Юрфак МГУ?

— Нет, не МГУ. Но в Москве есть одно учебное спецзаведение, которое я закончил. После этого меня приняли на работу в органы, где я проработал с 1987 года по 1997-й.

— В какой должности?

— Экспертом работал. Опером работал. Потом опять экспертом работал. Последнее назначение было — это Якутия. С 1995 года по 1997-й. И в 1997 году уволился. Преступление я совершил в то время, когда уже не работал в органах.

— А почему уволился?

— Не хватало. Не устраивало. Трудное время было. Ну, не выдержал… Потребности семейные были. Двое детей. Потребности большие… Жил самостоятельно, без родителей. Как раз в трудный период связался с криминалом.

— Как это происходит: криминал вербует бывших сотрудников или сами бывшие сотрудники ищут выход на криминал?

— Грубо говоря, в криминале не хватает квалифицированных кадров. Поэтому они тоже пытаются повышать свой уровень при совершении преступлений. Можно, конечно, взять нож или пистолет и примитивно зайти забрать деньги. Но их это уже не устраивает. Они теперь больше ценят какую-то технику, что ли. И они специально ищут знакомства с сотрудниками органов.

— Конкретно на вас кто и как вышел?

— Я вам так скажу: когда сам занимаешься расследованием преступлений, то все равно невольно сам начинаешь в этой среде общаться. Это рестораны, гостиницы. И все равно рано или поздно пути с кем-то пересекаются.

— С кем у вас пересеклись пути?

— Знакомые по школе, знакомые по двору. Кто-то из них с криминалом был связан. Они знали, что я бывший сотрудник, что и где заканчивал, и что куда-то надолго уезжал. Они не знали, где я находился. А когда я уволился, я вернулся на родину.

— В Дагестан?

— Нет, в Приморье. В Дагестане я родился, а потом мы жили в Находке. Вот так вот и встреча произошла. Я уволился, приехал в Приморье. И пошло-поехало одно за другим… Для меня началась новая жизнь.

— Чем вы занимались?

— Я пошел на сделку: работал по иностранцам…

— В чем заключалась суть сделки?

— Да там такая тема, что… За деньги, конечно, за деньги. За очень большие. Да я могу прямо сказать, что я попал в самый тяжелый период. Детям было пять-шесть лет. А я получил назначение ехать работать в Якутию, или в Волгоград, а зарплату-то все равно в органах вовремя не платили в те года. Родных не было рядом, близких не было, новый город, новые люди. Долг, честь, работа — в первую очередь. А детям, я же говорю… Вот это и толкнуло…

— Все-таки я хочу понять, как человек становится преступником.

— А вы знаете, если один раз переступишь черту, то потом тебя уже ничего не удержит.

— В чем заключалась конкретно ваша роль при совершении преступления?

— Войти в контакт с нужным человеком…

— То есть с иностранцем?

— Да, с иностранцем. Войти в доверительный контакт. Зная, что деньги там… очень большая сумма.

— И что было дальше?

— Убили. Правда, я сам не убивал. Просто мы кое-куда с ним поехали. И по дороге все это и совершилось.

— При вас?

— При мне. На суде я сразу признался. Грубо говоря, дело ясное.

— Помните свой самый первый день заключения?

— Меня почти две недели продержали в приемнике-распределителе.

— В каком городе?

— Это было в Уссурийске. Помню, была подавленность, переживания, осознание того, за что тебя взяли. Осознание, что не один день, не один месяц и не один год сидеть придется. Но у меня не было ощущения страха или боязни.

— У вас семья сохранилась?

— У меня давно семьи нет. Считайте, давно сижу… Дети-то пишут, конечно, связь-то я поддерживаю.

— К чему в колонии труднее всего привыкнуть?

— Труднее всего суметь остаться самим собой. В колонии все двуличные.

— И вы тоже?

— Я не двуличный. Я такой, какой есть.

— В чем заключается двуличие других осужденных?

— Боятся говорить правду.

— Вы тоже недоговариваете.

— А нельзя тут быть открытым. В этой среде — нельзя. Надо быть прямым, но открытым — ни в коем случае.

Следствием установлено

Осужденный У. один из тех немногих обитателей спецзоны, которые не сетуют на стечение обстоятельств.

— В том, что спровоцировало мой арест, — говорит он, — виноват только я сам.

Осужденный У.

— Я родился в 1977 году. Проживал в стране вечнозеленых помидор — республике Якутия. Хотя родился в Подмосковье.

Родители уехали из Подмосковья в Якутию еще в 1985 году. Я там вырос, женился, там растут мои дети. Когда я женился — а женился я рано, — меня призвали в армию. Но прослужил недолго, поскольку вскоре меня демобилизовали по семейным обстоятельствам. И в восемнадцать лет я опять оказался дома. Сразу пошел работать в милицию. Проработал я там всего два года. Потом уволился по собственному желанию. И ушел в народное хозяйство. Профессий гражданских хватает, начиная от водителя и кончая охотником-промысловиком. Ну вот, в принципе, и вся моя биография.

— За что вас осудили?

— За убийство, по статье 105-й, части второй, сроком на десять лет. Но я этого преступления не совершал. Следствием установлено, что в тот момент, когда было совершено убийство, я в этом населенном пункте отсутствовал. Следствие у меня очень интересно длилось. Меня то выпустят, то опять посадят, то выпустят, то снова посадят. Потом был первый суд. Судья признал все доказательства следствия не имеющими юридической силы. Их нельзя было положить в основу обвинения. О чем было вынесено судебное определение. Дело отправили на дополнительное расследование. Такое расследование провели. И на втором суде тот же судья, на основании тех же доказательств, присудил мне десять лет. Интересная история? Путь мой по местам лишения свободы начался с изолятора временного содержания, в том же райотделе, где я когда-то работал. Большинство сотрудников изолятора были знакомы мне. Они даже ощущали какую-то неловкость от того, что я вдруг оказался по ту сторону решетки. Потому что многие пытались морально меня поддержать. Когда я работал в милиции, был на хорошем счету. Работал я на должности участкового в отдаленном горнодобывающем поселке. Там была своя специфика. Мне даже есть чем гордиться, потому что ко мне приходили люди и говорили спасибо. Я раскрывал преступления, помогал возмещать ущерб потерпевшим.

— Вам приходилось думать над тем, почему вы оказались в колонии? Кто или что спровоцировало ваш арест?

— Причин, наверное, много. В двух словах не объяснишь.

— Говорят, что от тюрьмы нельзя зарекаться. Но как я понял, до ареста у вас была безупречная биография…

— Не совсем. Нет, я не со всех сторон белый и пушистый. В любом случае, бесполезно винить кого-то. Наверное, надо сначала в самом себе поковыряться, покопаться. И если что-то спровоцировало мой арест, мое осуждение, то в этом виноват только я сам.

— Про тюрьму еще говорят, что это место для раскаяния.

— Мне приходилось встречать таких людей. Но, по моим наблюдениям, раскаиваются люди только в первые дни заключения, когда у человека вдруг появляется время подумать и в нем просыпается все то хорошее, что раньше было спрятано глубоко. А потом… потом он начинает привыкать к этой системе, к этой ситуации. Человек ко всему привыкает. И то, что нам дают длительные срока, не способствует исправлению. За этот период большинство озлобляется, ожесточается. Хотя в первое время человек старается что-то понять, сделать для себя какие-то выводы. А потом он просто начинает искать виноватых.

— Вокруг вас, в колонии, такие же бывшие сотрудники правоохранительных органов, больше тысячи человек.

— Это наводит на очень интересные размышления. Как вы поняли, времени размышлять у меня хватает. И я пришел к следующему выводу: такого заведения, как исправительная колония для бывших сотрудников милиции, по логике вещей, в природе вообще не должно быть. Но ведь оно существует. Может, стоит покопаться в причинах, почему существует такое заведение? И я пришел к довольно нелестным выводам, в том числе для себя. Я понял, что по ряду причин в милицию шла далеко не лучшая часть нашего общества. Кто-то шел из-за погон, чтобы оказаться выше других. Кто-то из-за оружия, кто-то из-за личных амбиций — неважно. Многие в колонии сидят за должностные преступления, то есть превышение полномочий. И вот возникает вопрос: так зачем мне нужен такой закон, чтобы соблюдать который, мне приходится его нарушать? Я с этим сталкивался, еще работая в милиции. Окончательный вывод у меня такой: весь смак этой далеко не лучшей части человечества, в том числе и я, собрался в этой колонии.

Дело о взятке

Осужденный Х. настороженно спрашивает:

— А почему у вас такой пристальный интерес к моему делу?

На строгий режим Х. попал за получение взятки.

— Я отбываю срок тихо, мирно, никуда не лезу, не дебоширю, — говорит он. — Да и на воле я особо не выделялся.

Осужденный Х.

— Попасть в зону может абсолютно любой человек. Это всего лишь дело случая. Например, ваша дочь поступает в институт. И чтобы она получила соответствующий проходной балл, вы идете и даете кому надо деньги. Да, вы понимаете, что это в чистом виде взятка и что вы тоже нарушаете закон — вы даете взятку. Но ради своего ребенка… Взятки тоже бывают разные. Я работал в Новосибирске в одном из подразделений УВД, в секретном отделе. Занимал должность начальника. Получилось так, что однажды я оказал услугу своему другу. Он решил отблагодарить меня и пригласил в баню. Потом этот поход в баню мне вменили как взятку. Представляете?! У нас такие законы, что за взятку можно принять что угодно. Да вот хотя бы коробку конфет. Кто-то кому-то дарит — друзьям, знакомым… И это при желании можно оформить как взятку! Когда к моему другу пришли и спросили, водил ли он меня в баню, он ответил: «Да, водил. А в чем дело?» Он даже не знал, что его и меня уже давно разрабатывали. Он пошел по уголовному делу свидетелем, а я — обвиняемым.

— Вы оказали ему услугу. Какую?

— Я не хотел бы об этом говорить.

— Вы чего-то боитесь?

— Да ничего я не боюсь. Я все это уже давно пережил и просто не хочу ворошить прошлое.

— Вам неприятно об этом говорить?

— Просто тяжело вспоминать. А вы, наверное, сейчас думаете: вот сидит передо мной взяточник и выкручивается изо всех сил. Да?

— Вы можете вообще ничего не рассказывать, это ваше право.

— А почему вообще такой пристальный интерес к моему делу? В самом процессе получения взятки нет никаких «жареных» фактов. Вам нужно было бы выбрать для беседы других осужденных, с более яркой биографией. А я — обычный, никуда не лезу, не дебоширю. Отбываю срок тихо, мирно. Да и на воле я особо не выделялся. Это в приговоре только написали, что я такой-сякой злодей. Ведь кроме взятки мне приписали еще пять статей. Понимаете, за одну взятку мне не могли дать такой большой срок…

— А какой у вас срок?

— Пять лет! За получение взятки. Но это как снежный ком: если начинают что-то расследовать, то сразу же «появляются» дополнительные факты. Ладно, я могу рассказать, какую услугу я оказал своему другу? Ничего особенного. Он занимался коммерцией. И ему потребовалось по его коммерческим делам попасть в одно учреждение. И я помог. У меня — удостоверение, связи. Я провел его. Вот и все мое преступление. Конечно, я понимал, что злоупотребил служебным положением. Безусловно, злоупотребил. Понимал, но… как было отказать? Если друг обратился…

— Ну что же, дружба превыше всего? Да мало ли с чем еще мог обратиться друг? Например, убить кого-нибудь.

— Нет, вы, наверное, не поняли, о чем я говорю. Просто речь шла о такой мелочи, о пустяке, который не составляло труда мне сделать. Да и потом, о дружбе. Я приведу вам обычный житейский пример. Например, вы — сотрудник ГАИ. А ваш друг попадает в аварию, где он же и виноват. На него заводят дело. И вот он просит вас посодействовать прикрыть дело. И главное, вы это в силах сделать, потому что вы, допустим, начальник ГАИ. Так неужели вы ему откажете? Это жизнь… Бывают совершенно нелепые случаи. У нас в зоне сидит один бывший оперуполномоченный. Он ехал в машине и увидел, что по тротуару идет человек, объявленный в розыск. Тот шел вместе с матерью-старушкой. Наш милиционер затормозил, выскочил из машины и попытался задержать преступника. А последний стал оказывать сопротивление. Завязалась драка. Еще и мать своей тростью туда же — пыталась бить милиционера. А у него был пистолет. Конечно, он не хотел его применять. И не применил бы, если бы не случайность… В пылу драки преступник едва ли не завладел пистолетом. Стали они друг у друга его отбирать, и грянул выстрел. Объявленный в розыск замертво упал на тротуар. А милиционера посадили на одиннадцать лет за превышение служебных полномочий и преднамеренное убийство. Мораль? Надо было ехать мимо, не останавливаться. А он оказался добросовестным милиционером, остановился. Поэтому я говорю, что все зависит от случая. Зарекаться от тюрьмы нельзя, если живешь в обществе. Или надо уйти в тайгу и там жить одному, без друзей и знакомых.

Дело о двойном убийстве

Из рассказа осужденного Д.

— Сначала меня привязали к стулу и били током, противогаз надевали, ногами били. Потом ставили мне на голову стакан и ногами пытались сбивать его. Если промахивались, то попадали по голове. Потом цепляли меня к машине наручниками и таскали по земле. Иголки совали под ногти. Я очень часто сознание терял. Где-то на седьмой или восьмой день я уже все подписал…

Осужденный Д.

— Я родился в городе Североуральске. Родителей своих не знаю. Поэтому с самого детства скитался по приютам. Из Североуральска меня перевели в детдом в Таганрог. Там я окончил школу. Меня призвали в армию, где я освоил специальность механика по тяжелой технике. Вернулся из армии, и написал письмо в Якутию, в старательскую артель. И мне сразу пришел вызов, мол, приезжайте. Так я поехал работать в артели. Я приехал в феврале и сразу же стал полностью разбирать технику. Мы разбирали бульдозеры и опять собирали. Потом выезжали на полигон, где работали.

— В каком году вы приехали в артель?

— Ой, я не помню уже. Были восьмидесятые годы. Я там сезон отработал, получил благодарность за исправную технику. Получил деньги. И меня уже стали приглашать в другие артели.

— Там же, в Якутии?

— Нет, меня пригласили в Красноярск. Потом я опять уехал в Якутию. И так в общей сложности я работал в артелях двадцать лет.

— Платили хорошо?

— Очень хорошо.

— У вас есть жена, дети?

— Да, есть.

— Много детей?

— Да нет. Трое.

— Жена пишет в колонию письма?

— Ну, пока тишина…

— А вы пишете ей письма?

— Конечно.

— Какой у вас срок заключения?

— Двадцать лет.

— За что вы попали в зону?

— Получилось так: мы сезон отработали, а нам выплатили только часть денег. А я уже знал эту систему: если все деньги сразу не выплатят, то их могут не выплатить никогда. Я посмотрел, что такое дело, и сразу пошел в тайгу. В тайге можно вести частный промысел. В мае 1998 года я ушел в тайгу и только через год вышел обратно из тайги. Целый год я работал на себя. Я вышел из тайги с мешком золота, завернул в свою бывшую артель, показал им золото, они говорят: «Поехали, посмотрим на место, на месторождение, которое ты нашел». А я действительно нашел очень богатое месторождение, которое ни на каких картах не указывалось. И вот меня просят в артели: вези, мол, нас на это место. Дескать, проведем там геологическую разведку и начнем разрабатывать месторождение общими силами. И что, мол, в накладе я не останусь. Я согласился. А они очень сильно торопились поехать и поэтому меня торопили. Сначала они даже хотели заказать вертолет, чтобы сразу долететь до нужного места, но с вертолетом не получилось. Добираться нужно было далеко, за пятьсот километров. Мы сели в машину, доехали по гравийной дороге до озер. А дальше надо было идти пешком. Мы немного прошли, и я чувствую, что мне как-то не по себе стало. Что-то меня беспокоило. Тогда я их оставил, а сам пошел дальше. Им я сказал, что скоро подойду. И вот я ушел от них. Дошел до своего участка, сделал там что надо, пошел назад. Но сердцем чувствовал: что-то не так происходит. Я снял с себя весь груз…

— Какой груз?

— Золото. И я с пустыми руками пришел к ним обратно. Они даже не ожидали, что я вернусь пустой. Обыскали меня…

— Обыскали?

— Ну, как обыскали: я пришел к ним, оставил вещи, и пока туда-сюда ходил, вижу, что мои вещи лежат не в том порядке, в каком я их оставил. Значит, в моих вещах что-то искали. Но так ничего и не нашли. А потом я им сказал, что никуда с ними я больше не пойду. Они пошли обратно, к машине, а я взял лодку и поплыл вниз по течению. Я доплыл до места, где жил старик по кличке Короед, и у него остался рыбачить. Два месяца я у него жил, потом решил выйти в поселок, к людям. Когда вышел к людям, то оказалось, что меня уже повсюду искали. Потому что в тайге, где я раньше находился, нашли двух убитых старателей. И меня подозревали в их убийстве. Но я не мог их убить потому, что когда я выходил из тайги, я был, в то время, с одной рукой. То есть с одной рабочей рукой. Потому что вторую руку я отморозил, это было в мае 1999 года. И я даже палец себе отрезал. Полностью. У меня гангрена пошла. Я взял пассатижи и просто оторвал палец, поскольку был один, в тайге, помочь мне никто не мог. Потом, в больнице, мне еще поудаляли косточки, разворотили всю руку… Ну и вот, мне сказали: «Это ты мог убить тех людей». Сначала меня били и говорили: «Признавайся, что это ты застрелил их».

— Кто вас бил?

— Дознаватели.

— Вы признались?

— Ну, я не выдержал… Потом на меня стали навешивать еще пять убийств. Но потом эти обвинения сняли, потому что те люди оказались живыми. А первых двоих, убитых, оставили на мне. И приговорили на двадцать лет заключения. Им надо было меня засадить, и они меня засадили.

— Почему им надо было именно вас засадить?

— Потому что я первым вышел из тайги. Вообще в то время, когда были совершены убийства, в тайге было много других людей. Но я вышел из тайги первым. И меня сразу же арестовали. На суде я вину не признал. Судья меня спрашивает: «Это ваш почерк?» Я посмотрел, говорю: «Нет, не мой почерк». Они там сами дописали и расписались. А я в материалах следствия даже не расписывался. Потом оказалось, что убитых не застрелили, а убили другим способом. И снова стали переделываться все следственные бумаги. Меня так били, добиваясь признания… Весь поселок возмущался — слух-то пошел. Один милиционер, правда, хотел заступиться за меня. Так ему дали четыре года лишения свободы.

— А его-то за что осудили?

— Так за то, что полез меня защищать. И еще один подполковник тоже пытался меня защитить. Ему дали девять лет заключения. Оба они сейчас тоже сидят в этой зоне. В милиции не любят, когда выносят сор из избы.

— Как вас били?

— Током били. Это я хорошо помню. Током били меня в отделе милиции.

— Долго вас там держали?

— Десять дней. Хотя я сам пришел в милицию… Когда я вышел из тайги, мне сказали: «Сходи в милицию, к тебе есть вопросы». Я пришел к ним без всякой задней мысли, а меня тут же скрутили, и все понеслось… Мне сказали, что я якобы застрелил в тайге двух старателей. Из винтовки. Потом оказалось, по данным экспертизы, что огнестрельных ранений не было. Их убили монтировкой. Причем били их с левой руки. А у меня левая рука была вся раздроблена, в крови, я не мог бы ею бить. И потом еще оказалось, что убитых сначала пытали. Им связали проволокой руки. Это двоим здоровым мужикам. Я не мог бы один с ними справиться. Там как минимум их убивали трое. И я видел этих троих. Но я не знал тогда, что они — убийцы.

— Где вы их видели?

— Я шел с перевала, с золотом, спустился к зимовью, где жили эти старатели. Я хотел взять у них продукты. У них там, когда я подходил, хлебушком пахло. И вот я подхожу к зимовью, смотрю: идут трое. Незнакомые. Я сразу — в кусты. Смотрю: в кустах валяются сапоги. Я схватил их, потому что у меня мои сапоги были порваны, и дальше побежал, спрятался. Смотрю, эти трое прошли своей дорогой, они были с автоматами и в маскировочных халатах.

— А почему вы от них побежали прятаться? Чего вы боялись?

— Я подумал, что это милиция. А у меня был груз — золото. И на частный промысел существует запрет. Я испугался, что меня обыщут, а потом заведут дело за незаконную добычу золота.

— Что произошло дальше?

— А дальше я тихонько подошел к зимовью, там никого не было, взял кое-какие продукты и так же тихонько ушел.

— То есть вас никто не видел?

— Нет, никто. Ну а дальше вы все уже знаете: когда я вышел из тайги, мне сказали прийти в милицию. Там меня арестовали и обвинили в убийстве. А доказательством моей вины стали те самые сапоги, которые я взял в кустах возле зимовья. Потому что эти сапоги, как оказалось, принадлежали одному из убитых.

— Сапоги были с меткой?

— Да, в одном сапоге был ввинчен болтик. Если отклеилась где кожа, а приклеить обратно невозможно, то ее привинчивают болтами. Я сам так же ремонтировал свои сапоги.

— Какие еще вещественные доказательства предъявлялись в ходе судебного процесса?

— Больше никаких доказательств не было. Но чтобы я признался, в милиции меня пытали… Сначала привязали к стулу и били током, противогаз надевали, ногами били. Они пьяные были… Потом они ставили мне на голову стакан и, как в ушу, ногами пытались сбивать стакан. Если промахивались, то попадали по голове. Потом цепляли меня к машине наручниками и таскали по земле. Иголки совали под ногти. У меня потом пальцы вот такие были… Я очень часто сознание терял. Где-то на седьмой или восьмой день я уже все подписал… я сказал: «Ладно, давайте бумагу, я все подпишу».

— Что именно вы подписали?

— Я подписал, что убил этих старателей. Потом вызывают следователя, он приезжает с кинокамерой и начинает снимать меня на пленку, мол, давай опять признавайся. Тогда я сказал: «Вы мне адвоката давайте. Без адвоката я говорить не буду». До этого я сколько просил адвоката, так его мне вообще не давали. А на этот раз адвокат вдруг приехал. Посмотрел на меня, а я весь синий был, он спрашивает: «Что с ним?» Ему отвечают: «Да это он сейчас с лестницы упал». Потом мы стали с адвокатом разговаривать. И я сказал: «Я людей не убивал. На мне не было и нет чужой крови. И не будет. Я двадцать лет проработал в артели, я знаю, что лучше пойти в тайгу и самому намыть золото, чем убивать людей за какие-то двести грамм». Эти мои слова засняли на видеокамеру. Вытащили кассету, куда-то унесли. А потом эта кассета исчезает. Хотя были свидетели, которые подтвердили, что меня записали на видеопленку и что я был весь синий. Я на суде говорил: «Давайте посмотрим кассету». Бесполезно… Все было подстроено против меня. Специально. Меня судья спрашивал: «Ну а почему ты подписался, что убил людей?» Я отвечаю: «Я просто уже не выдержал…Я бы и Гитлеру подписался». Меня ведь когда из нашего поселка, из отдела милиции, привезли в Якутск, в следственный изолятор, то сразу бросили в пресс-хату, где сидят отморозки, они выбивают нужные показания. Я три дня с ними дрался, ну… хорошо досталось мне. Потом меня вывели… увезли в милицию, завели в какой-то подвал, и опять мне хорошо досталось.

— А на этот раз чего от вас добивались? Вы же подписали уже признание.

— Да, я подписал, что застрелил двоих старателей. Но медэкспертиза показала, что они не были застрелены и что их убили монтировкой. И теперь из меня выбивали показания, что я их не застрелил, а убил именно монтировкой. Меня опять очень долго мучили, в подвале…

— Что было потом?

— Меня снова привезли в СИЗО. В черную хату. А подполковник из красной хаты говорит мне: «Иди к нам. Ты в черной хате долго не протянешь».

— Какой такой подполковник?

— Подполковник милиции, я уже рассказывал, которого посадили из-за того, что он стал защищать меня.

— Как вы смогли общаться с ним в СИЗО? Вы же сидели в разных камерах: он в красной, вы — в черной.

— Да там между камерами были такие дыры…

— Дыры?

— Из стены вытаскивался кирпич, а на время обыска обратно вставлялся и маскировался — замазывался хлебом. На тюрьме такие дыры называют кабурами. Через эти кабуры общается вся тюрьма.

— И все это происходило в якутском СИЗО?

— Да, в якутском.

— Итак, подполковник вам предложил перейти к ним в камеру…

— И я перешел.

— Неужели так просто: захотел — и перешел?

— Да нет, я попросил — и меня перевели к ним.

— Вы сказали, что этот подполковник пытался защищать вас.

— Я знаю, что его держали на пятидесятиградусном морозе, в гараже, и требовали, чтобы он отказался от своих слов.

— Каких слов?

— Он говорил, что я никого не убивал. Он мог это доказать.

— То есть его и ваше дело в конце концов объединили в одно дело?

— Нет, его осудили за получение взятки.

— Кто ему дал взятку?

— Этого я не знаю.

— Но вы говорите, что фактически его осудили и отправили в эту зону только за то, что он пытался вас защищать.

— Да, фактически его осудили за это.

— Запутанная получается история. Кстати, а вас-то почему отправили отбывать срок в милицейскую зону?

— Не знаю. Может быть, потому, что я какое-то время сидел в СИЗО в милицейской камере. И что в моем деле оказались замешанными двое милиционеров, пытавшихся оправдать меня и за это тоже пострадавших.

Часть 10

Свои и чужие

По этапу, по этапу

Пройдя через вертушку дежурной части, мы с нарядчиком вышли на территорию производственных объектов зоны.

— Сейчас познакомлю вас с одним бывшим главой района. Интереснейший человек! Ну вот и пришли.

Мурашов толкнул дверь с табличкой «Мастер тарного цеха».

— Тимур Иванович, ты здесь? Принимай гостей.

Бывший глава района оказался седовласым человеком среднего роста. Одет он был не в тюремную робу, а в спортивный костюм.

— Ну, я пойду. К себе, — поспешил добавить нарядчик. — Тимур Иванович, потом проводишь человека? Обратно, до дежурной части.

На столе у мастера тарного цеха стопка газет и черно-белый советский телевизор. Над столом — полка с бумагами. Рядом с дверью вешалка, обжитая черной робой.

— Если хотите, я вам могу рассказать все по порядку, — разглаживая ладонью одну из газет, соглашается на исповедь осужденный. — Мне ведь скрывать нечего, поскольку я не считаю себя в чем-либо виноватым. Свою карьеру я начал с должности первого секретаря райкома комсомола. Потом заведовал орготделом райкома КПСС. Окончил Высшую партийную школу в Новосибирске, получил новое назначение — на должность второго секретаря райкома партии в одном из районов Красноярского края. В конце 1996 года меня избрали главой района. А через два с половиной года, в марте 1999-го, арестовали, вменив взятку, якобы полученную в июне 1997-го. Прежний глава района был племянником бывшего секретаря ЦК КПСС. Когда в середине девяностых началась приватизация, район буквально растащили по своим карманам власти предержащие. И я столкнулся с тем, что наполняемость бюджета по району была всего восемь процентов от нормы. А девяносто два процента шли дотациями. Раньше в районе были передвижная мехколонна, нефтебаза, два леспромхоза и другие предприятия, но теперь всего этого уже не было, всё приватизировали частники. И я стал бороться за возвращение району государственной собственности. Вернул, через суд, нефтебазу, а это вообще стратегический объект, еще вернул один леспромхоз… Была у нас ПМК — передвижная механизированная колонна, которую тоже приватизировали, а вместе с ней вдобавок котельную, водопровод и жилые дома, принадлежавшие ПМК. А мне объясняют, что якобы руководство ПМК заключило договор на поставку тепла району и якобы район не выполнил договор — не заплатил деньги. Дельцы из ПМК через судебные инстанции добились, чтобы район перечислил им деньги, и эти деньги потекли из бюджета. Астрономическая сумма…

Как позднее я узнал, во всей этой истории был кровно заинтересован районный прокурор. Но пока я ни о чем не подозревал, пытаясь латать дыры в районном бюджете. Еще до меня у района был договор с Норильском по переселению в наши края северян. Предполагалось, что норильские власти вольют в бюджет района значительные денежные суммы, а мы, в свою очередь, обещали обеспечить будущих переселенцев работой и жильем. Я звоню в Норильск, интересуюсь, каким образом они хотят участвовать в развитии нашего района. И вдруг слышу в ответ, дескать, мы вам закупили оборудование для целого бетонного завода. Начинаю выяснять что к чему, и, действительно, оказалось, при прежнем главе района был смонтирован на базе ПМК новый бетонный завод. Во время приватизации завод в документы не попал, а через год его продали частному предпринимателю. Стоимость завода в тех ценах восемь миллиардов рублей. Прежний глава района не поставил завод на баланс. Завод продали, но район не получил не копейки. Восемь миллиардов ушло на сторону… И вот ситуация: я теперь должен был принять какое-то решение. Норильск заявляет, что оказал району помощь, программа по переселению не отменяется, и мне, как новому главе района, нужно теперь нести всю ответственность за происшедшее. Что делать? Пишу заявление о хищении госсобственности в особо крупных размерах — на имя начальника РОВД. Учитывая должность заявителя, то есть мою должность, и суть дела, которое может перерасти в скандал, начальник районного отдела милиции пересылает мое заявление в Красноярск, оттуда оно поступает, в свою очередь, в региональный ОБЭП в Минусинске. И через полтора месяца я получаю короткий ответ: «Дело прекращено». То есть его даже не начинали, это дело. Еду в Красноярск, захожу к начальнику краевого УВД, рассказываю все по порядку. Он сразу берет телефонную трубку, набирает какой-то номер и, пока ждет абонента, заверяет меня, что во всем обязательно разберется. Приезжаю обратно в район и даже не успеваю приступить к делам — у меня случился гипертонический криз. Попадаю в больницу, проходит несколько дней, и вдруг ко мне — посетители, двое молодых людей. Показывают красные корочки и прямо в палате надевают мне наручники! Кто-то из медперсонала пытается сказать, что я — сердечник… Но куда там, меня увозят сразу в СИЗО, в камеру. Обвинили в том, что получил взятку от старательской артели из Тувы. Артель пользуется нашей автодорогой, и якобы я заявил начальнику артели, чтобы он платил мне за эту дорогу.

А что было на самом деле? Мой первый заместитель и директор муниципального центра однажды ездили в артель и взяли какой-то вексель. Об этом я узнал, когда прочитал уголовное дело. Посмотрел дату, и оказалось, когда они ездили в артель, я был в командировке. О той поездке своего заместителя, конечно, не мог знать. Да и позже я об этом ничего не слышал. Однако обвинение с меня не снимают. Наступает день судебного заседания. Проводят суд почему-то не в нашем районе, а в другом, соседнем. И что интересно, прокурор нашего района каждый день — а заседали несколько дней, — он ежедневно приезжал в другой район, за сотни километров, совещаться с судьей. И вот приговор — семь лет лишения свободы. Потом мне открываются все тайные пружины этого дела, я вдруг узнаю, кто был заинтересован в моей ликвидации…

В незаконной приватизации в районе, в переделе государственной собственности участвовали начальник РОВД, прокурор района, бывший глава района, его заместитель, начальник ПМК. Впоследствии начальника РОВД отправили на пенсию, бывшего главу района — руководить другим районом, а районного прокурора — на повышение, в краевую прокуратуру. Оказалось, заместитель прокурора края ездил на охоту с нашим прокурором… А когда я сидел еще в СИЗО, ко мне однажды приехал начальник регионального управления по борьбе с экономической преступностью и сказал, что уголовное дело по моему заявлению о хищении целого бетонного завода, который я хотел вернуть району, прекращено… за давностью факта хищения! Нашли верный ход: меня в районе не стало — и проблем в районе тоже не стало, как будто и не было.

Меня отправили в колонию под Минусинском. Другие осужденные знали, что я был главой района, злоупотреблениями по должности не занимался, и в зоне ко мне относились с уважением. При случае шли за советом… а это, видимо, кое-кого из моего бывшего окружения не устраивало. Получалось, даже в зоне я продолжал им мешать — только потому, что колония находилась на территории Красноярского края. Прошло полгода моего срока. Однажды в колонию приехал заместитель прокурора края, я издали его узнал, он шел по территории зоны с начальником колонии. Наступает вечер, меня вызывает начальник колонии и говорит:

— Тебя, Иваныч, зарядили на этап.

— Куда? — спрашиваю.

Он назвал регион. Я сразу понял, чья это инициатива. Зампрокурора приезжал на ролях гонца. Интересуюсь:

— На каком основании переводите?

Начальник зоны в ответ поднял глаза к потолку, давая понять, что не он решает такие вопросы.

После разговора с ним я вернулся в отряд и стал читать УПК. По закону, перевести меня в другую колонию могли только в трех случаях: либо в больницу, либо в целях моей безопасности, либо по моему личному заявлению. Хорошо, думаю, напишу вам заявление — и пишу, что отказываюсь от этапа. Отношу свое заявление в дежурную часть. И как ни в чем не бывало утром следующего дня иду на работу, в столовую, где я был старшим поваром. Начинается смена, ко мне подходят сотрудники колонии, надевают мне наручники — и в автозак, который везет меня к поезду. И сюда — в спецзону.

Как бы в подтверждение своих слов, Тимур Иванович оглядывает помещение и разводит руками.

Кто-то стучит в дверь, приоткрывает ее, в образовавшемся проеме показывается голова в черной кепке и рука в черной робе.

— Тимур Иванович, можно взять ключ?

— Берите, вон на гвозде висит.

Рука в робе поднимается до верхнего уровня дверного косяка, снимает с гвоздя ключ и исчезает с той стороны двери.

— Новая смена пришла, — поясняет бывший глава района. — Вот, ключ попросили, а я здесь — мастер тарного цеха.

Тимур Иванович пытается приободриться, вымучивая улыбку.

— Так что теперь я занимаюсь столярным делом. Это тарный цех, где мы из отходов деревообработки нарезаем рейки, а потом делаем ящики под дрожжи, под рыбу, поддоны делаем, тару для релейного завода…

Внезапно он сам себя прерывает и меняет тему разговора:

— Меня посадили, а семью мою выселили из квартиры. Жена письмо написала: живут у родни. А ведь я был прописан… какой-то беспредел… В мой дом вселился теперь другой глава района… И нигде правды не найдешь. Я написал представителю по Сибирскому федеральному округу заявление с просьбой возбудить уголовное дело по преступной деятельности прокурора нашего района. Мое заявление отправили в краевую прокуратуру, откуда пришла отписка: возбуждать дело не имеет смысла. Конечно, где же смысл, если прокурор района уже работает в краевой прокуратуре.

Закончив монолог, Тимур Иванович долго разглядывает стопку газет на столе и наконец подытоживает:

— Вы знаете, я для себя сделал открытие: если человек попал в зону, его отсюда уже никто не услышит. Будь ты хоть трижды невиновен. С системой бесполезно спорить. Она себя в обиду не даст.

— Но система — это тоже люди…

— …Наделенные властью, которой безраздельно пользуются.

— У вас есть в колонии друзья?

— Друзья? Совсем немного, даже не друзей, а коллег по несчастью, таких же без вины виноватых. Это один мэр, два прокурора и полковник ФСБ.

Дело о пропавших охранниках

Виталий Муромов сидит за ограбление банка. Три дня он был миллионером. На четвертый его поймали.

Сейчас он ответственный за радиоузел колонии. Тесное помещение, похожее на кухню в стандартной хрущевке. Или на камеру-одиночку. Стол, табурет, напротив — лежанка, прибитая к стене. Над столом — полка с книгами.

Еще одна полка заставлена ящичками, в которых — радиодетали.

— Вот, ремонтирую, — говорит хозяин хрущевки. — Приносят из отрядов телевизоры, радиоприемники…

Внешне он совсем непохож на фигуранта громкого преступления. Впалая грудь, опущенные плечи. Один из полутора тысяч осужденных спецзоны. В колонию попал прямо с погон. Так в зоне говорят о тех, кто совершил преступление, будучи действующим сотрудником правоохранительных органов.

Служил в отделе вневедомственной охраны. Мечтал поступить в школу милиции. Подал на имя своего начальника рапорт с просьбой разрешить сдавать экзамены. Начальник рапорт не подписал.

— И я сгоряча высказал ему все, что о нем думал, — пожав плечами, Виталий усмехнулся. — До конфликта я был старшим группы задержания. Мы выезжали на сработавшую сигнализацию. Но после этого разговора меня понизили в должности — перевели на стационарный пост. И начались бесконечные придирки со стороны начальника…

— А к чему конкретно он придирался?

— Да ни к чему… то есть не по существу службы: одежда якобы мятая, лицо небритое, стрижка плохая, оружие грязное… лишь бы высказать замечание. И так происходило на каждой смене! Служба уже становилась просто в тягость… — Виталий развел руками: — Понимаете, я уже начинал сомневаться в себе… Нас ведь с детства учили, что старший всегда прав. И никто не предупреждал, что старший может оказаться просто сволочью. И вот я уже начинал заниматься самокопанием… Пытался анализировать: неужели я такой плохой? Да нет, вроде, как все, нормальный сотрудник. Дисциплину не нарушал, с работой справлялся. Но вот, оказывается, не угодил начальнику — нагрубил ему… И я стал думать, как поставить его на место. — Бывший охранник опять ухмыльнулся: — Возможно, это звучит по-детски, но я постоянно думал о том, как отомстить своему начальнику. И вот наступил момент, когда эта мысль стала не просто навязчивой — я уже не мог думать ни о чем, кроме мести. А тут как-то раз мой друг Вадим — он тоже служил в органах, был командиром отделения, охранявшего банк, — говорит мне: «Давай ограбим банк». И это был вообще-то беспредметный разговор, что-то вроде шутки. Но у меня в голове этот разговор засел прочно. И я стал думать, как отключить сигнализацию и как вскрыть сейф. И главное, я отчетливо представлял, что после ограбления сразу же снимут с должности начальника отдела вневедомственной охраны. Я знал, что управляющая банком ругалась с нашим начальником из-за того, что банк заплатил деньги за новую сигнализацию, а наш начальник почему-то медлил с ее установкой. Одним словом, через несколько дней я сообщил Вадиму, что придумал, как можно обмануть сигнализацию. Неделя ушла на подготовку. Наступила суббота. Я взял у отца «Фольксваген Джетту» и поехал «покататься» по городу. Заехал в ворота банка. Вадим в тот день как раз дежурил. Он встретил меня. Пошли в подвал — в хранилище. Главное, на что мы рассчитывали, что нас никто не увидит. Все посты находятся сверху, над подвальными помещениями. Во двор из охраны тоже никто не пойдет, а значит, не увидит мою машину. Сначала мы отключили сигнализацию. Дверь в хранилище — бронированная, с двумя замками. Один замок — электронный. С первым, механическим замком, было проще. Мы срезали шлифмашинкой с двери пластину, защищавшую механизм и, вооружившись отвертками, просто разобрали замок. Со вторым же было сложнее. Накануне я долго думал, как подобрать код. И придумал… Замок «заговорил». Два щелчка — и дверь открылась! Я впервые в жизни увидел, как хранятся банковские деньги. Рядами стояли металлические ящики. С купюрами по пятьсот тысяч рублей образца 1997 года. Деньги были в целлофановых пачках. В каждом ящике лежало по десять таких пачек. Это был так называемый резервный фонд — святая святых в банке. Деньги, которые можно использовать только в условиях чрезвычайных обстоятельств. В коридоре банка мы нашли пустую коробку из-под телевизора. В нее и кидали деньги. Взяли 14 миллиардов, решив, что по семь миллиардов на каждого хватит. Доллар тогда, в 1997 году, равнялся шести тысячам рублей, то есть мы взяли, в пересчете на валюту, по миллиону долларов. Перед тем как выйти из хранилища, немного прибрались за собой. А чтобы выиграть время, подложили «бомбу» — дипломат с прикрепленными к нему цветными проводами. И оставили на дипломате записку: «Осторожно! Боится шума, яркого света». Мы знали, что в нашем городе саперов нет, а чтобы вызвать их из другого города, пройдет минимум два часа.

Потом мы занялись коробкой с деньгами. Вынесли во двор, и вдруг обнаруживаем, что в багажник коробка не помещается. Заталкиваем на заднее сиденье! Сажусь за руль и не могу завести машину — не заводится! Завелась только минут через двадцать. Выезжаем за ворота банка, и через пятьдесят метров та же проблема — двигатель! На этот раз заглох окончательно. Причем мы остановились прямо перед зданием УВД — перед воротами в увэдэшный двор. Дело в том, что здание банка и здание УВД находятся на одной улице и один забор делит прилегающую территорию на два двора.

К нам подходят сотрудники УВД, обращаются:

— Ребята, уберите свою машину, она проезду мешает.

Объясняем, что мотор заглох. А со двора не может выехать милицейский уазик — сигналит нам. С улицы подпирает другая милицейская машина — не может въехать во двор. Стоим в таком автомобильном кольце и не знаем, что делать. Опять подходит сотрудник УВД, заглядывает в салон, интересуется:

— Что, ребята, телевизор купили?

— Ага…

В конце концов сами же сотрудники УВД, взяв мою машину на буксир, отвезли нас и два миллиона украденных долларов на одну из стоянок. И мы стали думать, что делать дальше. Наш план сорвался — мы хотели уехать на моей машине на Украину, до которой от нашего города шесть часов пути. Вадим говорит: «У меня есть одна знакомая. Пойдем к ней, дадим денег, пусть купит нам новую машину». Мы добрались до этой знакомой, а потом вместе с ней поехали в деревню к ее родне, чтобы там какое-то время пожить.

На следующий день по телевизору показали наши фотографии. Однако нас разыскивали не как преступников, а как свидетелей преступления. По версии УВД, некие преступники совершили кражу денег из банка, а нас взяли как заложников и увезли в неизвестном направлении. Получалось, что мы были вне подозрений.

Виталий закончил свой рассказ. Спрашиваю, как же следствие вышло на их следы.

— Часть денег мы решили обменять на валюту. Дали деньги этой женщине — знакомой моего друга. Она пошла в один из пунктов обмена валюты. А этот пункт оказался обменником того самого банка, который мы ограбили. Женщину задержали и допросили. А потом в деревню приехал СОБР. И нас арестовали.

О чем-то вспомнив, мой собеседник всплеснул руками:

— Вообще громкое получилось дело. В газетах писали, что последний раз в нашем городе банк грабили двести лет назад.

— На что ты хотел потратить деньги?

— Собирался купить новую квартиру родителям. Хотел помочь родной тетке в деревне, где ей не платили зарплату четыре года. Хотел помочь материально сестре, которая замужем за военным. И себе тоже хотел купить квартиру.

Еще о чем-то подумав, Виталий решительно резюмировал:

— Вообще-то у нас с подельником все бы срослось, потому что в УВД нас считали погибшими при исполнении.

— В самом деле?

— Ну да, так считали. В том смысле, что кто-то ограбил банк, а нас, сотрудников вневедомственной охраны, убили и трупы спрятали. Мы даже попросили знакомую моего друга отнести в УВД табельное оружие — автомат и пистолет. Ведь мы ограбили банк, находясь при исполнении. Оружие было при нас.

— Отнесла?

— Да, отнесла. Сказала, что нашла в лесу.

— Ей поверили?

— Поверили.

Обведя взглядом радиоузел, Виталий произносит:

— А в колонии со мной произошла парадоксальная вещь. Здесь ко мне относятся как к человеку. Понимаете?! Мне приносят аппаратуру, я ремонтирую, значит, кому-то нужен, а главное, меня уважают. А на воле было самое настоящее болото. На службе не было роста. И не было человеческого отношения к сотрудникам. Вот в чем парадокс: в зоне я вдруг почувствовал, что кому-то нужен, а на воле такого чувства у меня не было.

Через подставных лиц

В 2005 году в Москве состоялся громкий уголовный процесс по делу «черных риелторов», промышлявших на незаконном приобретении и последующей перепродаже квартир одиноких москвичей. Следователей, занимавшихся этим делом, поразили не только масштабы махинаций, но и необыкновенная дерзость преступников. Впоследствии выяснилось, что мошенникам помогали профессиональные служители Фемиды — несколько судей районных судов Москвы.

Осужденный О.

— Я — бывший судья Бутырского межмуниципального районного суда Северо-Восточного административного округа города Москвы. Рассматривал исключительно гражданские дела. Работал в период с 1989-го по 1998 год. В 1998 году мои полномочия прекратили по ходатайству Генеральной прокуратуры. В 1999 году было предъявлено обвинение. Вначале по статье 159-й. В 2002 году было предъявлено обвинение по 210-й, в 2004 году было следствие закончено. В 2005 году состоялось решение суда, по которому я был признан виновным.

— Получается, что следствие велось шесть лет?

— Да. Все это время я был под подпиской о невыезде.

— Чем в этот период занимались?

— Безусловно, после прекращения полномочий, работать в правоохранительных органах мне уже было нельзя. И с 1998 года я возглавлял юридический отдел Российского национального музея. Практически год, с 2004-го по 2005-й, шло судебное заседание. 1 августа 2005 года был оглашен приговор. А кассационное рассмотрение по нашей кассационной жалобе состоялось в июне 2006 года, то есть через десять месяцев. После чего я был этапирован сюда, в колонию.

— О вашем деле сообщалось в прессе…

— Да, на протяжении всего следствия и на протяжении всего судебного заседания я практически постоянно общался со средствами массовой информации. Но бывало, что даешь интервью, а потом читаешь и видишь там полную противоположность тому, что рассказывал. Хотя говорю это не в упрек кому-либо. Может быть, время было такое…

— Что конкретно искажалось в СМИ при освещении вашего уголовного дела?

— Могу сказать, положа руку на сердце… была банда мошенников, это были люди исключительно гражданские, как их можно назвать, бытовики. Их было, наверное, человек пять. Чем они занимались? Как рассказал предводитель этого преступного сообщества, он по заданию начальника РУБОПа города Москвы отсуживал приватизированные квартиры, оставшиеся после смерти людей, у которых не было наследников. Либо не приватизированные квартиры. А жена начальника РУБОПа была председателем моего суда. Заместитель председателя этого же Бутырского суда проходила со мной по делу как вторая обвиняемая. Какая была схема преступления? Они через ЖЭК и через участковых находили вот эти квартиры. После того как квартира освободилась, то есть где человек умер, они соответственно готовили документы. Они подделывали завещание, они подделывали какие-нибудь… Просто когда возбудили уголовное дело, у того человека, который был организатором этого преступного сообщества, нашли десятки печатей, штампов нотариальной конторы, судов, отделений милиции. Тем более «крыша» у них была такая серьезная. Это его слова, на судебном заседании он об этом рассказал. Когда слушалось уголовное дело в отношении нас, судей, он выступал в качестве свидетеля. И вот буквально при мне он это говорил.

— Что именно он говорил?

— Что «крыша» — начальник РУБОПа города Москвы, который ему сказал, что двадцать квартир или тридцать квартир он должен отработать. А для того чтобы его не «кинули», квартиры надо проводить через Бутырский суд, где председателем суда была его жена. Но нужен еще судья, который проводил бы эти квартиры, то есть дела рассматривались бы. Они не рассматривались по закону, как потом уже было восстановлено. Потому что не было людей фактически. Все были подставные. Значит, что делалось? Когда освобождалась квартира, подделывалось завещание. И нужны были люди, на которых оформить это завещание. У него был человек, одна женщина, которая занималась этим вопросом. Она в глубинке находила людей, которые приезжали сюда, на них оформлялось это завещание, они ездили в нотариальную контору, они ездили в суд, они ездили в Комитет по регистрации прав на недвижимое имущество. Регистрировалось решение суда. И уже впоследствии эту квартиру продавали. Судья, которая слушала, если можно так сказать, эти дела, — вот она как раз работала в моем суде, она была заместителем председателя. Как она потом сказала, что на нее надавила председатель суда, и она вынуждена была «слушать» эти «дела». Таких решений у нее было порядка ста. Как рассказал на судебном заседании организатор преступного сообщества, что сначала он работал на начальника РУБОПа, а потом ему захотелось поработать на себя — соблазн велик, деньги большие. Но как можно на себя работать, если все дела учитывались по канцелярии?

Поэтому ему ничего другого не оставалось, как подделывать печати судей. Все эти дела происходили в 1994–1998 годах. Поначалу он делал все так, как ему говорили, то есть через судебное решение, через судебное заседание. А потом понял, что можно обойтись одной копией решения суда, даже поддельной. На судебном заседании присутствовал человек, который признал, что печати судей он подделывал. Более того, у этого человека были изъяты печати судей, в том числе моя печать. И было установлено, что печати подделывались. При помощи поддельных печатей и поддельных подписей эти квартиры продавались. Когда началось следствие, было установлено, что от моего имени есть порядка двадцати копий решений суда на признание права собственности на жилое помещение. Провели экспертизу. Оказалось, что семнадцать копий решений — поддельные, а три якобы подписаны мною, и печати на них якобы стоят подлинные. Потом оказалось, что эти три копии решения были датированы тем периодом времени, когда я находился в отпуске в Сочи. Это подтверждает мое безусловное алиби. Тем не менее, суд проигнорировал все это. Когда судья огласил приговор, пришел конвой и надел мне наручники. Было очень тяжело пережить это психологически. На суде присутствовала пресса, и на меня были направлены камеры. Я знал, что по всем каналам покажут все это. И я старался, как мог, чтобы не выдать никак свое психическое состояние. Приговор огласили часов в пять или шесть вечера. Вначале мы заехали в шестой изолятор, в Печатники, там двух женщин высадили. Потом меня повезли на «Матросскую тишину», где передали другому конвою, и с другим конвоем я приехал на Бутырку. В Бутырке несколько часов проводились всякие мероприятия: дактилоскопирование, анализы крови брали… Потом час или больше я просто сидел и ждал, пока придут за мной. И где-то в час ночи, может быть, во втором часу меня подняли в камеру. Когда открыли дверь… это было угнетающее зрелище! Одно дело смотреть это все по телевизору, и другое дело — ощутить это на себе. Когда видишь перед собой двухъярусные кровати, на спинках кроватей висит одежда, и этот запах… Понимаете, когда меня подняли в камеру… Люди, которые сидят в СИЗО, они смотрят, в основном, такие передачи, как «Чрезвычайное происшествие», «Дежурная часть», где обсуждается криминальная хроника. Час назад они смотрели по телевизору, как меня арестовывали. И как мне потом сказали, они уже знали, что меня привезут, но не знали, в какую камеру. Камера оказалась достаточно большая — на двадцать две койки. Но в камере было порядка тридцати человек. Если бывших сотрудников арестовывают, так это, как правило, работники милиции. А поскольку я был судья, а судей сажают достаточно редко, то на себе я испытал отношение бывших работников милиции. Безусловно, никого из них я раньше не знал. Но тем не менее они были настроены не очень дружелюбно в отношении меня. Мне сразу поставили в упрек, что я судья и что все судьи такие-сякие. Но это был всплеск эмоций. Конкретно никто не мог меня ни в чем обвинить, поскольку я ничего конкретного никому не делал и поскольку этих людей видел вообще в первый раз. Но, так или иначе, мне пришлось привыкать к этим новым условиям. 27 июня 2006 года меня привезли в колонию. Информация, похоже, опережала столыпин. Потому что когда я приехал сюда, тут уже знали, что в колонию едет отбывать наказание столичный судья.

— В колонии к чему труднее всего адаптироваться?

— Само лишение свободы угнетает. Психологически очень тяжело.

— Чем занимаетесь в зоне?

— Здесь я чем только не занимался. Когда я приехал в 2006 году в зону, меня назначили руководителем секции социальной помощи осужденным. Потом работал в обувном цеху. После этого был заведующим кафе-баром в колонии. А недавно меня перевели в самый большой отряд колонии, где порядка двухсот человек, и там я возглавляю секцию трудовой адаптации осужденных.

— Сложно работать с осужденными?

— С людьми вообще тяжело работать. А с людьми, которые лишены свободы, думаю, что вдвойне тяжело. Потому что психологически люди не уравновешены…

— Чем конкретно приходится заниматься в отряде?

— Благоустройством отряда…

— Зона может изменить человека?

— На мой взгляд, не может. Я просто на себе в этом убедился. Я за несколько лет в зоне другим человеком не стал.

После побега

Вопрос о сроке заключения приводит осужденного Р. в замешательство. Наконец он собирается с мыслями:

— Дело в том, что по амнистии 2000 года мне сократили срок как участнику боевых действий. В итоге мне остается отбыть восемь лет. Но я бы уже сейчас вышел на свободу, если бы не сбежал из колонии. Потому что в бегах я был ровно восемь лет.

Осужденный Р.

— Родился я 1 января 1968 года в городе Мурманске. Отец — военный, дед — Герой Советского Союза, ему поставлен памятник в Мурманске. Мне есть чем гордиться… Когда я закончил восемь классов, поступил в Суворовское училище в Ленинграде. Но не закончил училище — выгнали за драку. Уехал опять в Мурманск, где закончил техникум по специальности моторист-судоводитель. Потом я пришел в военкомат и подал заявление о том, что я хочу служить в «горячей точке» — в Афганистане. Служил в Файзабаде, Кандагаре и Джелалабаде. Я принимал непосредственное участие в операциях, имею два ранения и два ордена Красной Звезды. Есть благодарность за службу от Верховного Совета Советского Союза и личное поощрение Горбачева.

— За что вас поощрили?

— Во-первых, за сопровождение Переса де Куэльяра, когда он прилетал в Кабул. Он возглавлял тогда ООН. А во-вторых, за сопровождение Розенбаума Александра по всему Афганистану. Он ездил с концертами. Наша группа его сопровождала.

— Ну а вы в какой должности были?

— Я был командиром взвода.

— Во время сопровождения были нештатные ситуации?

— В принципе, обычная война…

— Я имею в виду ситуации, при которых возникала угроза жизни Розенбауму?

— Вообще, Сашка молодец! Он объездил весь Афган…

— Общались с ним?

— Мы и сейчас общаемся. Мужик очень хороший.

— Чем вы занимались после Афганистана?

— Вернулся в Мурманск. И уже на четвертый день устроился работать на 287-ю базу снабжения Северного флота. Потом заинтересовались мною органы госбезопасности — в то время КГБ. Потому что я знаю три языка в совершенстве.

— Какие?

— Фарси, английский и норвежский.

— Где вы их изучили?

— Сам. И отец учил.

— То есть дома?

— Ну, не только. Я ходил в школу английского языка, ходил в клуб юных моряков, закончил художку, закончил музыкалку…

— Понятно. Что было дальше?

— Мне предложили закончить школу гозбезопасности и работать у них. Я согласился. Работал в группе «Сосна», которая занималась радиоразведкой северного региона. В этой группе я проработал до 1994 года. Как раз в 1994 году я попал под суд. Дело в том, что я уже перешел работать в другой отдел, и вот это уголовное дело выросло практически из моей работы. В том, что я попал в колонию, виноваты те амбиции… именно то, что прошел службу в Афганистане… Немножко сыграло роль высокомерное отношение к тому, что я работал в Комитете. Я позволил себе сделать то, чего не надо было делать. И еще стечение обстоятельств.

— За что вас осудили?

— Осудили меня, еще по старому Уголовному кодексу, по 102-й статье — это убийство, по 146-й — разбой, по 144-й — кража, и по 218-й — оружие.

— И вы утверждаете, что все исходило из вашей работы?

— Нет, дело в том, что часть исходила из работы, а часть исходила из побуждения лучшего. Мое дело разделили на два уголовных дела… А вообще, когда завели дело, то я уволился годом назад, чтобы не попасть в сводки по Комитету.

— То есть уволился задним числом?

— Да, я уволился задним числом. Я пошел на это, потому что начальство относилось ко мне хорошо. И меня попросили.

— Расскажите о своем преступлении.

— Дело в том, что я очень сильно увлекаюсь автомобилями. Знаю их «от и до». Ну и связался с компанией… Перебивал номера на дорогих иномарках. И перекрашивал машины.

— У вас была своя мастерская?

— Да, я сделал себе мастерскую…

— Большие деньги крутились?

— Да, нам троим перепадало… Собрались мы, трое «афганцев», нам перепадали деньги, и мы держали этими деньгами два детских дома.

— Что значит «держали»?

— Ну… приносили туда деньги, то есть поддерживали ребят.

— И вы в то же время работали в КГБ?

— Да.

— И перебивали номера краденых машин?

— Да.

— Был страх, что вас когда-нибудь разоблачат?

— Я уже анализировал свои ощущения. Может быть, не хватало адреналина после войны.

— Но вы жили в ожидании чего-то?

— Как сказать… просто это было несерьезное занятие. Никто очень серьезно к этому не относился.

— Но ведь кто-то реально угонял машины?

— Реально угоняли машины те люди, с которыми мы связались.

— То есть в деле было больше людей, а не только вы трое?

— Да, было гораздо больше людей. А мы втроем только перебивали номера. И делали это так, что потом ни одна экспертиза практически это не могла доказать.

— Вы сказали, что вас осудили еще за убийство.

— Это уже другое дело. Суть в том, что, когда я перешел в другой отдел, мне приходилось работать с сексотами, то есть с сотрудниками, которые числились у нас. Была такая мамочка проституток, работавшая в элитной гостинице «Арктика». Те иностранцы, которые через них проходили… Девчонки собирали сведения и передавали нам. Вот… как остальное случилось, мне бы не хотелось говорить.

— Но вы кого-то убили?

— Нет, на моих руках крови нет. Часть моей вины есть — это то, что я знал, мог предвидеть, это есть…

— Расскажите, как вообще было возбуждено уголовное дело? Какие факты вскрылись?

— А вскрылось все как? Вскрылось так, что… вообще война между милицией и комитетчиками как была, так и остается. В милиции обрадовались, что взяли сотрудника КГБ, тем более за убийство, за оружие. Это дало погоны и другие плюсы тем людям, кто этим делом занимался… То, что я прошел через пресс-камеру, и то, что у меня два ножевых ранения… Меня прозвали даже «железобетонным столбом» за то, что я не давал показания. Меня посадили в обычную камеру — не для бывших сотрудников. Это была пресс-хата. Когда в ней произошла драка, одному я сломал руку, второму — ребра сломал. После этого я уже переехал в камеру для бывших сотрудников. То есть меня оставили в покое.

— Какой срок вам дали?

— Сначала дали тринадцать лет. Потом им показалось мало. Прокурор отменил решение. Меня пересудили и дали пятнадцать лет. Но со сроком получилась интересная штука. Дело в том, что я сбежал из этой зоны.

— Когда это было?

— Это было в 1999 году. В зоне я очень хорошо зарекомендовал себя. Отпустили меня в отпуск. Жена у меня сейчас живет в Сибири. Я поехал к жене. Все было нормально, и я уже возвращаться хотел обратно сюда, в зону… то есть не было у меня мыслей о том, чтобы отсюда сбежать. Тем более десять лет срока было впереди — пять лет я уже отсидел. Отношение начальника зоны ко мне было очень хорошее. И подводить людей я просто не хотел. Мне даже доверяли машины, которые шли в зону в ремонт. Я ехал из отпуска на чужой машине. И в последний момент я позвонил родителям в Мурманск. Отец сказал, что мать в очень плохом состоянии. Нужна операция. Я позвонил одному из сотрудников зоны — не буду говорить кому, сейчас он уже здесь не работает — и он сказал мне: «Ну, вернешься в зону — решим». А отец и мать для меня — это всё. И мне надо было всего лишь четыре дня, чтобы слетать туда на самолете, найти деньги на операцию, потому что отец нигде бы не стал просить. И я бы вернулся обратно. В зону я не поехал. Развернул машину, доехал на ней до Свердловска. Гнал днем и ночью, потому что чувствовал, что меня вот-вот объявят в розыск. Машину оставил в Свердловской области и попал — не буду говорить, каким путем, — в Мурманск. В Мурманске мне помогли друзья — дали денег, много, — и я отвез матушку вместе с отцом в Москву. Матери сделали операцию. Потом я вернулся обратно в Мурманск. Я уже находился в розыске. Можно было сдаться в тот момент. Но надо было отдавать деньги. Потому что я людям пообещал отдать деньги. Я опять уехал в Москву. Устроился охранником к Славе Зайцеву на проспекте Мира, 24. Потом работал по оформлению земли, стал директором базы отдыха, потом стал работать в Ленкоме артистом. Устраиваться мне помогали те люди, которые после Афганистана работали в охране. Помогали и те, кто работал в Комитете когда-то со мной.

— Они знали, что вы сбежали из колонии?

— Знали.

— Где вы еще работали?

— Снимался в кино.

— В каком?

— В сериале «Адвокат». Это первая часть. Шестая, седьмая и одиннадцатая серии. Правда, без моей фамилии.

— Кого там играл?

— В одиннадцатой серии — наемного убийцу, в шестой и седьмой — водителя.

— С кем-нибудь из известных актеров общался?

— Да, со многими.

— Ну и кто запомнился больше всего?

— Бондарчук-младший.

— А в Ленкоме кого вы играли?

— В четырех спектаклях я играл.

— В каких?

— Дело в том, что там не моя фамилия указывалась, поэтому не буду говорить. Я был в бегах и представлялся под другим именем.

— И что же, при оформлении на работу у вас не спрашивали документы?

— Мне верили на слово. Просто помогали те люди, которые меня везде рекомендовали.

— Что дальше было?

— Я заработал приличные деньги, вернул долг. Встретил в Сергиевом Посаде женщину. Она верующая, очень хороший человек. В Сергиевом Посаде я начал учиться писать иконы. Прошел обучение, помог восстановить в самой лавре некоторые иконы. Потом вернулся в Москву и устроился таксистом.

— Сколько лет вы были в бегах?

— Всего восемь лет.

— И судя по вашему рассказу, особо-то вы и не скрывались.

— Но с психологической точки зрения быть в бегах очень тяжело. Потом даже следователи удивлялись тому, что за эти восемь лет я не совершил ни одного правонарушения.

— Как же вас вычислили?

— Честно говоря, это было по пьянке. Я позвонил в Мурманск своему другу, полковнику милиции, и сообщил, что скоро приеду. Дело в том, что я захотел повидаться с родителями. Друг подтвердил, что меня уже никто не ищет, дескать, меня потеряли давно. Он и сдал! Правда, когда я уже ехал в поезде, он позвонил мне и сказал: «Тебя уже ждут. Поэтому лучше слезь где-нибудь по дороге». Я спросил: «А как так получилось?» Он говорит: «Я не буду всего рассказывать». Ну и всё, я в Кандалакше взял несколько бутылок водки и напился. Приехал в Мурманск. Отец с матерью были на вокзале. Мне дали попрощаться с ними. И сразу увезли в СИЗО. Потом этапом — обратно в колонию.

Послесловие

Возле канализационного колодца рядом с плацем копошится группа осужденных, выполняющих хозяйственные работы. Один из них, завидев меня, стремительно отделяется от «коллег по несчастью» и решительно подходит ко мне.

— Вы собираете материалы по нашей зоне? — спрашивает он.

— Да, собираю.

— Можно с вами поговорить? Меня зовут Александр Михайлович, 1955 года рождения, содержусь под стражей с 22 апреля 1997 года по статьям 105-й и 167-й…

— О чем вы хотите поговорить?

— В зале суда, где мне оглашали приговор, не было герба и флага Российской Федерации…

— В самом деле?

— Даже судья не имела одежды.

— В каком смысле?

— Не имела мантии.

— Вы считаете это серьезным нарушением процедуры судебного производства?

— Конечно, это нарушение. Меня осудили как в 37-м году — неизвестно кто и неизвестно за что.

И вдруг словно спохватившись, он вскрикнул:

— Вы понимаете, о чем я вообще говорю?

Я внимательнее пригляделся к нему. Передо мной стоял немолодой человек, очевидно, с большим сроком, полностью поглощенный своими мыслями, и, кажется, находившийся на грани нервного срыва. О таких осужденных в зоне говорят, что им терять нечего…

— Я проработал в МВД восемнадцать лет восемь месяцев и двадцать четыре дня, — сообщил он, и немного подумав, добавил. — Имею четырнадцать благодарностей, две медали — за десять и пятнадцать лет службы, награжден знаком «Отличник советской милиции».

— Где вы работали?

— В Московском РОВД Санкт-Петербурга.

— В какой должности?

— Я был старшиной РОВД.

— В каком звании закончили службу?

— Прапорщик милиции.

Спрашиваю, за что он попал в зону.

— За чужое преступление, — у моего собеседника начинает дрожать голос. — Я разменял квартиру и переехал жить по новому адресу. С соседкой я жил в хороших дружеских отношениях. Даже комнату не закрывал…

— То есть у вас была всего одна комната?

— Да, у меня была одна комната, а еще две комнаты были у соседки. Соседка прописала к себе родственника. Этот родственник оказался пьяницей. И безработным. Под старый новый год, с 13 на 14 января 1997 года, он не пришел домой. Соседка переживала, что ее родственника нету. Утром пришли его друзья, и он вместе с ними пришел. И что там у них в комнате произошло, мне не известно. А я находился в своей комнате. Потом я услышал запах гари, как будто горят провода. Телевизор в своей комнате выключил. Когда вышел на коридор, увидел дым. Тянуло из соседкиной комнаты. Я постучал — тишина. Открыл дверь — толкнул ее плечом — и сразу произошла вспышка. Произошел доступ кислорода — туда поступил воздух, так как входная дверь была открыта. Расстояние от входной двери до комнаты было всего лишь метр. Я — к телефону своему. Телефон не работал. Я выбрался из квартиры. На улице позвонил по телефону. Вызвал пожарных. Обратился в отдел милиции. Приехала следственная группа. И меня арестовали. Потом меня обвинили в убийстве. И на суде мне заявили: «Ты хотел скрыть следы преступления».

— Какой у вас срок?

— Восемнадцать лет. И я не знаю, за что. За чужое преступление? Я чужое преступление на себя не брал и не возьму.

Наконец, немного остыв, он повторяет:

— Преступление я не совершал.

А потом совершенно неожиданно говорит:

— Спасибо за внимание.

И уже спокойной походкой возвращается к своим товарищам.

Приложение

Из запомнившихся высказываний обитателей спецзоны

О заключении

Зона похожа на армию. Но в армии знаешь, что через год выйдешь…

В зоне все ходят, как у нас говорят, на ручнике, сдерживают себя постоянно. Видимое благополучие — только мнимое.

Зона — это вынужденная командировка.

В зоне сейчас спокойно. С опаской я гляжу на это. Не может в зоне быть спокойно.

О письмах

Трудно заставить себя писать домой письма. О чем? О том, что был на работе, копал канаву? Поэтому начинаешь писать от третьего лица.

О наказании

Я-то в зоне проживу, а наказали тех, кто меня любит: мать, жену.

О необходимости общаться

В тюрьме обязательно нужно хоть с кем-то общаться. Если не общаться, уйти в себя, переживать, то по коже пойдет сыпь. Появятся болячки, зуд. Так со многими бывало.

О правилах поведения

В зоне соблюдается правило: не укради. Если опустится, то его опустят. Он боится. «Лучше два раза спросить, чем один раз взять без спроса» — так говорят здесь. За спрос не спросят.

В тюрьме нельзя врать. Лучше промолчать.

В тюрьме свои правила. Нельзя говорить спасибо. Надо говорить: «Благодарю от души».

В тюрьме нельзя храпеть. Сразу разбудят.

В зоне не принято расспрашивать, если человек сам не расскажет.

Заповедь в зоне: не бери в долг, но и не давай. Хочешь курить? Нет табака? Откажись вообще. Чтобы не быть зависимым от кого-то.

О татуировках

Некоторые осужденные делают здесь наколки. Зачем? На память о зоне!

Это же идиотизм!..

О больших сроках заключения

У кого большой срок — больше двадцати лет — они на грани срыва. На грани шизофрении. Хотя ведут себя внешне нормально. Но у него как будто перед глазами пелена, как у сектантов.

В зоне у многих плохо с психикой. Нервные расстройства…

О молитвах

В колонии есть молельная комната. Туда ходят, молятся. Но не каются, они просят побыстрее их освободить.

О спецконтингенте

В нашей зоне сидит один младший начсостав. Большие начальники в зону не попадают.

О бывших коллегах

Интересный момент: как только сотрудник правопорядка совершил преступление, он уже уволен задним числом. И «кидают» в силовых структурах — это удивительно.

О следствии

Я сам читал в уголовном деле такую фразу: «Свидетелю нельзя не верить потому, что он доктор юридических наук».

О приговоре

В моем приговоре написали: «Угрожал неустановленным следствием пистолетом и наручниками».

О проблемах

У меня только одна проблема: хочу домой.

О перспективах

В тюрьму человек попадает, как в могилу.

О самокритике

Попав в зону, я ощущаю себя дураком. Умнее надо было быть.

О доверии

В зоне по-другому смотришь на жизнь: в жене сомневаешься, друзьям уже не веришь.

О первом дне неволи

Когда меня завели в камеру, я подумал: ну всё, жизнь прошла, это конец.

Закрыли камеру — и земля ушла из-под ног. Ты вроде живой, и вроде тебя нет.

Сама камера угнетает, всё в черных тонах, в воздухе стоит какой-то неприятный запах: дым не дым, смрад не смрад. Вонь какая-то…

Люди все незнакомые, и что у них на уме — тоже неизвестно. Что с тобой произойдет через пять минут, никто не знает.

Заходишь в камеру: вроде бы ты никому не нужен, но за тобой смотрят десятки глаз.

Неприятно ночь не спать и думать, что тебя зарежут. Или удушат.

О преступлениях

В нашем отряде сидит сто человек, и на каждом — по трупу.

Об исправлении

Нас сюда посадили, чтобы мы исправлялись. Чтобы мы отбывали наказание, нас изолировали от общества. Но одна плохая овца все стадо портит. А здесь все плохие овцы.

Об откровенности

В колонии приходится со всеми держать дистанцию. Не открывать душу. Потому что если откроешь, они уже норовят туда с грязными ногами залезть. Тюрьма — она и есть тюрьма.

О свободе

Выйдя на волю, я уже буду ко всему относиться без иллюзий, получив опыт колонии. Если тебе улыбаются, то это не значит, что ты такой хороший. Вполне возможно, это значит, что тебя опять хотят посадить.

О судопроизводстве

Вам почти каждый скажет, что его большой срок — это судебная ошибка.

Не я виноват, что попал в колонию. Меня судьи в колонию засадили.

О культуре речи

В зоне обостряется чувство ответственности за некоторые выражения, которые оскорбляют. Могут как минимум отлупить. Поэтому каждый «фильтрует свой базар».

О дисциплине

В тюрьме я учусь контролировать себя. Сдерживаться. Хотя иной раз хочется чисто по-мужски дать кому-нибудь в морду. Нельзя! Потому что это будет нарушение режима содержания. Тюрьма приучает к дисциплине.

О загранице

В Швейцарии, если тюрьма пустая, на здании тюрьмы вывешивают флаг. В России флаги на тюрьмах никогда не появятся.

О «тюремных университетах»

В нашу колонию попадают люди грамотные, они знают закон. Из колонии они выходят уже с опытом зоны.

О красках жизни

Я уже восемь лет обычной травы не видел! В колонии везде — асфальт…

О питании

Пища в зоне низкокалорийная, витаминов нет. На здоровье скажется.

О мироощущении

Меня посадили на двадцать лет. Я отношусь к этому философски: я просто приехал сюда жить.

Content

Александр Наумов
Спецзона для бывших

Вместо пролога

Часть 1 Три уголовных дела, которые потрясли Россию

Патруль смерти

Суд в Лефортово

Капкан для природоохранного прокурора

Часть 2 Список приговоренных

Арест до выяснения обстоятельств

Смерть на обочине

Первые три минуты

Тот, который задушил

Месть магам

Убийство после свадьбы

Часть 3 Предопределенные случайности

Шаг вперед, шаг назад

Заложник системы: монолог первый

Заложник системы: монолог второй

Часть 4 «Убить может каждый»

Труп в лесу

«Особо опасный, дерзкий, с оружием»

Золото для любовницы

Ошибка майора

Око за око

Новогодний случай

Просто убил

Мнимое самоубийство

Часть 5 Жизнь после жизни

С простреленной головой

«Очнулся. Живой! Теперь меня посадят!»

Часть 6 Homo homini lupus est

Роковая перебранка

Испорченный праздник

Железнодорожный инцидент

Часть 7 Боги позволяют

Страх

Преступление смутного времени

Мужской разговор

Пятак за угон

Белое и черное

Часть 8 Подводные камни следствия

Союз бывших

Миллион в чемодане

Часть 9 Особый случай

Разбой на шоссе

Дружеская услуга

«Льется музыка, музыка…»

Последний бой Петровича

Темная история

Следствием установлено

Дело о взятке

Дело о двойном убийстве

Часть 10 Свои и чужие

По этапу, по этапу

Дело о пропавших охранниках

Через подставных лиц

После побега

Послесловие

Приложение