Йен Р. Маклауд

Светлые века

© 2003 by Ian R. MacLeod

© Наталия Осояну, перевод, 2024

© Василий Половцев, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Моей замечательной дочери Эмили,

которая помогла мне немного постоять

на Поворотной башне

С любовью

Часть первая

Грандмастер

I

Я до сих пор вижу ее.

Вижу в беднейших районах Лондона. За новыми чугунными мостами, по которым трамваи бегут над паромами в том краю, где Темза запустила растопыренные пальцы в заиленные отмели. Вижу далеко за пределами окраинных трущоб Истерли, пусть место и не обозначено ни на каких картах. Там кишат мухи и драконьи вши, летом не вдохнуть из-за смрада городских сточных вод, а холодной зимой все серое от смога, и даже самые гнусные фабриканты туда не заглядывают.

Там, где заканчиваются лондонские лачуги и свалки, я вижу своего подменыша.

Я вижу ее, когда в лабиринте улиц выбираю пути, ведущие прочь от моего прекрасного дома в Норт-Сентрале. Вижу, когда взволнован или рассеян, и когда действительность становится зыбкой. Позади высокие дома Гайды. Позади элегантные грандмистрис, выгуливающие собак – тонконогих, пернатых, с негодными для полета крыльями или пучками шерсти, похожими на радужный мох; мне эти существа кажутся вовсе не собаками. Я прохожу мимо громадных магазинов на Оксфорд-роуд и невероятных деревьев в Большом Вестминстерском парке, где колясочки и зонтики дрейфуют, словно бумажные лодки; пересекаю Чипсайд, где улицы сужаются и выцветают, а небо скукоживается и тускнеет, потому что надвигается вечер, и крыши с дымоходами теряют четкость. Клеркенуэлл и Хаундсфлит. Уайтчепел и Ашингтон. Воняет мусором и псиной – уродливыми, обычными собаками, которые к тому же громко лают. Нельзя сказать, что вокруг царят бесчестие и нищета, хотя контраст с районами, где началось мое путешествие, уже разительный. Люди, живущие в этой части Истерли, все еще мастера, а не безгильдейцы-мизеры; благодаря принадлежности к той или иной гильдии у них есть работа и прилично обставленное жилье.

В конце концов – уже после того, как Чипсайд переходит в Докси-стрит, а трамваи достигают конечной станции Степни – грязные улицы начинают вести то в гору, то с горы, а дома – клониться в разные стороны, как неровные зубы. Здесь, на окраине Истерли, не посмеет поселиться ни один гильдеец. Я вглядываюсь в жителей, снующих по окрестностям, похожим на гармошку в руках гиганта: женщины кутаются в грязные шали, мужчины – в пивной перегар, а от проворных бледных детей веет смутной опасностью. Не тут ли пролегает граница, за которой рождается подлинная нищета?

Раз за разом обстоятельства складываются так, что для своих долгих блужданий я выбираю пасмурные дни, поздние вечера, унылые и жаркие летние сумерки, бессменники в середине зимы. По крайней мере, любой день, когда я покидаю яркое средоточие своей норт-сентральской жизни, исподволь превращается в один из перечисленных. Мой путь ведет прочь из лучших районов Лондона сквозь слои дыма и теней. Полагаю, большинство гильдейцев здесь бы и сдались, случись им поддаться неистовому порыву и зайти столь далеко. Полагаю, все эти лица неопределенного возраста, что глядят на меня плотоядно через дыры в кирпичных стенах, и приглушенная детская суета как впереди, так и за спиной, должны бы зародить в душе страх. Но тут живут люди; я и сам жил, хоть с той поры и сменился Век. Поэтому я иду дальше и огибаю высокие стены Тайдсмита, где однажды проработал целое счастливое лето. Детская беготня прекращается. На меня больше не таращатся горгульи. Мой практичный и неброский наряд – темный плащ и высокие сапоги, которым нипочем грязь, пусть они и красноречиво блестят, как блестит лишь начищенная дорогая обувь – выдает человека при деньгах. Но я же не ношу эти деньги с собой? Нет… По крайней мере, мне кажется, что именно об этом шепчутся похожие на призраков дети с серыми лицами, кучкуясь в переулках. Да к тому же грандгильдеец. За грабеж и убийство светит такая кара, исполненная мерзавцами-полицейскими, что планы теряют свою привлекательность. Еще у меня наверняка были причины, чтобы заявиться сюда – или, может быть, я чокнутый, и оба варианта тревожат одинаково. У меня нет ни трости со скрытым клинком, ни дубинки, никакого очевидного оружия, нет даже зонта, хотя пасмурная погода предвещает дождь; и все-таки, если устроить засаду там, впереди, где дома сдвигаются, как нахмуренные брови, – поди знай, какие причудливые гильдейские заклинания я применю…

И вот я невозбранно плетусь по вонючим улицам, затерявшись в раздумьях; я заблудился, но цель пути мне в общих чертах известна. Есть лучшие способы обогнуть дальние окраины Истерли и выйти к свалкам, однако я, стоит признать, в долгу перед этими местами. У главных речных причалов на набережной и в Риверсайде болтаются лодочники и маленькие паромы, способные доставить вас прямо сюда, если вы тайком заплатите несусветную таксу. Но их клиентура в основном пьянь мужского пола, которая, в полночь выбравшись нетвердой походкой на крыльцо какого-нибудь гильдейского дома или дворца, вдыхает угольный дым и решает, что ни ждущая дома жена, ни бордель, ни даже дом грез не годятся, в отличие от иного способа завершить день. Итак, вперед, к промозглой шири Темзы, где грандмастера в черных плащах и цилиндрах торгуются и пыжатся, а потом забираются на борт хлюпающего корыта, словно стайка летучих мышей во хмелю. Чихает мотор, чья-то рука ложится на руль, шелестит парус – и в путь.

Мне кажется, во всех местах, где поселилась нищета, время как будто замирает, но это особенно отчетливо ощущается здесь, где дома становятся все более хлипкими и в какой-то неуловимый момент, как во сне, перестают быть домами и делаются лачугами из награбленного кирпича, фанеры и штукатурки. Они подобны театральным декорациям к пьесе, чей смысл я, невзирая на собственное прошлое, так и не понял. И местные жители – те люди вне гильдий, которых мы зовем мизерами, – обретаются так далеко от средоточия богатства, яркого мира, где поселился я сам, что отголоски их разговоров вызывают изумление: пусть и исковерканная, но все-таки английская речь. Внезапно посреди серого сумеречного безвременья меня перестают игнорировать. Поразительно, что дети – теперь они младше и безобиднее, со щенячьими глазами на худых и бесцветных, как опаленная солнцем кость, лицах – приближаются и предлагают… деньги. Тянут ладошки с тонкими, цепкими пальцами. Бесконечные пенни, фунты и фартинги. Сокровища.

– Возьмите, гильдмастер. Обменяйте на славный пенни…

– Товар что надо, лучшие заклинания, – подхватывает девочка постарше, запаршивевшая до такой степени, что в волосах просвечивает плешь, и протягивает мне сложенные чашечкой птичьи лапки, в которых лежит нечто вроде горстки бриллиантов.

– Хватит на целый век. Хватит на всю жизнь…

Скопище детей растет, они чувствуют мою нерешительность, и чем больше блестящих глаз устремлено на меня, тем сильнее сгущается зловоние. Беспризорники одеты в старые шторы, брезент, мешки. Тут и там кокетливо выглядывают оборки посеревших от носки рубашек, точно хлопья грязной морской пены. Меня не страшит нож или засада, но эти простодушные менялы… И деньги, конечно, тают. Я это чувствую, когда беру одну монетку, чтобы получше рассмотреть – меняла безропотно наблюдает, – и кругляш в моих пальцах становится рыхлым, легким, зернистым.

Интересно, кто купится на такой трюк – неужели среди полуночных гостей попадаются настолько пьяные или отчаявшиеся? Впрочем, чары действуют и на меня. Я выбираю дитя, которому хватило сообразительности сотворить наиболее ценный с виду товар, то есть вовсе не деньги и не драгоценности, а смятые гильдейские сертификаты, облигации и векселя; хватаю бумажку, на ощупь похожую на зимний туман, сжимаю в кулаке, взамен швыряю всю мелочь, какую нахожу в кармане, и еще больше рассыпаю, спеша прочь.

Здешняя Темза совсем не похожа на ту реку, которая мне ведома. За берегом, безжалостно утыканным причалами, устремляется к самому горизонту ровная и блестящая поверхность. Вопреки обстоятельствам, она поражает чистотой и кажется черной и твердой, словно полированный гагат. Крошечные паромы, не рискуя соперничать с течениями, болтаются где-то в оловянной вечерней дали. Они, как и озаренные дивосветным сиянием холмы Конца Света, принадлежат иному миру. К этому моменту от детей остались лишь воспоминания. Впереди меня ждет смрадный перешеек, существующий отдельно от всего, кроме реки. Здесь все звучит иначе, и чайки снуют над водой в причудливой тишине. Как гласит вовеки ненаписанная хроника, в этом месте у свалок и сточных труб притулились оплетенные кукушечьим плющом и процарапанные на фоне неба останки недостроенного железнодорожного моста, по которому, следуя из Роупуолк-Рич, можно было бы пересечь Темзу и попасть прямиком в Новый век. Мост до сих пор высится над городским мусором, как опрокинутый венец. Он обрывается там, где второй пролет склоняется пред рекой и машет балками, словно тонущий жук. Я бреду под его скелетом, цепляясь за скользкие бетонные выступы; зеленоватая латунь опорных частей исчеркана гильдейскими письменами. Пластина с гербом создателя поржавела и обросла ракушками, но все еще излучает слабый эфирный свет вложенного в нее замысла. Я нахожу перчатку от водолазного костюма. Шкив. А также прочий бесчисленный мусор, принесенный рекой: жестянки и подметки, склизкие веревки и кондомы, мозаичную россыпь керамических обломков и труб.

Мой путь лежит вверх и вдоль того пролета, который по-прежнему простирается над водой, и я стараюсь не зацепиться плащом за какую-нибудь подпорку. Теперь подо мной завитки тумана; над быстрой черной водой среди береговых устоев вертятся и крутятся смутные образы, в которых можно углядеть сходство с конечностями или лицами. И кажется, что мост растет, окружающие меня балочные фермы увеличиваются в размере. Но я тут уже бывал и кое-что знаю о способах, которыми защищаются подменыши. Сердце мое колотится, потные ладони скользят, однако я настойчиво продвигаюсь, чтобы вскоре вновь очутиться на разрушенном мосту незваным гостем, стиснутым меж сушей, рекой и собственной неутолимой жаждой.

Почти добрался: вблизи от того места, где парапет наконец отваливается, к мосту прицепилось скопление мертвого металла, стекла и принесенного рекой мусора. За ним виднеется раскинувшийся Лондон; суета, паромы, чудесные деревья и изысканные здания. Взбираюсь на далекую платформу, ныряю в ребристую клеть сигнального мостика, где все утыкано осколками стекла и фарфора с намерением то ли предостеречь чужаков, то ли украсить территорию. Учитывая все обстоятельства, воздух здесь на удивление приятный. Пахнет в основном ржавчиной.

Подменыш, называющая себя Ниана, обитает среди теней в дальнем конце этого туннеля и, кажется, всегда ждет меня в своем жилище, похожем на вигвам. Она шевелится при моем приближении и манит из недр превратившегося в лохмотья древнего подвенечного платья.

– Грандмастер… – Присев на корточки в самом дальнем и темном углу, она изучает меня в мерцании чаши с награбленным дивосветом. «Ты все-таки решил прийти…»

Ее голос звучит лишь в моей голове, а тон – небрежный, светский, ровный.

Я продираюсь сквозь многослойные отсыревшие занавески, при всей своей неуклюжести осознавая, на какие подвиги пришлось пойти ради сооружения этого обиталища, втиснутого посреди умирающих балочных ферм. Покосившаяся доска, к которой я прислоняюсь, чтобы перевести дыхание, когда-то могла быть грузовым поддоном, принайтовленным к качающейся на волнах палубе какого-нибудь парохода в северных морях. А дальняя стена, испещренная тысячами отверстий для заклепок, через которые проникает сумеречный свет, явно была частью наружной обшивки какого-то крупного механизма. Тусклый свет смешивается с эфирным сиянием дивосвета, проникая сквозь мутный глаз старого иллюминатора, струясь по замысловатым стеклянным трубкам, предназначение которых от меня целиком и полностью ускользает – я же по-прежнему почти не посвящен в истинные тайны гильдий. Я пытаюсь представить себе борьбу, которая наверняка разворачивается посреди мусорных гор, когда ямозвери притаскивают с запасных путей что-нибудь особенно ценное. Чайки орут, драконьи вши роятся, дети бегают туда-сюда. И все из-за сломанной рукоятки, мешка суповых костей, дергающейся железяки, кучи старых ламп…

Я пожимаю плечами и улыбаюсь Ниане, разрываясь, как всегда, между удивлением, любопытством и жалостью. Рядом с тем местом, где она расположилась, фонтанирует конским волосом длинная подушка. Звеня цепочками из бутылочных крышек, я пристраиваюсь на том конце, который с большей вероятностью меня выдержит. Поодаль изгибается железный пол, повисая в тридцати футах над неукротимой рекой. Я сижу на корточках – человеку моего ранга не положено так сидеть. И все же я рад снова быть здесь. Имея дело с подменышем – и неважно, насколько часто случаются такие встречи, – я всякий раз испытываю бередящее душу предчувствие, что сегодня наконец-то стану свидетелем разгадки некоей утраченной, замысловатой тайны.

Ниана – то ли дитя, то ли старая карга – встает, как обычно демонстрируя серые босые ступни, и принимается бродить по своей берлоге, напевая себе под нос и роясь в барахле, сложенном в ящики из-под чая. Вынимает шахматную фигуру – испачканную белую ладью из слоновой кости – и подносит к губам.

– Чем ты занимаешься, когда здесь никого нет, Ниана?

Ее смешок режет слух, как стрекотание насекомого.

– Сколько раз, грандмастер, такие, как ты, зададут этот вопрос?

– Пока не получим ответа.

– И какой ответ тебе нужен? Скажи, и он будет твоим.

– Есть определенная логика, – бормочу я, – в том, что нас друг к другу так тянет…

– О, грандмастер, просвети меня. Что именно кажется тебе притягательным? – Она приближается ко мне, и хлопковая ткань подвенечного платья шуршит, будто сыплющийся песок. – Объясни так, чтобы я поняла. Что конкретно ты хочешь узнать? Любое твое желание может быть исполнено, грандмастер, – прибавляет она с внезапным кокетством. Ее лицо – тень, промелькнувшая за стеклом. Глаза чернее, чем у птицы. – Я же не слишком многого прошу?

– И ты, конечно, ничего не пообещаешь взамен?

– Разумеется. Обещания чересчур однозначны. Ты знаешь правила.

Я вздыхаю и моргаю, сожалея, что она обращается со мной подобным образом, сожалея, что не чувствую ее дыхания на своей коже вместо этой низвергающейся пустоты. Ниана ощущает мое беспокойство – возможно, оно ее даже задевает – и отшатывается, выпрямив спину. Как и говорят священники, внутри ее широких ноздрей чистейшая тьма.

– У тебя есть для меня что-нибудь?

– Возможно, грандмастер. Зависит от того, что ты готов отдать.

– Ниана, в прошлый раз ты говорила…

– Грандмастер, как насчет фантазии? Ты богач. Чего у тебя много?

Непростой вопрос. Вероятно, гильдейской власти. А также силы воли, интеллектуальных и телесных навыков, которыми я обзавелся благодаря ей. Может, Ниана намекает на что-то менее очевидное. На влияние, которое неизбежно обретает человек, достигший моего ранга. Я думаю о летних званых ужинах, зимних собраниях в отделанных панелями комнатах за столами из полированного камнекедра; о невнятном гуле голосов, звоне хрусталя, глубинных течениях могущества и денег, которые чье-то доверие оправдают, а чье-то – предадут.

– Ну же, грандмастер. Конечно, речь о наиболее очевидной вещи. Той, которая привлекает людское внимание…

– …сомневаюсь, что ты говоришь о моей внешности…

– …и разве нам с тобой так уж трудно на миг притвориться обычными людьми и совершить обычную человеческую сделку? – продолжает она одновременно со мной. – Грандмастер, ты не мог бы дать мне немного денег?

Я стараюсь не хмуриться. Ниана словно дитя. Если я дам ей монеты, она просто-напросто прибавит их к своей коллекции дребедени, купит эфир или будет дразнить меня в точности тем же образом, каким, похоже, дразнит сейчас…

«Окажи любезность, грандмастер, отбрось свои предрассудки, – отвечает она, едва шевеля губами. – Мы же на самом деле не тролли – или, по крайней мере, не монстры».

Я извиваюсь на пружинах кушетки, чтобы продемонстрировать ей, что мои карманы пусты. Но по ходу дела пальцы натыкаются на что-то прохладное. Вспоминаю, достаю – и он расцветает на моей ладони, легкий, как туман. Дешевый колдовской вексель, который дала та юная нищенка. Слова и печати вспыхивают и гаснут.

«Видишь, грандмастер?»

Ниана превращается в порыв серого ветра и выхватывает мою находку. А потом уплывает прочь, поднося «вексель» к носу, словно и впрямь нюхая цветок, – вдыхает, как все мы, полагаю, однажды вдыхали, пытаясь уловить благоухание богатства, фимиам власти, аромат денег. На самом деле пахнет всего лишь потом, дымом, хмельной вялостью; то же затхлое амбре въедается в одежду после бала в роскошнейшем из особняков.

Ниана впитывает все, что осталось от увядающей материи бумажного цветка. Мир вокруг нас тускнеет; вечер теряет краски, и Ниана вместе с ним. Зато латунная миска эфира становится ярче, испуская больше характерного дивосвета, пока хозяйка бродит среди подвешенных жестянок, бутылок и занавесок. Но я опасаюсь, что это всего лишь часть ее изощренного розыгрыша, и волнуюсь, замечая, что под нескромными прорехами и дырами на древнем свадебном платье кроется чернота, ничто – и это значит, что она может попросту морочить мне голову, заставляя ждать целую вечность.

– Я знаю, грандмастер, что между нами как будто простирается обширная пустошь. Но она похожа на ту самую прогулку по Истерли, которую ты предпринял нынче вечером. Можно следовать верным или неверным путем – без разницы, все равно скоро прибудешь туда, куда так стремишься попасть. На самом деле, кто знает, где заканчивается граница или где она начинается? Но ты видел обычных людей, грандмастер, а ведь многие из твоего круга предпочитают их игнорировать. В конце концов, ты когда-то был одним из них. Мизером из Истерли. Ты знаешь, до чего они иной раз тускнеют, пусть их плоть и не преображается… – Она хихикает. От этого звука в моем черепе рождается звон. «Знал бы ты, грандмастер, как выглядишь прямо сейчас, в этом чернейшем плаще и таких же сапогах, с запавшими глазами и трясущимися брылями, окутанный ночными запахами старости и смерти, которые уже начали в тебя въедаться…»

Теперь сквозь затуманенный иллюминатор почти не проникает свет. Если бы не голос Нианы, похожий на шелест волн, я бы решил, что остался в одиночестве. Даже старое подвенечное платье растворилось в кружении теней. Ниана, словно облачко тумана, склоняется над одним из своих ящиков из-под чая, что-то высматривая внутри. Пока она гремит обломками карниза для штор, перебирает тряпье и мелкие металлические обрезки, я пытаюсь сдерживать растущее возбуждение, всегда охватывающее меня в такие моменты.

– Должно быть где-то тут… – прозаично бормочет она.

Я непроизвольно вздыхаю. Это странно, и все же в глубине моей души пробуждается желание уйти отсюда прямо сейчас, поспешить по улицам обратно к моему прекрасному дому на Линден-авеню, к моей прекрасной жизни грандмастера; но это ощущение остается смутным и полностью исчезает, когда Ниана приближается ко мне, сверкая, меняясь. Она воплощает в себе всех созданий и все чудеса, какие я смею или не смею вообразить, и ее улыбка делается шире. Да, на самом деле я предпочту остаться здесь и подождать подлинной сделки.

– Скажи мне, Ниана, ты не скучаешь по…

«…Запах весенней молодой травы, грандмастер. Драгоценный блеск мороза на Рождество. Жуки – яркие, как брошь. Облака неизменно изменчивы. Вот ты бежишь вниз по склону и не можешь удержаться от смеха. Но я рада, что у меня есть мой кубок, полный звезд, грандмастер. И рада, что вы приходите сюда – ты и такие, как ты, – пусть мне и жаль вас всех за ваши ущербные просьбы и убогие желания. Вам, гильдейцам, через столько пришлось пройти – так почему же вы стремитесь стать объектом издевательства троллей, подменышей, эфемерных ведьм, вампиров, престарелых русалок?»

– Все совсем не так. Я не хочу…

«Грандмастер, а чего ты хочешь?»

– Узнать…

«Но я одарила тебя, грандмастер, приняв предложенное тобой. Я сделала все, о чем ты меня просил. Теперь твоя очередь. Чтобы взять то, что у меня есть, ты тоже должен что-нибудь отдать».

В общем, типично нелепый бартер с подменышем. Вот я сижу на этом пустом мосту над стремительной рекой, и Ниана рисует в воздухе символы, которые ни один член гильдии ни за что не распознает. Они переливаются серебром вокруг меня. Разбухают летними грозовыми облаками. И я чувствую, как железо повсюду напрягается и растет, разрушенный мост возвращается к жизни, которую так и не получил на исходе Минувшего века, – обретает форму и взмывает над водой, а город преображается, и свалки отступают. Одновременно нарастает волнующий гул приближающегося поезда. Он с грохотом мчится над балочными фермами и брусьями, оставляя за собой клубы пара, искры и отзвуки ритмичного стука.

Ниана приседает передо мной, не сводя с моего лица глубокие провалы глаз. Моргает раз, другой. Улыбается.

«Итак, грандмастер, расскажи. – Ее пальцы обвиваются вокруг меня, как дым. – Поведай, как же ты стал человеком…»

Часть вторая

Роберт Борроуз

I

Величайшее разочарование в моей жизни. Я был уже совсем взрослым – мне исполнилось восемь, – и вот случилось так, что в обычный морозный октябрьский пятисменник все мои мечты рухнули. Потом я стоял за оградой школы и наблюдал за одноклассниками, которые среди дыма и тумана вопили, выражая облегчение и радость. Это был особенный день для всех нас, День испытания, и каждый получил подтверждающую его прохождение Отметину, стигмат – кровоточащий, припухший волдырь на запястье, похожий на ожог от сигареты.

Паровой трактор громко загудел и прогрохотал мимо, брусчатка скрежетала под тяжелыми колесами, а лицо пароведа выглядело черной маской. Взволнованные матери протискивались сквозь толпу, выкрикивая отпрысков по именам. «Ну я же говорила, а ты переживал, дурачок!» Но моей мамы не было, и я обрадовался, что она не пришла – это же позор, когда тебя целуют в макушку и вытирают лицо, поплевав на платочек, и все из-за события, про которое сто раз повторили, дескать, ерунда, чепуха, ничего особенного. Другие матери уже начали сплетничать или вернулись к стирке, а их дети сбились во враждующие стаи, вспомнив об отцовских гильдиях. Мои сверстники пихали друг друга локтями, толкались и обменивались злобными взглядами. Зная, что скоро и меня в это втянут, я обошел ограду и забрался на насыпь позади школы, откуда обычно открывался прекрасный вид на кладбище и долину, но сегодня все заволокло туманом.

Я закатал левый рукав. Ну да, вот и он. У каждого человека, достигшего моего возраста, имелся такой шрам; впрочем, в моем случае след от насилия над плотью был еще свеж. Эта рана останется со мной на всю жизнь и станет неискоренимым доказательством моей незапятнанной человечности. Отметина Господа Старейшины, если верить отцу Фрэнсису, была господним благословением. На кольце воспаленной, поврежденной кожи еще поблескивали крошечные кристаллики машинного льда. Конечно, это никогда до конца не заживет. В том-то и смысл. Всегда будет слабо светящаяся корочка, которую можно ковырять и рассматривать в темноте, и, наверное, она меня в каком-то смысле утешит.

А ведь я с нетерпением ждал прибытия тролльщика, пусть он и был вестником боли. Сперва его опередила молва. Потом настало время полицейских со списками имен, прицепленными к кожаным планшетам, время шагов в переулках и стука дубинкой в дверь. И вдобавок слухи. Уродливые отпрыски, которых прятали в подвалах и на чердаках; какой-то пастух из Браунхита, который в свои шестьдесят с лишним умудрился избегнуть процедуры. И тролли, подменыши – в таких немыслимых количествах, что им следовало бы кишмя кишеть на улицах, а не обретаться на границе яви и снов. Конечно, подобные истории появлялись с той же регулярностью, что и сам тролльщик, но тогда я был невеждой.

У него была заурядная фамилия Татлоу, и к тому же он был простым мастером из некоей Гильдии собирателей. Странный способ зарабатывать на жизнь вынуждал его колесить по Браунхиту со своим саквояжем и небольшим коричневато-красным футляром с инструментами, предъявляя официальный пропуск всякий раз перед тем, как поселиться на ночь в очередной гостинице. По утрам его будил грохот повозок, и он водил пальцем по кропотливо составленным спискам, прикидывая объем работы на день, пока однажды – я себе это вообразил – корявый перст не уперся в мое собственное имя: «Роберт Борроуз».

– Входи, парень. На что ты так уставился? И закрой чертову дверь…

Я сделал, как велел мастер Татлоу, и протопал по дощатому полу директорского кабинета к столу, за которым сидел тролльщик.

– И почему ты дрожишь? Здесь ведь не холодно, правда?

В камине потрескивал огонь. Я щекой чувствовал его жар.

– Как тебя звать, парень? Где живешь?

Конечно, он все это уже знал. Такова была моя вера в мудрость гильдий.

– Ну?

– Р-Роберт Борроуз, – пропищал я. – Брикъярд-роу, дом три.

– Борроуз… Брикъярд-роу. Что ж, можешь обойти стол и подойти сюда.

Я так и сделал, и тролльщик развернулся в чужом кресле, чтобы мы оказались лицом к лицу. Я заметил, что его брюки растянулись на коленях и лоснятся. Лицо было ничуть не лучше: в складках, истертое, разве что не изношенное до дыр.

– Известные уродства или странные привычки? Подвергался ли ты сам или твоя семья воздействию сырого эфира? Жировики? Родимые пятна?

Вообще-то у меня на теле было несколько пятнышек и родинок, о которых я бы ему с радостью поведал, но мастер Татлоу зачитывал список с засаленной карточки, не делая пауз. Потом он вытер нос.

– Ну вперед, парень. Закатай рукав.

Смешно сказать, но я возился с пуговицей на правой манжете, пока не услышал тяжелый вздох мастера Татлоу. Покраснев до ушей, закатал левый рукав. Мое запястье выглядело тонким и белым. Как ободранная веточка. Мастер Татлоу снял крышку со своего потрепанного кожаного футляра и достал стеклянную баночку и комок ваты. Когда он обрызгал вату, сильно запахло чем-то едким.

Удивительно, но он передал вату мне.

– Потри запястье.

Я нанес средство на кожу, и меня обжег мороз от судьбоносного момента. Я именно этого и ожидал. Ни боли, ни покраснения. Побелевшее пятнышко, просвечивающая синяя вена. Однако мастера Татлоу случившееся ничуть не удивило.

– А теперь брось в мусорное ведро.

– Разве это не…

Тролльщик меня не понял и попытался улыбнуться.

– Ты, наверное, слышал от приятелей, что Испытание – это больно. Не надо им верить. Оно случается с каждым. Даже со мной… – Он достал из того же кожаного футляра еще одну баночку, поменьше. Сперва она показалась мне пустой, а потом наполнилась серебристым светом. Я услышал причудливый мелодичный звук, и что-то надавило на мои глазные яблоки изнутри. На этот раз я и впрямь узрел характерное дивосветное сияние эфира; в плохо освещенной комнате, вроде директорского кабинета, оно казалось ярким, а при дневном свете рождало тени. В тишине, которая воцарилась, когда мастер Татлоу открыл похожее на гибрид браслета и уздечки устройство и нацепил его мне на запястье, я услышал с небывалой отчетливостью грохотание эфирных двигателей Брейсбриджа. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

У эфирной чаши имелась резьба, посредством которой мастер Татлоу прикрутил ее к латунному выступу на кожаном браслете, а потом взял меня за руку и крепко сжал.

– Ну, парень. Ты знаешь, что надо сказать?

Последние две сменницы мы только тем и занимались, что репетировали.

– Всевышний Господь Старейшина в могуществе своем беспредельном благословил сей мир, за что я ныне и присно возношу Ему хвалу всей душой и чту Его трудами своими. Я торжественно клянусь, что буду почитать все гильдии, в особенности свою собственную и гильдию отца моего и всех его предков по мужской линии. Я не стану свидетельствовать против учителей своих. Не буду якшаться с демонами, подменышами, фейри или ведьмами. Я буду славить Господа Старейшину и все, что Он сотворил. Я буду чтить каждый бессменник упоминанием Его имени и… э-э… приму сию Отметину как благословение, знак бесконечной любви Господа и стигмат моей человеческой души.

Все еще сжимая мою руку, мастер Татлоу повернул эфирную чашу.

Поначалу ничего не произошло. Но он смотрел на меня с невиданным прежде вниманием. Я удивленно ахнул. Меня как будто проткнули ледяным гвоздем. Острая боль во рту, привкус крови. ШШШ… БУМ! Потом все оборвалось, и я опять стоял у стола лицом к лицу с мастером Татлоу, который открутил чашу и щелкнул застежками, снимая с моего запястья то, что причинило такие муки.

– Вот видишь, – пробормотал он. – Ничего страшного, да? Теперь ты такой же, как все мы. Готов вступить в папашину гильдию.

Итак, я зашагал прочь из школы сквозь холодный и густой осенний туман, нагрянувший раньше обычного. Приостановился на Шипли-сквер, чтобы бросить сердитый взгляд на позеленевшую статую грандмастера Пейнсвика, Джошуа Вагстаффа, застывшего в позе, выражающей неведомо что, как и на множестве площадей по всей Англии. Не то чтобы я винил этого человека в том, что он открыл эфир. Открытие мог совершить и кто-то другой, верно? И что случилось бы с миром, не будь эфира? По слухам, даже у хвостатых французов и жителей Катая с их козьими глазами имелись собственные заклинания и гильдии. Туман клубился вокруг меня, превращая людей в призраков, а дома и деревья – в очертания далеких земель, которые я никогда не увижу. Я волочил обрывки грез за собой, когда вернулся в наш дом на Брикъярд-роу, пинком распахнул дверь и ворвался в кухню.

– Вот ты где… – моя мать быстро вышла из гостиной, неся пропитанную уксусом тряпку, которой протирала латунную посуду. – Чего так расшумелся?

Я плюхнулся на трехногий табурет у плиты и стянул ботинки. Внезапно разозлился на нее за то, что она не пришла к школьным воротам, чтобы проявить чрезмерную заботу о своем сыне, как все прочие матери.

– Ну? Дай взглянуть…

Я протянул ей руку – точно так же, как уже протягивал мастеру Татлоу, и, несомненно, как придется протянуть Бет и отцу. Рана была довольно незначительной по сравнению с тем, в какой вид я иной раз приводил свои колени и локти, и к тому же повсеместной в гильдии, но мать изучала ее дольше, чем я ожидал. Несмотря на все разговоры про много шума из ничего, она проявила неподдельный интерес. В тускло освещенной кухне блеск эфира был все еще заметен. Наконец она выпрямилась, держась за остывшую плиту, и испустила поразительно долгий вздох, как вынырнувший на поверхность пловец.

– Что ж, это значительное достижение. Теперь ты такой же, как все.

– Как кто?! – пискнул я.

Мама снова наклонилась. Положила свои теплые почерневшие руки мне на колени, и в конце концов я был вынужден поднять глаза. Она одарила меня непостижимой улыбкой.

– Ты должен быть доволен, Роберт. Не разочарован. Это доказывает…

– Что?!

Я кричал и был готов расплакаться. В обычных обстоятельствах мне светила быстрая взбучка и томительный час взаперти, чтобы «поразмыслить над своим поведением», но сегодня, похоже, мама понимала, что причины истерики залегают очень глубоко и – как бы все ни выглядело со стороны – в ней имеется определенный смысл.

– Испытание – часть жизни всех живущих в Англии и Брейсбридже. Оно демонстрирует, что ты достоин стать гильдейцем, как отец, как я достойна быть гильдейкой. Оно демонстрирует… – Взгляд голубых маминых очей плавно скользнул куда-то в сторону. Тусклый отблеск пламени за моей спиной породил красные искры в недрах ее радужек. – Демонстрирует… – Мама немного отстранилась и потерла уголок рта костяшками, потому что испачкала пальцы, пока занималась полировкой. – Демонстрирует, что ты растешь.

– А как же все те истории, которые ты мне рассказывала?..

– Они для летних вечеров, Роберт. Взгляни-ка на улицу – разве не видно? Скоро зима.

Потом был бессменик, и отец Фрэнсис стоял в дверях церкви Святого Уилфреда, кивая своей пастве и раздавая нам, помазанным слюной детям, белые кушаки. Втиснувшись на передние скамьи, мы толкали друг друга локтями и рассматривали свежие раны. На нас взирал свысока бородатый Господь Старейшина в мантии, величайший из гильдейцев, чей образ неуклюже отобразил в мраморе местный ремесленник. Началось пение, и я принялся разглядывать позолоченный потолок и унылые витражи вдоль стен. Георгий с видом скучающе-презрительным бесконечно убивал своего дракона. Святые претерпевали жуткие пытки во славу своих гильдий.

Вероятно, отец Фрэнсис произносил одну и ту же проповедь в каждый День испытания, и его певучий голос, летящий над церковными скамьями, был всем знаком, будто колыбельная. Затем нас, детей, одного за другим позвали к алтарю. Я протиснулся вдоль сидящих, когда пришел мой черед, и ухитрился не зацепиться кушаком за алтарную ограду, но в тот миг, когда мне впервые в жизни вручили чашу со священным вином, а отец Фрэнсис зачитал небесные обетования, мои мысли были далеко. Я чувствовал, как на меня глядит паства и как ритмично грохочет земля под ногами. Я видел на серебряном ободке чаши следы губ других детей. Я гадал, что случится, если выплюнуть вино. И все же проглотил терпкую красную жидкость с содроганием. Все случилось именно так, как мне рассказывали: я узрел небеса, где есть лишь одна великая гильдия и не нужно трудиться, где поезда из чистого серебра мчатся по бескрайним злаковым полям, а крылатые корабли бороздят облака. Я понял, почему регулярное посещение церкви вызывает привыкание – в тот самый миг, когда нагрянули ошеломляющие видения, сообразил, что их подмешали в спиртное в эфирированном чане.

II

Мое имя Роберт Борроуз, я родился в Брейсбридже, округ Браунхит, Западный Йоркшир, на исходе августовского шестисменника в семьдесят шестом году третьего великого цикла Индустриальных веков. Я был единственным сыном и вторым ребенком в семье младшего мастера из Малой гильдии инструментальщиков. Брейсбридж в то время был городком среднего размера, раскинувшимся на берегах реки Уити. Он был по-своему процветающим и, возможно, неотличимым от многих других северных фабричных городков на взгляд тех, кто видел его мельком из вагонов скоростных поездов, проносившихся через наш вокзал без остановки, хотя, по крайней мере, в одном отношении кое-чем выделялся. Дербишир мог похвалиться угольными месторождениями, Ланкашир – мельницами, Дадли кишел фабриками, Оксфорд – господами в плащах, ну а в нашем конкретном уголке Англии все живое покорилось эфиру, и любой тогдашний гость Брейсбриджа неизбежно подмечал удивительный – и как будто несуществующий – звук, который пронизывал городок насквозь. Этим ощущением все мы, местные жители, пропитались до мозга костей, оно определяло нашу суть.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

Так грохочут эфирные двигатели.

Водяные мельницы на холме Рейнхарроу, приводившие в движение первые эфирные двигатели Брейсбриджа, давно застыли; их колеса и поршни проржавели, мельничные омуты обмелели, разбитые окна технических помещений таращились на большие фабрики, пришедшие на смену. В долине неизменно царили дым, шум и зарево печей. На ярусах «Модингли и Клотсон» дервишами крутились регуляторы, шипели шкивы и гремели цепи. Огромная вертикальная ось – безупречная, как бриллиант чистой воды, но толстая, как корабельная мачта, и в десять раз тяжелее – углублялась в землю на триста футов, считая от Машинного яруса, и вращалась, передавая усилие на Центральный ярус далеко внизу, где уши и легкие всех работяг неустанно терзало гулкое, сводящее с ума громыхание тройных поршней эфирных двигателей, обслуживанию которых они – да и весь Брейсбридж в том или ином смысле – посвятили свою жизнь.

Выходящие из расколотого камня три поршня из стали и гранита с ревом двигались туда-сюда – ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! – вытягивая эфир. Соединенные с этими поршнями волокна машинного шелка, тонкие, как паутина, уносили вещество на поверхность. Там энергия рассеивалась в мутных водах первого из множества пробуждающих бассейнов, затем перемешивалась и фильтровалась до тех пор, пока последние флаконы не упаковывались в освинцованные ящики, которые увозили медленными поездами на запад, восток и север, но преимущественно на юг, через всю Англию, чтобы использовать одним из десяти тысяч допустимых способов, чьи благие результаты, к моему неизменному удивлению, загадочным образом не достигали самого Брейсбриджа.

Конечно, раньше говорили, что тогда мы все воспринимали эфир как нечто само собой разумеющееся, но в Брейсбридже как нечто подобное воспринимали сам процесс его добычи: грохот стали, вой заводских гудков, оповещающих о начале и конце смены, топот мужских ботинок, скрежет машин, сажу на стирке и – помимо всего, превыше всего – подземный гул двигателей. Он утрамбовывал муку в кладовке и перекашивал половицы в передней. Разбивал цветочные горшки и покрывал глиняную посуду трещинами. Рисовал узоры в пыли, как в песке на морском берегу, и порождал радужные блики, пляшущие на крупицах жира в сливках. Тайком переставлял фарфоровых собачек на каминной полке, пока они не разбились, упав на каменную плиту перед очагом. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Звук этих двигателей был у нас в крови. Даже покидая Брейсбридж, мы увозили его с собой.

Дом, в котором я жил, третий по счету из одинаковых строений на Брикъярд-роу, по одну сторону от которой простирался крутой спуск, поросший тощими березами и уводящий к нижнему городу, а по другую – множество испещривших верхнюю часть Кони-Маунда улочек с названиями, включающими – роу, – бэк и – уэй, – простоял большую часть Третьего индустриального века к тому времени, когда мои родители сюда переехали. Когда Брейсбридж находился на пике нового расширения, такие типовые дома, обращенные друг к другу фасадами, разделенные двориками, переулками и гофрированными крышами уличных туалетов, считались наиболее эффективным способом размещения рабочих, необходимых для обслуживания новых подземных двигателей, которые в тот период строились с целью разработки эфирных жил глубокого залегания. Помимо моего собственного закутка на чердаке, на каждом из двух этажей было две комнаты, хотя устройство дома всегда казалось более замысловатым, поскольку он изобиловал причудливыми уголками, нишами и чуланами, а также был оплетен трубами. Ядром, откуда исходила большая часть тепла, запахов и шума, наполнявшего мой чердак, была кухня, где, в свою очередь, доминировала чугунная плита. Над плитой обычно висели тряпки, ботинки на связанных шнурках, пучки шалфея и ивовых веток, кусочки сала и ветчины, обмякшие пузыри водяблок, мокрые пальто и все прочее, нуждающееся в сушке, а дубовый стол взирал на это безобразие из темного угла, словно соперничающее божество рангом пониже.

Наверху находилась хозяйская спальня, которую занимали родители, и комнатка моей старшей сестры Бет. Задняя часть дома выходила на север, из узких окон открывался вид только на стены, мусорные баки и глухие переулки. На самом деле мне повезло с каморкой на чердаке, расположенном спереди. Это была моя личная территория. На Брикъярд-роу жили друг у друга на голове. Стены были тонкими, пористые кирпичи пропускали дым, запахи, голоса. Где-то всегда плакал ребенок, кричал мужчина, рыдала женщина.

Как и множество супружеских пар, обитающих в Кони-Маунде в тесноте нижних уровней грандиозной человеческой пирамиды, которая и поныне определяет общественное устройство в Англии – самую малость повыше несчастных мизеров, не входящих в гильдии, – мои родители стоически переживали годы труда и рутины. Над каминной полкой в гостиной висела старая фотография, сделанная в день свадьбы. Она была так испорчена сажей и сыростью, что молодожены словно погрузились в воду; и действительно, они как будто затаили дыхание, напряженно позируя под ветвями бука рядом с церковью Святого Уилфреда. Как давно это случилось – до Бет, до меня. У отца не было усов, и залихватски оттопыренный локоть вкупе с тем, как он обнимал мать за талию, наводили на мысль, что у этого молодого человека вся жизнь впереди. Мать была в венке из фонарницы и тонком кружевном платье, ниспадающем на траву пенными волнами. Эта воистину красивая пара – даже на мой неопытный взгляд они выглядели слишком молодо для мужа и жены – познакомилась в «Модингли и Клотсон», большой эфирной фабрике на Уитибрук-роуд, вокруг которой вращался весь Брейсбридж. Моя мать переехала в городок с захиревшей семейной фермы в Браунхите, а отец последовал примеру собственного родителя и вступил в Третье низшее отделение Малой гильдии инструментальщиков. Если верить моей матери, их пути много раз пересекались, прежде чем они по-настоящему заметили друг друга, а вот версия отца была поэтичнее: он якобы пришел в покрасочный цех с каким-то поручением, их с девушкой за верстаком взгляды встретились – и мгновенно возникла любовь.

Пусть это и нелепо, я предпочитаю отцовскую историю. До сих пор мысленным взором вижу, как моя мать корпит над каким-нибудь изящным реле в длинной полутемной комнате, вместе с другими молодыми женщинами: опустив голову с собранными в пучок волосами, макает кисти в горшочки с эфиром и выводит сложные узоры и письмена, чье предназначение – позволить какому-нибудь гильдейцу вложить свою волю в инструмент или механизм. Когда мой отец ворвался туда, явившись из грохочущего литейного цеха по другую сторону двора, он наверняка почувствовал себя так, словно вошел в прохладный сад. А моя мать в те дни была хрупкой, возможно, даже красивой, с блестящими темными волосами, нежными голубыми глазами, белой кожей, точеной фигурой и изящными, беспокойными руками. Вероятно, она получила место в покрасочном цехе не только благодаря семейным связям в гильдии, но и потому что выглядела созданной для столь требовательной работы, хотя на самом деле отличалась неуклюжестью; ее разум осознавал поспешные, дерганые движения уже после того, как конечности их совершили. В детстве мы с Бет научились уворачиваться от вездесущих материнских локтей. Но в тускнеющем вечернем свете, с каплей эфира на погубленной кисти, моя мать наверняка во всех смыслах выделялась на общем фоне.

Итак, мои родители познакомились, после периода ухаживания поженились в праздник Середины лета, и полетели друг за дружкой сменницы, годы. В моих первых воспоминаниях они все еще слишком юные, чтобы быть теми, кем уже стали, и вместе с тем – из-за сутулых спин и седеющих волос матери – слишком старые. Брейсбридж и непосильный гнет грандиозной пирамиды английского общественного устройства изнурили обоих. Мой отец был человеком непостоянным, склонным к вспышкам гнева и энтузиазма, к отказу от начатых проектов и увлечений в пользу чего-нибудь новенького. Стоило обнаружить, что его амбициям препятствуют в тесных, тайных закоулках Малой гильдии инструментальщиков, как он утратил энергию и интеллект, которые, вероятно, и привлекли мою мать. Он частенько заходил в «Бактон Армс» по дороге домой из «Модингли и Клотсон», чтобы быстренько выпить полпинты, которые легко превращались в несколько полноценных пинт, а в десятисменники, полусменники и праздничные дни приползал на бровях, вламывался в дом, поднимался по ступенькам, шатаясь, со смехом кружил возле матери, которая лежала в постели и изо всех сил старалась не обращать на него внимания, шутил о том, что сделал или сказал какой-нибудь случайный знакомый этим вечером, после чего его одолевала злость и он наконец-то уходил, чтобы провести ночь перед очагом, глядя, как танцует пламя на колосниковой решетке, пока действие спиртного не истощится. Впрочем, в обычные вечера, готовясь ко сну, они кряхтели, ворчали и вздыхали, словно два кулика на противоположных сторонах болота; у супружеских пар так заведено, они никогда не договаривают фразы до конца. Отец по привычке цеплял брюки за подтяжки на спинку стула, потом зевал, потягивался и почесывался через жилет, прежде чем забраться под одеяло.

Я их вижу прямо сейчас. Масляная лампа на комоде, которую отец принес с первого этажа, еще горит, языки пламени хватаются за воздух. У матери уходит больше времени на то, чтобы лечь в постель, она бродит босая, серебряной щеткой дергает и тянет волосы, в какой-то момент замечает свой силуэт в потускневшем зеркале и на мгновение застывает столбом, как будто задаваясь вопросом, что она тут забыла. Отец взбивает подушку, вертится, обнимает себя за плечи, что-то бормочет. Мать откладывает щетку, снимает с крючка ночную рубашку и накидывает на себя серыми волнами, прежде чем освободиться от нижнего белья и вытащить его из-под подола. В конце концов она гасит лампу и забирается в кровать.

Вот они лежат, два человека, наполовину погребенные во тьме одеял и тяготах прожитых дней; та же самая пара, которая когда-то держалась за руки, совершала весенние прогулки, со смехом пряталась от дождя в павильоне для оркестра. Все стихло; семьи, усталые и довольные, растянулись в своих постелях вдоль Брикъярд-роу, затаились в спальнях, а в это время звезды сияют над крышами и над задними фасадами домов восходит новая луна. Собаки не лают. Дворы опустели. Последний поезд давно ушел. Плотная, свистящая тишина накатывает волнами, как метель. Потом ее нарушает гулкий звук: отец кряхтит, шмыгает носом и начинает храпеть. А мать лежит на спине не шевелясь, смотрит в потолок блестящими глазами и пальцем левой руки потирает шрам на ладони правой в том самом неустанном ритме, от которого нет спасения.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

III

Полагаю, я всегда был не таким, как все – или говорил себе, что я не такой. Я лелеял невыразимые мечты. Смотрел поверх крыш, считал звезды, парил в облаках.

Итак, вот он я, малыш Роберт Борроуз: брожу по Рейнхарроу с матерью в один из тех редких сменодней, когда у нас нет более важных дел. Я взбираюсь на отвалы пустой породы, на вершине приседаю на корточки и рву листья или кричу как филин, а она отправляется на поиски полевых цветов. Прислонившись к одному из сарсенов[1] в кольце, воздвигнутом в этом священном месте людьми, одновременно похожими и не похожими на меня, ныне покрытом сажей и процарапанными граффити, я вижу большую часть раскинувшегося внизу Браунхита: серо-зеленые холмы и долины с городками и рощицами, похожими на волосатые родинки на огромном теле, и пейзаж этот простирается до самого горизонта, где высятся Пеннинские горы. В погожие дни здесь бывает тепло. На склоне поблизости виднеется мамин силуэт в черном пальто и шляпке, сгорбившийся среди зарослей ежевики.

Наконец, она что-то обнаруживает и зовет меня. Я спускаюсь, и мы вместе осматриваем находку – какое-нибудь крошечное растение, сумевшее выжить на этой истощенной горным промыслом земле, – и внушаем себе, что дома ему будет лучше, прежде чем наклониться, вырвать бедолагу с корнем и спрятать в скрученном из газеты кульке. Мы давали им местные названия, которые не одобрил бы ни один гильдейский знаток с его латинскими книгами. Но названия вполне подходили. Троецветка и чернобыльник. Очанка и пижма. В устах моей матери эти слова уподоблялись музыке.

И вот мы приносили растение домой, сажали в горшок и каждое утро выставляли на самое солнечное место на подоконнике, а ночью убирали подальше от заморозков. Мама разминала землю пальцами, поливала ее и шептала листьям ободряющие слова. Однажды утром я просыпался и чувствовал странный аромат – слабый, но отчетливый на фоне дыма, сырости и запаха человеческих тел. Я метался по дому и в конце концов находил мать, которая хлопотала над крошечным бутоном, коим соизволило нас одарить растение, – этакой палитрой чистых цветов, невиданных в Брейсбридже. Хрупкая красота радовала нас недолго, но запоминалось каждое необыкновенное утро, когда я снова и снова бросал взгляд на завитушки и лепестки и вдыхал запах, от которого щипало в глазах, словно от первого снега.

Изредка мама ошибалась с опознанием находки, и мы притаскивали домой растение-кукушку. Такая напасть не была для Брейсбриджа чем-то неслыханным, ведь на фабриках водились драконьи вши, а в норах на берегу реки, возле старых барж, обитали коброкрысы. Из таких вещей и складывалась жизнь в нашем городке. Конечно, мы, дети, знали, что надо внимательно осматривать куст, собирая ежевику, чтобы не нарваться на какой-нибудь кошмар, и не стоило задевать ногой черноватую крапиву, которая росла вдоль тропинок в тех местах, где эфирная горная порода выходила на поверхность, поскольку от этой крапивы появлялась сыпь, кровоточившая и болевшая несколько сменниц. Наши отцы выдергивали всякий побег кровеплюща, выглядывавший из сточной канавы, а матери никогда не собирали грибы на займищах. Но ошибиться было легко: вот тебе россыпь безыскусных желтых цветов, похожих на крупные лютики, источающих сливочно-сладкий аромат, вот тебе тонкий стебель наперстянки, поднимающийся из зарослей папоротника, хоть уже и наступило позднее лето. Принесешь такое домой – и гнилостная вонь почище тухлой капусты наполнит все комнаты, а слизь испортит лучшую вазу или обожжет каминную полку, как кислота. И все-таки возня с газетами, открытые окна и сетования отца были достойной платой за лучшие дни, за то чувство изумления и открытия, когда мать звала меня на склоне холма, раздвигала продуваемую ветром траву и нежными тонкими пальцами касалась безупречного цветочного лика.

В те дни многое было для меня загадкой. В школе меня ничему не учили, кроме чтения и письма, о чем заранее позаботилась мама, а гильдейцы вроде моего отца о тяготах и секретах ремесла, коим занимались ежедневно, рассказывали разве что собственным опустевшим пивным кружкам. «Модингли и Клотсон» – название, звук, ощущение, здание. Промышленный рост был нашей целью. Эфир – нашим богом. Мы как будто старательно отворачивались от чего-то неимоверно важного и клонили головы к грохочущей земле, убаюкивали сами себя, чтобы сомнамбулами прожить эту жизнь, полную бесконечных обязанностей и разочарований.

Время от времени, рискуя свести близкое знакомство с кукушечьей крапивой, я разглядывал через забор пруды-отстойники, где эфир катализировался и связывался с обычной материей; в жаркие ясные дни там все сгущалось до черноты, а зимними вечерами излучало устремленный ввысь свет, как будто моему взору открывалось основание перевернутых небес. Иногда я от скуки или необходимости отвлечься забирался в чулан под лестницей, где рылся в старых тряпках, которые мама нарезала из пришедшей в негодность отцовской рабочей одежды. Кое-где в швах еще сохранились пылинки эфира, похожие на россыпь огней от крошечных фейерверков, и я смотрел, как они сияют, вдыхая лавандовый аромат полироли. А еще после визита тролльщика каждую осеннюю сменницу, словно по графику, какой-нибудь учитель доставал ящик, ставил на переднюю парту и подзывал – или понукал – одного из учеников выйти вперед, чтобы он (это почти всегда был мальчик) испытал на себе истинную славу эфира.

– Кто открыл эфир, парень?

– Грандмастер Пейнсвика Джошуа Вагстафф, сэр!

– Когда это случилось?

– В начале самого Первого индустриального века, сэр. По старому священному календарю, в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году.

На этом простая часть задачи завершалась. Сам прямоугольный деревянный ящик был старым и исцарапанным. Закрывался на подпружиненную стальную защелку – судя по виду, ее поменяли недавно, – которая цеплялась спереди к проушине на гравированной пластине, также подпружиненной. Пусть накидной замок на ящике и был небольшим, гравировка свидетельствовала о том, что он имеет отношение к гильдиям, тайнам, труду и взрослой жизни. Похожие иероглифы – не буквы и не картинки, пусть очертаниями они и напоминали кружащихся танцоров – можно было увидеть на корпусах машин, балках мостов и даже, в виде грубых оттисков, на кирпичах в стенах многих домов. У разных гильдий символы были разные, и все же я, изучая их, все время испытывал такое ощущение, словно передо мной единый бесконечный текст, который однажды получится прочитать.

Танцующие фигуры подсказывали мне и моим одноклассникам, что замок наполнен силой эфира. В каком-то другом северном городке, под обширной крышей неведомой фабрики, в процессе изготовления в расплавленный металл добавили толику вещества. Затем последовала череда гильдейских таинств, и металлу придали форму, с помощью литья превратив в вещь, которую мы и видели. На пластину – а также крючок и пружину – наложили сообразное заклинание, после чего ящик упаковали, поместили в контейнер с сотней таких же и увезли, чтобы в конце концов он очутился в Брейсбриджской школе, на столе мастера Хинктона, перед классом «Ц».

Конечно, мы думали – пока мерзли, сердились и зевали в вечной духоте классной комнаты, – будто точно знаем, что собой представляет эфир. В конце концов, мы были сыновьями и дочерями гильдейцев, жили в Брейсбридже, в тени Рейнхарроу, где добывали так много этого вещества. Мы ощущали ритм двигателей через ножки скамеек, как ощущают тупую боль. Но эфир не похож на прочие элементы и игнорирует все законы физики. Он невесомый, и всем известно, до чего трудно его удержать. В очищенном виде своим дивосветом он озаряет тьму, а в ярком сиянии изливает мрак. Что самое странное и самое важное для всех отраслей промышленности и людей, чья жизнь от них зависит, эфир покоряется человеческой воле и духу. Гильдеец может, после долгих лет ученичества, использовать эфир для управления любым процессом, свойственным его гильдии. Без эфира огромные паровые машины, благодаря которым в Англии работают фабрики, а мельницы и рудники дают плоды, остановятся или взорвутся от немыслимого внутреннего давления. Без эфира дивосветная телеграфная сеть, опутавшая всю страну, прекратит транслировать сообщения через разумы телеграфистов. Без эфира рухнут невероятные здания в наших грандиозных городах, включая мосты над реками. Но с ним мы можем создавать более изящные штуки, добиваться своего дешевле, быстрее и – следует признать – частенько грубее, чем позволили бы заурядные законы природы, такие суровые и неподатливые. Взрывающиеся котлы, заедающие поршни, здания, балки и опоры, превращенные в руины, в груды щебня – вот что могла бы дать нам банальная физика и вот от чего мы вознеслись на гильдейских воздушных шарах, наполненных эфиром. С эфиром Англия процветает, гильдии преуспевают, заводские гудки поют, оповещая о новой смене, трубы дымят, богатеи ведут немыслимо расточительную жизнь, а мы, все прочие, боремся, ссоримся и вкалываем за оставшиеся крохи. Даже в других краях, опутанных особой разновидностью эфирных щупалец и сетью нелепых мифов о том, что его якобы открыл какой-то другой грандмастер, все в дыму и все звенит от ударов молота, пока воплощаются в жизнь гильдейские индустриальные фантазии, ну а дикие земли так и остаются неизведанными. С эфиром мир вращается, покачиваясь на вековечных волнах, таинственных и неторопливых, не зная конфликтов и войн. Без него… нет, об этом даже думать не стоит.

– Что ж, продолжай.

Рыжеволосый парнишка, стоящий впереди класса, посмотрел на замок, затем на классную доску, на которой была фонетическая транскрипция того, что ему следовало произнести вслух, касаясь пластины, пусть эти буквы заурядного алфавита и выглядели неуклюжей попыткой передать звучание чужого языка.

– Держи палец посередине, идиот, или пружина оттяпает кончик! И чем ты будешь ковыряться в носу?

Все, кого не вызвали к доске, захихикали от облегчения.

– Продолжай. М-да, тот еще гильдеец из тебя получится.

Наконец парнишка сделал над собой усилие. Или, возможно, просто закашлялся. Ничего не произошло. Земля под нами грохотала.

– Еще раз – и громче. Любой достойный гильдеец сейчас бы не говорил, а пел!

Парнишка попробовал опять. Раздался громкий щелчок. Замок открылся.

– Дальше. Подними крышку. Загляни туда.

У мастера Хинктона был излюбленный трюк, который заключался в том, чтобы стукнуть очередного бедолагу по затылку крышкой ящика как раз в тот момент, когда тот заглянет внутрь. Что произошло и на этот раз.

– Неужели пусто? Прямо как в твоей башке…

И мы смеялись над причудами хмурого дурака, хотя ненавидели его.

– Взгляни-ка сюда.

Отец закатал рукав, чтобы показать мне синюшную витиеватую татуировку, символ его эфирированного труда. У отца живущего неподалеку Мэтти Брэди, работавшего на больших угольных бункерах, татуировка занимала всю спину, как будто там свернулась клубком змея, чтобы поспать. А в нижнем городе была целая улица гильдмастеров, у которых на больших пальцах рук были синеватые выступы, похожие на шипы металлических роз. Никто толком не знал, какую работу они выполняли, кроме того, что все происходило глубоко в недрах земли, рядом с грохочущими двигателями, им хорошо платили, а жили они недолго. Мы смотрели на подобные проявления – шрамы, чешую, замысловатые синяки, – которые называли «следами кормила», со страхом, завистью, благоговением.

Подобно холодной тьме, скрывающейся под лунным сиянием поверхности эфирного пруда, вне нашего привычного образа жизни крылось кое-что непостижимое. Мы все испытывали страх, превосходящий боязнь увольнения, потери конечности или гильдейского дисциплинарного взыскания; вечный страх, что избыток эфира возьмет верх над человеческой природой и исцелит Отметину на запястье. Участь того, с кем это случалось, была ужасна. Он становился троллем, подменышем. Конечно, гильдии продолжали заботиться о нем и его родне – гильдии всегда заботились о своих членах, – но приезжал тролльщик в темно-зеленом фургоне, чтобы увезти новоявленного подменыша в Норталлертон, легендарную лечебницу, где до конца дней им будут пользоваться и держать под замком.

– На Западный ярус вчера привели тролля, – объявил мой отец как-то вечером за чаем.

– Надо же… – У мамы горошек посыпался с вилки. – Не произноси это слово.

– Да какая разница? Ну ладно, им понадобился подменыш – они сильно напортачили с паровым молотом, он делает металл хрупким, и никакие заклинания не помогают. Прессовщики, что с них взять. Насколько я слышал, штуковина по-прежнему не работает.

– Ты видел эту тварь? – спросил я.

– Нет. – Отец принялся грызть попавшийся ему хрящ. – Но ребята из цеха, где делают засовы, клялись, что он похож на металлическую ящерицу и что после его визита у них весь хлеб в бутербродах позеленел.

– Не морочь сыну голову, Фрэнк. Это глупые суеверия. И подменыш не «тварь», Роберт. Они такие же люди, как и все остальные.

Но они не были «такими же» – в том-то и дело. По закоулкам наших детских фантазий, взбудораженных сказками зимних вечеров, бродили искалеченные промышленностью существа с серой кожей, выпученными глазами и колючками, как у ежей.

И еще Человек-Картошка, Картошка, Картошка. Тошка-тошка-тра-ла-ла…

Из-за того, кем он был или кем его считали, мы, дети, предпочли мучить Картошку сильнее всех прочих бродяг, безгильдейцев-мизеров, которые странствовали по Браунхиту, просили милостыню, продавали всякую ерунду и подворовывали. Большинство вовсе не были троллями, а пострадали от несчастного случая, такими появились на свет или просто немного спятили. Но Картошка выглядел на редкость странно. Он одевался в лохмотья с капюшоном, таскал за собой тележку на колесиках и, казалось, неизменно появлялся в Брейсбридже зимними вечерами, сизыми от дыма. Первым делом ветер разносил вдоль улочки визг колесиков. А потом из сгустившихся сумерек возникал сам Человек-Картошка. Его лицо – та часть, которую мы видели, когда он проходил под каким-нибудь уличным фонарем, – было сильно изуродовано, пальцы походили на пережаренные сосиски, толстые, сочащиеся влагой и с черной коркой. Кем бы он ни был, что бы ни таилось в его прошлом, его откровенная странность превосходила все мыслимые пределы.

Моя мать была одной из немногих гильдмистрис, которые оставляли для этих существ что-нибудь на пороге дома. Старые ботинки, суповые косточки в бумажном пакете, черствый хлеб, обрезки бекона. Случалось, спустя долгое время после того, как я отправлялся спать, раздавался скрип калитки – и, выглянув из оконца на чердаке, я видел брошенную на улице тележку и силуэт, ковыляющий по нашей дорожке. А еще временами, что было совершенно невероятно, при приближении Человека-Картошки входная дверь открывалась. Я лежал во тьме, уверенный, что слышу мамин шепот и ворчание, которое мог издавать лишь гость. Но к утру ничто не говорило о том, что Человек-Картошка переступал порог нашего дома.

Тихими вечерами я лежал у себя на чердаке, прислушиваясь к звукам внизу, где мама занималась домашними делами, и с нетерпением ждал того момента, когда она в последний раз задвинет ящик, убрав в него столовые ножи, а также грохота шкивов, с которым она поднимет к потолку раму для сушки, нагруженную капающей стиркой, и еще равномерного скрежета и скрипа ступенек под ее ногами. Пауза. «Ты спишь, Роберт?» Ни разу такого не было, чтобы я заснул. Потом следовала еще одна пауза, пока мама размышляла, считать ли последний крутой пролет, ведущий на чердак, обычной или приставной лестницей. Когда она наконец поднималась в мои владения, мерцание свечи превращало растрепавшийся пучок ее волос в нимб. Мы устраивались поудобнее среди сваленных в кучу пальто и одеял, сгорбившись под наклонным скатом крыши и переплетясь конечностями. Мама набирала воздуха в грудь.

– Давным-давно жила-была хорошенькая девушка, которую звали Золушка. Одна-одинешенька в большом старом доме со своей мачехой и тремя уродливыми сводными сестрами…

– Так ведь, получается, не одна-одинешенька?

– Потерпи и все поймешь.

Ночь за ночью мифы и история Англии смешивались с ее и моими собственными выдумками. Она рассказывала мне легенды об основателях нашей семейной гильдии – по крайней мере, те, которые женщинам было позволено знать. О Веке королей, когда не было гильдий и страны самым глупым образом сражались друг с другом, возглавляемые сидящими во дворцах глупыми монархами, которых мы справедливо судили и обезглавили, а также о суровых рыцарях, закованных в сталь, об Артуре и безумной королеве Елизавете, о Боудикке, которая сражалась с римлянами. Мне мнилось, что давным-давно – до Индустриальных веков, когда магию высосали из земли, и даже до Века королей – весь мир был полон чудес, превосходящих самые смелые мечты.

Изумительные существа возникали всюду, как грибы после дождя, сияли белизной восхитительные дворцы, и прелестные растения украшали каждый холм…

– Итак, к Золушке явилась фея-крестная…

– Золушка была подменышем?

Воцарилась оглушительная тишина.

– Это всего лишь сказка, Роберт.

– Тогда расскажи правду. Расскажи про Белозлату.

– Ну ладно…

Когда мама в моей комнатке на чердаке рассказывала про Белозлату, я всегда слышал, что она одновременно улыбается и колеблется. Как и большинство представителей рабочего класса, мама питала симпатию к образу женщины низкого происхождения, сумевшей – пусть и ненадолго – бросить вызов могущественным гильдиям. Вместе с тем моя мать была гильдейкой, и ее разрывало пополам при мысли о существе, для которого магия была чем-то таким же простым, как дважды два, и которое привело армию бунтовщиков к стенам Лондона. И все-таки, стоило мне задержать дыхание достаточно надолго, скрестить пальцы на руках и пошевелить пальцами на ногах – таковы были заклинания моих детских лет, – и удовольствие от рассказывания славной истории, как правило, побеждало.

– Белозлата – ну, это было не настоящее ее имя. Никто не знает, как ее звали на самом деле и из какой части Англии она была родом, хотя очень многие местечки на нее претендуют. Ты не поверишь, даже дурачки из Флинтона с их жуткой кучей шлака у дороги и землей, в которой нет ничего, кроме угля, твердят, что Белозлата там родилась! Так или иначе, Белозлате было шестнадцать, когда люди поняли, что имеют дело с подменышем, хотя она сама наверняка узнала гораздо раньше. Видишь ли, с виду она была совершенно обычная, пусть и хорошенькая, а в те дни не проводили Испытаний… Итак, Белозлата сбежала в леса, которые в те времена еще покрывали большую часть Англии. Там она разговаривала со зверями, переходила вброд ручьи и при удивительных обстоятельствах знакомилась с людьми, которые потом стали ее последователями. Подменыши и безумцы, уроды и парии, мизеры всех мастей – в общем, все, кого эфир и гильдии искалечили и бросили на произвол судьбы. И вот из лесного тумана, поначалу робко, но набираясь силы и красоты в сиянии Белозлаты, один за другим показались создания из всевозможных легенд. Робин Гуд, Ланселот и Владычица озера; Белоснежка, Золушка, Рапунцель, Владыка Бесчинства и Зеленый человек. Пришли все. Белозлата пообещала своему народу королевство, которое будет одновременно новым и старым. В одних историях она называет его Авалоном, в других – Альбионом, хотя это всего-навсего другое название нашей с тобой страны. Но в лучших сказках, которые рассказывают в наших краях, оно зовется Айнфель и находится по соседству с этим миром. Белозлата каким-то образом там побывала в детстве и принесла с собой толику света, когда вернулась. Отблеск Айнфеля таился в сиянии ее улыбки, и он-то как раз и был причиной того, что люди стремились послушать ее голос и ощутить взгляд, подобный солнечному свету.

Я торопил маму, желая поскорее услышать о шествии так называемого Нечестивого бунта во главе с Белозлатой: ее пестрое войско двинулось на юг и в конце концов узрело стены Лондона с высоты своего лагеря на Кайт-хиллз.

– К тому времени она уже познакомилась со Стариной Джеком. Старина Джек тоже был подменышем. На его руках остались следы пыток – дыры, вроде как следы сучков на дереве, – и сам он был мрачным типом, но походил на тех, кто уже собрался вокруг Белозлаты, и ей нравилось, что он перешел на ее сторону. Старина Джек был ее генералом, и сражения, в которых ее войско победило – это все его заслуга…

Такова была предельная степень мрачности и кровавости маминых сказок. Я не услышал от нее про последнюю битву у стен Лондона, когда Старина Джек предал Белозлату и привел ее к гильдейцам закованной в цепи. В наших небылицах она не сгорела на костре в Клеркенуэлле. Взамен они повествовали о радостном путешествии, полном сюрпризов и чудес, где с каждой вехой пути случались новые исцеления и возникали новые легенды. Белки прыгали с дерева на дерево и птицы пели над величественной процессией Белозлаты, и перед нею простирался лес, где злато и тень переплетались в мягкой тьме. И вот-вот – за поворотом дороги или, самое позднее, тем же вечером – путникам должно было открыться обещанное Белозлатой место, вовсе не Лондон, даже не Англия или Альбион, а Айнфель…

Договорив последние слова, мама сидела молча и пальцами левой руки осторожно поглаживала маленький серый шрам на правой ладони, который я иногда замечал, но она не объясняла, откуда он взялся. Пламя свечи мерцало и плясало. Песни и лес отступали. На улице лаяла собака, где-то плакало дитя. Ветер шуршал в черепице, чердачная паутина покачивалась от сквозняка. И из недр, из самых глубоких мест поднимался сквозь кирпичи и доски Брикъярд-роу тот, другой звук. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

– Расскажи еще.

Она целовала меня в лоб и прикладывала пальцы к моим губам, чтобы заставить меня замолчать. От кончиков слабо пахло очагом.

– Хватит чудес на одну ночь, Роберт.

Но мне всегда было мало.

Потом на займищах устроили ярмарку в честь праздника Середины лета, и наступило долгожданное жаркое утро, когда я сидел за кухонным столом и выжидательно смотрел на маму, которая суетилась в фартуке по другую сторону. Я гадал, сдержит ли она свое обещание, отведет ли меня посмотреть на настоящего, живого дракона. И вот мы с ней выходим под палящее солнце и идем по мосту из камня и живожелеза – в честь моста и назвали наш городок – на дальний луг, где в этот девятисменник все готовятся к бурному выходному, когда ярмарка должна предстать во всем великолепии. Всюду стоят залатанные шатры с выцветшими на солнце полосками. Среди коровьих лепешек тут и там виднеются витки пароотводных труб, будто кто-то растерял свои потроха. Слышны крики и звуки ударов молотком. Везде фургоны. Оставленные без присмотра машины – небольшие по меркам Брейсбриджа, – которым предстояло приводить в движение аттракционы, дремали и постукивали, почти не испуская дыма. Я понял, что мы пришли слишком рано, еще ничего не готово. Тем не менее, мужчина в фартуке забрал наши деньги, и я, схватившись левой рукой за маму, а в правой сжимая липкое анисовое драже, отправился вместе с ней на поиски моего дракона, спотыкаясь о высохшую луговую траву.

Среди тощего колючего кустарника на дальнем краю поля, возле большой клетки, поставленной на кирпичи, пахло дерьмом и фейерверками. Существо на подстилке из отсыревших газет взглянуло на нас через облупившиеся деревянные прутья. Один глаз был затянут серебристым бельмом, но в другом, зеленовато-золотистом и с горизонтальной прорезью зрачка, как у козы, светился тусклый проблеск разума. Оно с хрустом зевнуло, не переставая наблюдать за нами. Зубы у него были гнилые. Когда существо попыталось расправить крылья в тесноте клетки, туча мух взлетела, а потом опустилась на прежнее место. Шкура у него была не чешуйчатая, а серая, и местами на ней росли пучки жесткой щетины.

И вот это… дракон? Безутешный, я поплелся домой. Отец еще не вернулся, Бет была в школе, и в тот самый момент, когда мама вошла и захлопнула дверь, все вокруг показалось мне затхлым и пустым. У меня было тяжело на сердце, во рту осталась горечь от анисового драже, и я вдруг отчетливо услышал далекий грохот.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

– Брось, Роберт. Все не так уж плохо, верно? По крайней мере, ты увидел дракона. Завтра или послезавтра мы бы ни за что не пробились сквозь толпу.

Я пожал плечами, уставившись на борозды на кухонном столе. В то время я понятия не имел, откуда берутся подобные создания: мы узрели в некотором роде выдающееся достижение зверодела, изменившего тело кошки, свиньи, собаки или курицы таким образом, что оно выросло и преобразилось до полной неузнаваемости. И все же я чувствовал, что стал свидетелем акта осквернения – полной противоположности тому, что происходило в неукротимом пламени эмпиреев, в пространстве-времени Айнфеля, воспетого Белозлатой, где некогда обитали все существа, никак не связанные с магией, сведенной к ремеслу.

– Мир полон сюрпризов. – Мать прислонилась бедром к моему стулу, положила локти на стол, пальцами обводя сероватый шрам у основания правой ладони. – Просто некоторые из них… совсем не те, каких можно ожидать.

Вечера тянулись вереницей, пока не настала осень, когда все члены гильдий Брейсбриджа, нацепив шляпы и кушаки, прошлись по городу маршем с барабанами и флейтами, а малые гильдии распахнули свои двери, чтобы мы, дети, могли полюбоваться изукрашенными драгоценными камнями книгами и узорчатыми реликвариями. А потом холодные ветры подули над Кони-Маундом, сорвали листья с берез и взметнули тучи над Рейнхарроу. И я улыбался про себя каждый раз, когда моя мать с обычной неуклюжестью, задом наперед, спускалась с чердака по лестнице, приставленной к люку в полу, и свеча в ее руках угасала, оплывая, но неизъяснимые мечты и надежды оставались со мной. Я поглубже зарывался пальцами ног в подкладку пальто, согретую ее телом, отрешался от витающих над Кони-Маундом шороха и бормотания, от грохота в глубине, отсчитывающего месяцы, сменницы и дни, пока не воспарял к луне и звездам, откуда смотрел на раскинувшийся внизу Брейсбридж с его дымящими трубами и ночным дивосветом прудов-отстойников.

Откуда-то с границы сновидений, со звуком поначалу еле слышным, как шелест травы на ветру, а потом дорастающим до пронзительного вопля, в долину влетел ночной экспресс. И я был там, стоял на подножке локомотива рядом с пароведом, управлявшим огромным поездом, когда тот пересек задрипанный вокзал нашего убогого городишки. Мы промчались мимо Брейсбриджа, и все его палисадники, свалки, поля, мастерские, фабрики и дома превратились в размытое пятно, а дальше были холмы, дикие бесплодные холмы, где вспыхивали странные огни и что-то завывало, где воздух пропитался прохладным запахом торфа и вереска, и все это хлынуло вдоль путей сияющей эфирной рекой. Экспресс должен был пронестись под сенью лесов, проскочить через Оксфорд, Слау и прочие южные города с их высоченными дымовыми трубами, прогрохотать по огромным арочным мостам над великими реками и безымянными притоками, протащить вагоны с блестящими янтарными бусинами окон мимо песчаных отмелей, парусных лодок и заросших камышом болот. Он должен был унести меня подальше от Брейсбриджа, приблизить к некоей потаенной истине о моей жизни, которая – я это чувствовал – вечно балансировала на грани раскрытия.

И я не сомневался, что истина эта окажется чудесной.

IV

– Вставай, Роберт!

Я пошевелился и почувствовал, что окоченел и замерз, пока лежал в неудобной позе. Не вылезая из-под кучи наваленных на меня старых пальто, на локтях подполз к треугольному чердачному окну.

– Быстрее! – На кухне грохотала вешалка для одежды. – Уже позднее утро!

Близился конец лета. Впервые в том году бугристое стекло моего окошка покрылось витиеватыми белесыми узорами инея, которые от дыхания пульсировали и преображались. Я выпростал руки, чтобы их потрогать, нарисовать на стекле круги. Внизу, за березовыми рощицами на склоне, искаженный двойник города утопал в клубах дыма и пара.

– Нам пора! – Мама была уже у подножия лестницы. – Останешься без завтрака!

Устроив нарочито громкую возню, я натянул штаны, рубашку и джемпер. Мне пришло в голову, что, хоть час явно поздний, мама может все же ожидать, что я отправлюсь в школу. Впрочем, сегодня ничего нельзя было сказать наверняка. Я это понял по звуку ее голоса.

Я осторожно изучал ее через кухонный стол, пока ел свой завтрак. Дом был в нашем полном распоряжении, поскольку Бет, обучавшаяся на младшего преподавателя в Харманторпе, уже раздавала грифельные доски, а отец отправился на работу в «Модингли и Клотсон». Под фартуком на маме была темно-синяя юбка и свежая белая блузка. Волосы были заколоты по-другому, а может, просто аккуратнее, чем всегда. Она перекладывала и расставляла вещи, сильнее обычного напоминая человека, занятого мыслями о чем-то совершенно другом. Пока мама суетилась, я заметил, что за последнее время она так похудела, что края фартука сходятся на спине.

– Куда мы собрались?

– Далеко.

– С чего вдруг?

– Увидишь.

Я соскользнул со стула и отправился в уборную. Небо над двором было ровным и серым, в недвижном воздухе ощущался привкус угля. Сидя на промерзшем сиденье, я листал нарезанные газеты на гвозде. Больше всего мне нравились фрагменты заголовков. «Испытание». «Слава». «Трагедия». Я притворялся, что это все подсказки относительно того, что меня ждет в будущем.

Когда я наконец вернулся в дом, мама ждала в коридоре, уже одетая в пальто и ботинки; на одной ее руке болтался зонтик, на другой висела плетеная корзинка с верхом, обтянутым клетчатой тканью. Она вздохнула, пока я возился со шнурками, затем схватила меня за руку и быстро вытащила на улицу, захлопнув входную дверь ударом каблука.

Поскольку дети были в школе, а мужчины и женщины на работе, Брикъярд-роу почти опустела. Клочья редеющего тумана блуждали вокруг оград и живых изгородей, погружая городок в тусклую мглу, сквозь которую изредка поблескивали, как тарелки в раковине, недавно побеленные стены и куски новой кровли. Возовик, серый и плешивый, жевал корм из торбы на морде. Пожилая женщина, закутанная в шаль, сидела на крыльце и вязала. Мимо быстрой походкой прошел местный трубочист-коротышка, и тень цвета сажи спешила за ним, будто дух-хранитель. Дальше по улице какие-то гильдейцы невысокого ранга возводили новые дома из дешевых кирпичей, которые обычно использовались в Кони-Маунде. Строители совершали пассы и шептали секретные слова, скрепляя водянистый раствор.

Даже в своих лучших районах Брейсбридж оставался решительно неприглядным местом. Зимы в городке были холодными, лето – коротким, частенько случались ураганы, наводнения и засухи, так что вырос он исключительно благодаря гильдиям. Грандмастера придумали, как превратить в деньги течение реки Уити, а потом – уголь, пар, железную руду и драгоценный эфир, залежи которого простирались под влажной и костлявой землей Рейнхарроу. Они дали обездоленным крестьянам новую работу, наняв их на мельницы и фабрики, а потом изменили старую семидневную неделю с ее языческими названиями на современную двенадцатидневную сменницу, в которой было десять с половиной дней труда и короткий отдых. Еще возвели новые городские часы, несколько гостиниц, которые назвали в честь самих себя, и получали за это немалую прибыль, а также большую, уродливую церковь Святого Уилфреда, откуда верующие в бессменник выходили, сияя от порожденных церковным вином видений, а все прочие наведывались изредка, со смутным ощущением чего-то нехорошего.

Все эти картины я наблюдал в то утро четырехсменника, пока спешил через центр города следом за мамой, крепко державшей меня за руку. Уж сколько раз в полусне я отправлялся на юг, пристроившись на подножке одного из ночных скорых поездов, и все равно деловитая суета главной улицы Брейсбриджа меня по-прежнему очаровывала. Там пахло теплым хлебом, навозом, капустой, грязью.

Ручные тележки, повозки, фургоны, паровые грузовики, лошади, возовики, а также бесчисленные пешеходы сражались за место на булыжной мостовой. Там стояла большая статуя грандмастера Пейнсвика, побелевшая от птичьего помета, и поднятое правое колено изваяния блестело, отполированное прикосновениями множества рук, по-прежнему ищущих благословения. Более надежные средства для облегчения мирских тягот предлагали тем, кому они были по карману. В магазинной витрине на подушечке лежали крапчатые болекамни – иногда я замечал, как богатые пожилые гильдмистрис сжимают их артритными пальцами. Вечное блаженство (каким я его тогда воображал) проистекало из мелочей – обработанного эфиром гранитного яйца и шоколадных конфет из лавки по соседству, украшенной перьями в дикарском стиле аборигенов Фулы. В любой обычный день я бы потянул маму за руку, чтобы притормозить, но целеустремленный изгиб ее губ заставил меня просто впитывать все, что я мог, спотыкаясь и удивляясь, пока Рейнхарроу взирал на нас свысока. Здесь, где улицы вели к верхнему городу, расположились дома лучших гильдий, украшенные гербами, как постоялые дворы, и окруженные блестящими черными заборами с островерхими столбиками. Оказавшись в тени одного из них, я поднял глаза как раз в тот момент, когда полированные двери распахнулись и вышел крупный мужчина с бакенбардами – достаточно заурядный, если бы не исключительно элегантный покрой его коричневого костюма. Моя мать посмотрела на него, когда он бросил взгляд на улицу, и мне показалось, что между ними промелькнула искра узнавания.

Мы добрались до самой нижней части города, с обширными мастерскими, складами и фабриками. Хотя солнце уже выглянуло, воздух казался густым от смолистого дыма и смутной, давящей близости подземных эфирных двигателей. Мы миновали склады и открытый двор, где содержались ямозвери. Мама порылась в ближайшей куче угля и просунула руку с угощением сквозь решетку. Покрытые шрамами, похожие на кротов громадины приподнялись на своих ржавых веслообразных лапах, с удивительной деликатностью, шмыгая длинными черными носами, взяли черные головешки, и блеклый жар их дыхания был подобен теплу из духовки.

Мы подошли к железнодорожной станции, где телеграфные столбы взбирались на насыпи. Сегодня линии полнились сообщениями и излучали дивотьму на фоне посветлевшего неба. Слизывая угольную пыль с пальцев, мать изучила расписание, которое достала из кармана пальто, а затем, будто не придя ни к какому определенному выводу, затолкала меня в зал ожидания с панелями из темного дерева, длинными смиренными рядами пустых скамеек и арочным окном, через которое можно было заглянуть в комнатку, где царили яркий свет и суета. Она постучала в окно ручкой зонтика. Стоя на одном уровне с прилавком кассы, я разглядывал удивительно густую поросль в носу мастера из Гильдии железнодорожников, который, после долгого листания страниц, выдал нам два прямоугольника из плотного картона с неровными краями, пахнущих новыми чернилами – они размазались от первого прикосновения – и казавшихся квинтэссенцией далеких краев, пусть даже я понимал, что мы всего-навсего едем на местном поезде в какое-то богом забытое место.

Мы прошли по грохочущему кованому мостику для пешеходов, изукрашенному письменами. Вокзал Брейсбриджа был на удивление величественным, что говорило об амбициях, которые город так и не сумел полностью реализовать, невзирая на обилие эфира. Мы сидели в ожидании на скамейке на дальней платформе, пока несколько локомотивов пыхтели на товарном дворе. Солнце светило все ярче. Ворковали голуби. Пруды-отстойники сразу за первой линией крыш окрашивали горизонт темным свечением. Пустые рельсы сияли. Мать постукивала кончиком зонта по грубым каменным плитам. Тук-тук. Тук-тук.

– И вообще, куда мы направляемся?

– Увидишь.

В конце концов провода зашипели, и семафоры закивали, когда прибыл поезд: три низких деревянных вагона с лязгом ехали мимо, пока ехавший последним локомотив не оказался перед нами. Он был маленький, ржавый и старый; его котел шипел на последнем издыхании, корпус из красных пластин обильно покрылся машинным льдом – похожим на кристаллы соли налетом, который образуется при истощении эфира. Паровоз почти завершил свой путь от фабрики до свалки и совсем не походил на изящные, мчащие на юг скорые поезда моих ночных грез. Носильщики притащили мешки и тележки. Локомотив икнул и затрясся. Мы забрались в пустой вагон и устроились на скамье с напрочь стершейся обивкой. Я внутренне содрогнулся, когда взвизгнул свисток, и вокзал начал удаляться в клубах пара. Мечтая о том, чтобы эта поездка продолжалась вечно, я наблюдал, как исчезает Брейсбридж, как за неровным стеклом словно во сне проносятся колючие изгороди, как поднимается земля и моя мать смотрит вдаль, пока я представляю себе все более сложные версии сказки, в которой мы с ней спасаемся бегством от какого-то неумолимого врага и навсегда покидаем родные места.

Поля редели, и все выше делались холмы, увенчанные вариациями каменной короны Рейнхарроу. Скарсайд, затем Фариден и Хэллоуфелл. Казалось, наше путешествие только начинается, но затем поезд свернул на ответвление и замедлил ход. Вид из окна заслонила ржавая вывеска: «Полустанок Таттон».

Холодный ветер хлестал меня по ногам, пока мы стояли на пустой платформе, а поезд, пыхтя, мчался дальше по долине. Тонкие облака спешили над холмами. О том, что где-то существует человечество, свидетельствовали только руины старого карьера и полная шепотов телеграфная линия, бегущая вдаль вместе с рельсами.

Тропинка, усеянная хрустящим щебнем, вела на восток. Мама торопилась; проворный черный силуэт маячил впереди, болтались корзинка и зонтик, а я плелся следом, спотыкаясь, непривычный к простору и пейзажу с почти неотличимыми друг от друга холмами. И что-то было другим, что-то было неправильным. Даже сама земля… По мере того как трава отяжелела и начала клониться, а тропинка увела нас на дно оврага и стала более укромной, я постепенно осознал, что мы удалились от грохота эфирных двигателей. Здесь, среди огромных валунов, дубов и остролиста, слышался далекий и гулкий рёв ветра, воздух становился все теплее, а над головой сплетались зеленые и золотые ветви. Все вокруг казалось безжалостно древним и понятным… и еще царил причудливый покой, которому неведомы были двигатели. На ветвях кустов блестели оранжевые, красные и золотистые ягоды. На поляне, где ивы склонились над рекой, мы устроились перекусить на траве. Мама расстелила клетчатую салфетку, я развернул вощеную бумагу и достал сэндвичи с яйцом, понюхал – пахло непритязательно, пердежем и стряпней, – затем вынул со дна раздавленные, сочащиеся ванильным кремом ангельские бисквиты, похожие на испорченных устриц. Река блестела. Мама смотрела, как я ем.

Мы пошли дальше вдоль берега. За поворотом, следуя все по той же тропинке, которая определила наш путь, наткнулись на замшелую кирпичную стену. Она явно была древней, и вокруг нее выросли деревья, а у подножия высились настоящие сугробы из потрескивающих листьев. Дуб и береза. Густые заросли остролиста. Поздние одуванчики, пижма и побуревшая крапива, а еще – местами – неукротимый колючий кустарник с черными ягодами, похожими на насекомьи глаза. Лесная тень сгущалась по мере того, как мы шли вдоль изгиба стены к покосившейся, заросшей плющом сторожке и открытым кованым воротам. За ними простиралась запущенная лужайка, укрытая от солнца раскидистыми деревьями. Мы приостановились. Войти в ворота означало вторгнуться в чужие владения. Я посмотрел на маму, но она плотно сжала губы.

Мы пошли дальше и увидели старый дом. Дымоходы с флюгарками торчали, словно пальцы. Черепица местами просела, местами осыпалась. Окна сверкали, как бриллианты. Особняк наполовину превратился в руины, однако в этом ощущалось нечто правильное: как будто он вырос из земли камень за камнем и теперь с той же легкостью возвращался обратно. Впечатление было таким мощным, что я далеко не сразу распознал еще одну странность старого дома. Два его аспекта с трудом умещались в моем разуме, словно я мельком увидел в толпе лицо, одна сторона которого была красивой, а другая – покрытой уродливыми шрамами. Вдоль края осыпающейся крыши наросли внушительные выступы и прожилки из беловатых кристаллов, переливающихся, словно мыльные пузыри в лучах солнца. Ближе к левой стороне здания вещество накапливалось и превращалось в бородавчатые скопления, под которыми затерялся карниз. Приблизившись, я увидел ту же самую субстанцию в других местах: на стенах и окнах, в виде радужных пленок – которые с первого взгляда казались белыми, но таили в глубине зыбкую черноту, – или завитков и зазубренных наростов, формой напоминающих сосновые шишки. Конечно, я понял, что это машинный лед – тот самый побочный продукт истощения эфира, что сочился из котла поезда. Но я еще ни разу не видел его в таком количестве.

Мы поднялись по истертым полукруглым ступеням, ведущим к парадному входу, который был далеко от части дома, пораженной льдом. Мама постучалась. Как будто сам воздух задрожал, но поначалу внутри не раздалось ни звука, а потом послышались приглушенные шаги, за которыми последовал щелчок замка. За дверью стояла женщина – возможно, ровесница моей матери, но меньше ростом, в простом сером платье и больших круглых очках в серебряной оправе. Я уставился на нее, и она на мгновение показалась почти заурядной, а потом я осознал свою ошибку, и ее иллюзорный человеческий облик как будто подернулся рябью. Пусть незнакомка совершенно не походила на мои фантазии, я сразу понял, что она подменыш.

– Не знаю, помните ли вы… – начала моя мать.

– Конечно. Разумеется. Мэри… госпожа Борроуз! Входите же, скорее, – сказала женщина, и на ее морщинистом лице расцвела улыбка.

Во многих отношениях хозяйка дома была совершенно обыкновенной. Маленькая и старая, с потемневшей и как будто продубленной кожей, натянутой на скулах туго, словно на барабане, а на тощих руках-прутиках ужасно истончившейся. Она мало походила на троллей и ведьм из моих ночных страхов и фантазий, но в то же самое время в ней ощущалось что-то такое, прежде мною невиданное, не свойственное никому из известных мне людей. Вдобавок к мистическому ореолу она была чересчур худой, смуглой и старой. Все вместе – и то, что я не мог ни назвать, ни определить, – убедило меня в том, что я стал свидетелем чего-то, превосходящего гильдии, мой жизненный опыт и Брейсбридж в целом.

Чик-чик! Она сжимала тонкими пальцами садовые ножницы. Да, женщина точно была старой, но по тому, как она двигалась, маня нас через огромный пустой вестибюль и продолжая щелкать секатором, можно было подумать, что хозяйка особняка вот-вот взлетит. Из-под ее соломенной шляпки – моя мать могла бы надеть такую, если бы не предпочла капор, – выбивались седые пряди, тонкие, как паутина, а уши были как у людей, никаких заостренных кончиков. Моргни разок – она казалась обычной. Моргни еще – и она, шагнув в густую тень посреди коридора, как будто исчезала. Стучали мамины туфли и зонтик. Наросты машинного льда сверкали, словно грязный снег, в лучах солнца, проникающих через дыры в крыше. Я шумно споткнулся о покосившуюся напольную плиту. Мы с мамой казались нелепой парой: прибыли сюда, в странный и древний дом, без приглашения, однако как-то так вышло, что нас тут ждали.

– Все в порядке, Мэри? Все хорошо? – подменыш как будто нахмурилась. – Ты, вероятно, хочешь поговорить со мной наедине?

– Да. Если вам будет… удобно.

Хозяйка с улыбкой кивнула.

– А ты, конечно, Роберт. – В ее устах мое имя звучало феерически. – Кем еще ты можешь быть? Я мистрис Саммертон, хотя твоя мать называла меня Мисси, когда была примерно в твоем возрасте…

«Мистрис Саммертон» мне нравилось больше. На мой взгляд, звучало крайне мило, приятно ощущалось на губах и языке. На самом деле я решил, что мистрис Саммертон сама по себе почти такая же милая, какой бы старой, сморщенной и необыкновенной она ни выглядела. Ее обнаженные худые предплечья были обвиты мышцами, похожими на стебли старого плюща, и плоть, что осталась на внутренней стороне левого запястья, выглядела лишенной каких бы то ни было Отметин – оно и понятно. Я огляделся, разыскивая других существ из мифов и слухов не только в темных углах коридора, но и под провисшим, потрескавшимся потолком, а также на подоконниках в основном разбитых окон и растущих сквозь них ветвях ближайших деревьев – вдруг окажется, что там еще подменыши, знай себе висят, как летучие мыши. Но, похоже, старушка жила одна – в одном из коридоров мне на глаза попалась детская скакалка, но подобных странностей следовало ожидать. Затем мы добрались до той части дома, где скопились проникшие снаружи пушистые семена одуванчиков. Мистрис Саммертон открыла дверь. Комната за порогом была заставлена цветочными горшками, полумертвыми цветами и черенками, ящиками для рассады, мутными сосудами и зелеными бутылями в оплетке, а также чем-то, что выглядело и пахло как небольшой мешок с навозом; вместе с тем из-за заваленного всякой всячиной письменного стола и продавленных кресел это место также слегка напоминало какую-то контору. Из высокого полукруглого окна позади стола открывался вид на ярко освещенный сад, и от этого витающая в воздухе цветная дымка становилась заметнее. Мистрис Саммертон ее приумножила, раскурив глиняную трубку, чем заставила меня еще сильнее изумиться.

– Дело в том… – начала моя мама, продолжая стоять. Зонтик и корзинка для пикника торчали по бокам. – Я хочу сказать…

– С минуты на минуту появится Аннализа. Тогда и поговорим. – Мистрис Саммертон подошла ко мне, зажав трубку в иссохших губах. Она изучала меня, будучи со мной почти вровень. – Из тебя вырос такой славный Роберт… Ты ведь по-прежнему Роберт? Сейчас-то похож на Роберта, но это, возможно, не на всю жизнь.

Вокруг нее клубился белый дым. Она, казалось, была частью этого дыма, и когда приблизилась, положив мне на плечо горячую и легкую ладонь, одновременно отдалилась. Сняла очки. Глаза у нее были карие, яркие. Они в каком-то смысле казались самой заурядной чертой ее внешности и одновременно были… чересчур яркими. Большие-пребольшие зрачки блестели, как гагатовые пуговицы. Белки напоминали мокрый фарфор.

Затем дверь позади меня открылась.

– Аннализа! Наконец-то! У меня есть для тебя дельце.

Я медленно повернулся; увиденное до сих пор заставило меня гадать, что за неземное создание носит такое вычурное имя. Меня ждало разочарование. Аннализа выглядела, по сути, как любая другая девочка примерно моего возраста. На ней было платье с короткими рукавами из грязно-белого хлопка и еще более грязные белые носочки, собравшиеся над потертыми сандалиями, пережившими отнюдь не первое свое лето. У нее были светло-русые волосы с вплетенными вместо лент лоскутками бархата. Лоб высокий, кожа могла быть белой, окажись она чистой, глаза зеленее залитой солнцем травы снаружи. Мы рассматривали друг друга, как две кошки, вынужденные делить территорию, и вид у вновь прибывшей был хмурый и незаинтересованный. Она показалась мне похожей на некогда дорогую куклу, брошенную под дождем.

– Когда я говорю «дельце», Аннализа, это значит поручение, – тем временем объясняла мистрис Саммертон. – Надеюсь, приятное. Перед тобою Роберт Борроуз, и я подумала, ну, мне пришло в голову, что вы двое… – Шершавые пальцы подтолкнули меня к двери.

Аннализа попятилась. Миг спустя мы оказались наедине в длинном коридоре.

– Ты хотя бы знаешь, что это за место? – спросила она после долгой паузы.

Я покачал головой.

Аннализа вперила в меня презрительный взгляд.

– Если хочешь знать, оно называется Редхаус, – сказала она. – На случай, если тебя интересуют факты. Что, как я полагаю, маловероятно.

Она повернулась и зашагала прочь. Пряжка на одной сандалии болталась и при каждом шаге слегка позвякивала. Не в силах придумать ничего лучше, я последовал за Аннализой.

– Значит, ты тоже подменыш?

– Сам-то как думаешь, малыш Роберт Борроуз? – Она – быть может, намеренно – прижимала руки к бокам. Я не видел ее запястье. – Я похожа на одного из них?

– Я не знаю. То есть нет… конечно, не похожа. Но живешь здесь, в таком месте… – Я шел рядом с ней, изо всех сил стараясь не отставать. – Хотя кажешься обычной.

– С какой стати меня должно волновать твое мнение? – пробормотала она.

Мое тело отреагировало быстрее, чем разум. Я остановился, схватил Аннализу за руку и развернул. В тот же самый момент воздух прорезал тонкий, едва слышный визг.

– Послушай… – У меня перехватило дыхание, когда я посмотрел ей в лицо. Разрушенный коридор внезапно показался бесконечным. – Я такой же, как ты. Сегодня меня не спросили, хочу ли я отправиться сюда. Я могу либо уйти один и посидеть где-нибудь, подождать маму, либо остаться с тобой. Вообще-то я…

– Ладно…

Я все еще держал Аннализу за левую руку, чуть выше запястья. Мои пальцы разжались, будто по собственной воле, и в них появилось покалывание. Я не поверил собственным глазам: под слоем грязи на коже не было никаких отметин, не считая покрасневших следов, которые оставил я сам.

– Но не думай, что я такая же, как ты, – прибавила она. – Потому что я не такая.

По правде говоря, я счел Аннализу абсолютно уникальной. Полагаю, во многих отношениях я произвел столь же сильное впечатление на нее: обычный парнишка из обычного мира, который эту девочку якобы не интересовал. Но я почувствовал – в тот самый момент, когда она отвернулась и пошла прочь, – что наши противоположности притягиваются. Что мы в каком-то смысле пара. Когда мы достигли помещений, некогда бывших парадными залами Редхауса, то оказалось, что кристаллических наростов становится все больше. Потолки в основном рухнули, со многих стен осыпалась богатая лепнина. Сперва на прогнившем полу попадались всего лишь крупицы машинного льда. Потом на немногих сохранившихся потолочных балках появились крупные висячие наросты, похожие на люстры.

– Раньше здесь жило гораздо больше людей, – как будто невзначай сказала Аннализа. – Но им пришлось уйти. Тут когда-то работали эфирные двигатели, как и в Брейсбридже.

Значит, она слышала о Брейсбридже! Но вопросы и чудеса сыпались друг за дружкой слишком быстро. Мы вошли в комнату, чьи стены тянулись ввысь, к огромному, невероятным образом уцелевшему световому фонарю овальной формы. Со всех сторон вздымались книжные утесы, осыпающиеся и просевшие, опоясанные балкончиками. Это место превосходило мои представления о библиотеке, хотя явно когда-то было ею. Здесь вновь переплелись две тихо враждующие стороны особняка. Испещренные темными прожилками, светящиеся наросты машинного льда оккупировали полки и стекали по лесенкам сверкающей пеной, ниспадали на пол застывшими волнами. Даже стеклянный купол был наполовину покрыт льдом, от чего сделался похож на моргающий глаз. Я дотронулся до одного нароста. Кристаллы были холодными, хрупкими. От моего прикосновения они рассыпались с шипением и звоном.

Я ощутил щекой дыхание Аннализы.

– Мне нравится здесь читать, – сказала она.

– Я тоже люблю читать, или, по крайней мере…

– …полагаю, разглядывать картинки. – Не успел я возразить, как она продолжила: – Единственная проблема в том, что вся эта библиотека слишком старая. Книги рассыпаются на глазах.

Я взял томик с вершины книжной горы, выросшей на полу. Страницы вспорхнули, будто снежные хлопья. Как же печально смотреть на погибающее знание. Но когда я повернулся к Аннализе, она улыбалась.

– А ну-ка! Спорим, ты меня не догонишь! – Она сиганула через перила, схватила с полки книгу и швырнула в меня. Я пригнулся. Том скользнул по выложенному плиткой полу. На корешке был гребень из кристаллов.

– Взгляни на картинки! Ты ведь даже не умеешь читать!

Мимо просвистела еще одна книга.

Рассерженный и повеселевший одновременно, я вскарабкался на балкон следом за ней. Дерево скрипело, отламывались щепки. Машинный лед с шипением осыпался. Аннализа порхала впереди, снова и снова швыряясь книгами и оскорблениями.

– Слыхал о Платоне? – крикнула она с яруса надо мной и бросила том, который ударился об пол с глухим звуком, будто кирпич. – Он был человеком, совсем как ты, однако гораздо умнее. Открыл эфир задолго до грандмастера Пейнсвика, но на самом деле только мысленно. Это пятый элемент, который ходит по кругу, в то время как все прочие движутся по прямой. – Еще одна книга пронеслась мимо меня, войдя в штопор в длинных полосах солнечного света и хлопая блистающей от кристаллов обложкой. Летели все новые и новые тома, взмахивая страницами, словно крыльями, позволяя мельком взглянуть на свои яркие иллюстрации. Они срывались в полет и огибали меня, а потом скользили по далекому шахматному полу библиотеки. Когда Аннализа вырвалась вперед, я сам начал сбрасывать книги с окружающих полок, карабкаясь с уступа на уступ. Наконец мы заключили перемирие и легли, раскинув руки и тяжело дыша, на плиточном полу среди обломков нашей битвы. Мои исцарапанные ладони и колени были покрыты серебристо-белой пылью. Огромная, жутковатая библиотека сияла.

– А у тебя не будет неприятностей из-за этого бардака?

Аннализа усмехнулась.

– Мисси все равно. Она такая – позволяет мне делать все, что вздумается. – Вблизи от нее пахло землей и солью, как от любого другого ребенка. – Теперь на Редхаус всем наплевать. Он не нужен никому, кроме нас.

Я рассеянно подобрал лежавшую поблизости раскрытую книгу. Аннализа, конечно, была права. В то время картинки привлекали меня больше, чем слова. Я увидел старинные ксилографии Века королей, полные темных завитков, похожих на дым из труб Брейсбриджа в середине зимы. Люди с собачьими головами обгладывали трупы. Существа с отвисшими грудями и лицами, похожими на тающие фонарики, летели по небу на метлах. Подписи к картинкам были набраны плотным шрифтом и изобиловали буквами причудливого вида. На одной странице была крупная иллюстрация, которую я сперва принял за изображение цветка, а потом понял, что «тычинка» – это человек, скорчившийся у столба посреди языков пламени.

– На что это ты уставился?– Аннализа проворно выхватила книгу и изучила название на корешке.– Compendium Maleficarum[2]… какое старье. – Легким движением она швырнула том так далеко, что он как будто растворился в мерцании кристаллов. Затем встала, подбоченившись, и я мельком увидел ее серые панталоны. – Ну что? Идем?

Я последовал за Аннализой, которая распахнула окно и спрыгнула в раскинувшийся снаружи одичалый сад. В ярком послеполуденном свете я увидел среди клумб новые нагромождения кристаллов, плотную пену, рядом с которой покачивались крупные хризантемы и цвели розы. Аннализа сорвала персик с ветки дерева, похожего на сверкающий белый зонтик. Ударив покрытым коркой фруктом о красную кирпичную стену, она расколола его, как орех, и бросила мне. Я откусил кусочек, и сок залил ладонь.

– Из книг можно узнать много интересного, не сходя с места, – как ни в чем не бывало заявила Аннализа, когда мы уселись на лужайке рядом с посеребренной глыбой фонтана. – То есть я могу рассказать тебе о городке, где ты живешь… как бишь его…

– …Брейсбридж…

– …почерпнув из книг больше, чем ты когда-либо узнаешь, просто находясь там.

Я пожал плечами, ковыряя пестреющую маргаритками траву.

– Ну и, конечно, о других вещах, которыми люди занимаются. – Аннализа обхватила руками колени. – Я имею в виду мужчин и женщин. Когда они хотят потереться друг о друга и завести малышей.

– Я про это все-все знаю. Впрочем, – уступил я, – рассказывай, если хочешь.

– Ну что ж… – Аннализа оперлась на локти и посмотрела на небо; ее волосы теперь ниспадали бледным золотом, почти как пена, а платье приблизилось к белизне. Тема разговора ее совершенно не смущала, и вместе с тем она явно считала, что известные ей факты заслуживают того, чтобы ими поделиться. Наблюдая за Аннализой, пока она говорила, я предположил, что она не может быть полностью отрезана от мира в этом особняке. Но посреди блестящей травы, под сияющими окнами бородавчатого особняка, рассказ Аннализы об акте человеческого размножения вошел в причудливый резонанс с позаимствованными из книг словесами на каком-то сложнейшем языке, и я возжелал, чтобы время, которое мы провели вместе, так и осталось абсолютно уникальным опытом.

– Затем labia minora[3]… Далее corpora cavernosa[4] набухают… Одновременно прикрепляясь к гладким…

Я слушал, искренне поглощенный звучанием этих длинных, красивых, витиеватых выражений, демонстрирующих, что взрослые жители Брейсбриджа – не говоря уже о моих собственных родителях – совершают ритуалы куда более экзотичные, чем я мог себе вообразить. Аннализа чуть запыхалась; ее высокий голос звучал с особенным, личным выговором, не свойственным конкретному времени или месту.

– И, разумеется, зигота…

Пока Аннализа говорила, подставив лицо солнечным лучам подле фонтана, чьи взметнувшиеся и застывшие струи искрились, тускло-белая бретелька платья соскользнула с ее плеча. Ее кожа, с виду почти чистая, была покрыта золотистыми волосками. Аннализа замолчала. Устремила на меня долгий взгляд, потом моргнула и резким жестом поправила бретельку. Вскочила и пошла через сад на склоне, к тому месту, где за искореженными перилами простирался крутой спуск. Я поспешил вниз следом за ней, хватаясь за ветки и прыгая с камня на корень.

– Так было не всегда, – провозгласила Аннализа, когда я с шумом ее догнал. – Раньше здесь жило множество людей. Вероятно, побольше, чем в Брейсбридже…

И действительно, ниже особняка на берегу реки когда-то располагалась деревня, которая теперь наполовину утонула в машинном льду: бугристые крыши просели или провалились, двери и окна заволокло кристаллами, дорожки покрылись волнами пены. У нас под ногами хрустело и позвякивало. Мы поднялись к руинам церкви, чей шпиль обвалился и лежал среди перекошенных надгробий – этакий длинный хвост, покрытый кристаллической коркой, словно блестящей чешуей. Здесь оказалось холоднее и темнее, уже ощущались первые признаки зимы. Но будет славно, решил я, внезапно заглянув в будущее, пока Аннализа перелезала через останки церковной стены, мельком демонстрируя белые бедра, если Брейсбридж однажды станет таким же – застывшим во времени, изукрашенным машинным льдом.

– Ты ведь не боишься? – спросила она меня.

– Нет. Конечно нет. С какой стати?

У подножия прибрежного склона, недалеко от реки, кристаллы вздымались, образуя причудливые завитки и выступы, а также хрупкие преграды, которые росли от края земли, как прихваченные морозом водоросли, и вода пробивалась через них с шипением. Мы подошли к неподвижному водяному колесу старой мельницы, которое все еще выступало из застывших шлюзовых вод. Пробрались через разрушенные балки в потрескивающую топь, которая окружала мельницу, то и дело поглядывая на сланцевую кровлю и умолкшее колесо. Если бы не лежащий всюду причудливый иней, пейзаж был весьма похож на те места на Рейнхарроу, где попадались старые эфирные двигатели. Слоевища древних водорослей, заточенных в стеклянистой воде, развертывались веерами, плотными, непроницаемо черными волнами. Здесь ощущался гнет минувшего. В период Второго индустриального века, когда эта мельница процветала, эфир еще можно было добывать из верхних слоев земли и двигатели в основном устанавливали на виду, как и в любом другом производственном процессе. На протяжении восьми-девяти десятков лет деревни вроде этой бурно развивались, прирастали камень за камнем и крыша за крышей, хоронили мертвецов и растили младенцев, пока не оказалось, что все эти поселения слишком отдаленные, чтобы до них можно было добраться по новым железным дорогам, и находятся чересчур высоко, чтобы их охватила сеть каналов. А потом залежи эфира начали истощаться. Какое-то время водяное колесо еще вращалось, пока молодежь покидала деревню, отправляясь зарабатывать себе на жизнь в большие города, Шеффилд и Престон, а гильдейцы изо всех сил старались поддерживать устаревшую машинерию в рабочем состоянии, используя все больше добытого эфира, оставляя все меньше для продажи.

Мы пошли обратно – вверх по склону, сквозь заросли, карабкаясь через шуршащие наплывы кристаллов; потом миновали деревню и в конце концов вернулись в сверкающий сад при особняке. Когда я смотрел на него с такого ракурса, стоя у застывшей пены фонтана, размеры дома и масштаб разрушений поражали еще сильнее. Мы побрели внутрь, где в сгущающихся сумерках принялись без удовольствия кататься по полу и ударять в гонг в пустых коридорах – сбивать наросшие сталактиты, которые исчезали с тихим шорохом осыпающейся стеклянной крошки. Аннализа провела меня по жутковатым коридорам в большую полутемную комнату. Ее окна заволокло машинным льдом, и тот скудный свет, который они пропускали, озарял единственный предмет обстановки, настолько побелевший и бесформенный, что мне на миг показалось, будто он целиком состоит изо льда. Но когда Аннализа взялась за крышку фортепиано, та поддалась легко и таившиеся под нею клавиши оказались неповрежденными.

– Ты умеешь играть? – спросил я.

Она ответила россыпью нот.

– Скажи, Роберт… – Еще ноты. – На что похож Брейсбридж?

Я облизнул губы. С чего начать? Как закончить?

– Ну… Там есть такой звук, такое ощущение. В смысле, от эфирных двигателей. И мы живем в доме, который стоит в ряду таких же домов. Их много, этих рядов… Моя мать… то есть мой отец, он…

Опять зазвучало фортепиано.

– Я имею в виду, каким его видишь ты?

Я призадумался. В комнате стало тихо.

– Э-э… – Я пожал плечами.

– Ты бы предпочел остаться здесь, с Мисси? – Аннализа превратилась в смутный силуэт. Как будто исчезла. Стала тенью, которая продолжала таять. – Ты бы предпочел стать мной?

– Аннализа, я ведь даже не знаю, кто ты.

Она усмехнулась. Тихо и горько, не очень-то весело – так мог бы усмехнуться кто-то гораздо старше. Ее пальцы вновь погладили клавиши. От потревоженных струн взметнулась искрящаяся пыль.

– На самом деле я очень рад, что оказался здесь, – сказал я.

– М-м-м… – Аннализа что-то напевала себе под нос, едва ли слушая.

– Теперь я знаю, что такие, как ты, не всегда попадают в Норталлертон.

Она с грохотом захлопнула крышку.

– Кажется, тебе пора вернуться к маме.

Я поспешил следом за Аннализой по коридорам и лестницам. В кабинете мистрис Саммертон растения были задрапированы тяжелым табачным дымом. Похоже, моя мать и хозяйка особняка уже давно сидели молча.

– Нам действительно пора идти. – Моя мать медленно поднялась из кресла. По блестящим дорожкам на щеках я понял, что она плакала. – Видите ли, скоро последний поезд…

– Конечно, конечно… – мистрис Саммертон тоже встала, улыбаясь и сверкая очками, и нас с мамой вывели из комнаты обратно в просторный главный коридор, где машинный лед, тускло светящийся изнутри, все еще мерцал и искрился в дверных проемах. Я поискал взглядом Аннализу, но она уже исчезла.

Две женщины – моя сутулая мать и маленькая мистрис Саммертон, такая же странная и живая, как сам дом, – посмотрели друг на друга с расстояния, обусловленного их совершенно непохожими жизнями. Затем мистрис Саммертон совершила поступок, который в те времена холодной сдержанности был редким даже среди членов одной семьи: она шагнула вперед и обняла мою мать тонкими смуглыми руками. В каком-то смысле я был потрясен этими объятиями не меньше, чем прочими событиями волшебного четырехсменника. И мне показалось, что два силуэта слились; или, точнее, мистрис Саммертон вобрала в себя мою мать, на мгновение сделавшись огромной и взмахнув крыльями во всю ширь коридора.

– Вот так… – мистрис Саммертон отступила и протянула руку, коснулась лба моей матери, что-то пробормотала – непостижимые слова звенели от скрытой силы, и прозвучали они быстро и отчетливо, как гильдейское заклинание. Потом она повернулась и устремила на меня пристальный взгляд сквозь очки, в которых клубился свет.

– Ты должен заботиться о своей матери, – сказала она, хотя ее губы едва шевелились. «Я чувствую в тебе силу, Роберт. И надежду. Храни эту надежду, Роберт. Храни ее так долго, как только сможешь… Ты сделаешь это для меня?»

Я кивнул.

Мистрис Саммертон улыбнулась. Ее странный взгляд пронзил меня насквозь.

– До свидания.

Я оглянулся на особняк, когда мы с мамой шли прочь по белой подъездной дорожке. Кристаллические наросты теперь источали медовое, сумеречное сияние. А над ними проступали звезды. Одна, мерцавшая впереди, на западном краю неба, была насыщенного темно-красного цвета.

Мама схватила меня за руку.

– Не рассказывай Бет или своему отцу о сегодняшнем дне, – пробормотала она. – Ты же знаешь, какой он…

Я кивнул, думая о словах мистрис Саммертон.

– И возьми корзину… ума не приложу, почему я должна тащить ее всю дорогу!

Я взял пустую корзину для пикника, и мы с мамой поспешили на полустанок Таттон, чтобы успеть на последний поезд.

V

Мы влачили в Кони-Маунде трудное и унылое существование, и к тому же я разрывался между минувшими и грядущими чудесами, так что мама могла и не просить о том, чтобы я никому не говорил про наш визит в Редхаус. Как и следовало ожидать, я преисполнился решимости сохранить в тайне часть мира, принадлежащую мне одному и к тому же лежащую за пределами Брейсбриджа. Итак, я нес свою ношу – вместе с яркими образами того дня, Аннализой и мистрис Саммертон, – в молчании, пусть даже во время блужданий по городку моя голова трещала от вопросов, которые меня прежде не тревожили.

В нижнем городе, на рыночной площади Брейсбриджа, я отыскал участок примечательно потрескавшейся и выветренной старой мостовой, где когда-то стояли колодки, а еще раньше, во время хаотичного Первого века, там могли сжигать подменышей, поскольку еще не умели их усмирять и ловить. Роясь в книжных шкафах городской библиотеки, шмыгая носом над тронутыми плесенью страницами, я искал на букву «Б» Белозлату и бунт, на «Н» – нечестивый и на «П» – подменыша. Но что же такое «подменыш»? Все разговоры о зеленых фургонах, Норталлертоне, троллях, скисающем молоке и съеденных младенцах казались не более чем сплетнями за заборами Кони-Маунда. Однако на верхней полке в углу библиотеки – такой тусклой, промозглой и никем не посещаемой, что ее полумрак казался плотным, хоть ножом режь, – я раздобыл том с вытисненным на обложке крестом под буквой «П» и открыл его.

Оказалось очень похоже на одну из тех книг, что я видел в Редхаусе, но с расплывчатыми фотографиями цвета никотиновых пятен посреди текста, расположенного длинными колонками. Бугристая и слизняковая плоть, а также белая и распухшая. Лица в трещинах, как на старой краске. Конечности с ниспадающими складками перепонок.

– Что это ты разглядываешь?

Это был мастер-библиотекарь Китчум, полуслепой и настолько упертый в своей безграмотности, что его назначение на подобную должность трудно было воспринять иначе, как чью-то дурацкую шутку. Сыпля ругательствами, он выдернул книгу и выгнал меня под дождь.

Но мне еще столько всего хотелось узнать. И вот, спустя три сменницы, в серый и непростительно заурядный девятисменник, я решил вернуться в Редхаус. Покинул дом в обычное время, неся свой школьный ранец, затем свернул в нижний город и миновал его, топча капустные листья на окраинных запущенных огородах, пересек Уитибрук-роуд и двинулся вдоль путей, огибающих Рейнхарроу, добрался до места, где та самая одинокая железнодорожная ветка ныряла в вересковые пустоши. Я устало брел под тусклыми петлями телеграфа навстречу порывистому ветру, и было уже за полдень, когда мне открылась тропа через седеющий вереск рядом со старым карьером. Позднеосеннее солнце зловеще приблизилось к горизонту к тому моменту, когда я вошел в лес, за которым простиралась поляна, где мы с мамой устроили пикник. Хотя деревья недавно сбросили листву, дорожка делалась все темнее по мере того, как я спускался, утопая в зарослях терновника и остролиста. Продираясь сквозь подлесок, растеряв уверенность, что иду по какой бы то ни было тропе, я запаниковал. Я побежал, задыхаясь. Затем, когда я уже был уверен, что окончательно заблудился, лес внезапно смилостивился надо мной, и я обнаружил, что снова стою на краю вересковой пустоши. Сгущалась темнота, и сероватая стежка вела обратно к пустой платформе полустанка Таттон. Я с благодарностью согласился на этот путь побега и потрусил домой вдоль путей, останавливаясь только для того, чтобы унять колотье в боку. Слабо светились телеграфные столбы, передавая сообщения куда-то далеко, а в недостижимых небесных высях гроздьями и вереницами мерцали звезды. Одна, зовущая к Кони-Маунду, была красной.

Уставший, испуганный и разочарованный, я следовал вдоль тусклых цепочек газовых фонарей нижнего города и молочного дивосвета пробуждающих бассейнов, мимо церкви Святого Уилфреда и по знакомым улицам, ведущим вверх по склону. Булыжники были мокрыми, на каждом поблескивала искра – отражение красной звезды. Дома чернели во тьме. Вокруг царила тишина. Затем я услышал вопль, и у меня похолодело в груди. Звук был такой, словно когти скребли по поверхности ночи. Из переулка напротив донесся шум, и там появился темный силуэт. В глазах незнакомца отражались те же красные искры, что и на булыжниках, а воздух вокруг него как будто посерел и начал мерцать. Ночь сжалась, пульсируя. В тот момент я был уверен, что сам дьявол решил прогуляться по Кони-Маунду или, по крайней мере, Старина Джек, невероятно постаревший и страдающий, но все-таки живой, явился, чтобы забрать меня. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Расправив свои лохмотья, существо заковыляло в мою сторону. И я сбежал. Я стоял, прислонившись к калитке нашего заднего двора, и все никак не мог отдышаться, когда меня осенило: я мельком увидел Человека-Картошку, только и всего. Это же, в конце концов, его излюбленное время года.

– Ты опоздал.

Моя сестра Бет едва взглянула на меня, когда я плюхнулся на пол перед кухонной плитой. Со стуком поставила на стол засохший ужин, пока я снимал ботинки. Я изучил щербатую тарелку. Ломтик сморщенного бекона. Несколько волокнистых кусочков моретофеля, извечного спасителя бедняков. Даже ломтика хлеба не было.

– Где мама?

– Наверху.

Взгляд Бет пресек дальнейшие вопросы. На ней не было фартука чернильного цвета, который сестра обычно носила в те дни, когда работала в школе. Ковыряясь в еде, я попытался вспомнить, случилось ли этим утром что-нибудь необычное, не считая моей собственной озабоченности тайными планами.

– Можно мне подняться и повидаться с ней?

Бет прикусила губу. Ее широкое розовощекое лицо обрамляли черные, блестящие, небрежно подстриженные волосы.

– Когда закончишь есть.

Вскоре после этого пришел с работы отец и сразу отправился наверх, не потрудившись умыться. Сверху донесся стук его подбитых гвоздями башмаков, потом – скрежет ножек стула по полу. Он что-то спросил, и, возможно, мать тихо ответила.

Огонь в плите шипел и потрескивал. Звуки из соседних домов – гремели кастрюли, открывались и закрывались двери, люди разговаривали – волнами накатывали сквозь тонкие стены. Редхаус казался дальше, чем когда-либо. Отец спустился и покачал головой, увидев засохшую еду, предложенную Бет. Сгорбившись в кресле, закурил сигарету и смотрел на нее, пока на пол не упал червячок из пепла. Теперь над нами было тихо. Незаметно приближался вечер. Я пошел в судомойню вымыть тарелку, затем прокрался вверх по лестнице на цыпочках, страдая от свежих мозолей. Я изо всех сил старался не шуметь, но производил ровно такой же скрип и скрежет, как обычно. Лестничная площадка покачивалась в свете лампы, падавшем из маминой комнаты. Я не хотел входить – я лишь хотел добраться до своей постели на чердаке и покончить с этим днем – и попробовал прошмыгнуть мимо полуоткрытой двери.

– Роберт?

Я замер. Пол снова скрипнул.

– Это ты, Роберт. Входи…

Мама выглядела, в целом, как всегда: она полулежала, опираясь на дополнительную подушку, одетая в свою лучшую ночную рубашку. Ее взгляд метнулся к теням, сгустившимся в углах комнаты, затем снова ко мне.

– Ты выглядишь усталым, Роберт. У тебя на щеке царапина. И от тебя… по-другому пахнет. Где ты был?

Я пожал плечами.

– Да как всегда…

Ее руки лежали поверх одеяла, тонкие и изящные, как птичьи лапки. Правая вцепилась в ткань, медленно сжимая и ослабляя хватку. ШШШ… БУМ! Ритмичные движения прекратились, когда она поняла, что я наблюдаю. У меня волосы встали дыбом.

– Ну ладно, тебе пора спать.

Она слегка наклонила голову, подставляя щеку. Ее кожа была тонкой и горячей.

В Кони-Маунд пришла очередная зима, и внезапный мамин недуг стал в некотором смысле нормой. Мама постепенно отказалась от всех своих подработок. Денег не хватало, и Бет, на которую свалилось много дополнительных дел, провалила экзамен в Гильдию младших преподавателей. После долгих часов леденящего душу гнева отцу удалось заполнить необходимые бланки для подачи заявления в фонд помощи нуждающимся, учрежденный Гильдией инструментальщиков, и ему выдали чек. Какой бы скудной ни была сумма, ее хватало на редкие визиты облаченного в черный сюртук вестника смерти и неопределенности, мастера из Гильдии врачей. Я наблюдал, как доктор роется в саквояже, звякая склянками; его стальные очки и лысина блестели, отражая свет бесполезных зелий и бессмысленных заклинаний, а потом он прибегал к дренажам и припаркам, от которых мать всегда делалась отекшей и раздражительной.

Но бывало и так, что, когда я возвращался домой, она еще не лежала в постели, а сидела у камина в гостиной, укутав одним одеялом ноги, а другим – плечи, которые теперь казались чересчур узкими и высокими. Иногда она даже вставала и бродила по дому, пыталась вопреки протестам Бет заняться какой-нибудь домашней работой, которой якобы пренебрегли. Она и в лучшие времена была довольно неуклюжей, но я помню, как однажды вечером, вскоре после первых снегопадов, пришел и застал мать стоящей за кухонным столом и пытающейся разбить яйца в миску. Вокруг валялась россыпь раздавленных скорлупок, с маминых пальцев стекали желтки и белки, поблескивая в смутных сумерках, которые теперь, похоже, всегда ее окружали, словно она превращалась в сновидение. Следующим вечером я как мог оттягивал возвращение домой. В тот год, той зимой, я много раз так поступал.

VI

Надвигалась середина зимы. Выпало еще больше снега, ледяной дождь покрыл окрестности глянцем, и однажды холодным декабрьским полусменником отец взял меня с собой в «Модингли и Клотсон». Другие гильдейцы со смутно знакомыми лицами присоединились к нам, пока мы шли по открытым угольным складам и подъездным путям, их кожаные сумки с инструментами болтались, а башмаки топтали вновь заледеневшую грязь. Черный вход на фабрику оказался совсем не похожим на парадные двери здания администрации, куда меня иной раз посылали за жалованьем, с их керамическим фризом, изображающим Провидение и Милосердие. «Тот самый паренек, ага? Ты, значит, присматриваешь за своей бедной матушкой?» Мужчины задавали мне вопросы, явно не рассчитывая на ответ. «Ты пришел, чтобы тебе тут все показали, да?» И тут же реплика в сторону: «Ишь, какой тихий паршивец».

Труженики, которые делили между собой так называемый Восточный ярус, принадлежали к разным гильдиям. Среди них были молотобойцы, в прошлом кузнецы, сталевары и гальваники, металловеды, чьи руки иногда чернели и покрывались струпьями, машинисты и отделочники с отсутствующими пальцами; все они были связаны друг с другом процессами, которые бригадиры и администраторы, сами члены других гильдий или представители более высоких уровней тех же самых организаций, стремились контролировать и сдерживать. Все было устроено сложным и загадочным образом, с освященными традицией встречами в определенное время, загадочными наградами, пространствами среди технических площадок, где принадлежащие к тому или иному виду могли пообедать или повесить пальто, но в целом обстановка выглядела – как я потрясенно осознал в тот самый момент, когда отец засучил рукава и повернул рукоять, запуская шестерни внутри своей грубой железной машины, – еще более мерзко и хаотично, чем царящая на моем школьном дворе. Голоса мужчин становились громче, когда они читали нараспев заклинания или сыпали ругательствами, перекрикивая грохот и вой механизмов. Они относились к своему занятию со смесью гордости и презрения, вытряхивая из жестянок грязное масло или совершая причудливые контрольные пассы, когда какой-нибудь шкив начинал болтаться или металлическая стойка грозила лопнуть. Несколько безгильдейцев-мизеров подметали полы, прихлопывали драконьих вшей и убирали металлическую стружку. Им доставались плевки, тычки и брызги смазки.

Начальник моего отца, старшмастер по фамилии Стропкок с остренькой крысиной физиономией и набором ручек в верхнем кармане коричневой робы, подошел и что-то сказал сквозь шум – я прочитал по губам, что он вроде бы предлагает показать мне окрестности. Потом этот Стропкок потащил меня, чуть ли не волоком, по грязным коридорам, где располагались конторы различных малых гильдий. Распахнув одну из дверей, он втолкнул меня в полутемный кабинет, заставленный полуоткрытыми картотечными шкафами, свернутыми в рулон планами, позеленевшими кружками, потускневшими трофеями.

– Значит, мы будем видеться с тобой гораздо чаще, а, малец? – сказал он, слегка запыхавшись.

Я пожал плечами.

– А ты у нас наглый маленький ублюдок, да?

Я снова пожал плечами.

Он закурил сигарету и бросил спичку мне за спину.

– Вот скажи, с чего ты взял, будто пацан вроде тебя годен для Малой гильдии инструментальщиков? Папаша твой был негоден. Я бы сказал, ему чертовски повезло, что удалось тут зацепиться.

Я просто стоял и смотрел на Стропкока. На самом деле меня его слова не слишком встревожили. Полагаю, если бы мне хватило сообразительности, я мог бы ему врезать и покончить со своими шансами когда-либо вступить в Малую гильдию инструментальщиков. Ничтожества, застрявшие на бессмысленных должностях с минимальной властью, неизменно хуже всех. Он харкнул и на миг задумался, не плюнуть ли в меня, но потом сглотнул, затушил сигарету и обошел свой стол, направляясь к какой-то угловатой штуковине, накрытой испачканной маслом простыней. Сдернул ткань. Я увидел рогатое кормило из эфирированной латуни. Я слышал об этих штуках, видел их мельком на выставках, которые устраивали гильдии, но никогда не оказывался так близко. Кормило, выращенное из эфирированной латуни, было высотой около полутора футов и больше всего смахивало на ободранный ветром небольшой пень с сучьями. Старшмастер Стропкок погладил кончик одного из роговидных отростков пальцами в никотиновых пятнах. Его веки затрепетали. На мгновение глазные яблоки закатились так, что я увидел лишь белки, но потом он пришел в себя.

– Знаешь, что это?

Я кивнул.

– Это, сынок, мои глаза и уши. Позже, когда ты сюда придешь уже всерьез и будешь горбатиться до боли в спине, волдырей на ладонях и геморроя в заднице, а твоя маленькая башка заболит от шума, – так вот, позже, когда увидишь, как другие парни из какой-нибудь мелкотравчатой гильдии тайком устраивают себе внеочередной перерыв, вспомни меня. Глаза и уши, сынок, просто помни. Глаза и уши. Это тебе не школа. Мы не учительницы, цацкаться не будем.

Он шагнул назад. Смешно сказать, но все выглядело так, словно старшмастер приглашал меня прикоснуться к кормилу.

– Это единственный шанс, малец. Хватай, пока дают.

Прошмыгнув между столом и Стропкоком, не давая ему возможности передумать, я дотронулся до одного из толстых латунных шипов. На ощупь он был гладким, теплым и слегка жирным, как дверная ручка, которой часто пользуются. Затем моя плоть как будто прилипла, сплавилась с кормилом. И я почувствовал, как фабрика вливается в меня через оплетающие ее телеграфные провода; я впервые в жизни испытал нечто подобное. Шум, труд, множество жизней. «Модингли и Клотсон». ШШШ… БУМ! Колоссальное средоточие усилий, благодаря которому эфир извлекали из земли. Меня захватило и понесло. Провода, телеграфы, рельсы. Голова закружилась, я возликовал. Совсем как мои ночные путешествия во сне! Меня несло во все стороны разом, причем в реальном мире. Холмы, фермы и долины, и фабрики, фабрики, фабрики. Кирпич к кирпичу и камень к камню, армированные, скрепленные, рифленые. И плоть к плоти в придачу. Великая гора человеческих стремлений. Кость скрежещет о кость, дни сменяют друг друга в бесконечной череде веков. И кое-что еще. Нечто темнее самой тьмы, обладающее невообразимым могуществом, но все же неуклонно набирающее силу…

От отданного шепотом приказа моя рука дернулась в сторону, будто меня ударили.

– Хватит, малый! Не жадничай… – Простыня в пятнах масла опустилась на прежнее место. – Просто не забывай, ага? – Стропкок закатал рукава робы, расстегнул грязную манжету рубашки. – Видишь это, м-м? – Синяки закатного цвета покрывали его ладони, извивы достигали выпуклого пупка Отметины. – Смотри сюда, малец, смотри. Следы кормила. Никогда, черт тебя дери, не забывай о них.

Я с гудящей головой проследовал за старшмастером Стропкоком обратно по коридорам и через широкий двор, пересеченный шипящими трубами под давлением. Я плелся вверх по лязгающей наружной лестнице, как вдруг ткнулся носом в лоснящиеся на заднице штаны своего проводника, который на полпути застыл столбом.

– Старшмастер Стропкок! – воскликнул со странным выговором кто-то выше нас. – Ну и как наши дела этим не слишком славным утром?

– Более-менее, сэр.

Стропкок попятился вниз по лестнице, увлекая меня за собой.

– Спасибо! Весьма признателен, – продолжил тот же голос. – Кто это тут у нас?

Стропкок подвинулся, и крупный мужчина с пышными бакенбардами и копной рыжеватых волос, одетый в коричневый шерстяной костюм, уставился на меня.

– Просто парнишка одного из работников, я ему показываю, как тут все устроено. – Потом мой проводник наклонился и прибавил громким шепотом: – Это, сынок, грандмастер Харрат собственной персоной.

Судя по всему, персона была чересчур важная, чтобы представиться самостоятельно.

– И как тебе фабрика? – спросил грандмастер Харрат.

– Она… – я окинул взглядом грязные здания. – Большая.

Старшмастер Стропкок тяжело вздохнул.

– Сынок Борроуза, что с него возьмешь.

Однако грандмастер Харрат рассмеялся.

– А знаешь, Рональд, я заберу юного мастера Борроуза и сам ему все покажу.

– Но…

– Возражений нет? Я правильно понимаю, что нет? – Грандмастер Харрат положил руку мне на плечо и повел через двор, не давая старшмастеру Стропкоку ни малейшего шанса ответить. – Как тебя зовут? – спросил он поразительно мягким, почти заискивающим тоном.

– Роберт, сэр.

– Зови меня просто Том. Ты же еще не работаешь в «Модингли и Клотсон», и в гильдию тебя пока не приняли, верно? Так что не надо формальностей, ладненько? Мы можем быть просто друзьями…

Рука, которая все еще лежала на моем плече, нежно сжала его. «Том» – до чего же нелепое предложение. Я ни разу не подумал о нем, как о «просто Томе». Он навсегда остался грандмастером Харратом.

Мы прошли через несколько дверей и попали в более благоустроенные коридоры и комнаты, где работники занимались специализированным трудом. Вокруг станков забегали смотрители, спеша приветствовать грандмастера Харрата. Склоняясь над верстаками, задевая мою руку обтянутыми шелком пуговицами жилета, он подбадривал гильдейцев, выполняющих сложную работу. Он поговорил с хозяином фамильяра на Западном ярусе, и гильдеец, издав неслышный свист, призвал своего подопечного из лабиринта шестерней, что вращались у нас над головой. Мех бедного зверька был испачкан в машинном масле, и у него отсутствовали кончики нескольких пальцев на задних лапах. Фамильяр вяло облизнулся, а потом одарил меня пристальным и печальным взглядом мудрых глаз на без малого человеческом лице. Здесь, вдали от своего дома в тропических джунглях сказочной Африки, он выглядел почти таким же потерянным, каким себя чувствовал я.

– Твой отец работает на Восточном ярусе, не так ли? – сказал грандмастер Харрат, заказав мне большой кусок шоколадного торта в отделанной плиткой изысканной столовой для высшего руководства. – Он слесарь-инструментальщик… А твоя мать раньше работала в покрасочном цехе?

Я кивнул, не переставая жевать; мой рот наполнился бисквитом и слюной, а сам я – безграничным изумлением ввиду того, что он слышал про нас, Борроузов. Потом я рискнул спросить, знаком ли грандмастер Харрат с мастерами Клотсоном и Модингли. Этот вопрос заставил его рассмеяться, как и почти все мои ремарки. Оказалось, оба давно в могиле. Фабрикой теперь владели так называемые акционеры, коими могли быть люди или, чаще всего, гильдии – а то и банки, где гильдии хранили свои деньги. Выпятив нижнюю губу, словно маленький мальчик, и насыпая себе в чай побольше сахара, грандмастер Харрат с сожалением признал, что он, как старший член Металловедческого отделения Великой гильдии естествоиспытателей, входит в нечто под названием «Общее собрание», которое, по-видимому, принимало судьбоносные для «Модингли и Клотсон» решения, хотя, откровенно говоря, эту часть своей работы он ненавидел. Приглядевшись к лицу грандмастера Харрата меж серебристых куполов солонки и перечницы, я осознал, что уже видел этого человека раньше: он обратил внимание на мою мать, выходя из дверей гильдейского дома в то утро, когда мы спешили на вокзал.

Меня отвели на Машинный ярус, где располагались двигатели, приводящие в движение эфирные поршни и большую часть прочих важных механизмов; они производили пережатый пар и движущую силу. Мы поглядели на гигантские железные котлы, гудящие и клокочущие, их эфирированные сочленения светились в жаркой полутьме от энергии, которую машины содержали и направляли. Я приостановился возле самого большого и древнего двигателя – меня ему как будто представили, – чей огромный, сочащийся влагой металлический корпус был покрыт ржавчиной и наростами машинного льда, похожими на ракушки. Мы смотрели на эту громадину с технического мостика и видели, как металловед – белый и тощий, совсем не похожий на своего черного и здоровенного подопечного – трудился в одних штанах со свисающими подтяжками, прикосновениями и командами принуждая машину выдерживать невероятные нагрузки.

– Этот двигатель здесь дольше, чем кто-либо из нас! – прокричал мне в ухо грандмастер Харрат. – Раньше у него был близнец, но это уже совсем другая история…

В центре Машинного яруса располагалась ось, приводившая в движение эфирные двигатели внизу. Она была даже толще и чернее, чем я себе воображал, а еще до того отполирована и смазана, что как будто почти не двигалась. Грандмастер Харрат завел меня в кабину лифта и потянул за рычаг, от чего пол яруса с грохотом поехал вверх. На какое-то время стало почти тихо, пока мы падали, а мимо скользили балки и телеграфные провода. Затем один конкретный звук затмил все и вся.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

Мои легкие работали, как кузнечные мехи, когда мы вышли из лифта в туннель. Грандмастер Харрат безмолвно указал путь, и мы прошли, пригибаясь, по лабиринту из влажного кирпича, освещенному редкими зарешеченными фонарями. Я несколько раз мельком увидел грубые механизмы, которые скрежетали и искрили. Неужели эфир и впрямь добывают в этой омерзительной норе? Прям здесь, где воздух негоден для дыхания, израненный камень содрогается, сама земля стонет и корчится. Мне требовались огромные усилия, чтобы сделать очередной шаг или моргнуть. Мы достигли чего-то вроде пещеры. На Центральном ярусе звуков не было, только бесконечные ритмичные конвульсии. Тройные массивные горизонтальные колонны эфирных двигателей колотились передо мною, перемещаясь по ложам из стали и бетона, и грандмастер Харрат повел меня мимо их мелькающих поршней к соединению с землей Брейсбриджа, так называемым оковам – прикрепленному к поверхности скалы огромному железному затвору размером с дом. От него простиралось темное переплетение машинного шелка, и двигатели подсоединялись с помощью замысловатой металлической хризалиды длиной в ярд, известной как «тенёта». Я окончательно сдался под натиском впечатлений. Там был свет и была тьма; я, наверное, оказался на грани обморока. Грандмастер Харрат, видимо, заметил мою внезапную бледность и повел обратно по туннелям, которые казались почти тихими, и мы остановились у дверей лифта, чьи шкивы с цепями начали вращаться. Поглядывая на влажные стены, я по-прежнему чувствовал тошноту и головокружение. Я заметил, что через определенные промежутки из стен торчат льдинки, словно кончики чьих-то протянутых в мольбе пальцев. Затем прибыл лифт.

Вернувшись на поверхность, мы прошли через какие-то дворы и двери, в конце концов оказавшись в большом помещении с высоким потолком, где весь шум фабрики внезапно стих. Я стоял, покачиваясь, ошеломленный прохладным полумраком. Молодые женщины сидели рядами, трудясь в зеленоватом эфирном мареве. Девочки из покрасочного цеха – и да, это были в основном девочки, коротавшие время между школой и деторождением, пока их руки и глаза еще годились для этой работы, требующей невероятной аккуратности, – слегка подталкивали друг друга локтями. Хихикали.

– Твоя мать, знаешь ли, когда-то здесь работала.

Я без труда вообразил, как мой отец вальяжной походкой направляется в этот цех под каким-нибудь пустяковым предлогом; бросив взгляд на свое отражение в бочке с водой, зачесывает волосы назад, а потом вторгается – и видит мою мать, чье лицо озаряет дивопламя шестерни или клапана, над которым она в тот момент трудилась.

Затем грандмастер Харрат отвел меня в собственный кабинет, окна которого выходили на забытый мир деревьев, газовых фонарей и возовиков. В камине теплился огонь. Пахло дровами из ивы и кожей.

– Итак, Роберт, – сказал он, закуривая сигару и выпуская клуб дыма, – ты все еще считаешь, что «Модингли и Клотсон» – крупная фабрика?

Я разглядывал книги, вазы и картины. Русалка сидела на камне, расчесывая волосы.

– И что ты думаешь об эфирных двигателях?

– Они… – Что я мог сказать? И тут меня осенило. – На стенах проступает машинный лед – не означает ли это, что запасы эфира почти исчерпаны?

Последовала пауза.

– Я думаю, Роберт, следует подождать, пока ты не станешь членом гильдии, прежде чем рассуждать на такие темы. Впрочем… – Положив сигару в хрустальную пепельницу, он открыл лежавшую на столе деревянную шкатулку – восхитительную, как мне показалось, в своей простоте. Вынул из нее стальное веретено и протянул мне, держа так, что острия впились в кончики его широких мягких пальцев. Веретено утолщалось в центре, и там поблескивало что-то бесцветное. – Машинный шелк, Роберт. Именно ему твой отец посвятил свою жизнь на Восточном ярусе «Модингли и Клотсон» – или, по крайней мере, созданию станков, делающих станки, которые в итоге производят машинный шелк. Моя жизнь отдана той же цели, ибо Гильдия естествоиспытателей обеспечивает чистую и эффективную добычу эфира.

Грандмастер Харрат ухватил нечто невидимое и взмахнул рукой. Тончайший отблеск каминного пламени повис в пустоте.

– Вперед. Коснись, но осторожно. Как будто… гладишь воображаемую кошку.

Субстанция неосязаемым ветром прошелестела сквозь мои пальцы.

– Не правда ли, странно, что эфир лучше распространяется через нечто столь чистое и хрупкое; через оковы к тенётам, а потом – через двигатели и все эти ярды камня, до самой поверхности земли? И, конечно, в самом шелке есть эфир – эфир, Роберт, для переноса эфира! – ты видишь, как он мерцает? Грандмастер Пейнсвика в действительности трудился всю жизнь именно над этим. А прочее… – Он взмахнул рукой, охватывая все, что находилось за стенами кабинета, обшитыми панелями. – Все это лишь движущая сила, давление. Да, переплетение машинного шелка в тенётах – это ключ…

Я кивнул.

– Конечно, эта конкретная катушка бесполезна, испорчена. – Грандмастер Харрат осторожно высвободил машинный шелк из моих пальцев и опять его смотал. – Всего-навсего демонстрационный образец… – Он положил веретено обратно в ящичек и снова взял сигару, с сожалением изучая остывший черный кончик. – И твой отец, ну да. Твой отец… – В этот момент раздался знакомый вой фабричного гудка, означающий, что смена закончилась. Это был полусменник, и работа на наружных ярусах завершалась в полдень. – И еще твоя мать. Ей лучше?

– Лучше? Я…

– Передай мои наилучшие пожелания. Мы все… – грандмастер Харрат призадумался, поджав толстые губы, и провел большим пальцем по своему прекрасному жилету, устремив взгляд в пустоту. – Мы все хотели бы, чтобы все сложилось иначе. Ты ей это скажешь? Что мы хотели бы, чтобы все сложилось иначе? – Он снова положил свои мягкие руки мне на плечи. – Ты передашь ей мои слова?

VII

В канун Рождества выпало еще больше снега. Над долиной клубились сгустившиеся тучи, и мужчины плелись домой пораньше, потому что дымоходы засорялись, а дворы заносило, и сгорбленные силуэты на ослепительно белом фоне казались негативами призраков. Магазины закрылись, по дорогам и железнодорожным путям было ни пройти, ни проехать. Брейсбридж отрезало от мира. Даже сирены, призывающие на работу, умолкли. Той ночью, пока я лежал на своем чердаке и трясся от холода, наблюдая, как окошко заполняется снегом, снаружи доносился лишь приглушенный, бесконечный шорох.

Рождественским утром я спустился на кухню, окоченелый от холода, с посиневшими пальцами, стуча зубами, и обнаружил, что огонь в плите не горит, хотя отец спал перед нею, верный привычке, появившейся с болезнью мамы. Он проснулся, кряхтя, мрачный и злой, безуспешно попытался набрать воды из замерзшего ведра, чтобы сгладить последствия вчерашних неумеренных возлияний в «Бактон Армс», и в конце концов принялся заново разжигать плиту, а Бет – готовить завтрак из тех скудных запасов, что остались. Так или иначе, мы все радовались предстоящему выходному дню.

Через пару часов я, пробравшись через сугробы к общественной пекарне в конце улицы, стоял рядом с сухим, восхитительным жаром старой печи с ее гладкими, выпуклыми кирпичами, пока соседи болтали, а малыши бегали снаружи, время от времени возвращаясь в слезах после какой-нибудь катастрофы, до такой степени испачканные в снегу, что их с трудом можно было узнать. Мне, как правило, поручали приносить жаркое по праздникам и в бессменники, и в целом я любил это занятие, в кои-то веки радовался приятельскому общению с соседями, к которому располагала жизнь в Кони-Маунде. Однако в этот раз мне улыбались и задавали сочувственные вопросы. Когда семейные посудины для запекания, источающие восхитительный аромат, достали из печи, я обнаружил, что в нашу добавили кусочки мяса, пастернака, колбаски и настоящий картофель. Я шел домой, взрезая снег, и прижимал к груди горячую форму, будто она была главной причиной моего гнева.

Бет застелила кухонный стол свежей скатертью и разложила веточки остролиста и ягоды на комоде. Пламя в очаге наконец-то разгорелось, пусть даже плюясь и пыхтя после ночи забвения, и отец уткнулся во вчерашнюю или позавчерашнюю газету, сложенную аккуратным квадратиком. Я заметил, сколько тарелок с приборами выложила Бет.

– А как же мама?

– Ой, она наверняка…

И тут сквозь тонкий потолок донесся звук. Глухой удар, вслед за которым по полу протащили что-то тяжелое. Пауза. Опять волочение. К нашему стыду, мы втроем просто таращились друг на друга, пока мама, спотыкаясь и еле передвигая ноги, спускалась по лестнице. Наконец она появилась в дверях, пошатываясь: кожа серая, лицо блестит от пота, волосы растрепались, голубые глаза сверкают. В поисках опоры она шарила по стенам руками, которые казались длиннее и тоньше.

– Я подумала, что раз сегодня такой день, стоит приложить усилия…

Отец и Бет запоздало подскочили к ней, помогли дойти до стола, усадили, словно куклу, на дополнительный стул, который притащил я, и подложили подушки для удобства. Пока отец точил семейный нож с рукоятью из камнекедра, рассыпая черно-белые искры, я заметил, что мама босая, ее ногти стали иссиня-черными, а Отметина на левом запястье превратилась в родимое пятно. Стуча половником, Бет разложила по тарелкам разнокалиберные кусочки овощей с чужих кухонь, а потом отец с громким шипением откупорил свою бутылочку эля. Тонкая струйка крови потекла из середины куска мяса, когда он принялся нарезать его ломтиками.

– Знаете, – сказала мама, – я тут размышляла, стоит ли покупать Роберту новое пальто, ведь мистрис Гроувз прошлым летом совершенно точно сказала, что у нее есть лишнее, которое ни один из ее детей почти не носил… – Ее голос сделался тоненьким и быстрым, чем-то напоминая звук, который раздавался при заточке ножа. – Я успела о многом подумать… – продолжила она. – Просто поразительно, что может прийти на ум… Помните, пару лет назад я спрашивала… Не то чтобы я собиралась диктовать вам, как дальше жить…

Мама ничего не ела, и ее рука ритмично дрожала, когда она пыталась выпить стакан талой воды. Затем она закашлялась, прикрывая рот своими жабьими лапками, и на пальцах повисли длинные струйки слизи. Это хрупкое и отвратительное создание, которое по мере наступления утренних сумерек как будто начало испускать собственное темное сияние из-под полупрозрачных, как мутное стекло, кожистых перепонок, больше не было моей матерью, и я ее за это возненавидел. В ярости мне захотелось что-нибудь разбить, пинком перевернуть стол, разломать мебель, обрушить стены мирской фальши, вцепившись в них ногтями.

Я ушел из дома, как только смог. Сугробы под тускнеющим небом теперь казались серыми, как грозовые тучи. В Брейсбридже наступила мертвенная тишина, погребальная тишина, рождественская тишина; его укрыли одеялом, подоткнули края и разгладили ткань; дома отрастили седые брови, деревья и кусты склонились под тяжестью огромных снежных гусениц. Я брел, засунув руки в карманы и выдыхая пар, неосознанно выбрав тот же маршрут, ведущий в нижний город, которым мы с мамой следовали так мало – или много – сменниц назад. Вот и церковь Святого Уилфреда, все такая же большая, приземистая и уродливая, запустившая в землю контрфорсы, будто когти, а за нею – ряды надгробий в волнующемся голубовато-белом море; дисциплинированные трупы терпеливо выстроились в ожидании воскрешения, различимые лишь по датам рождения и смерти, а также принадлежности к той или иной гильдии. Хай-стрит опустела. Дальше и ниже, у подножия холма, где под белым сиянием Рейнхарроу можно было по-настоящему утонуть в снегу, стихли шум и суета. Ворота в загоны ямозверей были закрыты на засовы и цепи, огромные животные превратились в тихие силуэты на соломенных подстилках.

Главный вход в «Модингли и Клотсон» был не освещен и безлюден, но за ним – там, где Уитибрук-роуд резко поворачивала на север – имелся еще один, возле которого снег даже сегодня подтаял и превратился в грязную жижу. Она поблескивала в дивоблеске прудов-отстойников, упавшие кусочки угля сверкали в свете фонарей, а само это место на фоне нетронутого снега казалось темной дырой. Где-то завыли злопсы. Я ощутил тяжесть на сердце. Мои ноги дрожали. Я теперь чувствовал его – чувствовал, как он поднимается ко мне сквозь землю, сквозь все сущее – ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! – этот гулкий, нескончаемый грохот.

Обратно я пошел другой дорогой, проскользнул вдоль берега Уити за открытыми складами, потом поднялся по улицам на краю верхнего города, где члены лучших малых гильдий и обычные гильдейцы обитали в прочных жилищах с толстыми стенами из настоящего кирпича. В окнах я видел детей, играющих в свете очага, семьи, собравшиеся у пианино. Достигнув Хай-стрит, я взглянул на гильдейские дома, которые устремлялись ввысь за оградами, чьи очертания смягчил снег. Окна светились. Едва осознавая, что делаю, я щурился на вывески, пока не отыскал здание Великой объединенной гильдии естествоиспытателей. Потянул за холодную как лед медную цепочку звонка, и она едва не содрала кожу с моих пальцев.

Мужчина с куриной грудью прищурился, разглядывая меня в скудном свете, льющемся из окон гильдейского дома, чья вершина терялась зимнем небе. Он был дворецким – я мало что знал о существах такой породы.

– Я пришел кое с кем повидаться. Его зовут грандмастер Харрат.

На лице дворецкого промелькнули сомнения. Впустить ли грязного сорванца или швырнуть вон в тот сугроб?

– Пожалуйста, подождите в вестибюле. Сперва вытрите ноги.

Оставляя за собой грязные снежные следы, я протопал внутрь и растерянно огляделся по сторонам, а дворецкий упорхнул прочь по паркетному полу вестибюля, где мерцали мягким светом лампы и повсюду виднелись невероятные украшения.

– Роберт! И именно сегодня! – Грандмастер Харрат поспешно вышел из дверей, раскинув руки, как будто собирался меня обнять. Его лицо было почти таким же красным, как жилет. – Какой приятный сюрприз!

– Извините…

– Нет-нет, Роберт! Я так рад, что ты потрудился заглянуть. Мне весьма понравилась наша дружеская беседа, состоявшаяся… когда бишь это было? Утром, не так уж давно. Время летит…

Он подвел меня к дивану в форме морской раковины. Оттуда я увидел за большими дверьми – теми, откуда он появился, – еще более просторную комнату с вереницей лиц, худых и толстых, старых и молодых, столь же разнообразных и оживленных, как толпа, изображенная на картине; вереница эта протянулась вдоль пейзажа из серебряных подносов, хрустальных графинов, полуразрушенных композиций из сладостей и цветов. Одно из лиц, заостренное, мрачное и безошибочно узнаваемое, принадлежало – я успел в этом убедиться до того, как он откинулся на спинку стула и затерялся в мельтешении, – старшмастеру Стропкоку.

– У нас традиция встречаться здесь по праздникам, во второй половине дня. Члены гильдии и несколько избранных друзей, хотя в этом году вследствие погоды остались свободные места. И все же… – грандмастер Харрат потер ладони. Разговоры в соседней комнате гремели, словно дождь по крыше. – Как дела дома, Роберт?

Сидя на скользком шелковом диване, я тупо уставился на него. После сегодняшних скитаний мне было невыносимо вспоминать об этом месте. Но брови грандмастера Харрата были все еще приподняты в ожидании ответа на, как ему казалось, простой вопрос. Его щеки в капельках пота почти дрожали. «Как дела дома…» Что я должен был сказать – что моя мать превращается в подменыша? В моей душе вздулся пузырь темной тоски, разрастаясь по мере того, как идея, о которой я раньше не думал, угрожала меня поглотить. Я поборол это чувство. Мои глаза остались сухими. Я смотрел гильдейцу в лицо, пока он не отвернулся.

– Все в порядке, – сказал я.

– Рад слышать, Роберт. И вот что я тебе скажу – ты умный парень, и меня искренне восхищает то, как бесстрашно ты сюда пришел. К тому же сегодня. Я бы хотел, чтобы мы снова встретились, когда у меня будет больше времени. Я живу на Улместер-стрит. Буквально за углом. – Он встал и порылся в карманах. – Вот моя визитка…

Я взял бумажку. Чернила не размазались. Визитку украшали символы его гильдии.

– Возможно, в следующую сменницу… в полусменник, после полудня. Как тебе такой вариант? Мы с тобой могли бы узнать друг друга получше, и это будет наш общий секрет.

Не зная, что еще сделать или сказать, я кивнул.

– И пока ты не ушел, Роберт. Пока ты не ушел… – Грандмастер Харрат надул щеки. Встал, подошел к высокому кувшину, оплетенному нарисованными цветами и катайскими драконами, поднял крышку и достал что-то круглое. – Возьми это. Так, ерунда! Просто шоколад. Ну что, увидимся? Как договорились. Как и решили?..

Дворецкий вернулся, и меня вывели из гильдейского дома с тяжелым шариком в одной руке и визиткой грандмастера Харрата в другой. Я развернул золотую фольгу и начал поедать конфету, а потом сообразил, что на ней были изображены береговые линии, реки, горы. Но к тому моменту я был чересчур голоден, чтобы меня это остановило. Я съел целый мир и, добравшись до Брикъярд-роу, почувствовал головокружение и сытость. Наш дом в ряду себе подобных выглядел темным и пустым. Я одолел переулок, раскидывая снег на каждом шагу, и вошел через заднюю дверь, открыв ее привычным способом – пнул, потом потянул. Кто-то притушил лампу; у меня под ногами загремели расшатанные плитки. На кухне свет исходил только от плиты. Отец дремал возле шеренги пивных бутылок.

– Где, черт тебя дери, ты шлялся столько времени?

– Просто гулял. Нигде.

– Придержи язык! Не смей…

Но он был слишком усталым и пьяным, чтобы выбраться из теплого кресла. Я скинул ботинки и отправился наверх. Подле маминой комнаты ночная тьма казалась гуще. Я услышал ее дыхание – а-а-а, а-а-а, ритмичный звук, выражающий безграничное изумление, – и почувствовал, что она прислушивается, пусть и не зовет меня по имени. Внутри все сжалось, и вместо того, чтобы как обычно прошмыгнуть мимо и лечь в постель, я против собственной воли толкнул скрипучую дверь.

– Где ты был? Я слышала крики…

– Просто гулял.

– От тебя пахнет шоколадом.

Золотистая обертка все еще хрустела в моем кармане.

– Кое-что нашел.

Я стоял, и мой взгляд блуждал вокруг кровати. Хотя ночь была тихая, огонь в очаге едва теплился, как будто ему мешал ветер, наполняя комнату маревом с запахом сажи. Все казалось чересчур просторным, чересчур темным, пахло ночным горшком, угольным дымом, розовой водой. Но мама привела себя в порядок, как могла: сидела, укрытая чистыми простынями, с подушками за спиной.

– Прости, что так вышло с обедом, Роберт. Я вела себя…

– Не надо…

– Я просто хотела, чтобы этот день был особенным. Я знаю, что в последнее время нам пришлось нелегко. Мы утратили надежду.

– Да ладно. Все нормально.

– А еще от тебя пахнет теплыми комнатами, Роберт. – Ее ноздри затрепетали. – И вкусной едой, фруктами, камином, хорошей компанией… Почти как летом. Иди сюда.

Я медленно обошел кровать, борясь с подступающей паникой.

– Ты заглядываешь ко мне не так часто, как раньше…

Ее бледные руки взметнулись по-змеиному, и я почувствовал, как когтистые пальцы ласкают мой затылок. Их нажим был непреодолимым. Я наклонился, и меня как будто окутали слои грязного дыма.

– Ты стал чужим, Роберт. – Она притянула меня ближе, и ее голос сделался тише любого шепота. «Не позволяй всему закончиться вот так…» От нее пахло одеялами, пропитанными застарелым потом, и немытыми волосами, а еще она была очень горячей.

Разжав объятия и жестом предложив мне сесть на матрас, мама начала расспрашивать о том, что теперь называла «жизнью внизу»: справляется ли отец, ведет ли Бет хозяйство так хорошо, как утверждает. Я уставился на крупную пульсирующую вену – она выступала на мамином виске, не сближаясь с изменившимися глазами; мы пытались друг друга успокоить, и разговор складывался простым и предсказуемым образом. Я мог бы произнести все реплики мамы вместо нее. Она не нуждалась в моих ответах.

Я подергал за ниточку, торчавшую из шва на простыне. Когда-то это была хорошая ткань – наверное, свадебный подарок, – но после стольких стирок в оцинкованном тазу протерлась почти насквозь. Беспомощно взглянув на мамины пальцы, я заметил, что они испачканы в чем-то черном. Перевел взгляд на ведерко, которое Бет наполнила дешевым мелким углем – мы пользовались им, как и многие обитатели Кони-Маунда. Несколько кусочков побольше обнаружились возле камина, а на тряпичном коврике рядом с кроватью лежали россыпью крошки. Я услышал, как что-то скребется в углу, и бросил туда взгляд, рассчитывая увидеть крысу или мышь. Но тварь, исчезнувшая в щели под деревянной стенной панелью, была многоногой и с гладкой, блестящей спинкой. Драконья вошь, откормленная безумием эфира до размеров, посрамляющих любое заурядное насекомое.

– В тот день, когда… – услышал я собственный голос со стороны.

– Какой день? – мама подняла руку, чтобы тыльной стороной ладони стереть с лица воображаемое пятно. – Ты про праздник Середины лета? Помнишь, было очень жарко, и мы отправились на займища, чтобы перед открытием ярмарки посмотреть на бедного старого дракона. Ты был таким…

– Я про день в этом году, когда мы ездили на поезде, мама! Это был четырехсменник, и я увидел, как из гильдейского дома вышел какой-то мужчина. Ты на него посмотрела, и… В общем, в тот полусменник, когда я побывал в «Модингли и Клотсоне», мы с ним познакомились. Его имя грандмастер Харрат, и он состоит в одной из великих гильдий. Он все время… ну, спрашивает, как у тебя дела. Кажется, он тебя знает.

Мама на некоторое время зажмурилась, после чего покачала головой.

– Нет, Роберт. Я понятия не имею, о ком ты говоришь.

Огонь сердито плюнул искрами. Поплыл дым. У меня защипало глаза.

– Но разве мы не могли бы…

– Не могли бы что, Роберт? – это прозвучало отстраненно и зло; мама внезапно сделалась совсем не похожей на человека, которого я как будто бы знал. – Вызвать тролльщика, чтобы он увел меня в тот жуткий приют? Продать меня какой-нибудь гильдии в качестве подопытной?

– Что бы ни случилось, – сказал я, – в чем бы ни была причина, она как-то связана с тем местом. С «Модингли и Клотсон». Они должны заплатить. Или ты могла бы сбежать с мистрис Саммертон и той девочкой, Аннализой, чтобы жить с ними. Ведь все не обязательно должно идти так, как сейчас? Ты же…

Мама вздохнула. Я понял, что эту тропинку истоптали так, что земля омертвела, став каменистой и бесплодной.

– А как насчет твоего отца, Роберт? Тебе не кажется, что в нынешних обстоятельствах, если мы начнем брыкаться и возмущаться, кое-кто попросту воспользуется любым предлогом, чтобы от него избавиться? Его вышвырнут, я застряла здесь, Бет связана по рукам и ногам, а ты, Роберт, будем честны, слишком молод, чтобы от тебя был какой-нибудь толк, не считая дурацких идей. По-твоему, чем все это обернется? Что с нами в конце концов случится? Лучше бы я не брала тебя с собой в Редхаус, к Аннализе и Мисси.

Я пожал плечами, задетый ее внезапным гневом.

– Ничего нельзя изменить, – продолжила она. – Что есть, то есть. Мне жаль, Роберт. Я думала о том же, что и ты. Мы все об этом думали. Мы бы хотели, чтобы все сложилось иначе. А еще я бы хотела никогда не видеть те проклятые тенёта и камень… Но, пожалуйста, не делай глупостей – ради меня.

Голос звучал хрипло, хотя она старалась смягчить тон. Как будто мерзкий воздух ее доконал.

– Все стало таким странным… Я ненавижу себя. Ненавижу эту комнату. Ненавижу лежать здесь, на этом матрасе, в этой кровати. Да, я знаю, что ты чувствуешь ко мне, Роберт. Это…

Мама покачала головой, не в силах подобрать нужное слово, и я услышал хруст костей. Как будто она – как и все, что нас окружало, – была плодом поспешной, дешевой магии. Ритмичные движения продолжились. Задолго до того, как она угомонилась, я начал скрипеть зубами, стискивать кулаки, сжимать сфинктер, страстно желая, чтобы все закончилось.

– И я вспоминаю свои юные годы, Роберт. Как же я любила свою кровать и сны, которые она мне приносила! Иногда я вижу, какой была эта долина до того, как магию украли из камней. Возможно, глупцы из Флинтона все-таки правы. Возможно, Айнфель располагался не так уж далеко отсюда. Роберт, я теперь их почти вижу – сказочных принцев, которые проходят через эти самые стены, улыбаются и танцуют. Белозлату со свитой из единорогов и хрупких порхающих существ. Я слышу, как звенят среди деревьев отголоски ее грозного смеха…

Она склонила голову набок, как диковинная птица. Сделала медленный вдох, от которого в груди что-то захрипело и забулькало.

– Как будто другой мир окружает меня со всех сторон, Роберт. И от него отделяет лишь тончайшая завеса вредоносного воздуха. Я чувствую запах солнечного света, почти осязаю…

Ее пальцы сжались на покрывале. Разжались, снова напряглись, разжались, напряглись в знакомом ритме. Я увидел, как сухожилия скользят под почти прозрачной плотью, словно веревки.

– Да, я любила свою кровать, Роберт, когда была ребенком, – сказала мама в конце концов. – И свои сны. Моим единственным желанием было оставаться в постели вечно. Ты можешь в это поверить? Я никогда по-настоящему не хотела жить как все. Но я вечно была чем-то занята, Роберт, мне постоянно не хватало времени – то коровы, то куры. В детстве я любила свою кровать, потому что у меня не было возможности лежать в ней так долго, как я хотела. Кровать была старая, большая, из хорошей, настоящей древесины – моя собственная страна с белыми долинами и горными вершинами. Я говорила себе: вот вырасту и сделаюсь достаточно высокой, чтобы коснуться затылком изголовья, а кончиками пальцев ног дотянуться до другого конца; и тогда все это станет моим целиком и полностью. Самое смешное, что теперь я способна на такой трюк. Но уже здесь, в этой постели, и лишь с недавних пор. Хочешь посмотреть, Роберт? Хочешь увидеть, как сильно я могу растянуться?

Я попятился, чуть не упал, а мама начала отодвигать подушки и одеяла, которые аккуратно разложила Бет. Что-то треснуло, щелкнуло – кости вышли из суставов, сдвинулись, – и мамино тело удлинилось, а простыни стекли с ее плоти, как молоко с грифельной доски.

VIII

Начался отсчет дней; целый новый год маячил впереди. Было решено попытаться расчистить рельсы, огибающие Рейнхарроу и ведущие на юг, с помощью ямозверей, и мы, дети в шапочках с помпонами, собравшиеся поглазеть на то, как огромных животных с лоснящимися серыми боками и глазками, полными мерцающей древней тьмы, вытаскивают со двора на деревянных санях и волочат вверх по склону долины, покуда возовики не выбьются из сил, улюлюкали и вопили. Дневной свет медленно потускнел, и железнодорожные пути, как это часто случалось в Брейсбридже во время зимних сменниц, остались непроходимыми из-за снежных завалов. Но гильдейцы выглядели довольными – что касается детей, то мы, не чувствуя ног, уставшие, неприкаянные и замерзшие, скатились по склонам вечерних холмов, как снежки. Наступило то время суток, когда сумеречный и эфирный свет достигали некоего равновесия: только-только зажглись фонари, и весь Брейсбридж, погрузившись в их шипение и мерцание, утратил плотность и как будто завис посреди нарастающей пустоты.

В последующие дни и сменницы снега выпало еще больше, хотя он уже не был таким голубовато-белым, но испортился и потемнел от трудовой копоти нашего городка, отрезанного от мира. В школе, как только трубы разморозили, последствия наводнений устранили, а немногие имевшиеся книги развесили сушиться, словно усталых летучих мышей, я начал приобретать репутацию крутого парня по меркам учеников. «У него мамаша – тролль…» «Его мать – подменыш…» Но я научился драться с такой свирепой яростью, которая отпугивала всех, кроме самых больших и тупых.

Итак, преисполненный агрессивного упрямства, я отправился в гости к грандмастеру Харрату – ступил на чужую территорию, в обитель высшего общества, средоточие маленьких парков, статуй и местечек с видом на реку, – цапнул медный дверной молоток и без колебаний ударил им по своему темному отражению на лакированной двери, хотя отчетливо понимал, что вести себя таким образом рискованно. Однако грандмастер Харрат казался здесь в большей степени самим собой, чем в «Модингли и Клотсон» или даже в своем гильдейском доме. Он перестал играть роль, хорошо знакомую тем, кто недоволен своей работой. Он хихикал, поджимал и причмокивал губами, двигался быстро – да еще и одет был в халат, – его вышитые тапочки лихорадочно скрипели по полированному полу. Сам дом, несмотря на свою очевидную добротность и солидность, оказался безжизненным местом с некрасивыми украшениями и чучелами животных под стеклянными колпаками, которые вытирали от пыли горничные – я их ни разу не видел, они всегда уходили, поскольку в полусменник после полудня у них начинался выходной. Но самое сильное впечатление произвел запах. Он коснулся меня, когда я вошел в переднюю, и витал рядом, пока я насыпал в чай неприличное количество сахара и объедался марципановым кексом в гостиной. Отчасти это был теплый запах лоснящейся меди, отчасти – сладковатая вонь увядающих цветов. Сначала я подумал, что он исходит от газовых светильников с калильными сетками, которыми был оборудован дом, какими бы странными они мне тогда ни казались. Однако в нем чувствовалось нечто более загадочное, как далекие очертания тяжелых грозовых облаков.

– Электричество! – воскликнул мастер Харрат, вставая, оставив свой кекс недоеденным, а чай недопитым. – Оно определит наше будущее, Роберт. Позволь я тебе покажу…

В задней части дома, за огромной пустой кухней, он устроил мастерскую в длинном помещении, освещенном несколькими замшелыми потолочными окнами. Повсюду вокруг нас сверкали флаконы, баночки и линзы.

– Электричество, конечно, невидимо – и совершенно безвредно… При условии, конечно, что с ним обращаются как с летучим химическим веществом… Хотя оно, разумеется, не вещество… – Он замер, оглядывая свои многочисленные приборы, как будто сам им удивился. – Газовое освещение останется в прошлом, Роберт. Оно никогда не было безопасным, идеальным, а требования представителей высших гильдейских сословий постоянно растут. Да, это будущее, Роберт. Будущее!..

Следующая часть нашего ритуала в этот и другие послеполуденные полусменники выглядела следующим образом: грандмастер Харрат расчищал место на одном из своих верстаков, а затем, пообещав, что это займет всего несколько минут, часами бормотал и восклицал, связывал и скручивал медные провода, вытаскивал наполненные кислотой резервуары, возился с устройствами, которые казались вариациями маминого приспособления для отжима белья, только с медной обмоткой, пока запах его трудов не смешивался со всеми остальными ароматами, наполнявшими длинную комнату. В конце концов грандмастер Харрат заставлял два металлических стержня соприкоснуться.

– Электричество, Роберт, – произносил он с присвистом.

Кусочек нити накала на верстаке, зажатый в устройстве, похожем на челюсти ящерицы, ненадолго становился бледно-оранжевым и угасал, как беспокойная, почти эфирная искорка. Я, разумеется, достаточно привык к периодическим вспышкам отцовского энтузиазма, чтобы выказывать должное восхищение. Однако грандмастеру Харрату виделись дома, улицы, поселки, целые города, освещенные этим тусклым свечением.

– Представь, Роберт, если бы трамваи в Лондоне приводились в движение электричеством! Представь, если бы поезда, курсирующие между нашими городами, и двигатели, приводящие в движение наши фабрики, работали благодаря ему! Подумай, каким чистым был бы воздух! Подумай о чистоте наших рек!

Я покорно кивал.

– Мы застряли, Роберт, в эпохе пара и промышленности на целых триста лет. Где же новые достижения?

Грандмастер Харрат был в ударе. Хватало пожатия плечами, чтобы поддержать беседу.

– Я скажу тебе, где они, Роберт – вот здесь… – он постучал себя по черепу, – …и в таких мастерских, как эта, которые гильдии не осмеливаются спонсировать. Ты спросишь почему? Я отвечу! Потому что гильдии не видят ничего, кроме эфира. Он слишком упрощает жизнь. К чему прогресс, когда власть имущие и так чувствуют себя прекрасно? Однако будущее ждет нас, Роберт, за руинами растраченного прошлого. Растраченного на газ, Роберт. Растраченного на уголь и пар. Растраченного, прежде всего, на капризы и неэффективность эфира…

Подумай о нашей стране – подумай о том, как она существовала большую часть последних трехсот лет с тех пор, как грандмастер Пейнсвика сделал свое открытие. Да, мы познали прогресс, если понимать это слово именно таким образом. Мы научились использовать энергию угля, газа и пара, мы научились выпускать десять тысяч версий одной и той же жалкой штуковины на отдельно взятой фабрике. Конечно – и это самое важное, – мы научились использовать эфир. Голодают только нищие, и я слыхал, что нынче в работные дома попадают исключительно самые слабые, беспутные и невезучие. Да, у большинства есть пресная вода, а в лучших домах немногих – внутренняя канализация, и страшнейшие эпидемии почти всегда ограничиваются наиболее мрачными кварталами наших великих городов. Я мог бы сесть на поезд и через несколько часов оказаться в Дадли или Бристоле. Я мог бы отправить туда сообщение по телеграфу, и оно дойдет почти мгновенно. Но я мог сказать почти то же самое сто лет назад! Никакой это не прогресс, Роберт! Да, появились новые продукты, новые увлечения, новые стили и мода – даже иной раз новые идеи, если кто-то осмелится их опубликовать, – но все это на самом деле очередное повторение пройденного. Мы в Англии и в других так называемых развитых странах Европы окаменели, как причудливые морские существа, которых иногда находят в кусках угля, и со стойкостью камня сопротивляемся переменам. И я скажу тебе почему, Роберт – это из-за эфира. Из-за того, что мы ленивые инженеры. Если можно заставить какую-нибудь штуковину работать с помощью покрытия с дивоблеском и заклинания, к чему утруждаться усовершенствованиями, мм?..

Монологи грандмастера Харрата всегда проходили в таком ключе. Мне казалось, что он разрывался между надеждой и разочарованием – причем разочарование, как правило, побеждало. Но за всем этим я ощущал притаившуюся печаль. Я чувствовал, что однажды случилось нечто непоправимое. Какая-то рана все еще ныла, какой-то червь продолжал его терзать. И это было как-то связано со мной, Брейсбриджем, эфиром и моей матерью.

Всю ту зиму и сырую раннюю весну восемьдесят пятого года Третьего индустриального века мои блуждания по Брейсбриджу неизменно затягивались. Я как будто хотел изучить это место как следует, составить карту, прежде чем покину его. Я перелезал через покрытые заклинаниями, грязные перила моста, перекинутого через железнодорожные пути, уходившие от фабрик и сворачивающие на юг. Внизу бушевал сернистый жар локомотивов, и я размышлял, пока мимо с ритмичным лязгом проезжали вагоны-платформы – особенно предназначенные для эфира, с соломенной подстилкой, которая выглядела достаточно мягкой, чтобы смягчить падение, – когда лучше всего было бы совершить прыжок и в какие места этот прыжок мог бы меня привести.

К тому времени я часто пропускал занятия в школе; учителя смирились, поскольку все знали об ухудшающемся состоянии моей матери, и им, вероятно, было радостно, что в классе стало на одну угрюмую физиономию меньше. «Мамаша – тролль…» «Мать отправят в этот, как его, Нор-ти-тон…» Хватать яблоки и банки с политурой с прилавков на рынке в шестисменник и просто так швырять их за какую-нибудь стену, терпеть клубы горячего пара на содрогающемся мосту, курить украденные сигареты, смотреть в глаза злопсам, когда они бросались на заборы, беззаботно продираться сквозь кукушечью крапиву и обливаться потом от мучительных ночных кошмаров – моя жизнь состояла из преодоления множества маленьких, невидимых барьеров. На каждом перекрестке я взглядом искал тролльщика; не мастера Татлоу, а кого-то ужасного, высокого, в широком темном плаще, с окутанным непроглядной тьмой лицом. Я начал носить нож, но он был тупой, дешевый, неэфирированный, и вскоре сломался прямо в кармане. Я был подобен одной из нитей накала грандмастера Харрата; заряженный, готовый вспыхнуть.

IX

Грандмастер Харрат в своей длинной мастерской поднял шторы на потолочных окнах.

– Примеси, Роберт! – заявил он. – Неаккуратность! Вот с чем следует бороться… Представь себе молнию, Роберт! Я часто смотрел поверх крыш Норт-Сентрала из своей детской во время грозы и желал, чтобы молния ударила в Халлам-тауэр. И я восторгался, Роберт… да, восторгался. Я ничего не выдумываю, не сомневайся. Уже тогда я видел начало иного, Нового века. Возможно, однажды я сумею объяснить…

Я наблюдал, как он склонился над одной из больших оплетенных бутылей с кислотой, и капелька пота скатилась с его подбородка. Сегодня не было никаких результатов, как бы он ни возился с проволочками, какие бы усилия ни прилагал, сколько бы кислоты ни пролил. Впрочем, мне было все равно. Сменница за сменницей эти визиты приобретали убаюкивающую предсказуемость, и его неудачи были такой же неотъемлемой ее частью, как вкус марципана. К этому моменту я уже научился в критические моменты держаться подальше от искр, горящей резины и огромных банок с химикатами. Электричество казалось опасным и изменчивым, и если эксперименты грандмастера Харрата меня в чем-то и убедили, так это в том, что успеха ему не видать. Ну кто же захочет рисковать подобной заряженной субстанцией в своем доме, когда можно положиться на безопасность светильного газа, фонарей или свечей? В целом, однако, я с нетерпением ждал этих послеполуденных полусменников как единственной возможности сбежать от мира в обитель спокойствия.

В тот самый момент – да и в любой другой – я мог себе представить, что происходит дома. В эти последние сменницы моя мать впала в лихорадочную кому, металась и корчилась, вытаращив побелевшие глаза, ее худые конечности вытягивались и изгибались дугой, и дышала она с огромным трудом, разинув рот. Бет наверняка сейчас хлопотала над ней, чем занималась денно и нощно. Моя сестра отважно входила в комнату, полную тревожной тьмы и копошения по углам. Бет вытирала маме лицо и руки, наполняла грелки кипятком, следила за огнем в камине и разглаживала смятые простыни, сжимала эти немыслимо длинные руки, к которым никто другой не мог даже прикоснуться. Несколько ночей назад, когда я в последний раз осмелился заглянуть в спальню, мать царапала исчезающую Отметину на левом запястье. Стена над кроватью покрылась тонкими кровавыми штрихами, которые складывались в иероглифы, и Бет не удалось их полностью смыть.

– Роберт, я правда был убежден, что на этот раз мы добрались до сути, – до меня донесся голос мастера Харрата и звон склянок. – Я правда думал, что нам это удалось… Иной раз я почти задаюсь вопросом, случится ли такое когда-нибудь.

Он посмотрел на меня. В кои-то веки, похоже, ждал ответа. Его блестящая нижняя губа на мгновение задрожала, а глаза стали серьезными. Иногда он смотрел на меня вот так. К этому времени я уже догадался, что был не первым парнишкой, которого он привел к себе домой, чтобы накормить кексами и позволить наблюдать за тем, как копошится в своей лаборатории. Но было еще что-то.

Затем грандмастер Харрат кивнул, как будто пришел к какому-то окончательному выводу. Не говоря ни слова, подошел к маленькой тяжелой дверце в стене между газовыми лампами и повернул круглый градуированный переключатель. Его молчание само по себе было необычным, и я понятия не имел, чего ожидать; дверца повернулась на смазанных петлях, и комнату озарило сияние. Тени удлинились, когда он понес позвякивающий поднос к столу. Стоявшие на нем флаконы были похожи на уменьшенные версии баночек, которые я видел у женщин в покрасочном цехе «Модингли и Клотсон», но их дивоблеск был намного резче; строго говоря, не свет, а ослепительное сияние, воздействующее и на другие органы чувств. Длинная комната вспыхнула и потемнела, когда он поставил свою ношу на стол. Выглядывая из-за его локтя, я увидел на каждом флаконе маленькую печать.

– Эфир, Роберт! Конечно, мне приходится работать с ним каждый день, чтобы оплачивать этот уютный дом. Приходится врать акционерам, что я знаю достаточно о его поведении, чтобы поддерживать непревзойденную репутацию «Модингли и Клотсон» как производителя эфира высочайшей чародейской мощности. Но… я не знаю, Роберт. И не я использую его – он использует меня. Электрический свет – совсем другое дело, он основан на чистейшей, нехитрой математике. Но мы вынуждены терпеть эфир. Эта земля им пропитана. Мы все пляшем под его дудку… Возможно, такова вековечная истина, пусть я и потратил годы, пытаясь воплотить в жизнь простую и ничем не ограниченную логику физики и инженерии…

Он продолжал в том же духе еще долго и даже запыхался, вопреки своему обыкновению. Для меня, рожденного в Брейсбридже под грохот эфирных двигателей, проведенное им различие между предполагаемой логикой электричества и алогичностью эфира, было до крайности непонятным. Я-то думал, все наоборот. Эфир позволил нам укротить стихии: сделать железо тверже, сталь более упругой, а медь более податливой, строить мосты все длиннее и шире, даже передавать сообщения на большие расстояния из разума одного телеграфиста в другой. Без эфира мы и поныне оставались такими же, как воинственные, раскрашенные дикари Фулы. Однако я понимал, что сделался свидетелем кульминационного момента многочисленных битв грандмастера Харрата со стихией, которая одновременно влекла его и издевалась над ним, – свидетелем эксперимента с эфиром и с электричеством одновременно, который он так часто проводил в своих мыслях, что нынешнее фактическое выполнение смахивало на хорошо отрепетированный спектакль, как бывает с процессами, над которыми долго размышляли, и вот они воплощаются в жизнь шаг за шагом. Что до меня, то я просто смотрел на блестящие флаконы, которые он явно старался не использовать в своих экспериментах. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Мое сердце бешено колотилось. Я никогда раньше не был близок к эфиру подобной чистоты, даже в День испытания.

– В конечном счете, Роберт, эфир прост, как самая бесхитростная сказка. Мы загадываем желание, и эфир дает нам то, что мы хотим, – но, совсем как в сказке, не всегда в том виде, который нам нужен. И все же более мощный двигатель, более острый инструмент, дешевый котел, способный выдерживать давление намного выше положенного, неоспоримое экономическое процветание, полумифические существа вроде злопсов и ямозверей, послушные нашим приказам. Он нам все это дает. А теперь… посмотрим, получится ли?

Затем он вновь занялся делом, обрезая проволоку, пинцетом закручивая новую нить накала и закрепляя ее на положенном месте между соединительными элементами. Не считая последнего моста между так называемыми «анодами» в чанах с химикатами – приподнятого медного затвора, который он не раз на моих глазах закрывал театральным жестом, но частенько без каких-либо последствий, – схема была завершена. Пробормотав что-то неразборчивое, грандмастер Харрат вскрыл один из флаконов с эфиром и сжал грушу пипетки так, чтобы по трубке поднялась светящаяся линия. Затем пипетка зависла над той частью воздушного пространства, где парила нить накала. На кончике образовалась ослепительная бусинка, дрожащая частица, которая оторвалась и упала неторопливо и легко, пренебрегая силой тяжести. Казалось, отрезки пути, а с ними и времени, увеличивались, пока фрагменты не соединились. Эфир коснулся поверхности нити накала и как будто исчез.

– Конечно, он уже знает, чего я от него хочу. Идеальной схемы… – Грандмастер Харрат невесело усмехнулся. Снова запечатал флакон, снял кожаную перчатку. Его рука дрожала, двигаясь к последнему переключателю. Я и сам трепетал. Я никогда не испытывал подобного предвкушения… И эфир подобной силы, чистоты, чародейской мощности – он и мои желания знал, даже те, которые были неведомы мне самому. Я не сомневался, что вот-вот стану свидетелем чего-то захватывающего и невиданного прежде; и вот с долгим заключительным вздохом, свидетельствующим скорее о неизбежном поражении, чем о победе, грандмастер Харрат замкнул последний мост на созданной им схеме.

И сработало.

Нить накала гудела и светилась.

Это был триумф.

На самом деле, нить накала была невероятно яркой, как солнце посреди ясного неба, когда все прочее как будто темнеет… Свет усилился, и я невольно ахнул. Весь мир задрожал и закружился вокруг меня. Пенящиеся реки, грохочущие фабрики, магазины, ломящиеся от товаров, шелест телеграфов и бесконечная череда сменниц. И по какой-то причине – мы иной раз совершаем действия, которые в процессе кажутся абсолютно логичными, а после теряют всякий смысл, – я потянулся к пылающему свету. Движение моей руки было медленным, я видел собственные кости, поскольку сияние пронзало плоть насквозь… и мне больше всего на свете хотелось заполучить это сияние.

Невероятная вспышка. Затем дым, громкое сердитое шипение и вонь гари. Я упал на спину, успев отметить замедленную реакцию грандмастера Харрата, который попытался меня поймать, и вялый изгиб его рта, услышав глухой стук от соприкосновения собственного затылка с полом. Но все это как будто происходило где-то далеко. Меня потянуло вверх и назад. Потолок вздулся, как парус. Воздух устремился к нему, и в какой-то момент я осознал, что смотрю на Брейсбридж, паря среди звезд.

Затем ночь заклубилась. Луна пронеслась по небу. Поезда превратились в светящиеся полосы. Небо пылало, свет-тьма-свет – и солнце двигалось по нему задом наперед. Снег мелькал на склонах Рейнхарроу, а поля пульсировали в такт смене времен года. Я понятия не имел, что происходит, но выглядело все так, словно я стремглав летел в прошлое. Может, такова смерть? Затем солнце поднялось в небо и замерло на западе над займищами, несколько облаков свернулись клубочком вокруг него в синеве, их тени пятнами легли на Брейсбридж, который шумел, как обычно летним утром. За годы мало что изменилось. Конечно, старые склады позади больницы Мэнор на Уитибрук-роуд все еще стояли, а зольные отвалы кирпичного завода еще не начали свое неумолимое наступление на Кони-Маунд. Но это совершенно точно был Брейсбридж. Почувствовав тепло солнечных лучей и услышав скрежет и лязг двигателей, я начал приближаться к городу, к просмоленным и рифленым крышам «Модингли и Клотсон». Внезапно передо мной закружились открытые склады и покрытые копотью кирпичные стены, затем мох на какой-то крыше, пока я беззвучно не прошел сквозь нее и не обнаружил, что парю в прохладном мерцании комнаты, которую сразу узнал. Это был покрасочный цех. Зрелище выглядело почти так же, как увиденное несколько сменниц назад с грандмастером Харратом, не считая мелочей, обусловленных временем. Моя мама, сидящая среди девушек за верстаками, такая знакомая и молодая, подняла светящуюся кисточку и окунула в краску.

Когда распахнулась ведущая во двор дверь, я почти ожидал увидеть, как входит отец, но появился грандмастер Харрат – ошибки быть не могло, пусть ему и не хватало веса и бакенбард. Бригадирша поспешила ему навстречу, покачивая внушительным бюстом. Определенно, уже тогда грандмастер Харрат был человеком, с которым считались. Я это понял по непринужденной тихой просьбе, с которой он обратился к бригадирше, и тону ее положительного ответа. Нельзя ли одолжить пару девушек из покрасочного цеха? Просьба была пустяковой, и Харрат покачал головой, когда бригадирша многозначительно заметила, что выбранные кандидатки – не лучшие работницы, пусть и самые хорошенькие. В суждениях Харрата никто не мог усомниться. Моя мать и светловолосая девушка рядом с ней кивнули, услышав свои имена, и отложили шестеренки, над которыми трудились; моя мать при этом уронила на пол стаканчик с кисточками. Бригадирша закатила глаза.

Две молодые гильдейки и грандмастер Харрат вместе покинули покрасочный цех, а я поплыл за ними следом, как призрак. Вместе эти представители двух ветвей рода людского выглядели странно. Грандмастер Харрат был одет с иголочки, а моя мать и ее подруга – которую она называла Кейт, когда они перешептывались, – носили сабо и платья с чужого плеча. Наблюдая за тем, как троица идет дворами, я отчетливо понял, что им нечего друг другу сказать, как бы моя мать и Кейт ни обменивались слегка лукавыми улыбками. Затем я услышал фабричные гудки, увидел, как мимо гурьбой прошли рабочие, и до меня дошло, что это полусменник. Странное время для «добавки» – я знал, что девушки из покрасочного цеха так называли работу, которую предстояло делать за пределами его стен, – ведь вскоре открытые склады должны были опустеть, а на Машинном и Центральном ярусах остались бы лишь немногочисленные работники, чья роль в обслуживании эфирных двигателей была ключевой. Даже на территории самой фабрики теплый летний воздух как будто предвещал послеобеденный футбол и прогулки на речном берегу. Моей маме и ее подруге Кейт должны были засчитать это рабочее время, умножив на полуторный коэффициент, коего гильдмистрис в «Модингли и Клотсоне» удостаивались нечасто.

Гудки стихли. Ворота опустели. Голуби ворковали. Гуррр-гуррр. Гуррр-гуррр. В очередном непримечательном дворе грандмастер Харрат направился к побеленной кирпичной стене. В ней были железные ворота с ржавыми прутьями в пятнах старой краски. Моя мать и Кейт с любопытством наблюдали, как грандмастер Харрат берется за висячий замок. На мгновение гильдеец задумался, потом произнес слова, от которых тот открылся. Кейт восторженно захлопала в ладоши, а моя мать насторожилась, когда ворота заскрежетали. Дальше были искры от кремня, немного возни с высохшим фитилем старой лампы и тусклый огонек. Они начали куда-то спускаться по бетонным ступеням, мимо кирпичных стен, и сырой воздух ритмично колыхался, как будто кто-то дышал в такт завыванию и грохоту эфирных двигателей. Там, где пол выравнивался, давление воздуха оказывалось достаточно сильным, чтобы подолы юбок двух женщин трепетали. Коридоры с аккуратными плиточными полами и кирпичными стенами преобразились. Кирпичи стали меньше, старше; они крошились от древности. Следуя за лампой грандмастера Харрата, пригибаясь по мере того, как потолок понижался, Кейт и моя мама взялись за руки, чтобы не упасть, поскольку их сабо скользили на наклонном полу. На стенах были знаки гильдий и граффити. И еще резные спирали, завивающиеся к центру, – они напомнили мне замшелые очертания сарсенов на вершине Рейнхарроу. Гул двигателей по-прежнему нарастал.

Они подошли к двери. За ней оказалась комнатка, которая когда-то была наполовину выложена плиткой, но та почти вся осыпалась и хрустела под сабо моей матери и Кейт. На стенах висели перекошенные старые полки. Среди мусора попадались какие-то покоробленные гильдейские плакаты, чей смысл давно уничтожили время и сырость. Попасть в такое место после столь интересного путешествия было поводом для разочарования: единственным предметом, который не выглядел так, словно его забыли тут в прошлом веке, оказался грубый деревянный ящик длиной в ярд, высотой и шириной примерно в фут, да и он отнюдь не блистал новизной. Слова ОСТОРОЖНО ОПАСНЫЙ ГРУЗ были нанесены на крышку с помощью трафарета, красными заглавными буквами. Грандмастер Харрат достал карманный ножичек и перерезал бечевку, которой была обмотана защелка. Скрипнули петли. Сперва показалось, что в ящике только скомканные пожелтевшие газеты, но грандмастер запустил в них руки, улыбаясь, словно ребенок перед лотерейным барабаном.

Внутри явно находилось что-то тяжелое. Чтобы вытащить эту штуку, пришлось ухватиться обеими руками. Когда из ящика появилось нечто сверкающее, размером примерно с человеческую голову, все вокруг затихло. С того момента, как они вошли в комнату, никто не произнес ни слова, а когда грандмастер положил нечто на грязный пол рядом с ящиком, даже ритмичный грохот двигателей отдалился. Невзирая на лето снаружи, воздух сгустился и стало холодно. Повсюду заплясали радужные блики. Грандмастер Харрат стоял на коленях, и лицо у него было как у малыша на Рождество. На этом лице шустрой вереницей сменяли друг друга предвкушение, радость, страх. Вещь была великолепна: в подземной комнате она излучала дивотьму, которая струилась к лицу грандмастера Харрата, подражая его переменчивым чувствам и преувеличивая их, превращая глаза в дыры, растапливая плоть. В лучах лампы сверкали многочисленные грани. Вещь походила на огромный драгоценный камень – впрочем, тогда я в них почти не разбирался и решил, что она смахивает на блистающий крупный кусок кристаллизованного сахара. Однако важнейшим представлялось свечение, таившееся у необыкновенного камня внутри. Оно змеилось, копилось и растекалось, вытекало наружу. Взметнулись тени, выжигая очертания коленопреклоненного мужчины и двух стоящих женщин, пока все трое не стали грубыми, обезличенными, символическими силуэтами. Когда свет начал пульсировать в том же ритме, который пронизывал весь Брейсбридж, зрелище сделалось похожим на замысловатый и постоянно меняющийся гильдейский иероглиф. Грандмастер Харрат, Кейт, моя мать – все они перестали быть собой, сделались приспешниками этой вещи, грубыми механизмами, с помощью которых она могла проявлять свою мощь. Их тени склонились и затрепетали на пылающих стенах в такт работе двигателей, сперва темные, затем яркие. И я, пусть в виде зыбкого призрака, тоже был частью происходящего. Свет расширился и превратился в нечто человекоподобное и нечеловеческое одновременно – в дымный силуэт, тянущий ко мне черные руки.

Наверное, в тот момент я закричал. Что-то как будто сломалось, видение утратило связность, рассыпалось. Затем, ощутив кислотную вонь и острую боль в затылке, я понял, что вернулся в мастерскую грандмастера Харрата, которая после очередного неудачного эксперимента наполнилась дымом и шипением. Я лежал на полу, а грандмастер Харрат, в прямом и переносном смысле прибавивший в весе с той поры, как вовлек мою мать в какую-то загадочную историю, склонился надо мной. На его лице плясали блики – свет газовой лампы отражался в чем-то пролитом, и это был совершенно обычный, мягкий и желтый свет.

– Роберт! Роберт, ты меня слышишь? Я уж было решил… – Его брыли тряслись. – Я подумал…

Я сел, ощупал голову и поморщился. Шишка. Всего-навсего. Грандмастер Харрат схватил меня за плечи, когда я вставал. Я рывком освободился. Нить накала, а с нею и прочее оборудование на верстаке, предназначенное для эксперимента с электрическим светом, превратилось в дымящиеся руины. И грандмастер теперь смотрел на меня с прежней печалью в глазах.

– Но…

– Что, Роберт?

Я покачал головой.

Я вышел из особняка грандмастера Харрата и отправился домой; мой живот был полон, а глаза щипало – полусменники всегда заканчивались именно так.

X

Каждый вечер, возвращаясь домой на Брикъярд-роу, глядя на бурлящее над нашим фронтоном небо и желая, чтобы это жилище принадлежало кому-нибудь другому, я вынуждал себя войти. Спешил мимо комнаты матери, направляясь в постель, страшась кислого запаха болезни и пульсирующей тьмы, которая по мере угасания пламени торжествующим вихрем вырывалась наружу, колыхала тусклый свет и превращала в монстров всех нас.

Нагрянувшие с холмов тучи принесли дождь со снегом, и от последнего противостояния зимы и весны окна покрылись льдом. Ветер царапал черепицу, проникая сквозь трещины и впиваясь в меня жуткими пальцами. Потом случился бессодержательный вечер, когда Бет не было дома, отец где-то пил, и ветер внезапно стих, как будто оцепенел от некоего потрясения. Я сидел за кухонным столом, поднимая и опуская колпак на масляной лампе так, чтобы круг света делался то больше, то меньше, и ощущал нечто, очень похожее на гармонию; почти умиротворение. Соседей тоже не было дома, и такое теперь случалось часто: звуки и слухи, доносящиеся из нашего жилища, их изгоняли. Весь Брейсбридж казался пустым, безлюдным. Однако воздух продолжал пульсировать, вдыхая и выдыхая волны света и тьмы, заставляя лучший фарфор на комоде позвякивать. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Затем какое-то копошение заставило меня поднять глаза, и я увидел, как нечто крупное и мерзкое вылезло из узкой щели в потолке. Оно повисло, пытаясь вскарабкаться на балку, затем с глухим шлепком упало на стол и осталось лежать, ненадолго оглушенное. Драконья вошь. Не особенно крупный экземпляр по меркам чудищ, населявших «Модингли и Клотсон», но я никогда раньше не видел их так близко. Голубоватый щиток на спине насекомого-переростка был покрыт бугорками, которые складывались в пародию на гильдейскую печать, но тело под ним оказалось розово-голубым, как испещренная венками и почти прозрачная плоть человеческого младенца. Я перевернул тварь – не раз видел, как мизеры с Восточного яруса делали так, подцепив ее краем подошвы. Она взвизгнула, а когда я несколько раз стукнул ее основанием лампы, тихо хлюпнула и стрельнула в меня зловонным ихором. Я собрал всю дрянь газетами и бросил в огонь, а затем двинулся к лестнице.

Я поднимался по ступенькам, и вокруг меня как будто сыпались огромные хлопья темноты. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! – и весь мир замер в долгом ожидании, пока я открывал дверь в комнату матери, чувствуя причудливое сопротивление, точно само время дало мне отпор. Я осознал, что держу в руках семейный разделочный нож. У него была отличная рукоять из камнекедра, а эфирированное лезвие от многолетней отцовской заточки истончилось, приобрело серповидный изгиб. Нож был одним из тех драгоценных образцов настоящего гильдейского мастерства, какие хранились в каждой семье. Он сперва показался мне тяжелым, потом – легким. Наверное, раздавив драконью вошь и вытерев руки, я выдвинул ящик кухонного стола и достал его, хотя это движение, это решение теперь казалось таким же невероятным, как и сам факт пребывания ножа в моей руке.

Спальня матери покачивалась. За каминной решеткой вяло потрескивал огонь, на рассеянных углях трепетали синюшные языки пламени. Они не давали тепла, но мать сидела на корточках перед очагом, и ее грязная ночная рубашка собралась складками у ног. Я испытал приступ надежды, почти радости. Встала! Пошла на поправку! Затем, ощутив мое присутствие, мать повернула голову на длинной шее, хрустя позвонками. Она держала обеими руками кусочек угля, как белка могла бы сжимать в лапках орех. Угольная крошка облепила губы, почернила зубы и язык. Ее нос расплющился, глаза сделались большими и глубокими, почти круглыми. Они светились. На плечах выросли голубоватые шипы. На полу вокруг нее кишели драконьи вши, словно живой ковер.

– Это же ты, Роберт?

Я почувствовал, что мать с трудом меня узнала. Мое имя из ее уст прозвучало иначе.

– Что ты здесь делаешь? Почему беспокоишь меня? – Мембраны изуродованных ноздрей дернулись. – И что это у тебя в руке?

Мать медленно встала, скрипя суставами. Она сделалась высокой, очень высокой. Несколько редких прядей прилипли к выпуклому куполу черепа. Грудная клетка торчала из распахнутой ночнушки. Внутри болтались и пульсировали серовато-зеленые органы. Я уловил запах раскаленного угля. Я хотел воспользоваться ножом, но понятия не имел как. И я даже осознал, что именно этого возжелала бы моя мать; что худшим из вариантов было оставить в живых тварь, в которую она превратилась. Я поднял нож, и в том, как на нем заплясали тусклые отблески каминного пламени, притаился глубокий смысл. Я был готов на все, лишь бы покончить с этим. Но затем нечто невидимое сжало мое сердце, как будто сама зима стиснула его когтистой лапой. И тварь наклонила голову, закатила глаза, демонстрируя белки, изливающие эфир. Раскинув руки, наклонилась ко мне, разинула пасть и выпустила струю зловонного пламени.

Я кубарем скатился по лестнице. Хлипкие двери сами распахнулись передо мной, движимые той же силой, что и я сам, и в конце концов я очутился снаружи – стоял, согнувшись пополам и задыхаясь, в одиночестве на брусчатой мостовой Брикъярд-роу. Где-то сгребали снег лопатой, играла музыка, лаяла собака. Березы раскинули ветви над склоном, который под звездным небом вел к нижнему городу и глухому скрежету кирпичного завода. Я тяжело дышал, воздух вокруг меня трепетал, расцветая облачками пара. Почувствовав что-то в руке, я понял, что до сих пор сжимаю в руке нож с рукояткой из камнекедра. Я с силой метнул его над деревьями, крышами и всей мерцающей чашей долины – в сторону красной звезды, которая по-прежнему сияла над западным краем неба.

На следующее утро темно-зеленый фургон, грохоча, поднялся по крутой улочке, ведущей из нижнего города в Кони-Маунд. Он был высокий, запряженный двумя огромными возовиками с мордами, напоминающими лопату. Из соседних домов выбежала малышня, чтобы его сопроводить, и я увидел из своего чердачного окошка, как сияющие филенки замерли посреди Брикъярд-роу. Сутулый мужчина на облучке посмотрел вниз на детей, потом на небо, предвещавшее грозу. В тот момент я узнал мастера Татлоу. Он вытянул губы, присвистывая, затем достал из кармана клочок бумаги и спустился. Привязал и похлопал своих возовиков, открыл задвижку на нашей калитке и бодро постучался в парадную дверь. Я услышал отцовские шаги по скрипучему полу в коридоре, характерное нервное покашливание и шуршание открывающейся двери, цепляющей тростниковый коврик. Слов я не разобрал, но дверь закрылась, голоса становились то громче, то тише, перемещаясь по дому, и прибавился голос Бет. Вопреки всему, происходящее казалось очень обыденным.

Снаружи дети все еще кружили возле высокого зеленого фургона. На нем не было опознавательных знаков какой-нибудь компании или гильдии. Это само по себе казалось странным. Несомненно, во всех окнах на Брикъярд-роу колыхались занавески. Соседи сами не заметят, как отполируют стекла и ступени крыльца, подглядывая. Я начал одеваться.

«Быстрее. Уже позднее утро».

Я приостановился; с моей ступни свисал носок, а сердце внезапно заколотилось. Я мог бы поклясться, что услышал грохот вешалки для белья и голос матери, которая звала меня, высунувшись на лестницу из кухни.

«Нам пора. Останешься без завтрака».

Я посмотрел на косые стены своего чердака, борясь с исполненным безутешной тоски желанием вернуть то далекое утро четырехсменника на исходе лета, когда мы посетили Редхаус. Однако снизу по-прежнему раздавались голоса.

Прошлой ночью, свернувшись калачиком в своей постели после возвращения Бет, я слышал, как моя сестра пыхтела, таская вверх и вниз по лестнице уголь, простыни, ведра. Мне казалось, что весь дом провонял дымом. И я слышал, притаившись в серой тьме, скрип кроватных пружин, хруст суставов и – АААА… ХХА! АААА… ХХА! – чье-то жуткое дыхание, а также копошение и возню, которыми теперь полнился дом. У себя, среди старых пальто и одеял, я был защищен от них лишь слоями дранки и штукатурки.

Прислушиваясь к трудам сестры, я гадал, сохранила ли она проблеск надежды или стала рабой привычки. Еще я задавался вопросом, насколько тварь, в которую превратилась моя мать, открылась Бет. Ворочаясь и извиваясь, я погрузился в сон и увидел маму – такую же, как всегда, в привычном фартуке, – прикованную цепями и придавленную трубами на Машинном ярусе «Модингли и Клотсон». Затем я услышал голос отца, приглушенный крик, который означал, что он вернулся домой после пьянки. И плакала Бет – то ли в моем сновидении, то ли наяву, – говорила, что это конец, так продолжаться не может. И дребезжал отцовский ящик с инструментами, мелодично грохотали доски. Стучал молоток.

Серым утром я начал спускаться с чердака и обнаружил, что дверь в спальню матери заколочена крест-накрест криво прибитыми кусками старых половиц; чрезвычайно дурная работа, которой мой отец устыдился бы в заурядных обстоятельствах. Поверх половиц коричневой краской были грубо намалеваны защитные круги, письмена; тонкая материя, что-то из обыкновений его гильдии. Сквозь зазоры проникали струйки дыма. От двери исходили тепло и мощь.

«Роберт? Это ты? Это ты? Т-ты?.. Ты-ы?..»

Угасающее эхо ее голоса, и только. Почти не задерживаясь, я проковылял вниз по лестнице. Когда достиг нижней ступеньки, трое в гостиной повернулись ко мне: отец, Бет и мастер Татлоу.

– Это мастер Татлоу, – начал отец, привстав из кресла. – Он…

– По-твоему, я не знаю, кто он такой?!

Они недолго разглядывали меня. К одному из подбородков мастера Татлоу – в том месте, где он порезался при бритье, – прилип чуть испачканный кровью кусочек корпии.

– Это всегда трудно. Исключений нет. – Его колени беспокойно подрагивали. – Я объездил половину Йоркшира и повидал разных больных, богатых и бедных. Поверьте, мастер Борроуз, все к лучшему. Такие, как она – они просто ничегошеньки не понимают. Она не в силах перечить собственной природе, и гильдии тут ни при чем, уж не сомневайтесь…

Я заметил, что немытые волосы Бет свалялись. Судя по виду, сестра спала в одежде. Лицо отца выглядело серым, старым и окаменелым.

Мастер Татлоу достал толстую записную книжку.

– Ваша жена, клиентка, как я понимаю, работала в покрасочном цехе на фабрике?

– Да.

– Извините, что спрашиваю. Но такие вещи бывают полезными.

– Разумеется.

Мастер Татлоу снял резинку, поводил пальцем по страницам, кивнул сам себе. Облизал карандаш. Что-то записал.

– Конечно, такое может случиться практически с любым рабочим, хоть я и понимаю, что сейчас вас это ничуть не утешит. Но из вашего рассказа и того, что я прочитал в отчете, складывается впечатление, что этот конкретный синдром, э-э, гораздо необычнее всего, что лично я мог бы ожидать от труда в покрасочном цехе. Не могли бы вы поведать, какие именно изменения претерпела клиентка?

– Лучше всего, – отец провел рукой по волосам, – поднимитесь туда и взгляните сами.

Наверху что-то зашевелилось, проползло, стукнуло. Мастер Татлоу выглянул в окно. Его губы дрогнули.

– Интересно, что приключилось с полицией? Они телеграфировали, что будут здесь ровно в девять. Я ехал всю ночь, взял фургон в нашем гараже в Норталлертоне – можно подумать, им что-то мешает преодолеть несколько ярдов. Вы уж извините за такую просьбу, но не найдется ли для меня чашечки чаю?

Бет встала, чтобы вскипятить воду. Снаружи на стекле окна в гостиной появились капельки – наконец-то пошел дождь. Я бросил взгляд на ступеньки. Лестничную площадку на самом верху заполнила жуткая, воняющая дымом тьма, в которой, судя по ощущениям и звукам, что-то притаилось. Затем долгое время, пока не раздался пронзительный вопль чайника, мы сидели молча и слушали нарастающий шум дождя. Отец застыл, ссутулившись в своем кресле. Я видел, как подергиваются тугие канаты мышц, узловатые вены и следы кормила на его натруженных руках. Мастер Татлоу открыл и закрыл свою записную книжку, на обложке которой была вытиснена золотая буква «П» с крестом, и выглянул в окно. Ложка задребезжала на блюдце, когда Бет подала ему чай.

– Ах! Премного благодарен!

Он шумно отхлебнул.

– Папа, ты тоже хочешь?

Отец покачал головой.

Потом Бет подошла ко мне.

– Мама бы этого хотела, – сказала она, присаживаясь рядышком на нижней ступеньке лестницы. – Чтобы кто-то вроде мастера Татлоу пришел, когда дела пойдут… совсем плохо. О ней нужно заботиться, нам это не под силу. Я больше не могу…

– Мама – тролль.

Я почувствовал, как сестра напряглась. Уголки ее рта воспалились.

– Ты не должен употреблять подобные слова в этом доме, Роберт.

– Но ведь это правда, и не обязательно что-то плохое. Помнишь Белозлату? Она призвала измененных, создала армию. Может, она…

Я снова посмотрел на Бет. В ее покрасневших от недосыпа глазах не было понимания.

– Я думаю, тебе стоит ненадолго выйти, Роберт, – сказала она. – Ступай к Нэн Каллаган. Постучись в ее дверь. Она поймет. Она впустит тебя…

Я вырвался из дома через кухню и миновал переулок, шлепая по лужам. На улице со стороны фасада мне открылось, что весь Брейсбридж заволокло серыми полотнищами дождя, и лишь зеленый, безоконный фургон мастера Татлоу замер в ожидании, посверкивая филенками. Березы на холме кланялись и колыхались. Даже самая крепкая и старая из этой куцей рощи, в чей ствол многие поколения жителей Кони-Маунда вбивали гвозди и запечатлевали на нем шрамами свои имена, покачивалась, словно мачта корабля в шторм, пока я карабкался по ней.

Мои башмаки скользили по коре, когда я взбирался все выше и выше, пока не достиг того места, где опора сделалась ненадежной. Болотистая земля внизу почти затерялась в пелене дождя, а вот окно маминой спальни по ту сторону Брикъярд-роу я видел вполне отчетливо. Сам не знаю, чего ожидал, но поначалу смог разглядеть только старый гардероб, и это было странно – ему полагалось стоять по другую сторону комнаты, а не загораживать дверь. Затем раздались голоса, медленный и тяжелый стук копыт, заскрежетали камешки под скрипучими колесами. Еще один фургон. Он был больше и тяжелее фургона мастера Татлоу, и нескольким приехавшим в нем полицейским пришлось выбраться наружу и подтолкнуть свое средство передвижения, чтобы оно смогло подняться на возвышенность прямо к нашему дому. Полицейские носили черные непромокаемые плащи и фуражки с козырьками. Когда отряд проходил через калитку, мне показалось, что я вижу стайку оживших зонтиков.

Подо мной скрипело дерево. Я вцепился обеими руками в тонкие ветки, которые трепал ветер. Было трудно вообразить, как эта мокрая от дождя орава теснится внутри нашего дома. Утраченная, знакомая спальня с большим гардеробом, стоящим не там, где надо, уподобилась драгоценному камню, увиденному под водой во время шторма: она излучала покой, как будто бросая вызов этому дню во всех прочих его проявлениях. Затем снаружи опять появился мастер Татлоу: ссутулившись под дождем, открыл заднюю часть фургона и вытащил странный набор ломов, колец и цепей. Входная дверь снова закрылась. На меня налетел порыв ветра. Покрепче ухватившись за ветки, я увидел, что гардероб, загородивший дверь в спальню матери, трясется. Потом он как будто взорвался и разлетелся во все стороны вихрем тонких щепок, и когда в спальню ворвались мужчины в униформе, все поглотила сумятица. Дождь как будто усилился. Я представил себе, как сильные руки поднимают мою мать, вообразил, как тяжелы те цепи. Дерево моталось из стороны в сторону. Я начал соскальзывать… а потом какое-то движение в комнате вновь привлекло мое внимание.

Высокий силуэт колыхался, словно дым, и уворачивался от всего, что пыталось его окружить. Я перестал что-либо понимать; раздался грохот – то ли ветер разбушевался, то ли по-настоящему зарокотал гром, то ли затрещала деревянная рама подъемного окна, начав выпирать от некоего давления изнутри. Затем стекла разлетелись вдребезги. Я сидел на дереве почти вровень с окном, и на миг показалось, будто нечто в кружении осколков и белых простыней летит прямо на меня. Я мельком узрел ее – не преображенного эфиром монстра, а мою маму, ее улыбку и распростертые руки, ведь она летела, чтобы меня обнять. Затем видение сгинуло, и тело со спутанными конечностями упало, волоча за собой блистающие простыни, рухнуло на каменные ступени крыльца с отчетливым треском.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

Дождь перешел в ливень. Кто-то кричал. Кто-то пытался открыть входную дверь. Полицейские так мельтешили, что мастер Татлоу на их фоне казался спокойным. Бледно-розовые ручейки змеились по тропинке, устремляясь в сточную канаву. Тело на крыльце осторожно потыкали и подняли. Соседи наблюдали, сложив руки: кто со слезами или с любопытством, кто бесстрастно. Измененные конечности моей мамы падали с самодельных носилок, волочились по земле, из ее плоти торчали шипы. Я все это видел и не видел, пока неуклюже спускался с дерева и продирался через густой кустарник. Вот и обрыв – передо мною раскинулся сверкающий от дождя нижний город, над которым высился Рейнхарроу, чьи камни на вершине каким-то образом высветил солнечный луч-насмешник. Снова поднялся ветер, серый на сером; пенная кромка весеннего прибоя, бьющегося о зимние утесы. Потом из долины донесся новый звук – мучительный вой, к которому присоединялись один за другим новые голоса. Поскольку это был полусменник, фабричные гудки включились в полдень.

– Роберт! – Грандмастер Харрат воздвигся на пороге своего дома, как обычно в халате, шейном платке и с мундштуком. Я стоял под дождем. – Входи! Входи скорее! Погода сегодня мерзкая, и я подумал, ты не придешь…

В передней с меня натекла лужа. Калильные сетки источали цветочный запах, который смешивался с благоуханием одеколона, средства для полировки паркета, ароматической смеси.

– Вот, держи! – На меня надвинулось большое белое полотенце, вслед за которым семенил грандмастер Харрат. – Тебе надо обсушиться… – Я как будто погрузился в теплую перину. – Ты промок до нитки. О да, тебе абсолютно необходимо все это снять. Не сомневаюсь, мы что-то подыщем…

Но выражение моего лица заставило его умолкнуть, и в гостиной, по-прежнему истекая дождевой водой, я дождался, пока хозяин принесет многоярусные подносы с кексами, приготовленными вечно отсутствующими горничными. Затем грандмастер Харрат сел в свое любимое кресло, а я – на самый краешек своего. Потрескивал огонь в камине. Я краем глаза видел в запотевших окнах свое отражение: закутанный в белое полотенце, сижу посреди блеска дерева и латуни. Самому себе удивляясь, я хватал сладкие, нелепо изукрашенные кексы один за другим и запихивал в рот, пока не заболели щеки. Потом настало время зажечь лампы, и с поскрипыванием очередного краника с изящной резьбой усиливалось шипение и запах газа, похожий на запах увядающих цветов.

Пока мы шли по дому, за нами как будто тянулись другие грандмастера Харраты и Роберты – заблудшие тени прошлых полусменников, – а свет в лаборатории был тусклым и тяжелым, словно мокрая шерсть. Однако хозяин, гремя подносами и катушками с проволокой, не стал зажигать лампы, и я понял, что в помещении чего-то не хватает. Столы, на которых обычно проводились эксперименты, опустели. Куда подевались провода и кислоты, колыбели электрических светлячков?

– О, Роберт, пока что с этим покончено, – сказал грандмастер Харрат с наигранной веселостью. – Вчера весь день и ночь был здесь, трудился. Но все без толку… – Он немного помолчал. – Меня внезапно осадили странные мысли, странные проблемы – а еще я столкнулся с реальностью, ибо впервые осознал некоторые препятствия. Моя теория оказалась несостоятельна, и я наконец-то понял, в чем дело, – причина оказалась самой очевидной из всех, какие только можно вообразить.

Гримаса, лишь отдаленно напоминающая улыбку, исказила его лицо.

– Видишь ли, Роберт, идея сама по себе невозможная. Электрическому свету не суждено быть открытым – по крайней мере, не в Англии… Таков итог эксперимента, который мы провели в прошлый полусменник. У нас нет ничего, кроме эфира…

Грандмастер Харрат замолчал, по-прежнему глядя на меня. Его кадык двигался, шевелились желваки на скулах – в нем происходила внутренняя борьба. Наконец он задал вопрос, который не задавал уже много сменниц, хотя я нередко чувствовал, что он был на грани.

– А как нынче поживает твоя мама?

– Она умерла сегодня утром. Выбросилась из окна, когда приехал тролльщик.

Тишина накрыла нас вместе с шелестом дождя.

– Ну что за бардак! – грандмастер Харрат начал переставлять вещи с места на место, что-то откладывая в сторону. Пробки и кувшины звякали, наполняя воздух разнообразными ароматами. – Но, возможно, кое-что пригодится моей гильдии. В самом деле, негоже оставлять все это пылиться здесь…

Он повернул ручку сейфа на стене и достал позвякивающие флаконы с эфиром.

– А что делать с этим, м-м, Роберт? С этой мерзостью, которая верховодит всей нашей жизнью. – Он поставил поднос на пустой верстак. Его тень стала огромной, лицо побелело. – Эфир – это все, Роберт. Эфир – это ничто…

Всхлипнув и взмахнув рукой, грандмастер Харрат швырнул поднос на пол. Драгоценные флаконы разлетелись вдребезги, их потревоженное содержимое расплескалось по осколкам густым сиропом, растянулось по пыльному полу блестящими пальцами. Сколько двигателей можно было бы зачаровать и снабдить мощью с его помощью, гадал я, пока грандмастер Харрат стоял с нелепым видом, в тапочках посреди сияющей лужи, с брызгами вещества на брюках, каплями на лице и руках. Он окинул комнату взглядом, и его лицо, озаренное отблесками разлитого эфира, исказилось от внезапного отвращения. Он с рычанием накинулся на одну из стоявших неподалеку оплетенных бутылей с кислотой. Она недолго раскачивалась взад-вперед, словно раздумывая, упасть ли. Затем и впрямь упала, и дымящаяся струйка потекла из горлышка, смешиваясь с эфиром. События приобрели еще более поразительный оборот, когда гранмастер Харрат принялся выливать и высыпать прочие драгоценные химикаты, пока они не превратились в бурлящее пенистое месиво, над которым вились струи дыма и газа.

– Мне поручили это дело…

Он начал с места в карьер, расхаживая по разгромленной лаборатории и оставляя за собой цепочку следов, излучающих дивоблеск.

– Ты пойми, Роберт – мне поручили это дело, когда я только занял руководящий пост в «Модингли и Клотсон». Ко мне пришел некий гильдмастер. Однажды вечером выяснилось, что он ждет меня в этом самом доме – стоит в передней, даром что служанки не хотели его впускать. Я сразу понял, что это непростой человек. Как будто еще до того, как сотворили заклинание, сила той штуковины перешла к нему. Его лицо походило на… Роберт, я почему-то не могу вспомнить его лица, хотя он стоял рядом и я чувствовал запах дождя от дорогого плаща. Он произнес гильдейские слова, Роберт, он отдал секретный приказ – и я понял, что это один из тех, кто управляет мной столь же необоримо, как луна управляет приливами. И, конечно, испытал нервную дрожь, трепет. Ну да, разумеется… Неужели кто-то другой на моем месте ощутил бы нечто иное? И пусть я не смог как следует запомнить лицо, его плащ был черным, и я почувствовал запах дождя, словно этого человека принесла в мой дом сама гроза…

Мы сидели и разговаривали, Роберт, и он спокойным голосом объяснил, в чем проблема и что от меня нужно, он достал рисунки и фотографии, в которые я с трудом мог поверить, разложил на моем столе, и мы придавили их фарфоровыми собачками. Мы зажгли лампы и поговорили, он был вежлив и порядочен, как неизменно ведут себя люди, наделенные подобной властью. И я радовался, что мне доверяют.

Вокруг грандмастера Харрата клубился едкий дым. Под подошвами его тапочек хрустели осколки стекла. Он был негативом из плоти и крови, тьмой и светом одновременно.

– Конечно, я понимал, что ему не нужно было представляться или даже упоминать, из какой он гильдии. Но правда в том, что меня чересчур увлекли детали того, как можно использовать силу халцедона, чтобы тревожиться из-за правильности наших действий. Я еще не открыл ящик, а мне уже все открылось очень отчетливо – и его замысел, и то, как светящийся камень мог бы изменить Брейсбридж и, возможно, всю Англию. Мои руки прям-таки плясали над чертежами. Эти чертежи, можно сказать, рисовали сами себя, и все-таки я гордился своим вкладом. Ну что плохого в улучшении способа добычи эфира? В том, чтобы проявить себя наилучшим образом? Разве мы, гильдейцы, не обязаны действовать именно так, ради акционеров «Модингли и Клотсон»? Откуда мне было знать, что двигатели остановятся и эта штука отреагирует?

Слова грандмастера Харрата утонули в рыданиях. Его лицо блестело от слез и эфира.

– Но в глубине души, Роберт, я всегда знал, что это неправильно. Часть меня знала, а остальное – нет. Я утаил правду от самого себя. Полагаю, я мог бы спросить, бросить вызов, пожаловаться. Но кому? И зачем? В этом никогда не было подлинной необходимости – и я понятия не имел, что все произойдет так, как произошло, а потом мы столь долго будем сражаться с последствиями… Ты должен понять, Роберт. Ты должен простить меня…

Грандмастер Харрат издал сдавленный всхлип и направился ко мне, спотыкаясь. Он выглядел как силуэт ослепительной белизны. Я отшатнулся. Я почувствовал прикосновение его рук к своей груди и плечам и увернулся. Но он продолжил неуклюже двигаться вперед, натыкаясь на полки. На мгновение замер посреди тумана в центре лаборатории, покачиваясь, как человек на краю пропасти, а потом обутые в тапочки ноги подкосились и он упал на четвереньки. Ладони грандмастера Харрата заскользили по полу, и он рухнул лицом и животом в сверкающие лужи эфира и кислоты.

Он издал булькающий звук и попытался подняться. Но ладони уже дымились, лицо плавилось. Потолочные окна заливал дождь, лаборатория сияла от дивосвета, и грандмастер Харрат выл и корчился в пене. Я увидел культю, утыканную блестящими осколками эфирированного стекла. Я увидел обнаженные мышцы груди, похожие на анатомический рисунок. Он тонул, умирал. Его белоснежные кости продолжали шевелиться и дергаться, пока окружавшая их плоть распадалась.

Я кое-как добрался до стены лаборатории, двигаясь практически на ощупь, поскольку мало что видел. Над полом медленно клубились завитки светящегося тумана. К моим подошвам прилипли осколки эфирированного стекла. Моя рука, мои глаза горели. Гроза не унималась. Скользкими окровавленными пальцами я выкрутил до упора краники газовых ламп с калильными сетками. Вломился на кухню, пробежал по всем лестницам, ворвался в комнаты; я сдергивал простыни, разбрасывал украшения, снова и снова выкручивал газовые краники. Я всхлипывал, силы почти покинули мое отчасти отравленное тело, но казалось, темнота велит мне продолжать. В конце концов, запыхавшись, я увидел в передней грязные следы собственных башмаков, которые оставил, когда явился в этот дом. Я поплелся к выходу, и стоило мне выйти в ночь, спотыкаясь, как чья-та огромная, незримая рука захлопнула дверь за моей спиной.

Погруженная в дождь и тьму Улместер-стрит была пуста, и зашторенные окна не проявили любопытства к силуэту, ковылявшему в сторону нижнего города в светящейся и испорченной кислотой одежде. Потом позади меня раздался низкий, гулкий рокот, как будто гроза усилилась. Я остановился, бросил взгляд вверх по склону холма – и в тот же миг над крышами полыхнуло, вынудив клубящиеся тучи оцепенеть. Все, чем так дорожил грандмастер Харрат – шипящие газовые лампы, отблески пламени в изысканных зеркалах, дивоблеск эфира, хилые личинки электричества, – обожгло мои глаза, обернувшись мощной вспышкой, за которой последовали треск и рев, а потом каменные стены рухнули.

XI

Гроб моей матери сиял. Хорошее дерево, оплаченное гильдией – и она же оплатила каменное надгробие со свежей резьбой, занявшее свое место среди прочих в части кладбища Брейсбриджа, предназначенной для Малой гильдии инструментальщиков. Отец Фрэнсис провел свои гильдейские ритуалы, пока гроб опускали во влажную землю, и пробормотал о приеме, которого моя мать уже удостоилась на небесах, где ее ждала свобода от всех трудов и бремени обязанностей гильдейки – свобода предаваться среди прекрасных домов и пшеничных полей всем неопределенно-радостным занятиям, которые, как я не сомневался, в отсутствие привычной повседневной рутины она сочла бы пустыми и бессмысленными.

Преисполнившись ребяческой скуки по поводу затянутого мероприятия, я надул щеки и взглянул сперва на пасмурное небо, потом – на ряды домов. Церковное вино, которое я сегодня попробовал, было несвежим и кислым. Принесенные им грезы были холодными, влажными и заплесневелыми страницами непрочитанных Библий. И ничего не изменилось. В Брейсбридже никогда ничего не менялось. Покосившиеся фабричные трубы продолжали дымить. По Уитибрук-роуд прогрохотала телега, груженная пустыми бочками. Земля продолжала грохотать. Бет сражалась с порывистым ветром, грозившим сорвать с нее взятую взаймы черную шляпу. Несколько женщин, в основном соседки, плакали, хотя лица мужчин казались высеченными из камня; даже сейчас они предпочитали не выказывать эмоций. Стайка детей наблюдала за нами через низкую стену, как и я когда-то наблюдал за чужими похоронами, гадая, каково стоять перед ямой в земле. Я все еще не знал ответа на этот вопрос.

Рабочие уже расчищали фундамент дома грандмастера Харрата на Улместер-стрит по ту сторону холма, в престижной части города. Каким бы прочным ни был особняк, взрыв газа уничтожил его без надежды на восстановление. Судя по слухам, смерть грандмастера вызвала едва ли большее удивление, чем смерть моей матери, и никто не упоминал о связи между ними. Бытовое газовое освещение было редкостью в домах жителей Брейсбриджа и обычно считалось настолько ненадежным, что, знай об этом грандмастер Харрат, он наверняка отчаялся бы когда-либо убедить местных жителей в преимуществах столь странного и нового явления, как электричество. Он был не из Йоркшира. Он приехал из Лондона, так и не женился, и – хоть я сомневаюсь, что в Брейсбридже многие знали это слово – ему была свойственна некоторая манерность, как въевшийся запах одеколона или аккумуляторной кислоты. На подобном фоне тот факт, что он приглашал мальчиков к себе домой после обеда в полусменник, показался бы тривиальным, знай о нем хоть кто-нибудь. Он умер, вот и все дела. Возможно, в этот самый момент его хоронили в отдаленном склепе какой-нибудь часовни, принадлежащей великой гильдии. Поди знай. Мне было, в общем-то, плевать.

Отец Фрэнсис закончил проповедь, и люди начали расходиться, направляясь в похожий на длинный сарай зал собраний на Гроув-стрит, где их должны были угостить холодными мясными закусками и выпивкой: детям предназначалось имбирное пиво, женщинам – сладкий херес, мужчинам – крепкий коричневый эль. Я остался стоять с последними скорбящими, не желая, чтобы этот момент опустошенности заканчивался. На дальней стороне кладбища высились темные тисы, словно бдительные наблюдатели. Внезапно дерево, на котором задержался мой взгляд, изменилось и… превратилось в маленький силуэт в широкополой шляпе и мешковатом пальто. Гостья приблизилась, пробираясь между памятниками.

– Я чувствовала, что должна прийти, – сказала мистрис Саммертон, – но я знала, особенно после случившегося, что мне не следует никому показываться на глаза.

– Они, наверное, уже забыли, – ответил я. – Или забудут к тому времени, как выпьют пару стаканчиков в зале собраний.

– Тебе не следует быть таким циничным, Роберт.

Мы поглядели, как последние присутствовавшие на похоронах покидают кладбище через церковные ворота. Похоже, никто из них не обратил внимания на мистрис Саммертон и меня. Мне пришло в голову, что сейчас мы оба похожи на тисы. Мы повернули в противоположную сторону, в нижний город, где на главной площади, как и положено в шестисменник, раскинулся рынок. Мы долго молчали и просто бродили между прилавками, среди хлопающих навесов под торопливыми тучами. На мистрис Саммертон было тяжелое пальто и изящные туфли, едва ли прочнее тапочек грандмастера Харрата, но при этом куда менее грязные, чем окружающее нас изобилие башмаков и сабо. Еще на ней были красивые длинные перчатки из телячьей кожи, а очки сверкали в лучах солнца. В такой серый день, при виде старушки в подобном наряде, никто бы не усомнился, что она всего-навсего еще одна гильдейка. Эфир может работать в обе стороны; я это осознал, наблюдая за тем, как мистрис Саммертон нюхает лук-порей и щупает хлеб, проверяя на свежесть. Как и дивоблеск, он может быть ярким или темным. С его помощью можно создавать прекрасные двигатели, передавать сообщения по телеграфу и строить по всей Англии мосты, которые не рухнут. Или же он породит драконью вошь; жгучее, вонючее растение-кукушку… а также ужасного тролля, который поселится в спальне моей матери. Эфир может обернуться чем угодно. Мистрис Саммертон взяла меня за руку и повела мимо ведер с пуговицами из Дадли, гор сахара, привезенных с самих Блаженных островов, и груд пятнистых водяблок из Харманторпа, что неподалеку. Мы полюбовались засушенными ветками ивы и фонарницы в закоулке, где продавец совершил неслыханный поступок – подарил моей спутнице букетик, чтобы она приколола его к лацкану. После всего, что случилось, я с трепетом ловил каждый подобный момент.

Мы подошли к реке, мистрис Саммертон облокотилась на грубые перила моста, давшего название городу, и ветер, задувая со стороны Рейнхарроу и Пеннинских гор, пробуждал гулкое эхо под его арками, покрывал рябью бегущую воду, принося с собой опавшие листья и ветки, запах угля и грязи. Сухие лепестки букетика шевелились и шуршали.

– Хотела бы я подыскать слово получше, – проговорила она, – чем «соболезную».

– Плевать. Это бессмысленно. Все бессмысленно.

– Говори, что хочешь, Роберт, но не навреди самому себе, поверив в это.

Я сглотнул. Глаза слезились от ветра. Затем мистрис Саммертон повернулась и обняла меня. Она показалась большой, когда я зарылся лицом в кожаный запах ее пальто. Я почувствовал тепло и защиту, и на мгновение реальность растаяла. Я парил, исцеленный, в иной Англии, где была полуденная тишь, и чудеса за чудесами, и белые башни… Я отступил, изумленный тем, что по-прежнему здесь, на этом самом мосту, где ветер и река.

– Роберт, если бы мы могли сделать эту землю лучше, чем она есть, – сказала мистрис Саммертон с улыбкой, – по-твоему, за столько веков мы бы этого не сделали?

Старушка достала из кармана глиняную трубку, и я некоторое время наблюдал, как она пытается ее раскурить, повернувшись спиной к ветру, – мне часто доводилось видеть, как мужчины, возвращаясь с фабрик, делали то же самое, тратя спичку за спичкой, пока, наконец, в чаше не вспыхивал огонек. Сам вид того, как мистрис Саммертон силилась справиться с этой задачей, вызвал у меня приступ разочарования. Что же она за существо, если ей не по силам такой пустяк? Неудивительно, что она не сумела спасти мою мать.

Мы перешли мост и двинулись в путь по противоположному берегу реки, вдоль полузатопленного луга. Белые птицы, которых в Брейсбридже называли сушчайками, кружили над бурлящими водами Уити.

– Знаете, – сказал я, – в таких, как вы, я всегда верил. Зато сомневался в существовании Норталлертона. Моя мать действительно была подменышем?

– Мне не нравится это слово, Роберт. В следующий раз ты и меня так назовешь. Или ведьмой, троллем, фейри.

– Но фейри не существуют… а вы здесь.

Она улыбнулась, а затем нахмурилась под сверкающими стеклами очков, и коричневые морщины, проступая из теней, рассекли ее лицо.

– Знаешь, я даже это иной раз подвергаю сомнению. Взгляни, как здания в Брейсбридже поднимаются и опускаются, как преображаются вспаханные поля в ожидании смены времен года – и почувствуй этот пульс! Всю эту страсть, энергию и усердие! Моя жизнь расплывчата, Роберт. Я постоянно ощущаю хрупкость реальности. Она пронизывает мою плоть. В Редхаусе я чувствую себя старой собакой в пустом доме, которая рычит и лает на тени…

– Наверное, это ужасно.

– Быть может, время от времени. Но, поверь мне, несмотря ни на что, этот век лучше многих других с точки зрения того, когда стоило бы жить. Меня не закидали камнями и не сожгли – во всяком случае, пока, – и у меня есть мои маленькие развлечения…

Пока мы шли под колыхающимися деревьями по берегу быстротечной Уити, мистрис Саммертон рассказала мне о своей жизни. Она родилась, насколько могла припомнить, почти сто лет назад, в начале Нынешнего века, хотя точные обстоятельства ей были неведомы. Когда мы остановились рядом со старым деревом, она сняла очки. В сумерках займищ ее глаза казались ярче, чем когда-либо. Мягкие карие радужки пылали, а зрачки были дырами, за которыми простиралась бездонная тьма. Она даже позволила мне прикоснуться к лицу и рукам. На ощупь они были как пергамент или сухая бумага.

– Возможно, теперь, когда я стара, мой облик уже не кажется таким странным. Когда люди меня замечают, они думают, что я просто усохла от прожитых лет. Но в молодости я выглядела почти так же. На самом деле, насколько мне известно, я всегда выглядела именно так. Значит, все случилось до моего рождения или вскоре после него. У Гильдии собирателей есть для моего недуга – как и для любого другого – латинское название, и, похоже, случившаяся со мной перемена наиболее распространена – хоть слово и кажется неуместным – среди снабжающих печи Дадли углежогов из лесов, что лежат в направлении Уэльса. Не правда ли, такое ремесло не кажется связанным с эфиром? Да и с гильдиями тоже? Но факт есть факт, и любое заклинание может обернуться против заклинателя.

– Вы были всего-навсего ребенком.

– Так что, возможно, дело в моей матери. – Она помолчала. – В те дни гильдии платили хорошие деньги за таких, как я, – новых и достаточно молодых, чтобы их можно было обучить и использовать. Я слыхала, что некоторые семьи, оказавшись в отчаянном положении… устраивали несчастные случаи. Но не знаю наверняка. По крайней мере, меня не сожгли в печке и не выкинули в снег. Вероятно, стоит сказать спасибо…

Место семьи и родного очага в воспоминаниях мистрис Саммертон занимал странный дом, в котором она провела детство. По сути, он был тюрьмой, однако редкие прохожие, забредавшие в глушь, где располагалось заведение, вряд ли что-то понимали. Как ей в конце концов предстояло выяснить, дом находился на лесистой окраине великого Оксфорда и был построен в предыдущем веке специально для изучения подменышей. Особняк с решетками на окнах и засовами на дверях, потайными ходами, люками и просверленными в стенах смотровыми отверстиями к моменту прибытия мистрис Саммертон давно пустовал, и ее первыми воспоминаниями были запах сырости и приглушенное бормотание, доносившееся непонятно откуда.

– Не знаю, слышал ли ты такие теории, Роберт. Дескать, маленький подменыш, каким была я, начнет говорить на истинном эфирном языке, если останется в полном одиночестве.

В том доме за ней ухаживали надзирательницы в накрахмаленных платьях, перчатках и даже масках – из опасения, что она причинит им какой-то не поддающийся описанию вред, – но по мере того, как мистрис Саммертон взрослела, случались целые сменницы, на протяжении которых она не видела ни души. Каждое утро на ее столе появлялась еда. Загадочным образом менялось постельное белье. Как ни странно, ей казалось, что именно обычные люди владеют магией.

– Однако я и впрямь была странной и опасной, – продолжила она, – ибо моя малая сила похожа на своеобразное безумие. Меня вечно обдувают ветры невозможного – мысли, идеи, ощущения. Мелочи завораживают до одержимости, а обычные жизненные вопросы часто кажутся туманными, как дым… – Мистрис Саммертон выдержала паузу: вытряхнула пепел из погасшей трубки, погладила пальцами-прутиками испятнанную слоновую кость. Она по-прежнему была без очков, и ее глаза, когда она вновь посмотрела на меня, походили на отблески солнечного света на зимних полях. – Как же мне все это объяснить, чтобы ты понял, Роберт?

Но я понял. Я ощутил. Пока мы шли вдоль Уити, я слышал приглушенные голоса в том оксфордском узилище – они были громче, чем шум реки. По ночам мистрис Саммертон грызла остов кровати, раскачивалась, сидя на корточках, стонала и выла. Она ела пальцами, даже когда ей неоднократно приказывали так не делать, предпочитала все сырое и окровавленное и выучила непристойности, которые надзирательницы бормотали под масками.

Это была странная, невыносимая жизнь. Пока гильдейцы изучали ее через смотровые отверстия, она ощущала их воспоминания и мысли, а также слышала колокольный звон и суету города со шпилями в долине за лесом. Иногда слышала поезда, несущиеся на север, и крики извозчиков, и грохот повозок, хотя почти не понимала, что все это значит – не считая того, что это была реальная жизнь, которой ее по какой-то диковинной причине лишили. Некоторое время, даже после того, как узница научилась говорить, тюремщики хранили молчание в надежде, что она все еще может произнести какое-нибудь новое для них заклинание. Но если мистрис Саммертон озвучивала невысказанные мысли людей, ее избивали. Если она двигала что-то, не прикасаясь, ее пальцы обжигали о стекло лампы. А еще ее постоянно ощупывали и подвергали процедурам. Один мужчина все время мурлыкал что-то себе под нос, когда пускал ей кровь с помощью пиявок. Были и те, которые вручали ей карточки в конвертах, просили прочитать содержимое; привязывали ремнями к стулу перед накрытыми стеклянными колпаками перьями и гирями, веля их двигать, пока сами обсуждали, можно ли усилить дар, лишив ее зрения. Подвергаясь жестокому обращению за аналогичные спонтанные действия, она понятия не имела, чего на самом деле хотят эти люди.

Мистрис Саммертон некоторое время шла молча, как будто на этом ее история закончилась. Затхлое эхо ужасной тюрьмы в Оксфорде затихло. Деревья перестали стучать в зарешеченные окна, и в воздухе снова запахло сажей, грязью, уборными и капустными кочерыжками. В какой-то момент мы повернули обратно вдоль берега. За мостом нас снова ждал Брейсбридж, серый в сгущающихся сумерках.

– Вам удалось сбежать? – спросил я.

Она остановилась, повернулась ко мне и распахнула пальто. Начала расстегивать пуговицы и развязывать веревочки на своем рабочем халате. Это был странный поворот, и я попятился, холодея от страха. Забыл, с кем связался? Сам пошел на темный берег быстрой реки, вслед за существом, которое… Потом я увидел. На бугристой, натянутой коже ее худой груди сияла татуировка. Крест и буква «П» светились в сумерках.

– Никуда я не сбежала, – проговорила она и опять застегнулась. – Англия такая, какая есть, Роберт, и гильдии контролируют меня точно так же, как твоего отца и твою бедняжку мать. Ах, нынче я свободна от ежедневных трудов, на которые потратила, скажем так, целую жизнь. Гильдия собирателей не всех держит в тюрьмах вроде Норталлертона. На самом деле, меня забыли в Редхаусе, и вряд ли какой-нибудь старый дурак вроде Татлоу про него вспомнит.

И все-таки у меня было множество вопросов. Я вообразил, как она сегодня вернется в Редхаус. Даже после всего, что я слышал и видел, место, которое мне привиделось тем унылым зимним днем, было наполнено радостью и солнечным светом. И еще там была Аннализа. Я увидел ее в том же платье, но чище и белее…

– Увы, Роберт, Аннализе пришлось покинуть Редхаус. Она больше не со мной. Она… ну, ей пришлось начать жить своей жизнью. Для нее все не могло так продолжаться, она не должна была скрываться в глуши со старухой вроде меня. Я лишь надеюсь, что обеспечила ей ту жизнь, которую она желала. Конечно, я скучаю по ней, и вы двое явно поладили. Ей пришлось нелегко. Она тебе рассказывала что-нибудь о том, с чего началась ее жизнь? Не произошло ли что-то еще? Что ты узнал?

Внезапно мы остановились. Очки мистрис Саммертон наполнились черными водами реки. Она вытянула шею вперед. Ее тело как будто удлинилось. Оно начало усыхать, меняться, вытягиваться. Я невольно вспомнил, как выглядела смерть грандмастера Харрата, как полыхал и рушился его дом после взрыва.

– Если уж говорить о том, что было…

– Нет, молчи! – Она обрела прежний облик и оттолкнула меня, почти в физическом смысле. – Пришло время забыть и двигаться дальше. Хватит с нас обоих ужасов и разочарований.

Ее угольно-черная рука коснулась моего плеча, и все видения и вопросы как будто улетучились из моей головы. Мистрис Саммертон права. Аннализа покинула Редхаус. Моя мать мертва, и грандмастер Харрат тоже. Я все еще чувствовал, что эти события каким-то образом связаны, но тайны казались не более чем тенями из прошлого, а тогда я еще верил, что будущее существует отдельно от него; будущее можно менять, придавая ему нужные очертания. Мы преодолели остаток пути до Брейсбриджа. Лодочники на пирсах по ту сторону воды ненадолго прекратили сматывать веревки и читать ветровые заклинания, следя за нами; парнишка и миниатюрная элегантная дама в длинном пальто. Я подумал, что они могли принять ее за мою мать.

– Когда-нибудь я расскажу тебе больше, – пообещала она, пока мы поднимались по вымощенным кирпичом ступеням рядом с опустевшим рынком. – Но мне тоже скоро придется покинуть Редхаус и Брейсбридж. И ты должен жить своей собственной жизнью. Если ты так и поступишь, возможно, наши пути пересекутся…

Я наблюдал, как госпожа Саммертон пробирается сквозь рыночный мусор. Она оглянулась у освещенной витрины какой-то лавки и помахала мне на прощание, затем свернула в боковую улочку и превратилась в тень. Когда я повернул обратно к Кони-Маунду, ветер продолжил крепчать, терзая облака. Я замедлил шаг, посмотрел на небо. В кои-то веки даже лик на луне как будто улыбался, однако красная звезда на западе исчезла.

XII

Моя жизнь в последующие дни, сменницы, сезоны и годы оставалась хронически непримечательной. Отец вернулся к работе на Восточном ярусе в «Модингли и Клотсон», а также к пьянству, в то время как Бет удалось выпросить пост младшего преподавателя в школе в Харманторпе, пусть она и провалила экзамены дважды. Кажется, сам я стал чаще ходить в школу и, возможно, меньше драться с одноклассниками, но не припоминаю, чтобы я чему-то научился или с кем-то завел дружбу. Жизнь как будто вошла в привычное русло, однако мой отец – как и семьи, живущие в домах слева и справа от нас по Брикъярд-Роу, – больше никогда не пользовался главной спальней, пусть драконьи вши и исчезли из ее стен. Вместо этого он сидел в своем кресле, на излюбленном месте перед кухонной плитой, ворча на всех и вся, если его мелким капризам не потакали, и по мере того, как его голова седела, поведение становилось все более отвратным. Холодная спальня пустовала, сломанная дверь на проржавевших петлях оставалась приоткрытой, обломки шкафа так и лежали грудой в углу.

Прошло пять лет, и не случилось почти ничего, достойного упоминания, не считая перемен в моем возмужавшем теле, от которых поношенная одежда сделалась мне мала. Рассматривая себя, теребя пушок на животе и подбородке, я иногда слышал в воспоминаниях далекий мелодичный голос Аннализы в саду Редхауса, испытывая изумление и разочарование от утраты, хотя сам не мог понять, чего именно. Но я был непреклонен в своем желании все забыть. В те дни я получал удовольствие от беспечных одиноких прогулок в зарослях папоротника на вершине Рейнхарроу, которые длились до тех пор, пока хватало сил, а еще от колки дров на заднем дворе зимними вечерами. Иногда я размышлял, не отправиться ли по рельсам к полустанку Таттон. Но всегда замедлял шаг, приближаясь к окраинам Брейсбриджа. Мне открывался вид на серые, дымящие фабрики, и все пульсировало в том же ритме, что и кровь, наполнявшая мои жилы. Хватит с меня погубленных надежд – ведь в глубине души я знал, что Редхаус окажется пустым.

Так или иначе, я был физически развитым парнем, полным яростной силы и невысказанных разочарований. С другой стороны, тогда же – по прошествии долгого времени после того, как мне следовало бы сосредоточиться на экзаменах в гильдию, курении напоказ или флирте с девушками, – я частенько ощущал себя рыцарем из Века королей, воображая, как отправляюсь на прекрасном серебристо-белом коне в первозданные края, которым нет конца. Я был одиночкой даже в той немыслимой дали, предпочитая придворным танцам тропинки в густых лесах, скалистых горах. И, прячась в шелесте листвы или лунном сиянии, я мог на краткий миг узреть тот единственный образ, который все еще имел для меня значение. Моя мать – ее присутствие неизменно ослабевало, но так и не исчезло полностью. Как-то раз я поддался прихоти, которая не продлилась бы долго, позволь я себе над нею поразмыслить, и отправился на паровом шарабане во Флинтон. Всю дорогу, мучаясь от тряски, я твердил себе, что это место окажется полной ерундой, дешевкой, всего-навсего соседним городишкой, знаменитым лишь благодаря своему уродству и добыче угля. И все же, покинув шарабан и увидев вертящиеся колеса и кучи шлака, я испытал леденящее душу разочарование. Это был не Айнфель.

Миновали другие лета и зимы. Я услыхал – в юности наши уши ловят каждую подобную байку, – что однажды в семидесятых годах Нынешнего века, случился полусменник, когда произошло немыслимое: эфирные двигатели Брейсбриджа перестали работать. В результате происшествия рухнуло несколько зданий, но их уже давно отстроили заново. Событие уже казалось отчасти мифическим. Не то чтобы меня это волновало. Не то чтобы я хотел узнать подробности. Во всем городке, даже в его слухах и мечтах, было что-то такое, что вызывало у меня омерзение, и, хотя невысказанные слова о том, что я стану слесарем-инструментальщиком, витали в воздухе, отец не спешил снова вести меня в «Модингли и Клотсон». По понятным причинам он разочаровался в ущербных секретах своей малой гильдии. И все же наступил пятисменник, когда от этой миссии уже нельзя было уклониться, хотя мы оба как будто соревновались в медлительности, направляясь к задним воротам Восточного яруса. Было жаркое летнее утро. Еще до того, как завыл гудок и заработали станки, в воздухе витали запахи пыли, пепла и металла. Теперь у меня не было ни малейшего шанса наткнуться на бедного грандмастера Харрата, но вскоре я заскучал рядом с отцом и поймал себя на том, что вглядываюсь в дымные, пронизанные солнечными лучами проходы между станками в поисках мерзкого Стропкока, чтобы возобновить наше знакомство. Но пришел другой старшмастер, толстяк по фамилии Чаддертон, и он вел себя с неубедительной любезностью человека, который хочет понравиться. Вместо кабинета наверху, с латунным кормилом, Чаддертон повел меня в пустую столовую и, грызя ногти, стал просматривать табели учета рабочего времени. Похоже, Стропкок уволился. Ушел не просто с Восточного яруса, а из «Модингли и Клотсон» – и покинул Брейсбридж.

Другие ярусы, этажи и склады мне показал позже парнишка из школы, у которого постоянно текло из носа. Покрасочный цех как будто уменьшился в размере. Девушки выглядели скорее чванливыми и прыщавыми созданиями, с которыми флиртовали мои ровесники, чем принцессами из моих детских фантазий. За пределами покрасочного цеха повсюду царили непостижимая суета и шум. Я ненадолго остался один во дворе, когда моего будущего сослуживца с болтающейся под носом соплей послали за ведром компрессии под всеобщие еле сдерживаемые усмешки. Я размеренно дышал под горячими лучами солнца, изо всех сил стараясь не верить, что это и есть новая жизнь, в которую я как будто неудержимо падаю. Но конкретный двор показался знакомым, и я понял, в чем дело, когда повернулся и увидел в дальнем конце длинную побеленную стену. Кое-что изменилось по сравнению с моим видением. К старым железным воротам аккуратно приварили цепь, дополняющую тяжелый висячий замок. Когда я подошел ближе, от причудливой смеси изумления и опустошенности мой пульс сперва замедлился, потом ускорился. Арку внутри заделали, и кирпичная кладка была грубее и новее окружающей стены; раствор сочился из нее, как прослойка из бисквита. Я просунул руку между прутьями решетки, но не дотянулся – не хватило всего-навсего дюйма. Внезапно ощутив, что за мной наблюдают, обернулся, потирая ободранные костяшки пальцев. Но никого не было – только слепые черные окна, сломанные водостоки, гильдейские граффити, облупившаяся краска. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Земля содрогалась подо мной. В глубине души я хотел, чтобы что-то произошло, однако испытал облегчение, когда сопливый парень вернулся из инструментальной кладовой с красной физиономией и пустыми руками.

В последовавшие сменницы я зачастил на чугунный мост на повороте Уитибрук-роуд, под которым главная железнодорожная ветка шла из Брейсбриджа на юг; карабкался по дрожащим вантам и опорам, пока подо мной не оставалось ничего, кроме ревущего от предвкушения воздуха, и ждал, ждал… Балансируя над проносящимися поездами, я уже чувствовал, как каждый грохочущий вагон тянет меня прочь. Я знал, что рано или поздно прыгну, и с любопытством стороннего наблюдателя день за днем следил, как протекает моя жизнь, задаваясь вопросом, когда же настанет момент долгожданного прыжка – и куда этот прыжок меня приведет.

Все наконец-то случилось весенней ночью во второсменник, в конце марта девяностого года, когда рельсы под льющимся с безлунного неба звездным светом сияли и сверкали, сливаясь в реку. Я сидел, свесив ноги с парапета, одетый в свои обычные поношенные и рваные тряпки, уже не мальчик и даже не паренек, а почти мужчина – что бы это ни значило. Я ничего с собой не взял, и теперь мне казалось, что я всегда знал: именно так все и произойдет. Воздух был теплым, город позади меня сиял ровным, многозначительным светом, и где-то над взгромоздившимися друг на друга крышами Кони-Маунда маячила во мраке смутная вершина Рейнхарроу. Положив руку на смазанную маслом опору, где под слоем грязи скрывались гильдейские скрижали, я ощутил слабую дрожь, которая неизменно пронизывала эту хлипкую конструкцию в моменты затишья между поездами.

Я оглянулся на Брейсбридж, и он показался мне красивее, чем когда-либо за все минувшие годы. Огни, туман, дымоходы; все внезапно переплелось и превратилось в нечто иное, нечто большее, в призрачное видение, затерянное и сверкающее в свете звезд. Возможно, именно это в конце концов вынудило меня действовать, когда я услышал грохот приближающегося поезда; ощущение, что я могу остаться навсегда здесь, в этом лимбе ожидания, мечтая о далеких краях, прикасаясь к давно знакомым камням, посещая давно знакомые места. Вскоре все вокруг затопил рев локомотива, а ожидающие рельсы знай себе сияли. Поезд выскочил из-под моста: за горячим сиянием топки и расплывчатым, жарким облаком дыма последовал первый из множества вагонов-платформ для перевозки эфира. Солома, наваленная вокруг ящиков, казалась мягкой, словно руно, и я прикинул момент прыжка, опираясь не на время, а на размеренный стук колес, чередование собственных вдохов и выдохов, а еще – в последний раз, прежде чем разжать хватку и отдаться на милость воздуха, – ритм, который пронизывал в Брейсбридже всех и вся.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

И я полетел.

Часть третья

Робби

I

Я лежал на спине и смотрел на звезды, мелькающие за древесными кронами, и мысленно подгонял поезд, который вез меня на юг. Колеса стучали. Вагон скрипел и раскачивался. Время от времени надо мной пролетали облачка пара из трубы далекого локомотива. Шею колола солома, пропитанная дурманящим летним ароматом. Грубый деревянный ящик для хранения эфира, с запорами и железными обручами, исписанными гильдейскими письменами, выглядел вопиюще дешевым. Но, глядя на него в серой тьме, распластавшись на соломе и запрокинув голову, я заснул так легко, как не засыпал уже много лет.

Когда я проснулся, воздух был полупрозрачным от влаги. Я подобрался к борту платформы и выглянул наружу: пейзаж заволокло слоями тумана, сквозь который проглядывали пасущиеся коровы, словно обозначенные на полотне небрежными мазками кисти. Иногда мы проезжали станции, но указатели мелькали слишком быстро, чтобы я мог хоть что-то прочитать. Сверяясь с приблизительной картой, которую держал в уме, я предположил, что уже достиг центральной части Англии. Холмы здесь были пониже; пологие возвышенности, которые переходили друг в друга, словно зеленые фрагменты одного целого. Дома, насколько я мог судить по тем немногим, что видел, оказались более приземистыми, чем те, к которым я привык, и сложенными из более красного кирпича, чей цвет окрашивал туман. У некоторых были низко надвинутые на окна тростниковые крыши. Даже деревья оказались другими – здесь росли огромные дубы, совершенно непохожие на карликовую разновидность из окрестностей Брейсбриджа, и множество неизвестных мне кустов, причем некоторые уже цвели. Ничто из увиденного я бы не назвал хорошо знакомым, но и чего-то безгранично странного тоже не было, и я возлюбил каждый мост, забор и лужу за то, что они никак не были связаны с Брейсбриджем.

Во время моего долгого путешествия случалось такое, что железная паутина виадука отбрасывала поразительную тень, и поезд гремел по туннелю, где сквозь шум и дым просвечивали телеграфные провода. По мере того, как солнце поднималось все выше, а грохотание стрелок происходило все чаще, мы въехали в регион небольших городов. Теперь повсюду были люди: в полях и на дорогах, в повозках, двуколках и фургонах. Я внимательнее изучил ящик с эфиром, его грубую древесину, металлические полосы и крепления. Я прижимался к нему ухом в смутной надежде услышать какой-нибудь другой звук, кроме шума колес, что стремительно мчали нас по рельсам вперед и вперед. Высота ящика составляла всего около полутора ярдов, и примерно такими же были глубина и ширина. Взрослый мужчина мог бы обхватить его руками – возможно, даже поднять; я будто бы слыхал, что эфир сам по себе не имеет веса. Но я понятия не имел, зачем каждый ящик нужно было укутывать в солому и укладывать в длинный отдельный вагон-платформу, ведь в физическом смысле их совершенно точно можно было сложить рядышком. Сероватые комочки, прикрепленные к защелкам со скобами с каждой стороны ящика, которые я в темноте принял за висячие замки, оказались печатями из глины. Ее горстями нашлепали в местах соединения и оставили сверху оттиск. Завитки и фигурки напомнили о крошечных восковых печатях на горлышке каждого пузырька с эфиром в сейфе грандмастера Харрата. Я рассеянно начал отламывать ногтями кусочки глины, пока защитное заклинание не выпустило в меня холодный, внезапный разряд, и я съежился, чувствуя, как слабеет мочевой пузырь и брюки пропитываются влагой. Притулившись в дальнем углу платформы, обхватив дрожащими руками колени, я таращился на ящик, пока туман не рассеялся окончательно.

Время шло, мое путешествие все длилось. Пейзаж преобразился: теперь поезд ехал через широкие равнины и поля, где солнце играло на вспаханной земле. Аромат воздуха сделался богаче. Появились огромные фруктовые сады, где росли водяблони с замшелыми листьями. Их резко вздернутые ветви, пока что лишенные своего распухшего бремени, в ярком свете выглядели словно выстроившиеся рядами черные кормила. На фоне послеполуденного неба начали появляться высокие странные сооружения, к которым были приделаны огромные штуковины, похожие на паруса. Каждое такое сооружение располагалось на возвышенности, а рядом были шлюзы и пруды, причем одни отражали молочное сияние полудня, а другие отбрасывали тени, похожие на облачка дыма. Несомненно, это были эфирные отстойники, а башни поблизости могли быть только ветряными мельницами, вытягивающими эфир из менгиров, на которых сами же восседали.

По мере того, как появлялись все новые ответвления железной дороги, ритм движения поезда утрачивал равномерность. Приближался вечер, и витающие в воздухе запахи опять изменились. Мимо с грохотом проезжали другие составы, надо мной мелькали черные головы их локомотивов. Что случится, когда мой поезд наконец-то остановится? Какое оправдание я смогу предложить, когда меня обнаружат? Но платформы, подергиваясь, ехали все дальше, и небо потемнело; его как будто вымазали сажей, спрятав звезды и луну. Я опять выглянул за край платформы. Сперва увидел только стены, крыши и дома – фрагменты пейзажа столь тусклого и унылого, что во мне проснулся страх: уж не следует ли поезд по кругу обратно в Брейсбридж? Но дальше, сверкая на черных краях небес, виднелись ореолы немыслимого сияния. Это совершенно точно должен был быть Лондон. Любой неотесанный провинциал вроде меня знал, что во всей Англии нет другого такого громадного, красивого и уродливого города. Платформы задергались, а потом поезд катастрофически резко остановился. Мы замерли посреди моря рельсов, освещенных газовыми фонарями. Я пригнулся, услышав хруст гравия от чьих-то шагов.

– …точно что-то почувствовал в одной из платформ пару часов назад. Я все-таки думаю, нам надо…

Шаги прекратились. Мужчина громко сплюнул.

– И чего, предлагаешь проверить каждый гребаный вагон? – раздался другой, пронзительный голос.

Теперь они шли мимо моей платформы. Я почувствовал запахи пота и табака.

– Можем выпустить дружочков, мм? Пусть засранцы нюхнут воздух.

Когда хруст их шагов достаточно удалился, я рискнул выглянуть. Кочегар был долговязым, паровед – пузатым и низеньким. Рельсы слегка загибались вовнутрь, и я видел, как эта парочка приближается к крытому вагону в дальнем конце поезда. Затем раздался приглушенный лай, за которым последовал грохочущий скрежет – открылись двери вагона. Я пробрался через солому к дальнему борту платформы и не то спрыгнул, не то вывалился на рельсы, позволив инерции падения унести меня вниз по склону насыпи – покорился силе тяжести и очутился в скопившемся за целый век мусоре, в жгучих зарослях кукушечьей крапивы, откуда рванул к забору, а сердитый вой и лай отпущенных на волю злопсов становился все громче за моей спиной. Звери едва не цапнули меня за пятки, когда я ухватился за ржавые цепи и начал карабкаться вверх. Перевалившись через забор, упал и опять побежал.

Темная земля то поднималась, то опускалась, из-за чего бежать было трудно, за ямами следовали холмики, во впадинах я кубарем валился в грязь. Постепенно во тьме впереди проступили огоньки. Грязная почва сделалась тверже, а воздух, который временами становился настолько дурным, что я едва мог дышать, наполнился туманом и дымом. Я очутился в лабиринте переулков, застроенных какими-то зданиями. Он сбивал с толку, но я, повинуясь чутью, все еще боясь злопсов, весь грязный и одурманенный болезненными ожогами кукушечьей крапивы, как-то выбрал путь, ведущий вверх. В большей части Брейсбриджа – даже в беднейших кварталах – застройка была кирпичная, а здесь многие дома оказались деревянными, с плетеными и обмазанными глиной стенами, которые укрепляли, переделывали и снабжали подпорками, когда они начинали протекать, проседать и рушиться. Окна были закрыты ставнями или затянуты вощеной бумагой, а фасады стремились сойтись друг с дружкой, как брови призадумавшегося склеротика. Вокруг безраздельно царствовали гниль, сырость и ветхость.

Люди тоже были другими – те немногие, кого я видел. Лица мелькали в окнах. Звучали голоса. Я чувствовал, что за мной наблюдают, следят, что пространство впереди меня расступается, а позади – смыкается, пока я ковыляю по ступенькам и бреду через вонючие сточные канавы. Я сражался с развешанной мокрой стиркой. Один раз, не сомневаюсь, чьи-то руки схватили меня за плечи. Раздался дикий хохот. Но преследователи отстали, когда я опять побежал.

Наконец я обнаружил, что стою, сгорбившись и задыхаясь, на какой-то площади. Обрамлявшие ее здания выглядели неровными, в их недрах мерцали огоньки. Просачиваясь сквозь ночь, смешиваясь и усиливая друг друга, до меня доносились звуки и запахи жизни: крики и грохот ведер, вонь подгоревшего жира, жареной рыбы и плохой канализации. Люди жили здесь, как и повсюду. Терзаемый одиночеством, я побрел туда, где на тротуар капало из старой колонки. Я повернул ручку и погрузил лицо и руки в потоки воды со странным привкусом. Промокший до нитки, чувствуя, как кружится голова, снова окинул взглядом площадь, окруженную стенами, похожими на сломанные зубы, с их бледным светом, который делался то ярче, то тусклее и плавно перемещался с места на место. Затем тень, похожая на человека, приблизилась ко мне и заскребла ботинком по мостовой. Что-то ударило меня в плечо. Я вскрикнул. Тень сместилась. Что-то еще ударило меня в спину. Что-то острое полоснуло меня по лицу.

– Послушайте… – прохрипел я, раскинув руки, когда массивные здания начали древний, неуклюжий танец вокруг меня. – Я здесь новенький. Это же Лондон? Я не знаю, куда…

В меня попал камень побольше.

– Я просто пытался…

И еще один. Камни скрежетали под подошвами ботинок.

– Гражданин, чья это вода?

– Чего?

– Отдай ее обратно.

Все расплылось, когда еще один камень ударил меня по голове. Затем тень набросилась. Руки обвились вокруг моей шеи, и какой-то твердый предмет, кулак или еще один камень, ударил меня в лицо.

Я где-то лежал, мои глаза слиплись и покрылись коркой, что-то грубое было надо мной, что-то угловатое подо мной. Но я все равно время от времени переставал что бы то ни было чувствовать. Надо мной возвышался новый Брейсбридж, чудовищный и преображенный. Огни мерцали на краю поля зрения, когда здания начинали танцевать. Отовсюду доносились голоса и какой-то грохот. Я снова был у себя на чердаке, а мама на кухне крутила колесо, поднимая вешалку для белья. Затем она вышла на лестницу, поднялась на чердак и, склонившись надо мной, начала трясти и кричать, возвышаясь в зловонном дыму, вопить, что уже слишком поздно…

Вода из той же колонки, откуда я пытался пить – почему-то я мгновенно узнал ее затхлый привкус, – плеснула мне в лицо. Меня усадили, схватив за плечи. Мальчик – нет, худощавый парнишка – сидел передо мной на корточках, в руке у него была оловянная кружка, а за спиной мерцала свеча и витал голубой дым, очерчивая некое расширяющееся пространство.

– Как тебя звать?

– Роберт Борроуз.

Он склонил голову набок.

– Повтори, гражданин?

У него был странный выговор.

– Роберт Борроуз. Я из Брейсбриджа.

– Это где?

– В Браунхите. На севере. Хочешь сказать, что не слышал о нем?

– А я должен был слышать? В нем есть что-то прекрасное и особенное, м-м? Значит, ты Робби, да? Я Сол, кстати говоря.

Я изучил лицо Сола-кстати-говоря в этой странной полутемной комнате. Оно было смуглым, угловатым и костлявым. Бледно-голубые глаза сияли. Он был одет в лохмотья, которые, тем не менее, выглядели шикарно – свеча и бледный рассеянный свет непонятного происхождения позволяли рассмотреть яркие цвета и тесьму. Возможно, давным-давно – до того, как эти вещи оказались на свалке, – их носил какой-нибудь вельгильдеец.

– Это же Лондон?

Он усмехнулся и ответил с хрипотцой:

– Гражданин, да ты и впрямь заблудился? Вот бедолага. Робби из… как бишь его там… Брысьбриджа?

Я не стал поправлять. Мне теперь было все равно, как называют Брейсбридж. И мне нравилось, как звучит мое новое, чуть-чуть другое имя. Робби…

– Почему ты меня ударил?

Сол снова усмехнулся. Полез в карман, достал помятую сигарету.

– А ты почему пил воду из колонки? Не то чтобы она принадлежала мне лично, разумеется. Любому очевидно, что вода не может принадлежать одному человеку. Она приходит с неба, ага, в точности как зерно – из земли. Но если учесть, как идут дела в здешних краях в Нынешнем веке, становится яснее ясного, что ты не мог просто так взять и напиться… – Сол склонился над свечой в банке из-под джема и задул ее, превратив в струйку дыма, а я в это же самое время безуспешно пытался разобраться в услышанном. В отблесках света я заметил у него на левом запястье волдырь и испытал некоторое облегчение. Вокруг моего нового знакомого виднелись обрывки бумаги, сотнями приколотые к балкам, стенам и изредка встречающейся мебели. – И зачем вообще ты притащился в Истерли?

– Ты же вроде бы сказал, что это Лондон?

– Я? – Он усмехнулся. – Я не говорил.

– Так Лондон или нет?

– Почему бы тебе не взглянуть?

Сол рывком поставил меня на ноги. Голова кружилась, пока он тащил меня по длинному, заполненному пыльным хламом помещению – стропила высились над нами строем опасных бритв, – к огромному, осыпающемуся отверстию в кирпичной стене, которое по размеру с лихвой превосходило любой дверной проем.

Я встал на краю, пошатываясь.

– Ну? – спросил Сол. – Ты этого хотел?

Что за вид был внизу, что за звуки. И огни, огни повсюду.

II

В то первое лето, в той комнате наверху, я никак не мог налюбоваться. Вид менялся каждое мгновение, каждый час. Озаренные газовыми фонарями железнодорожные пути на сортировочной станции Степни, дымящаяся громада Истерли, в отдалении – купола и шпили Норт-Сентрала, зеленая дымка Большого Вестминстерского парка, невероятно хрупкое кружево высоченной Халлам-тауэр, чей эфирированный фонарь изливал в лондонские небеса дивоблеск, оборачивавшийся то тьмой, то ослепительно белым сиянием.

На рассвете корабельные гудки, ревуны и боцманские дудки хором запевали по всему Тайдсмиту, перекликаясь друг с другом. Вскоре присоединялись суда, стоявшие на рейде в более глубоких каналах, где их лоцманы ждали начала прилива; звуки делались все громче, пока сам воздух не начинал вибрировать. Затем голуби вспархивали со своих насестов, петухи начинали кукарекать, свиньи в загонах – визжать, и кружились первые чайки, а из Кента с грохотом прибывали молочные поезда.

Я открывал глаза, мгновенно понимал, где нахожусь, откидывал свое «одеяло» из мешковины и проверял, проснулся ли Сол. Затем мы оба, балансируя на пятках на краю обрыва, за которым бурлила жизнь, соревновались, чья струя улетит дальше. Целые семьи просыпались, когда мы спускались по приставным лестницам в главный лестничный колодец, распугивая кошек, крыс и спящих пьянчуг, закладывая виражи, подныривая под притолоки, и в конце концов скатывались в Кэрис-Ярд, где в тумане и дыму уже лязгала пресловутая колонка. Раздавался лай собак, утренние хриплые возгласы торговцев, предлагающих покупателям хлеб, устриц и мелкую треску с пылу с жару, крики мальчишек-разносчиков газет и громыхание тележек с фруктами и овощами. Ничто в этом солнечном свете, в этой суете не могло выглядеть по-настоящему уродливым, даже в печально известном лондонском Истерли. К тому же наступило лето, и удивительное количество деревьев, сорняков, лоз и цветов тянулись навстречу солнцу. Припоминаю, что в те времена, в Минувшем веке, Истерли был теплым, зеленым и полным молодой поросли.

Ниже по склону лежала Докси-стрит. По ней следовали трамваи, экипажи, фургоны, повозки и возовики – гильдейцы всех мастей отправлялись заниматься ежедневной работой в доки Тайдсмита. Еще там были бары, отели с дурной репутацией и пансионы, чьи хозяева не входили в гильдии, ломбарды и конторы, занимавшиеся товарами разного происхождения, проститутки, которые каждое утро нежились на солнышке на ступеньках и в дверных проемах, очаровательно растрепанные после ночных трудов. Это были тучные годы, и огромный новый железнодорожный мост строился на илистом берегу в Роупуолк-Рич, поскольку Лондон стремился расширить свои границы, охватив болотистую местность к югу от реки. Можно было поглядеть, как большие землечерпалки орудуют в блестящих коричневых водах, и послушать пронзительные заклинания, сопровождавшие установку тонких свай для фундамента. Когда становилось теплее и тысячи различных гильдий приступали к работе, Истерли начинал гудеть от множества голосов: гильдейцы нараспев произносили одно заклинание за другим. Весь Лондон наполнялся песнями.

В первое же утро парень, называвший себя Солом, а меня – гражданином, отвел меня в Смитфилд, на окраину Истерли, где при дневном свете все казалось совсем другим. Вместо одного мясного ларька их оказалось множество. На огромной площади можно было заблудиться среди развешанных бело-красных кусков говядины и баранины. Я погрузился в невероятно пестрое лондонское общество. Старшие поварихи из особняков в Норт-Сентрале колыхали бюстами под передниками в синюю полоску, их помощницы плелись следом с тяжелыми плетеными корзинами. Гильдейцы с фабрик в Клеркенуэлле, одетые каждый на свой лад, коротали обеденный перерыв: прогуливались, курили, ели и пили. Приехавшие на трамвае из Чизвика, что в Уэстерли, и из садов Кайт-хиллз тихие женщины из малых гильдий, в темных платьях и шляпках – женщины, весьма похожие на мою мать, – неторопливо переходили от прилавка к прилавку, щупали мягкие водяблоки и связки сухих колбасок, рылись в кошельках, рассуждая, что им по карману.

– Итак, Робби, скажи-ка еще раз, просто чтобы я не сомневался, что все понял правильно, – проговорил Сол своим странным и хрипловатым голосом. – Ты из городка в Браунхите, что в Йоркшире, и зовется он Брысьбридж? И ты приехал сюда, потому что хотел сбежать? Хотя на самом деле за тобой никто не гнался?

– Я приехал ради Лондона.

– Лондон… – изумленно повторил мой спутник. Казалось, Сол, живя в Истерли и будучи обитателем закопченного нагромождения построек, которое он называл притоном Кэрис, на самом деле не верил, что находится в Лондоне. – Твой отец – гильдеец?

– Да… ну, то есть… – Я знал, что следует быть осторожным. Шишка от вчерашней трепки еще болела. – А твой?

Сол посмотрел на меня и покачал головой, выражая скорее удивление, чем отрицание. Я уже понял, что Сол не посвящен ни в какую гильдию. На самом деле, у него, похоже, и работы не было, и это казалось странным, принимая во внимание тот факт, что он был по крайней мере на два года старше меня и явно мог о себе позаботиться.

– Наверное, тебе стоит обратиться в здешнее представительство своей гильдии, Робби, – сказал он. – Стукнуть латунным дверным молотком, представиться… Тут просто обязан быть нужный гильдейский дом. Поверь мне, здесь чертовых гильдий – как у дурака фантиков. Тебя, возможно, даже впустят. Разве не так у вас, гильдейцев, все устроено – сами карабкаетесь все выше по чужим спинам, а остальным не даете даже одним глазком взглянуть на ваши секреты?

– Это не моя гильдия, и они мне не нужны, – заявил я, откровенно наслаждаясь изумлением Сола, пока мы пробирались сквозь толпу.

– Так ты приехал ради этого… этого города? Ты почему улыбаешься, Робби? С какой стати ты выглядишь таким счастливым? Тебе стоит пожить здесь зимой. Работы нет, вокруг только коброкрысы и вши. Развлекись, гражданин, а потом отправляйся домой, пока погода не испортилась. Домой, к отцу и матери.

– Моя мать умерла.

Он пожал плечами.

– Еще несколько сменниц, и ты поймешь, что у всех свои беды…

Мы пошли дальше. Я заметил, что у Сола была особая манера ходить и поглядывать по сторонам. Он казался развязным, и вместе с тем почти ежился. Когда мы ныряли под развешанные пучки трав или рассекали пар, валивший из горшков, в которых булькало какое-нибудь зелье, взгляд его покрасневших глаз ни на чем не задерживался, но ничего не упускал из виду. Я таращился и спотыкался под натиском запахов жареного и печеного, специй и маринадов, влажных гор масла и сыра… И еще там были лица иных оттенков и очертаний, которые я лишь мельком замечал в своих сказочных фантазиях в Брейсбридже; теперь они явились во плоти, вкупе со странной одеждой и странно звучащими голосами. Татуированные моряки, которые, несомненно, повидали и далекие Рога Африки и Фулы; французы – надо же, на самом деле у них не было никаких хвостов, – даже негры и многие другие широкоплечие и смуглые мужчины, говорившие на предположительно английском с невероятно странным акцентом. И были причудливые плоды; что-то длинное, крупное и непристойного вида, что-то радужное, что-то странно пахнущее, как будто преображенное мечтами какого-нибудь гильдейца или привезенное с далеких Антиподов – возможно, и то и другое разом. И еще звери. Поразительная красно-зеленая говорящая птица. Змеи в аквариумах. Отвратительного вида существа – помесь ящерицы и курицы – шипели в клетках, а вокруг собрались зеваки, спорили и бились об заклад. Танцевал грустный и вонючий медведь. Масштаб и размах происходящего, толпа и суета сразили меня наповал. Весь в синяках и с головой, кружащейся от усталости и бесконечной череды новых впечатлений, я в какой-то момент уловил смешанный аромат копченой ветчины и свежего хлеба и почувствовал, что голоден как волк. Сол выглядел беззаботным: засунул руки в карманы, поджал губы и слегка насвистывал. Только глаза у него были настороженные, бегающие.

Потом что-то острое ткнуло меня в ребра. Это был локоть Сола.

– Возьми, – прошипел он.

Я взял.

– И это. Не так! Засунь под рубашку, болван. Спрячь, как спрятал я.

Я безмолвно последовал его примеру. Яблоки, булочки и нечто под названием «апельсины». Круг колбасы. Я ничего не понимал – все это наверняка следовало оценить и взвесить?

– А теперь беги!

Сол мгновенно исчез, и мне оставалось лишь последовать его примеру. Опустив голову, я толкал прохожих локтями и грудью, тыкался в прилавки. Раздались крики – чья-то корзина перевернулась, рассыпав по тротуару фруктовую радугу.

Впереди меня, всегда на виду и неизменно грозя вот-вот исчезнуть, развевался грязный подол вышитой рубашки Сола. Я поскользнулся на капустных листьях, вскарабкался на какие-то поддоны. Возникла короткая суматоха. Снова крики и вопли. Тут Сол развернулся и опять побежал, виляя между плащами и уворачиваясь от рук. Он был проворным, и мне с трудом удавалось не отставать; в конце концов он свернул в переулок, где принялся шнырять мимо бочек с водой, эффектно меняя направление, теперь уже просто наслаждаясь тем, что удрал, и сквозь разбуженное нашим топотом эхо я слышал, что мы оба смеялись.

Он добрался до лестницы на стене здания; мы вскарабкались на просмоленный и местами поросший мхом скат крыши и растянулись там, веселые и измученные. Сквозь облака падали солнечные лучи, над Лондоном повисло теплое, влажное, дымное небо, словно обнимавшее меня. Сол выгрузил все, что успел запихнуть под рубашку, и я последовал его примеру, чувствуя, как рот наполняется слюной.

III

Великая английская социальная пирамида в Лондоне вздымается куда выше, чем в прочих местах, и те, кому не посчастливилось угодить в ее фундамент, стиснуты так плотно, как если бы на груди у них лежали все недра земные. Поверните в одну сторону – и промозглый переулок расширится, превратится в площадь, посреди которой журчит белоснежный мраморный фонтан. Поверните в другую – и тротуар исчезнет, а ваши башмаки утонут в сточных водах. Люди, живущие в притоне Кэрис, как мы с Солом, обитали среди воров и карманников, проституток и сезонных рабочих, моряков, изгнанных из команды, стариков, безумцев и калек, а также беспризорников с отчаянием во взоре, неимоверно тощих и крайне злобных. Здесь гораздо чаще, чем в Брейсбридже, встречались бывшие гильдейцы – семьи, а иной раз целые гильдии, оказавшиеся в Истерли из-за экономического спада или неудачного стечения обстоятельств. Когда я замечал гильдеек в одежде, знававшей лучшие времена, которые тащили за собой детей в рваных матросских костюмчиках где-нибудь на краю рынка в конце десятисменника, они казались мне несчастнейшими из всех.

Но в то лето нам с Солом везло. Наши охотничьи угодья простирались от Смитфилда до Полусменного рынка в Степни, от магазинных витрин Чипсайда до товаров, просыпавшихся из фургонов, выезжающих с причалов Риверсайда, и вдоль всего Стрэнда; мы рисковали, как могут рисковать лишь молодые и быстроногие. Потом мы шли по Докси-стрит к отдаленным окраинам Истерли, где продавали вещи, попавшие в наши невинные руки, ибо, как я начал узнавать от Сола, сама идея о том, что что-то может принадлежать кому-то, была в корне ошибочной. Но независимо от того, владели ли мы пищей, которую ели, одеждой, которую носили, и одеялами, которыми укрывались по ночам, это было изобильное лето. Казалось, со всего Лондона богатства устремлялись в Истерли сияющим призматическим дождем из присвоенных шарфов, прикарманенных фруктов, оброненных часов на цепочке, капризных вееров и изысканных тростей из черного дерева. В самом худшем случае всегда можно было подзаработать в Тайдсмите. Мы с Солом провели немало ленивых сменодней, трудясь в одном из акцизных складов на старой набережной, карабкаясь по чайным ящикам с ведерками чернил, снова и снова рисуя через трафарет символ гильдии, похожий на пузатую тройку. Ящики были сложены штабелями выше домов и украшены прекрасными катайскими идеограммами. У этих желтокожих из далеких краев, очевидно, имелись свои гильдии, но вскоре я узнал от Сола, что всем будет наплевать, если я оставлю несколько клякс или нарисую на боковине одного-двух ящиков рожицы – и кому точно наплевать, так это начальнику склада, который дремал в своем благоухающем кабинете. С тем же успехом мы могли пристроиться на крыше и наблюдать, как мимо проплывают трубы пароходов и паруса клиперов. Главное заключалось в другом: однажды утром мастер гильдии, контролирующей сбор акцизов, приходил на склад и выдавал соответствующие документы о том, что таможенная очистка пройдена. Благодаря нашим трафаретам содержимое склада можно было продать так, словно за него уплатили все сборы. А акцизный инспектор мог наткнуться на толстый конверт в неожиданном месте или на списание какого-нибудь досадного промаха или долга.

Доки Тайдсмита были городом внутри города и постоянно меняли свой запах и суть. Каждый день прибывали новые партии угля из Ньюкасла, бункеры с селитрой из Индий, ароматные вязанки табака с Блаженных островов, бочки мюскаде, бесконечные мешки со всевозможными фруктами и прочим, и кое-что, гния и плесневея, порождало нашествия насекомых, еще более раздражающих и мерзких, чем те, которые обычно стремились полакомиться телом отдельно взятого лондонца в эти долгие жаркие сменницы. Целые рынки возникали у воды, на старых причалах, которые сделались слишком малы, чтобы вместить большие грузовые пароходы, теперь доставлявшие львиную долю товаров. Здесь чувствовалась атмосфера древности, а здания вдоль кромки воды сохранили изысканные украшения под толстым слоем краски и грязи. Сидя на горячей черепице складской крыши, поедая вяленое мясо смутного происхождения, завернутое в черствый серый хлеб, и глядя на мир свысока, будто он принадлежал нам целиком и полностью, я наслаждался жизнью, хотя до сих пор толком не понял почему. Подобно шкатулке фокусника, которая раскрывается снова и снова, демонстрируя содержимое то посеребренное и дымчатое, то прелестное и грязное, то великолепное и отталкивающее, в кирпичных стенах Лондона как будто уместилось все разнообразие бытия.

– Посмотри на них, – сказал Сол, махнув бутербродом в сторону каких-то крановщиков, легким шагом идущих куда-то внизу. Одетые в кожаные жилеты на голое тело, чтобы выставить напоказ похожие на лозы отметины кормила, они были впечатляюще мускулистыми – как будто могли таскать тяжести без помощи машин. – Вся их жизнь потрачена впустую, согласно инструкциям боссов, – что уж говорить про эти нелепые знаки, крики и шепоты…

Я пожал плечами. Эти люди были богатыми по любым нормальным меркам, а я, гражданин или нет, отлично осознавал, что с точки зрения Нынешнего века являюсь всего-навсего безгильдейцем-мизером, живущим в огромном и безразличном городе. Но в этом вопросе, как и во всем остальном, я полагался на мнение Сола.

– Видишь это?

Сол позаимствовал – в особом смысле, известном нам обоим – коробку с мелками, которую неосторожный кладовщик оставил слишком близко к окну. Он начертил большой белый квадрат на толе.

Я кивнул.

– Ну, это мы с тобой. А это… – Он нарисовал стрелку, ведущую от квадрата, и большой круг рядом с ней. – Все, что мы производим.

– Только мы?

Он махнул рукой, вспугнув нескольких чаек.

– Я не имею в виду конкретно тебя и меня. Я имею в виду всю огромную массу английских рабочих.

Я снова кивнул. Я уже знал: необязательно жить в городе, чтобы быть гражданином. На самом деле я знал, что для этого достаточно просто родиться, хотя сама идея, словно странная еда, оставила причудливое послевкусие, когда я ее усвоил.

– А вот этот… второй квадрат символизирует гильдейскую верхушку. – Он нарисовал на липкой смоле квадрат поменьше. – И вот это… – Круг, тоже чуть меньше. – Объем результатов производства, который гильдейская верхушка у нас отнимает.

Квадраты, круги и стрелки множились на крыше по мере того, как над ними проплывали тени чаек, а Сол изо всех сил пытался объяснить сложности рынка труда. Яркая жара, пылающее небо, эти обрывки тени, пробегающие по моему лицу слишком быстро, чтобы я их почувствовал, и все мы, граждане, – в ловушке внизу. Но я любил Сола и его путаные объяснения. Вышло так, что мир много лет был для меня сплошной головоломкой. Брейсбридж. Тайны гильдий. Смерть матери. Разочарования отца. Но здесь, на раскаленной крыше, я ухватил самое начало ответа на все свои вопросы – начало, припорошенное пылью, фрагментарное и испещренное бегущими тенями.

В другие обеденные перерывы Сол доставал карандаш, состругивал ножом кусочки светлого дерева. Несколькими штрихами на клочке присвоенной бумаги он каким-то образом мог изобразить весь Тайдсмит, видимый с крыши. Бухты тросов, бесконечные балки и дымоходы, клети крановщиков, восьмиугольные крепости гидравлических башен, приводящих в движение подъемники и лебедки, огромную, похожую на перечницу башню Доклендской телеграфной станции – все здания, теснившиеся на западе Лондона, как взъерошенные птицы на жердочке. Он показывал мне рисунок с улыбкой, а потом рвал его в клочья. В конце концов, ничто по-настоящему не может принадлежать кому бы то ни было. Не здесь. Не в Нынешнем веке.

– Расскажи мне больше о Браунхите. Я имею в виду, о жизни в сельской местности. На что она похожа на самом деле.

Сол почему-то вообразил, что, поскольку я родился не в огромном городе, я, должно быть, провел свою юность в каком-нибудь благоухающем хлеву, окруженный дружелюбными коровами; в солнечном месте, где жизнь была почему-то намного добрее и проще, чем у лондонской бедноты. Я не хотел его разочаровывать, и вскоре отдаленность придала даже Браунхиту своеобразное очарование. Стремления Сола, которыми он делился со мной гораздо охотнее, чем какими-либо конкретными фактами о себе, включали управление фермой – конечно, у него и в мыслях не было ею владеть, – и мне было достаточно легко помочь ему в его смутных планах, приукрасив рассказы матери о детстве и юности с коровниками, стогами сена и усыпанными цветами лугами, хотя мне всегда казалось, что сельская жизнь состоит из боли в спине и навоза.

Еще один пожелтевший клочок пергамента, вновь заточенный карандаш – и испачканные никотином пальцы Сола изображали холмистые пастбища, извилистые реки, аллеи величественных деревьев; упрощенное видение загородного пейзажа от городского жителя, который гордился тем, что никогда не выезжал за пределы приусадебных участков Финсбери-Филдс. В те дни его коровы походили на лошадей, и он умел изображать только один вид деревьев. Но наблюдать за этим было невероятно увлекательно. Сквозь дымный шум верфи можно было почти услышать пение птиц, почувствовать запах свежескошенной травы. Он прикреплял рисунки, которые ему больше всего нравились, к балкам в нашем логове в притоне. Ночью, когда горячий ветер дул над Истерли, они шелестели, как листья в лесу.

Однажды летним вечером в Кэрис-Ярде полыхал костер, и уличные музыканты объединились, образовав нестройный оркестр. Чопорные дамы из гильдейских благотворительных организаций с их киосками и листовками давно подобрали юбки и вернулись в Норт-Сентрал, пророки, выступающие с импровизированных трибун, удалились в свои часовни, и даже ораторы, вещающие о «правах человечества», исчезли в вихре листовок, драк и обвинений. Но всегда были новички; днем и ночью окраины Истерли странным образом притягивали прочий лондонский люд. Орущее стадо молодых гильдейцев в кепках и приталенных костюмах – курсанты одного из морских училищ – прибыли в наши края без всякой видимой причины, не считая того, что все они были пьяны.

– Держу пари, что да!

– Держу пари, что нет.

– Да!

– Нет!

Я сидел рядом с Солом, но в кои-то веки больше не был в центре его внимания. Он повернулся ко мне спиной, и они с девушкой по имени Мод перебрасывались репликами, будто артисты в мюзик-холле. Ее я часто видел поблизости. Хотя Мод была лишь самую малость старше меня, она почти в одиночку управляла яслями в похожем на сарай здании, расположенном в нижней части Кэрис-Ярда, где местные жительницы могли оставлять малышей, когда отправлялись потрошить сельдь. Мод едва ли была красоткой – тощая, светлые волосы торчат, как веревки на сухой швабре, пусть она нынче вечером и попыталась их причесать и укротить лентами, – но отличалась отвагой, сообразительностью и бескомпромиссной самостоятельностью. Еще я всегда считал ее демонстративно неженственной, пока она не объявилась в нашем дворе в крашеных соломенных сандалиях и не начала играть с Солом в «да» и «нет».

– Вот ты ей и скажи.

– Нетушки.

– Это правда, не так ли, Робби!

– Если честно… мне наплевать!

Разочарованный обоими, я бросил на Мод взгляд, вероятно, полный жгучей ненависти, и потопал прочь с Кэрис-Ярда. За углом был бар. В Истерли где угодно за ближайшим углом был бар, хотя я не мог как следует разобрать, что внутри этого, и запах оттуда шел преимущественно джина, мочи и блевотины. Но я этим вечером был при деньгах – мы только что присвоили целую витрину брелоков, – и мне уже было известно, что выпивка полезна для иллюзии забвения в моменты, случавшиеся даже в то первое счастливое лондонское лето; моменты, когда настоящее и прошлое как будто сговаривались против меня.

Я сидел в темном углу, держа в руке стакан с толстой каемкой и дном такой формы, что штуковина опрокинулась бы, вздумай я поставить ее на стол. Вокруг меня смутно различимые граждане кашляли и переговаривались с тем же причудливым выговором, что и у Сола; я по-прежнему мог понимать и не понимать его, как захочу. Где-то снаружи не умолкала лязгающая колонка и визжала свинья – а может, какое-то другое животное – в предсмертных муках. В этих краях мужчины разводили коброкрыс для боев, и одного как раз выставили на всеобщее обозрение, растянув капюшон напротив единственной лампы, пока он визжал и щелкал зубами, и весь бар окрасился в алый, словно превратился в миниатюрный кровавый ад. Дискуссия об остроте крысиных зубов переросла в бессвязную перепалку, а та, в свою очередь, перешла в еще более хаотичную драку. Иногда Лондон погружался в почти устрашающую тишину, и все вокруг невероятным образом замирало.

– А кто у нас тут а-а-адинокий та-акой, а-а?

Я обернулся и увидел, что источник этого потока гласных сел рядом.

– Уже допил? А-а еще не зака-ажешь, чтобы на двоих хва-атило?

Лицо девушки было напудрено до неземной белизны, темные глаза, рот и ноздри выглядели отверстиями в маске. Волосы тоже были черными; от нее несло пачули и немытым телом. Мы сидели и молчали, она со своей выпивкой, я – со своей. «Подцепила новичка, Дорин?» Она что-то рявкнула в ответ на это замечание, совсем как коброкрыса. Я беззаботно пил, тратя деньги, вырученные за брелки, с такой самоотдачей, что бармен собственной персоной приковылял и налил нам из своего кувшина.

Рука Дорин, лежащая на коленях, тайком подергивалась, и я поначалу решил, что это нервное, а потом увидел, что она сжимает болекамень, чьи почти стертые грани тускло поблескивали, как гравий на дне источника. В Истерли на эти штуки был немалый спрос, как и почти на все прочее.

– Он поможет, если беда-а или та-акое, о чем потом все говорят. – Она моргнула подведенными глазами и протянула мне болекамень. – Са-ам потрогай, а-а?

Я раньше никогда не прикасался к этим штукам. Болекамень был гладким, теплым и… да… немного успокаивал. Все равно что положить ладонь на голову дружелюбного пса. Но выпивка была лучше. Я к ней вернулся.

– Ты откуда?

Кажется, я ей рассказал. Вероятно, ей так же трудно было понимать мой акцент, как мне – ее, но, в отличие от Сола, которого интересовали только выдумки на сельскую тему, Дорин, похоже, и впрямь увлекла моя болтовня о вересковых пустошах, фабриках и ритмичном грохоте под землей. В какой-то момент я обнаружил, что мне надо встать и отлить. Я побрел к выходу – по пути задел стол, от чего сидевшие там хором завопили – и снаружи прислонился к стене, которая как будто подходила для моих целей наилучшим образом. Закончив, я повернулся, пошатываясь, и увидел, что Дорин тоже вышла и как раз поправляет юбки.

– Гульнем, а-а?

Я украдкой посматривал на бледное лицо Дорин, когда мы, держась за руки, проходили мимо освещенных витрин. Было трудно определить ее возраст. Ее одежда намекала на молодую женщину, которая пытается выглядеть старше. Но кем бы она ни была, она удерживала меня от падения, пока я болтал о подменышах в хрустальных домах, и розовая летняя луна плыла над крышами.

– Жутенько, не на-адо о та-аком. Как ба-айки про Старину Джека, что бродит ночью…

Я чуть не упал, заглядывая ей в лицо.

– Старина Джек? – Мы были одни в глухом переулке. – Что ты знаешь про… – Я сдержал отрыжку и прислонился к замшелому кирпичу в поисках опоры. – …про Джека? Расскажи…

Но Дорин прижалась ко мне, словно заглушая дальнейшие вопросы.

– А-а может, перейдем к тому, что тебе понра-авится? – проворковала она.

Запахло дешевым бархатом, джином, потом, нафталином, и моя безвольная рука коснулась чего-то мягкого. В переулке было слишком темно, я ничего толком не видел, но уже начинал понимать, что к чему.

– Тебе на-ада, я зна-аю, на-ада.

Мою руку направили вниз, к той части женской анатомии, которую мне доводилось изучать только на классических скульптурах, и я едва ли ожидал, что она окажется волосатой и влажной. Не успел я оправиться от удивления, когда Дорин взялась за пряжку моих брюк, а потом ее пальцы проникли внутрь и нащупали эрекцию, которой, конечно, не случилось бы, если бы мне хватило времени все осмыслить. С прочими тонкостями было покончено быстро, поскольку Дорин с удивительным мастерством приоткрыла нужные места в своем наряде. Полная лондонская луна висела у нее над плечом, окаймляя розовым и золотым черепичные крыши домов, которые тянулись через Истерли к Ашингтону, сомкнув ряды, спина к спине. Вообразив, что именно так люди поступают в подобных случаях, я попытался ее поцеловать, но получил оплеуху. На этом мы закончили.

– С тя девять пенсов, та-акая та-акса.

О чем бы она ни говорила, я всегда улавливал намеки на деньги. Повисшая над дымоходами луна теперь казалась удовлетворенной, и действие алкоголя проходило. Я знал о проститутках – в Истерли было невозможно с ними не столкнуться, – но до того момента не понимал связи между ними и тем, чем мы занимались с Дорин. Приняв мое недоумение за попытку поторговаться, Дорин затеяла односторонний спор, в ходе которого выкрикивала в мой адрес вещи, понятные если не в деталях, то по сути. Целых девять пенсов – больше, чем у меня осталось после бара, и я с радостью вывернул карманы и стерпел на удивление сильный удар в плечо – последний выпад Дорин, – лишь бы избавиться от нее.

Я побрел обратно к Кэрис-Ярду, поднялся по ступенькам и приставным лестницам. В нашей комнате под крышей Сола в его привычном уголке не было. Я постоял немного под аркой, чувствуя себя куда более одиноким, чем за все время после прибытия сюда. Передо мной был он. Лондон. Халлам-тауэр высилась, как обычно, сверкая из-под туманной вуали. Гильдмастера и гильдмистрис спали в своих домах. Бедняки – в лачугах. Тайдсмит. Сортировочная Степни. Доклендская телеграфная станция. Подъемные краны. Дымоходы. Далекие белоснежные холмы Края Света. Бормочущие телеграфные линии. Даже вельграндмастера в своих дворцах. Шпили церквей и бесчисленные, нескончаемые фабрики.

Однажды летним утром, когда мы бродили по тихим рынкам в Хаундсфлите, Сол выглядел непривычно подавленным. Я чуть успокоился, когда мы возвратились к грохочущим трамвайным путям на Докси-стрит, где грузные гильдейцы, одетые несообразно жаре в костюмы, шляпы и галстуки, топали мимо, не замечая нас. Затем мой друг без объяснений свернул на более тихую улочку. В дальнем конце тупика, за плешивой изгородью из неухоженной бирючины, стоял дом с остроконечными фронтонами. Свернув в переулок рядом с мусорными баками, он открыл заднюю калитку и, нырнув в лабиринт нижних юбок, развешанных на веревках для стирки, добрался до коричневой кухни. Женщина, одетая лишь в жилетку и шаровары, готовила чрезвычайно поздний завтрак.

– Мы еще не открыты… – тут незнакомка осеклась, увидев Сола, взвизгнула и подбежала обниматься. – Сол Даксбери! Где ты шлялся?! – Она с восхищением изучила моего друга. – Ты стал таким взрослым! Чем ты занимаешься?

Я стоял и смотрел, как Сол и эта женщина похлопывали друг друга по плечам и восхищались друг другом. Даже в таком растрепанном виде она была очень хорошенькой, с черными кудрями и нежной белой кожей. Я прикинул возраст и решил, что она никак не могла быть его матерью.

– Полагаю, ты пришел повидаться с Маман, – наконец сказала черноволосая, пока мой разум перебирал все возможные варианты. Кем же она была – актрисой, проституткой, танцовщицей? – Ищи ее наверху. Как всегда.

Лестница, лестничная площадка. Воздух наполнился запахом старых, грязных ковров и затхлой туалетной воды, и через эту смесь просачивался резкий, лекарственный душок чего-то горелого. Сол легонько постучал в дверь в дальнем углу верхнего этажа.

– Я же тебе сказала… – начал кто-то дрожащим голосом.

– Это я, Маман… – Он осторожно шагнул внутрь. – Сол.

– Мой дорогой! – Крупная женщина в ярком халате взмыла с кушетки у окна в захламленной комнате, чтобы обнять гостя, захлебываясь смехом. Они вдвоем какое-то время извивались и дергались, как бойцы в клинче, а я наблюдал с порога. Затем женское лицо, круглое, как луна, и почти такое же рябое, обратилось ко мне поверх плеча Сола.

– А это кто?

– Это мой друг Робби, Маман.

– Как вы познакомились? – Маман отпустила Сола и порылась на приставном столике в поисках сигареты, которую закурила и рухнула обратно на свой залитый солнцем диванчик. – И где ты сейчас живешь?

– Робби родом из какого-то Брейсбриджа, Маман. Мы оба живем в Кэрис-Ярде.

С кончика сигареты посыпался пепел. Подъемное окно было полуоткрыто. Снаружи ворковали голуби. Пока длилась пауза, я заметил, что глаза Маман беспокойно бегают под накрашенными веками. Она, как голубица, слегка дрожала всем телом.

– На лето сгодится, верно?.. – неуверенно спросил Сол, стоя посреди неровно уложенного ковра, где Маман его оставила, когда прекратила обнимать. – Ты же понимаешь, Истерли…

Последовала еще одна долгая пауза. Я опять вдохнул лекарственный, горелый запах, пока Маман тушила сигарету в цветочном горшке.

– О, я не сомневаюсь, что сгодится. Кстати, кем ты работаешь?

– В доках, то да се… Собираю всякое. Ну, Маман, ты же понимаешь – все упирается в деньги.

Она дрожащей рукой потянулась за новой сигаретой.

– Ну конечно, мой дорогой, все всегда упирается в деньги. – На каждое слово приходилось по колечку дыма. – Старенькие, да удаленькие, м-м? Можно сколько угодно нести всякую гражданскую чушь, но деньги нам нужны, как воздух… – Ее глаза потускнели, и веки опустились, словно размышления на эту тему пробудили печаль, а потом она встрепенулась, когда Сол начал копошиться в сумке с вещами, которые мы все утро тырили с рыночных прилавков.

– Мы кое-что принесли…

Маман то ли подалась вперед, то ли откинулась на спинку диванчика, словно застряла между двумя фазами движения, превратившись в расплывчатую фотографию. Она дрожала всем телом. Мне пришло на ум, пока я глядел на эту женщину, скособочившуюся на залитой солнцем кушетке, окруженную воркованием голубей, вихрящимся дымом и пылью, что в Маман, невзирая на грузное тело, присутствовала некая зыбкость. Складывалось ощущение, что тому, кто захочет познать ее суть, придется долго копаться в складках ткани и плоти.

– Подарок, ах, это всегда так приятно… всегда найдется то, чего не имеешь, а желаешь… – Маман разговаривала сама с собой шепотом, с придыханием, пока Сол разворачивал вощеную бумагу, в которую было упаковано нечто маленькое, сделанное из фламандского кружева. – Сюрприз, о котором не просишь… – продолжала говорить Маман, и ее трепет перешел в покачивание, она наклонилась ближе, чтобы как следует рассмотреть содержимое бумажного цветка, который Сол положил перед ней на стол. Дым от ее сигареты взволнованно колыхался. – Ты же знаешь, что твоя Маман любит подарки, м-м? – И вот наконец вещь была явлена миру: короткое ожерелье, изящная кружевная штуковина, расшитая крошечными кусочками гагата и ляпис-лазури. – Только подумай, мой дорогой, сколько труда вложено. Сколько мучительных часов с коклюшками…

Выхватив подарок из пальцев Сола, она поднесла его к шее и принялась возиться с застежкой.

– Помоги своей Маман, дорогой. Эти штучки такие… м-да, туговато. Но не бери в голову. Дареному коню в зубы не смотрят. Так люди говорят, верно? – Украшение исчезло в складках подбородка. – И Маман так рада, что ты пришел. О да, рада. Так мило с твоей стороны… я же тебе об этом сказала?..

Я наблюдал, как Маман снова заключила Сола в объятия. Она все еще что-то говорила, перебирая пальцами кудри у него на затылке, но теперь слова было трудно разобрать.

В конце концов Сол выпрямился и посмотрел на меня. Кашлянул, пригладил растрепанные волосы.

Маман изучила кончик новой сигареты.

– Но я знаю, – сказала она, – что ты пришел повидаться не со мной. Девушки по-прежнему влюблены в тебя, Сол. Так всегда было, м-м? Почему бы тебе просто не улизнуть, оставив приятеля со мной. Как бишь тебя звать… – Она медленно перевела на меня взгляд. – Робби из Брейсбриджа?

– Но, Маман, ты не можешь…

– Иди, мой дорогой! – Вокруг нее взвихрился пепел. – Ты же сам сказал, что этот парнишка – твой лучший друг. Как же еще он сможет познакомиться с Маман…

Я бросил на Сола взгляд, полный отчаяния, а когда он закрыл за собой дверь, уставился с пересохшим ртом на Маман, которая с трудом поднялась с дивана.

– Разумеется, – бормотала она, ковыляя по коврам к приставному столику, – я-то слышала про Брейсбридж, даже если он не слышал. – Я заметил, что ее руки удивительным образом перестали дрожать, пока она наливала похожую на сироп жидкость из графина в бокал размером с наперсток. – Разве могла не услышать, занимаясь таким бизнесом?

Я кашлянул.

– Если честно, Маман, я сомневаюсь…

– Хочешь сказать, мой сын тебе ничего не объяснил? – Она отложила бокальчик, подавила приступ дрожи. – Впрочем, сомневаюсь, что ты бы понял… Тут нужна небольшая демонстрация. – Подойдя ближе, Маман похлопала меня по поношенной жилетке, провела накрашенными ногтями по швам, пока нитки не затрещали. – Похоже, не завшивел. И почти не воняешь. Сол прав – у вас там в Истерли дела идут весьма неплохо, пусть я и уверена, что в результате кое-кому пришлось гораздо хуже.

Она положила руку мне на плечо. Настала моя очередь подавить дрожь.

– Видишь ли, Робби, этот дом совсем не то, о чем ты мог подумать. Мы не похожи на уличных проституток или шлюх в борделях, рассадниках люэса… – Она улыбнулась. – Впрочем, ты и про них мало что знаешь, м-м? Так или иначе, вот мой совет: забудь про любовь. То, что мы здесь продаем, гораздо ценнее. Это дом грез, и мы продаем грезы. А грезы приходят из Брейсбриджа, в точности как ты… ну, по крайней мере, кое-какие из них. Разве это не милое совпадение? – Она опять наполнила свой наперсток и сделала глоток. – Я всерьез разочарована тем, что Сол не вспомнил название местечка, проведя столько лет здесь, под воздействием его чар. С другой стороны, он так старается все забыть, м-м? Пренебрегает своей Маман, несет эту чушь о том, что все люди равны, его приходится ждать целую вечность. – Она надула губы. – Не то чтобы Маман не нравились подарки… – Она поковыряла пальцем где-то возле затылка. Раздался щелчок, и кружевное ожерелье упало на пол. – Уверена, такие носят все уличные девки и торговки рыбой. Увы, оно не соответствует моде Нынешнего века… – Она фыркнула. – Но ты по-прежнему не понимаешь, чем мы тут занимаемся, м-м? Хочешь узнать?

Маман, нежно массируя мои плечи, подтолкнула меня к креслу в углу. Оно было с подголовником, завалено подушками и хранило запах чужих тел. Я в растерянности откинулся на спинку, наблюдая за Маман, которая принялась за дело. Чиркнула спичкой, зажгла маленькую спиртовку. Повеяло чем-то аптечным, когда она начала откупоривать банки и доставать содержимое изящными длинными ложками. Скоро в небольшой реторте забулькал черновато-коричневый сироп. Воздух наполнился восковыми, смолистыми парами; тот самый запах чего-то горелого, резкий и сладкий.

– У тебя нет ни душевных, ни телесных недугов, мой дорогой? – спросила Маман, порхая по комнате. – Сердечко сильное… ну а как же иначе. – Блеснула длинная игла, похожая на шляпную булавку, и Маман помешала ее кончиком в булькающей реторте, а затем поиграла образовавшейся блестящей капелькой над синим спиртовым пламенем, пока та не потемнела. – Несколько сладких зернышек из согретых солнцем тропиков. Что может быть естественнее? Эфир ведь тоже исходит из земли. Он поднимается, растет и цветет. Но мне и не нужно объяснять, мм? Ты-то в курсе, Робби. Однажды расскажешь мне, как все устроено в Брейсбридже. У вас там столько эфира – вы, наверное, летаете, словно призраки-подменыши?

Голуби ворковали за окном.

– На самом деле все просто. У всех нас есть мечты, мм? – Маман достала трубку – длинную, с толстым чубуком, но маленькой чашей. Затем изобразила знак и что-то прошелестела, разыскала в шкафчике коробочку с инкрустацией. Меня как будто потянуло куда-то, давно забытая Отметина на запястье полыхнула болью. Еще до того, как Маман открыла коробочку и наружу хлынула дивотьма, я понял, что там содержится эфир.

– Итак, Робби, ты должен мне сказать, чего желаешь… – Маман покрутила кончиком шляпной булавки в эфире, а потом опустила темную блестящую бусину в крошечную чашу трубки. Шелковая ткань затрепетала, когда она раскурила эту штуковину. Бусина – крошечная черно-белая звездочка – начала пузыриться и вспыхнула. Маман выпустила струю белого дыма с примесью тьмы.

– О, ты бы удивился – хотя я, разумеется, ничему не удивляюсь – просьбам, которые звучат здесь, в доме грез. Вы, мужчины, никогда не стремитесь к очевидным вещам, которые воображает себе каждая молодая женщина, ищущая мужа или клиента. Эти предположения никогда не оказываются правдой – ну, быть может, лишь частью таковой. Но если ты влюблен в какую-нибудь девушку, настоящую или выдуманную, – я могу тебе ее предоставить во всех смыслах, какие ты осмелишься придумать. Или тебе нужны деньги? Комфорт, который дарят красивые вещи? Что-то другое… – Мелькнули тени, когда Маман вновь выпустила дым. – А может, тебя заводит страх? Толика боли в придачу к наслаждению? Я понимаю и такую нужду. Чуть-чуть дерьма, чтобы банкет был слаще, чуть-чуть мочи, добавленной в вино?..

Она снова затянулась.

– Открой рот.

Во взгляде Маман промелькнула невиданная прежде нежность, когда она наклонилась, чтобы прижаться своими губами к моим. У нее был вкус вина, сигарет, маслянистой плоти и сладко-горького дыма, который хлынул в меня. Я ощутил прилив благоденствия, сияние, которое продолжало разрастаться, пока не сделалось настолько сильным, что различие между физической и ментальной радостью исчезло, а вместе с ним и все мое обычное самоощущение, хотя я продолжал осознавать комнату, искрящуюся пыль на ковре и медлительные клубы эфирного дыма, уплывающие через окно мимо опьяненных летом голубей. Гуррр-гуррр. Гуррр-гуррр. И Маман все еще была со мной, разделяя изысканное нисхождение этих невиданных ощущений. Внезапно все сделалось до смешного хрупким. И… чего же я хотел? Чего желал?

Легко, как призрак, я поднялся из кресла и прошел над пламенем спиртовки, а потом – сквозь стену. Все окна в простирающихся по ту сторону, устланных коврами коридорах дома грез были открыты. С Темзы дул свежий ветерок, усмиряя полуденную жару. Густые папоротники покачивались в горшках, будто водоросли. Воздух с мягкой настойчивостью подталкивал меня в спину, пока я плыл сквозь всё новые стены, оклеенные флоковыми обоями. Здание и впрямь оказалось необычным и замысловатым. Я увидел Сола – он сидел на кухне под ловушками для мух, окруженный другими дамами из дома грез, помнившими его малышом, милым развлечением, которое можно было целовать и щекотать, пока оно не выросло в достаточной степени и у него не начал ломаться голос; тогда-то его и выгнали на улицу, чтобы не тревожить клиентов.

Я поплыл дальше, невесомый, словно пух чертополоха, и покинул дом через окно. Зелено-золотистый Лондон купался в теплых лучах раннего летнего полудня. Я смеялся и кружил в восходящих потоках воздуха над машинным домом с его пыхтящими двигателями, я наблюдал за насекомоподобным транспортом и людьми размером с булавочные головки. Чем ближе к Норт-Сентралу, тем монументальнее становились крыши, перемежаясь шпилями и куполами, прохладными впадинами внутренних дворов, и вспыхивала тьмой Халлам-тауэр. Здесь ландшафт был на удивление зеленым, с блистающими как драгоценные камни прудами и хитроумными садами на крышах, и все это располагалось вокруг огромного изумруда неправильной формы – Большого Вестминстерского парка. Я бы с радостью нырнул вниз, чтобы покачаться в кильватерной струе какой-нибудь полосатой коляски или пестрого зонтика, потанцевать с воздушными змеями, парившими над лужайкой, но струящийся воздух Лондона нес меня вверх, пока небо не потемнело и я не начал кувыркаться, потеряв ориентиры. Ветер наверху был холоднее, и по его запаху и настойчивости я понимал, что лечу на север. Подо мной мелькали английские пейзажи, я пытался освободиться, но сила эфира раскинула темные крылья и помчала меня вперед.

ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ!

И вот он, Брейсбридж – опять свернулся калачиком в ленивом тепле летнего полусменника. Я увидел, что зольные отвалы только начали свое наступление на Кони-Маунд и старые склады за огородами еще стоят. Снова провалился в прошлое. ШШШ… БУМ! Займища. Сверкающая коричневая река. Серо-зеленые склоны Рейнхарроу, исчерканные руинами и овечьими тропами. Серая полоса Хай-стрит. Черепично-кирпичное пятно Кони-Маунда. И в самом центре – все, что я видел в этом ярком свете, было четким, словно карта или чертеж, воплощение чьей-то промышленной мечты, – «Модингли и Клотсон». Крыши и открытые склады. Распростертые руки подъездных путей и депо. Черный свет пробуждающих бассейнов. Вот Восточный ярус, где работал мой отец, а вон то здание покрупнее, с гордо вознесенными дымовыми трубами, могло быть только Машинным ярусом, под которым далеко внизу, в развороченной земле на Центральном ярусе, все еще сверкали и стучали поршни, даже в полусменник после полудня, когда на отдаленных футбольных полях кричали и бегали, а вдоль речной тропы расстелили пледы для пикника. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! Затем что-то каким-то образом изменилось. От всеобщего изумления наступила тишина. Силуэты футболистов замерли. Река как будто перестала течь. Даже солнечный свет застыл. Что-то зарокотало, а потом произошла серия приглушенных мощных взрывов, становившихся все громче раскат за раскатом – как будто накрывшую город гробовую тишину нарушил барабанный бой. Внезапно крыша Центрального яруса взлетела на воздух, ее снесло струей пара высокого давления, излучавшего дивосвет. Взметнулись фонтаны пламени, почерневшего из-за натиска пара и эфира. Повсюду воцарились хаос и дым. Балки летели во все стороны. Клубились облака пыли. Тьма затрепетала, небо содрогнулось, и я, кувыркаясь, полетел в никуда, словно упавший лист во власти разбушевавшегося ветра.

– Да уж, ты странный.

Дом грез по частям медленно собирался вокруг меня, и в какой-то момент я ощутил кресло под собой, почувствовал першение в горле. Солнце по-прежнему светило, голуби все еще ворковали, я был в Лондоне, и Маман в ярком халате металась вокруг меня, как упавший воздушный змей. Щипало в глазах. Я чувствовал тошноту и головокружение.

– Кажется, я еще ни разу не путешествовала с клиентом так далеко. – Чистя инструменты, она продула трубку – и та тихонько загудела, как рог. – И от этого не было так мало толку. Ага, все идет своим чередом… – Отработанным движением она схватила жестяное ведро как раз в тот момент, когда я наклонился вперед, и мой желудок скрутило. – Возможно, дело в деньгах, – продолжила она, поглаживая меня по голове, пока я сотрясался от рвоты. – Возможно, тебе следовало бы заплатить… впрочем, это тебе не по карману. Выходит, что бы ни болтал Сол, когда что-то достается бесплатно, оно уже не радует, мм?

IV

Взгляните-ка на меня. Я Робби, а не Роберт. Мои пальцы испачканы чернилами после работы на складе, в моих карманах – присвоенные деньги, на мне почти такой же красивый жилет, как у Сола. Взгляните на меня, на Сола, а еще на Мод, которая переминается с ноги на ногу, в удивительно изысканной розовой юбке и позвякивающих на запястьях браслетах. Наступил праздник Середины лета, мы собрались у мусорных баков между двумя доходными домами на Докси-стрит, передаем друг другу одну на всех сигарету и наблюдаем за проезжающими трамваями, обсуждая безумный план: как бы прыгнуть, чтобы доехать на одном из них до ярмарки в Большом Вестминстерском парке.

– Вам, ребята, легко говорить… я-то никогда так не делала. И к тому же я в юбке!

– Я тоже не делал. Откуда мы знаем, что это вообще получится?

– Ну, сами решайте. – Луч полуденного света озаряет улыбку Сола. – Конечно, можно просто взять и сесть в трамвай…

Нет, немыслимо. Я втягиваю побольше воздуха через влажные ниточки табака и передаю сигарету Мод. Конечно, я должен поступить так, как говорит Сол, и Мод тоже, хотя руки у нее дрожат, пока она затягивается, и уже одно это заставляет меня относиться к ней с большей симпатией. Мимо грохочет еще один трамвай. Потом исчезает из вида, и остается лишь залитая солнцем суета Докси-стрит да трамвайная линия; глубокий металлический желоб шириной в шесть дюймов, внутри которого, дребезжа и клокоча, вертится дивосветный металлический трос.

Мод решается первой. Выждав затишье в потоке транспорта, она срывается с места кружевной пулей и становится над рельсом, широко расставив ноги. Затем наклоняется и локтями приподнимает юбку. Бросается обратно – о чудо, все пальцы на месте. Зато блестят.

– Ты не говорил, что эта штука грязная!

– Быстрее, Робби, – теперь твоя очередь!

Словно во сне, я срываюсь с места, уворачиваюсь от тележки и чуть не сбиваю велосипедиста, чтобы в конце концов оседлать трамвайную линию, чувствуя, как вокруг роится Докси-стрит. Я чувствую движущийся металл, беспокойные частицы масла и эфира, которые с шипением и грохотом мечутся, разгоняемые неутомимыми машинными домами – город усеян ими, словно восклицательными знаками из дыма. Но фокус в том, чтобы не думать, а подчиниться еще не иссякнувшему стремлению – чем бы оно ни было на самом деле – и помнить, что Сол и Мод наблюдают. А потом дело сделано, и я бегу обратно, опрокидывая мусорные баки, а Сол мчится в противоположном направлении. Когда я осмеливаюсь взглянуть на свои руки, оказывается, что у меня по-прежнему есть ладони и пальцы, а не сочащиеся кровью обрубки.

– Едет!

Трамвай, покачиваясь, движется сквозь толпу прогуливающихся, устремившихся на праздник Середины лета горожан, из-под его брюха вырываются черные языки дивосветного пламени и белые искры. Один, два, три вагона, все в честь особого дня до отказа набитые вспотевшими пассажирами, – и когда появляется последний, мы уже орем как ненормальные и уворачиваемся от встречного транспорта, чтобы запрыгнуть на заднюю часть удаляющегося трамвая, которая оказывается вдвое выше и грязнее, чем я рассчитывал, а еще у нее есть уклон и нет выступов, за которые можно ухватиться, иначе трюк, который мы пытаемся провернуть, не получится. И все равно мы цепляемся, повисаем над бегучим рельсом и бормочем себе под нос звуковой круг, который репетировали все утро, не веря в успех. Мои ладони как будто приклеились к заклепкам, и даже необходимость дышать не заставит меня прервать литанию. Мы держимся и поем, распростертые на корпусе трамвая, а пути виляют туда-сюда, и Докси-стрит демонстрирует нам сияющие, свежевымытые тротуары – от суеты Середины лета даже камни мостовой зарумянились и покрылись испариной, – а потом без всяких поворотов или перерывов в уличном движении Докси-стрит перестает быть Докси-стрит и становится сперва Чипсайдом, а в конце концов – Оксфорд-роуд. Вывески, здания, крыши над высоченными окнами, само небо – все как будто становится выше и шире в набирающем силу сладостном потоке богатства. Благоухающий магазинными товарами и полиролью для латуни воздух Норт-Сентрала окружает меня и подхватывает, пока я цепляюсь за трясущуюся заднюю часть грязного трамвая. Здесь возвышаются часовни малых гильдий, серо-белые или золотистые, со шпилями и куполами; старинные церкви, разграбленные в Век королей и восстановленные с эфирированными скульптурами и засовами во имя Господа, который, когда мир изменился, вместе со всей остальной Англией сделал лучший и наиболее очевидный выбор – вступил в гильдию и стал гильдейцем.

Мы спрыгиваем на станции «Норт-Сентрал – Конечная», удираем от воплей трамвайщика и в конце концов оказываемся посреди внезапных и потрясающих лугов, огромных залитых солнцем скоплений деревьев, воды и скульптур. Переводим дух, и Мод осматривает внушительные маслянистые пятна спереди на своей юбке. Я озираюсь. Величайшие из всех гильдейских дворцов на бульваре Вагстаффа довлеют над серебристо-белыми аллеями невероятных деревьев, демонстрируя монументальные купола; медь, серебро и стекло мерцают в сиянии светила по-над реками цилиндров, канотье и детей на закорках.

– Ну же, Робби, на что ты уставился? – Сол потащил меня сквозь толпу. – Ради бога, это всего лишь здания! А это всего-навсего парк. Мы пришли сюда повеселиться или как?

Но дело было не только в этом. Пока мы лавировали среди ларьков, жуликов, карманников и суетящихся беспризорников рангом пониже, трудившихся не покладая рук даже в праздник Середины лета, меня пуще всего прочего в Большом Вестминстерском парке очаровала необыкновенная природа деревьев. В Истерли, как и в Брейсбридже, в корзины продавцов иногда попадали цветы слишком крупные и красивые, чтобы быть просто плодами достойного земледельческого труда, и всегда были водяблоки и моретофель, напоминающие нам о мастерстве гильдейцев, однако здесь передо мной предстали шелестящие, живые создания из мечты, только яркие и плотные. Рисклипа высоко вознесла серебристую крону с бормочущей листвой. Камнекедр был куда приземистее, с массивным красным стволом, узловатым и лоснящимся, с красивой и сложной текстурой, напоминающей отблески заката на поверхности быстротечной реки. Огнетерн из уродливого куста, который в Браунхите высаживали для устрашения и защиты, обернулся вихрем геральдических цветов. И ива, даже ива, это заурядное растение, стало зеленовато-белым красивым деревом, источающим медовый аромат с примесью горечи. Пока духовые оркестры нескольких гильдий изливали медные волны, я вдыхал имена деревьев, словно заклинания. Листья красные и золотые, в форме сердца и размером с поднос. Стволы, обвитые оловянной корой. Цветы точно перевернутые фарфоровые вазы. Я решил приехать сюда снова – а если честно, решил покинуть Истерли, – чтобы побродить в более спокойной обстановке и, возможно, призвав призрак матери, остаться навсегда. Но суетливые праздничные развлечения взывали ко мне, и повсюду маячили обещания еще больших чудес, стоит лишь пройти через турникет, войти в палатку, прикоснуться к имитации кормила; главное – плати, плати, плати. Я сидел с Солом и Мод в вонючей палатке, охал и аплодировал, когда белые кролики исчезали и снова появлялись под фанфары и дым – и для этого, как было написано на афише престидижитатора у входа, не использовалось ни единой капли эфира. День был жаркий. Проходя мимо бурлесков, клоунов, фамильяров, одетых в матросские костюмчики, странных монологов и диорам на тему путешествий по дальним странам, глядя поверх голов, я купил порцию замороженного шербета и жадно ее обсасывал. Вытирая онемевшие губы, огляделся в поисках Мод и Сола. Они куда-то сгинули. Но план изначально состоял в том, чтобы встретиться у фонтанов Преттлуэлла в три часа дня. У меня не было ни часов, ни малейшего представления о том, где находятся эти фонтаны, но я не переживал. Я не заблудился – нельзя заблудиться, когда бродишь под удивительными деревьями Большого Вестминстерского парка среди продавцов воздушных шаров, танцующих фамильяров и вертящихся акробатов. Только не в праздник Середины лета. Не в Лондоне. Не тогда, когда тебя зовут Робби. Я решил, что эта ярмарка похожа на сам Лондон. Поочередно дерзкий и грустный, тихий и многолюдный, отвратительно уродливый, душераздирающе прекрасный… И, как в Лондоне, здесь было проще на что-то случайно наткнуться, чем целенаправленно отыскать.

Я попытал счастья, стреляя по жестяным птицам. Я осмотрел гигантские кости монстров, которые, как мне сказали, родились в очень древнюю эпоху. Увидел зверей с красной чешуей и хищных злопсов. Невероятную гудящую машину, похожую на безумный оживший лес, созданную гильдейцами из Саксонии. Вероятно, я рассеянно бродил несколько часов, тратя все деньги, какие были, позволяя толпе вести меня за собой, носить туда-сюда, наслаждаясь ужасами, чудесами и разочарованиями ярмарки. Затем я увидел Аннализу. Она шла одна, окруженная пустотой, отдельно от орущих юношеских компаний и уставших семей. Она приостановилась возле карусели, и я затаил дыхание в тени позади, предчувствуя, что мое сердце вот-вот перестанет биться. Она была одета в светло-голубую юбку и пышную белую блузку, присобранную на шее и рукавах. Теперь ее тело обрело женские очертания, а светло-русые волосы, завитые, заплетенные и украшенные лентами, ниспадали на плечи. Все в Аннализе было другим и невероятно прекрасным, вплоть до изгиба ресниц, которые опускались и поднимались, когда она наблюдала за детьми, проезжающими мимо на раскрашенных возовиках, но в то же время она не изменилась. Я был бы счастлив стоять там вечно, наблюдая за Аннализой на протяжении одной поездки на карусели за другой. Но если чья-то спина и линия скулы способны передать веселье всезнайки, то ей это удалось. Мимо проносились цветные пятна, испуганные и смеющиеся юные лица, и я в какой-то момент осознал, что Аннализа заметила меня задолго до того, как я увидел ее.

Карусель замедлилась. Аннализа повернулась ко мне, когда очертания детей и лошадок обрели четкость.

– Надо же, какие люди… – Она сделала паузу. – Робби. – Эти зеленые глаза. – Я и не думала, что когда-нибудь увижу тебя в Лондоне.

Столько всего и сразу. «Робби». И «не думала» – как будто время от времени она вспоминала обо мне на протяжении минувших лет.

– Я тоже не думал, что увижу. – Мое сердце все еще бешено колотилось. – Ну, не себя самого… тебя, конечно. – Что бы я ни сказал, получалась какая-то ерунда. – Я здесь недавно. Это всего лишь первое лето.

– Выходит, мы оба чужаки. – Ее губы иронично изогнулись. – На самом деле, я почти удивлена. Я имею в виду тем, что ты меня узнал.

– Ну, ты не так уж сильно изменилась, Аннализа.

Ее зеленые глаза слегка потемнели.

Разумеется, с моей стороны было глупостью заявить, что она не изменилась – ведь она явно изменилась как в целом, так и в деталях, не считая той существенно важной части, которая никогда не изменится.

– Итак, чем ты сейчас занимаешься?

Я пожал плечами. День за днем, час за часом, миг за мигом я наслаждался своей жизнью, но присутствие Аннализы каким-то образом заставило мои успехи скукожиться и поблекнуть. «Я живу в Истерли. Работаю в доках, подделываю гильдейские штампы на ящиках с чаем. Иногда ворую. Мать моего лучшего друга содержит дом грёз. Он называет всех гражданами и встречается с девушкой, у которой руки потрескались от кипячения подгузников». И взгляни на мои собственные руки, Аннализа. В струпьях, в пятнах чернил и никотина. От меня пахло – я это понял, осознал в тот самый миг – созревшим юношеским телом и жизнью на открытом воздухе; запах не то чтобы совсем неприятный, но в нем безошибочно узнавались вонь угольного дыма и свойственный Истерли селедочный дух.

Аннализа внимательно меня разглядывала, слушая мои косноязычные объяснения. Ее изысканный наряд, тонкий и красивый аромат, такой сладкий и умиротворяющий, драгоценные камни в мочках ушей, сияющая кожа без изъянов, весь этот облик уверенной гильдейки высокого ранга; она была ветром, которым меня обдало, пока на заднем плане вновь завертелась карусель с возовиками.

– Выходит, твоя мама умерла? Мне так жаль, Робби… – Ее зеленые глаза потемнели, посветлели. Морская луна за летними облаками. – Но ты хорошо выглядишь. Кажешься счастливым.

– Да, – сказал я. – Жизнь прекрасна. Я очень счастлив!

Она улыбнулась в ответ.

– Я тоже, Робби.

Ярмарка кружилась вокруг нас. Мы застыли. Все остальное двигалось.

Она отвела взгляд, и случилась заминка. Я без всяких особых талантов понял, что спустя миг Аннализа скажет, как любопытно было столкнуться со мной в толпе после стольких лет. Если мне повезет, быть может, она предложит пожать друг другу руки на прощание.

Я схватил ее за обнаженный локоть.

– Подожди, Аннализа. Не уходи…

Она напряглась. Ярмарочные трубы визжали. Текстура нашей плоти теперь казалась такой несхожей. Убрав руку, я обратил внимание на ее левое запястье. На нем был серебряный браслет. Над браслетом, грубая и сморщенная в ярком солнечном свете, слегка отливающая дивотьмой, виднелась Отметина, полученная в День испытания – которого она, в чем я не сомневался, никогда не проходила.

– Просто… – я пожал плечами. – Хотел узнать, на что она похожа. Твоя нынешняя жизнь.

– Тебя действительно интересует именно это? – Ее улыбка потихоньку возвращалась.

Я кивнул, сглотнул.

– Больше всего на свете.

– Ну ладно, Робби. В конце концов, сегодня праздник… – И она по-настоящему улыбнулась. Мы улыбнулись друг другу. Было невозможно не улыбнуться, затевая игру, что вот-вот должна была начаться. Невзирая на все наши тайны, мы были молоды, и мир казался таким податливым. – Я тебе покажу.

Покинув ярмарку, мы неторопливо шли через многоярусные сады. Под нами раскинулись островерхие палатки, многолюдные аттракционы. Вокруг нас в беседках и на шпалерах росло еще больше растений причудливой и невероятной красоты. Под натиском ароматов и цветов, идя рядом с Аннализой, я как будто угодил в другой мир. Впереди была широкая серая дорога, и единственными звуками, которые оттуда доносились, были вздохи ожидающих лошадей. За ними возвышался утес из кирпича и камня, монолит с одинаковыми окнами и фронтонами. Когда распахнулись двери, мужчина в ливрее поприветствовал нас. Пока мы пересекали моря-океаны из красных ковров и мальчик-лифтер открывал медную калитку, я все гадал: неужели войти в этот иной мир так просто?

– Сколько все это стоит?

– Только не думай, что я живу так всегда, – проговорила Аннализа, когда где-то взревел двигатель и мы начали подниматься. Там, куда лифт вознес нас, росли похожие на маленькие деревья аспидистры и на стенах коридоров висели портреты на медных рейках. – Просто подожди здесь. – Она остановилась возле одной из бесчисленных пронумерованных дверей. – Я сейчас вернусь. Впрочем, ты же не можешь остаться в таком виде, да? Придется тебя переодеть.

Мелькнули зеркала и камнекедровая поверхность, блеснул солнечный луч, и дверь закрылась. Я с тревогой окинул длинный коридор взглядом. Было жарко и довольно тихо. Славный будет розыгрыш, если окажется, что Аннализа заманила меня в этот лабиринт и исчезла, как один из тех белых кроликов, в облачке дыма. Но вскоре она появилась снова, одетая в свежую юбку и блузку, и ее глаза влажно блестели. В тот момент я еще не понимал, что стал свидетелем чуда женской расторопности.

– Что ж, пошли. Надо привести тебя в порядок. – Она поспешила по коридору к двери поменьше, без номера, обитой зеленым сукном. Нырнула внутрь. – Ну же, быстрее…

Этот великолепный лондонский отель на самом деле представлял собой два здания, втиснутых в единое пространство; одно, роскошное и сибаритское, принадлежало постояльцам, в то время как другое предназначалось для старших и младших горничных, прачек, поваров, стюардов, разнорабочих, металловедов, уборщиков, чистильщиков обуви. Однако из-за Середины лета даже здесь было тихо, и в этих коридорах для черни стало жарче, чем когда-либо. Наши тени метались вокруг, пока мы спускались по винтовым лестницам, затем свернули в белые галереи, где воздух был густым от запаха мыла и раскаленных утюгов. Однако и здесь не было ни души. Это место казалось зачарованным, спящим, всеми покинутым. Она подтолкнула меня по другому коридору к другой зеленой двери.

За ней, поблескивая в тусклом свете, простирались бесконечные одежные ряды. Вещи начали перешептываться и позвякивать на плечиках, когда Аннализа прошлась между ними.

– Я здесь всего лишь гостья. Нам не положено это видеть. Но почувствуй их, Робби! Муар, фламандское кружево, тончайший батист, эфирированный лен, пайетки, пуговицы из камнекедра, хрустальные бусы из Фулы и Катая…

Передо мной танцевали переливающиеся водопады ткани, и Аннализа тоже танцевала среди них, улыбалась, вертелась, делала шутливые реверансы.

– Все хранится здесь, внизу – ни жарко ни холодно, ни темно ни светло, чтобы ткани не выгорали… – Она подносила их пригоршнями к лицу, глубоко вдыхая. – Ну же, Робби, попробуй. Так пахнет богатство. А еще власть. И деньги…

Я взял рукав с пайетками и понюхал. Но, наверное, мой выбор был неудачным, потому что пахло только прокисшим вином и потом, несвежими духами, табаком. Позади на другой вешалке висели солдатской шеренгой мужские костюмы. Аннализа выхватила один и оценивающе поднесла ко мне, наклонила голову и погладила ткань, расправляя ее с очаровательной настойчивостью до тех пор, пока я не подумал, что мое сердце перестанет биться.

– Нет, совсем не то… Определенно, не соответствует моде… – Она попробовала другой костюм. – Нам понадобятся для тебя рубашка, галстук, туфли…

Аннализа вальсировала среди шуршащей массы вечерних нарядов, пока я тщетно пытался подобрать себе лакированные туфли нужного размера, и неустанно комментировала окантовку, вытачки и позументы. Она нашла бледно-голубое платье, оттенка неба ранним утром, с жемчужной вышивкой на плечах, напоминающей о последних гаснущих звездах, зауженное в талии, а затем ниспадающее водопадом. Она со своими растрепанными золотыми волосами, приложив это платье к себе, выглядела воистину великолепно.

– Что скажешь, Робби? Как думаешь, какая-нибудь унылая старая вдова его хватится?

Мы пробрались назад через весь отель, сжимая охапки шелка, который развевался и поскрипывал. Аннализа убедилась, что на нужном этаже нет посторонних. Мы прошмыгнули в номер.

– Это гостевая ванная. Заходи и переодевайся.

– А как быть с моей…

Но она уже втолкнула меня в обитель сверкающих кранов, белого фарфора, полотенечных сугробов. Все, к чему я прикасался, как будто пачкалось, а с моей одежды – с моих лучших вещей! – хлопьями осыпалась грязь, пока я раздевался. Я поступил сообразно логике сна, решив извлечь из ситуации максимум пользы, и запихнул старые тряпки в нечто похожее на корзину для стирки, обнаружил ручки, которые заставили горячую и холодную воду хлестать из дельфиньих ртов. Вскоре я погрузился в смесь ароматов и пара. Мое обнаженное тело плавало в пенистой воде, сильно загорелое в тех местах, где подверглось воздействию солнца, пугающе белое во всех прочих и на удивление мускулистое. В конце концов я выбрался наружу и, ломая голову над пуговицами и крючками, прыгая с ноги на ногу, натянул свою новую одежду и протопал по знойному коридору к дверям комнаты Аннализы.

– Войдите! Не заперто… – раздался ее еле слышный голос.

Вопреки ожиданиям, я обнаружил внутри не спальню, а залитую солнцем гостиную, заставленную позолоченными стульями. Аннализу я не увидел.

– Какой ты быстрый, Робби, – прозвучало из-за двустворчатых дверей. – Боюсь, тебе придется подождать меня…

Я заглянул в комнату, которая и впрямь была похожа на спальню, поскольку там стояла кровать, достаточно большая, чтобы на ней улеглись спать несколько семей, а откуда-то извне доносилось слабое шипение труб. Я сел, потом встал и изучил свое изменившееся отражение в одном из зеркал. Выбор Аннализы оказался верным – костюм определенно был мне впору. Но все оказалось каким-то перекошенным. Рубашка, манжеты, пуговицы. Мои волосы торчали дыбом, лицо раскраснелось. Я походил на лакея, примерившего хозяйские шмотки.

Пока я безуспешно возился с галстуком-бабочкой, кто-то постучался в дверь.

– Ты здесь, Анна? – Женский голос, необычный выговор. – Ты где была? Тебя все обыскались…

Ручка повернулась, и кто-то с шуршанием вошел.

– Ох! – Мы с девушкой уставились друг на друга, ее руки взметнулись к горлу, а запонки и манжеты, с которыми я сражался, со стуком упали на пол. – Прошу прощения, мне ужасно жаль, что… – Она взглянула на номер на двери. – Но это же апартаменты Анны Уинтерс! Что, черт побери, вы здесь…

– Все в порядке, Сэди, – донесся голос Аннализы. – Это Роберт… м-м… Борроуз. Он старый друг семьи.

Я протянул Сэди руку на случай, если так положено в подобных ситуациях. Она в ответ сделала очаровательный реверанс.

– Гильдмастер Борроуз…

– Рад знакомству. Называйте меня Робби. – Слова дались легко, хотя и казались мне напыщенными.

– А я грандмистрис Сара Пассингтон… или я уже это сказала? Все зовут меня просто Сэди. Наверное, вы считаете ужасно грубым то, что я так ворвалась.

Мне это все больше нравилось. Раньше меня никто не называл гильдмастером. Это все-таки звучало лучше, чем «гражданин».

– Это полностью моя вина, Сэди. – Я отважился улыбнуться. – Мне не стоило думать, будто моему появлению никто не удивится.

Сэди улыбнулась мне в ответ.

– Робби, как приятно встретить кого-то, кто знал Анну в детстве. У меня такое чувство, будто мы с ней знакомы всю жизнь, но подобное случилось впервые. Не то чтобы она была скрытной, но…

За дверьми, в отдаленной ванной комнате, Аннализа – или Анна Уинтерс, как ее теперь звали, – тихонько напевала себе под нос песенку, которая сочеталась с шипением труб, шелестом листвы и шумом уличного движения, а также смутной суетой ярмарки. В ее присутствии мы с Сэди ощущали уют и умиротворение.

– Полагаю, вы как никто должны знать нашу Анну… – Сэди снова улыбнулась, но на этот раз задумчиво. У нее были блестящие темные кудри, уложенные в высокую прическу, белая кожа, правильно очерченные черные брови. А еще на ней было, как я постепенно осознал, когда миновало первоначальное потрясение от встречи, самое экстравагантное платье из всех, какие мне случалось узреть. Даже по меркам изделий, увиденных в гардеробной отеля, оно было довольно необычным. Бело-золотое скрещение шедевра архитектуры и свадебного торта, платье как будто существовало само по себе и было настолько ниже плеч Сэди, что могло бы – как выразилась бы мама – учинить в Брейсбридже дорожно-транспортное происшествие.

– Вы выглядите так, – сказал я, – словно куда-то собрались.

– Как и вы, Робби. Я хочу сказать, я так понимаю, Анна позаботилась о том, чтобы вы пришли на бал этим вечером? – Она смерила меня взглядом с головы до ног. – Нам всегда не хватает новых мужчин…

– Я бы с радостью, но никак не совладаю с этим… – Я коснулся развязанной бабочки, поднял одну из запонок.

Сэди принялась суетиться вокруг меня, и она была в своей стихии. Я тоже почувствовал себя как рыба в воде; галстук, гостиная, зеркальные грезы в виде склонившейся надо мной Сэди и ее прекрасного декольте, раздававшиеся время от времени реплики и вопросы Аннализы – Анны! – позолоченная и залитая солнцем комната. Все это двигалось и складывалось в единое целое. Наконец дверь в спальню снова открылась. На пороге стояла Аннализа – волосы уложены иначе, лицо в тени, а зеленые глаза горят, – одетая в то самое серо-голубое платье, которое, даром что покрывало ее плечи шелком и жемчугом, производило тот же убийственный эффект, что и сложный наряд Сэди.

– Мы готовы?

На этот раз в вестибюле отеля было многолюдно. Молодые люди в ливреях таскали туда-сюда чемоданы на тележках. Лифты звякали и открывались. Снаружи ряды других грандиозных лондонских отелей в розовых сумерках казались хрупкими, как морские ракушки, пока Аннализа, Сэди и я шли по мраморным ступеням через освещенные сады. Вскоре я уловил запах реки. Но это была не та Темза, которую я знал ниже по течению у Тайдсмита или даже выше, в Риверсайде. Здесь – до того, как стоки Истерли вносили свой вклад, – вода все еще была почти прозрачной. Огни веером рассыпались по набережной. Голубоватая луна висела над самой рекой, и музыка лилась из бального зала, который сиял над водой у пирса, как огромный морской еж. Женщины с обнаженными спинами, шеями, руками, плечами и полуобнаженной грудью вплывали, словно подхваченные легким ветерком, в объятия своих кавалеров и, кружась в танце, направлялись к источнику музыки и света по дощатому настилу.

Аннализа похлопала меня по плечу.

– Робби, ты ведь умеешь танцевать?

Я пожал плечами, улыбнулся и протянул руки. Мои ладони сомкнулись на ее спине, ткани, жемчугах, и я напрягся, борясь с противоречивыми побуждениями: хотелось одновременно прижаться и отстраниться. Я и не думал, что танцы – не прыжки по Кэрис-Ярду под пронзительные вопли скрипки, а то, чем высокородные люди заняты на картинах, – настолько шокирующе интимное дело.

– Отпусти на минутку. Не наступи мне на ногу… – Аннализа вывернулась из моих объятий. – Может, покажем ему, Сэди?..

Сомкнув объятия, две красивые девушки в шелестящих платьях закружились среди скамеек на набережной и продемонстрировали мне, что к чему; как танцевать рука в руке, прижимаясь грудью друг к другу. Они были прекрасной парой на фоне луны, что восходила над рекой.

– Теперь ты, Робби… Попробуй снова. Руку вот сюда… – Сэди расправила мои конечности, обхватив ими Аннализу. – Нет, чуть выше…

Поначалу медленно и спотыкаясь, как раненый возовик, я танцевал на берегу Темзы под музыку, доносившуюся из бального зала. Сначала с Аннализой, затем с Сэди, и на какое-то чудесное мгновение непонятным образом с ними обеими. Зрители смеялись и подбадривали. Кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал подсказки. Они, вероятно, подумали, что я унылый родственник из холодных и задымленных глубин севера или запада, которого притащили сюда две блистательные кузины. Несмотря на мою очевидную неуклюжесть, ни разу не возникло ощущения, что я чужой.

В бальном зале вздымались колонны. На потолке болтались громаднейшие люстры. Оркестр заиграл быстрее и в другом ритме, но в тот вечер я мог танцевать под что угодно. Во мне пробудилось нечто, какая-то нелепая самоуверенность, всезнайство. Аннализа и я были частью музыки, когда кружились по бальному залу, и порхающие платья вокруг нас меняли цвет: розовый, зеленый, голубой. Они пульсировали, как анемоны во впадине на камне, и мы, мужчины, мелькали вокруг них, темные и гладкие, нас то притягивали, то отталкивали, пока не затихала очередная мелодия и мы не оказывались вновь, смеясь и запыхавшись, прильнувшими к кринолиновым цветкам. И я в этом участвовал. Я был частью целого. Глаза Аннализы сияли. Ее спина и плечи под шелком и перламутром платья казались худыми, влажными и теплыми. Затем музыка вновь изменилась, сам бальный зал как будто всколыхнулся в такт, и меня закружило.

Хотел бы я рассказать больше о том, что чувствовал той ночью рядом с Аннализой. Но в жизни изредка случаются моменты, когда счастье ускользает так легко, что ты его почти не замечаешь или вообще не веришь, что оно однажды закончится. Я был околдован. Как будто грандиозная мирская пирамида, под которой я барахтался, внезапно сделалась легкой, как эфир. И, конечно, я был влюблен. Влюблен в луну, ночь и тому подобные нелепости, о которых пели и сочиняли стихи – раньше я такие вещи считал неким дурацким литературным сговором гильдейцев высокого ранга. Я даже был влюблен в Сэди за то, как она смеялась над моими унылыми шутками, за высокий прилив ее декольте и сладкий, таинственный запах ее пота в те моменты, когда она прижималась ко мне во время очередного танца. Я был влюблен в людей, которые присоединились к нам и так спокойно приняли меня, что я сразу распознал в них друзей. Эти необыкновенные и замысловатые создания из высших гильдий были изящными и робкими, как птицы, и им так же легко давались песни и смех. Они прикоснулись к моим загрубевшим рукам и спросили, много ли я плавал под парусом в Фолкстоне этим летом. Они услышали, что я приехал с севера, из Йоркшира, и поинтересовались, знаю ли я такого-то, у кого там имение. Они налили мне вина, посочувствовали, что я ни с кем не знаком, и поняли, каким странным и трудным может быть Лондон, особенно во время ужасной летней катавасии. И еще была Аннализа – Аннализа, которая теперь стала Анной – в своем платье оттенка рассветной голубизны, Аннализа с ее сияющими глазами, Аннализа с ее рыжевато-золотистыми волосами. Каждое стихотворение, каждая мелодия, каждая вспышка звездного света были истиной. Я поверил в нее. Целиком и полностью.

В бальном зале были столы, ломившиеся от невероятной еды, которую большинство людей просто игнорировали. Я протянул свою тарелку каждому официанту со щипцами, затем вышел на террасу, которая окружала зал, и от души полакомился маслянистыми угощениями с невообразимым разнообразием вкусов. Счастливый, сытый, витая в облаках и чувствуя легкую тошноту, я прислонился к перилам и позволил ночному воздуху охладить мое лицо.

– А ты загадочная персона, Робби! – Сэди оперлась локтями о перила рядом со мной. – Так внезапно пришел, возник из ниоткуда. Я не удивлюсь, если ты исчезнешь схожим образом на исходе этой летней ночи… – Она посмотрела на мои ноги. – По крайней мере, на тебе нет хрустальных туфелек.

У меня кружилась голова. Я действительно не знал, с чего начать.

– И все же, Робби, как вы с Анной познакомились? Она немного похожа на тебя – такая же загадочная… Я никак не пойму, в чем ее секрет, даром что мы столько времени провели вместе в Сент-Джудсе. Тебе придется мне рассказать, как жилось Анне в холодном сером Браунхите, с той жуткой тетушкой – старой девой.

Пока Сэди говорила эти слова, я смотрел вниз, на сверкающую в лунном свете воду, и со мной произошла странная вещь. Я… увидел эту тетушку и дом, в котором жила Анна. Он совсем не походил на Редхаус, он был темным, с маленькими окнами, хаотичным. Располагался в сырой лесистой местности, рядом с водопадом. Тетка была старой, горбатой, и от нее плохо пахло. Она бродила по скрипучему дому, с трудом терпя девочку, которая переехала жить к ней после гибели родителей из-за трагического несчастного случая во время лодочной прогулки. Там побывал и я – другой Роберт Борроуз, который вышел из экипажа в своем лучшем матросском костюмчике и уставился на сгорбившиеся серые стены. Я слышал шум водопада, чувствовал запах засорившихся стоков и прогнивших веранд, видел саму тетку, которая бродила, завернувшись в старую шаль и постукивая тростью. Несмотря на всю молодость и сияние Аннализы, это холодное и равнодушное место каким-то образом выглядело абсолютно реальным… Когда я рассказывал Сэди о том, как сидел с Анной Уинтерс в неприукрашенной комнате с зелеными стенами, где воняло нафталином из платяного шкафа, слова лились из меня ручьем. Этот старый, темный дом казался не галлюцинацией, а воспоминанием, и я чувствовал, что знаю про него давным-давно.

– Выходит, это все правда? – пробормотала Сэди, когда мы опять закружились в сверкающем бальном зале, вырисовывая замысловатые, как часовой механизм, комбинации. – Все истории, которые Анна рассказывала мне на протяжении многих лет…

Ей была свойственна непринужденная уверенность в собственном теле; я, открыв в себе знатока, назвал это ощущение «пухлой основательностью» и противопоставил его «воздушной легкости» Анны. В какой-то момент свет погас и двери распахнулись, и, когда толпа хлынула в темноту, я осознал, что многие вечерние наряды прошиты эфиром. Они начали светиться, и это было прекрасное зрелище. Казалось, этой звездной ночью я воспарил над всем миром и глядел на бальный зал, почти затерявшийся во мраке, от чего казалось, что сияющие, танцующие женские силуэты сами по себе кружатся над рекой.

В конце концов все завершилось. Уставший, с натертыми ногами, я прошел мимо людей, которых рвало через перила в воду, а также хихикающих парочек, оседлавших друг друга в укромных уголках. Более пожилой и степенный контингент уже разошелся по своим постелям, и воздух в бальном зале попахивал той же смесью, что и рукав, который я понюхал в отеле: пот, вино, застоявшийся дым и несвежие духи. Оркестр завершил последнюю мелодию ироничным диссонансом. Пол усеивали ленты, лужицы пролитого вина, раздавленная еда и сигаретные окурки. Высокий энергичный молодой человек с жиденькими светлыми усиками пожал мне руку и представился как вышмастер… чего-то там. Он пару секунд пристально смотрел на меня, озадаченно моргая, затем ретировался.

Сэди хихикнула.

– Ты популярен сегодня, Робби. Но никто на самом деле не знает, кто ты такой. Ты можешь быть вором, убийцей…

– Могу, если ты этого хочешь. – Я подавил отрыжку. – Если тебе и впрямь интересно…

– Вот вы где!

Это была Аннализа, такая же свежая, как в самом начале вечеринки.

– Кажется, Робби собирался рассказать мне все твои секреты.

– Не стоит верить словам, которые говорят, когда полночь давно миновала. Особенно если это слова из уст Робби.

– А я-то думала, он исчезнет с первым ударом часов.

Я огляделся по сторонам: женщины обмахивались, болтали туфлями, которые держались на кончиках пальцев, чтобы дать ногам отдохнуть; мужчины ослабили галстуки, расстегнули пуговицы. Теперь все выглядели обычными – просто тела, по стечению обстоятельств облаченные в грязную, но дорогую одежду, стоившую зрения не одной швее. Сэди присела на какой-то выступ возле брошенного музыкантами фортепиано. Не глядя, тронула клавиши.

– Давай, Анна! – крикнул кто-то. – У тебя это выходит лучше, чем у любого из нас.

Раздался всеобщий одобрительный ропот, когда Анна Уинтерс поднялась на подиум и поправила платье. Сперва она с озадаченным видом изучала клавиши, и я спросил себя, действительно ли моя подруга умеет играть, или это недоумение тоже часть шарады. Впрочем, угрюмая тетушка поощряла ее занятия музыкой; я все еще слышал, как гаммы, которые ей приходилось разучивать, пробуждали эхо в сырых коридорах. Потом прозвучал аккорд, зловеще спокойный, и следом еще один; холодные россыпи нот, от которых у меня по спине пробежали мурашки. Все разговоры стихли. Ноты как будто колебались и запинались, не превращаясь в мелодию, которую ждали слушатели; это было нечто красивое, но балансирующее на грани замешательства и тишины. И… о чем я только думал? Конечно, Аннализа умела играть! Много лет назад она сыграла для меня на том замерзшем фортепиано в одной из комнат Редхауса, и воспоминание, едва возникнув, разбилось о живую и правдоподобную сцену с несуществующей теткой в доме у водопада.

Толпа молодых людей все теснее окружала Аннализу, а я стоял сам по себе и как будто таял. В какую тайную игру меня втянули? Кто все эти люди? Что я о них знаю, какое мне до них дело? Конечно, легко позавидовать их умению держаться и правильной дикции, но это та самая ловушка, о которой меня предупреждал Сол и которую гильдии заготовили для нас всех, демонстрируя через приоткрытую дверь отдельно взятого дворца и витрины магазинов яркие проблески мира, который по самой своей природе не мог вместить больше горстки паразитов, пирующих за счет крови и пота большинства. Сжав кулаки, я пересек пустой бальный зал и, выйдя наружу, направился по набережной на восток.

Заря уже затуманила горизонт. Похолодало, дул бриз с моря, и пахло в большей степени солью, чем пресной водой. Шла какая-то церемония: два гильдейца в красивой темно-зеленой униформе гильдии металловедов обменялись жезлами, символизирующими их служебный долг. Я перегнулся через перила и увидел, какими тонкими были опоры набережной; невероятный инженерный подвиг. Эфир повсюду. Всякая греза шла в дело.

– Робби, подожди!

Я обернулся. Аннализа выбежала из бального зала. Ее платье было того же цвета – или таким же бесцветным, – что и поднимающийся туман, и она казалась такой же бесплотной, когда приблизилась ко мне, тихо шурша.

– Я не хотела, чтобы ты ушел, не прощаясь.

– Ну… – Я пожал плечами. – Вот он я.

– Ты же меня сам попросил? Ты хотел знать, как я живу.

– Ты мне о многом так и не рассказала, Аннализа… Анна. Для начала, о твоем имени. О том старом доме. Тетке. Но я как будто все знал. Разве это не странно?

– Мне приходится защищаться.

– От чего?

– От правды. По крайней мере, правды определенного рода. Как по-твоему, что сказали бы те люди в бальном зале, узнав, кто я?.. – Она замолчала. Сглотнула, и впадинка на горле превратилась в темный колодец, к которому я возжелал прикоснуться. Позади меня в тумане маячил серый Лондон. А река знай себе текла, и вода беззаботно смеялась, хихикала под нами. Я ощутил нелепое желание оказаться подальше от Аннализы, жить своей жизнью, изменить мир и найти свое предназначение. И все-таки мое сердце болело… так я узнал, что эта анатомическая деталь у меня действительно есть. Я думал о дне, проведенном в Редхаусе, и о том, как мы, двое детей, бродили по его сверкающим коридорам. Теперь казалось, что я попал в особняк иного рода – и здесь, сколько бы я ни ступал по знакомым коридорам, мне суждено блуждать до скончания дней.

Я оглядел себя: лакированные туфли, брюки с лампасами из красивейшего шелка, пуговицы и тонкое полотно рубашки.

– А теперь я потерял свои лучшие старые шмотки в том отеле, куда ты меня затащила…

Аннализа улыбнулась и как будто слегка приблизилась ко мне сквозь туман, не шелохнувшись физически. Это было похоже на ласковый огонь, тепло, исходящее от ее тела. Она казалась такой женственной в тусклом свете. Эта впадинка на шее. Пушок на щеке. Чайка взлетела, трепеща крыльями в первых восходящих потоках утра. Мы следили за ней взглядом, думая, что же сказать. А еще я вспомнил про Сола и Мод, которые наверняка пережили за день множество приключений и захотят мне про них поведать, когда мы встретимся в притоне Кэрис – все это будут истории про обычную жизнь, и я не смогу ответить им взаимностью. Да и кто мне поверит, даже если я вернусь в таком нелепом наряде? Конечно, я достаточно возвысился, чтобы стоять здесь, на набережной, в лучах утренней зари, недалеко от бального зала, похожего на морского ежа, рядом с красивой женщиной, и все же мне хватало ума, чтобы осознать беспредельную иллюзорность этого возвышения.

– Аннализа, ты когда-нибудь задумывалась о том, что произошло в Брейсбридже? Однажды случилось так, что двигатели перестали работать. Мне кажется, это как-то связано с нами обоими…

«С нами обоими…» «В Брейсбридже…» Эти слова как будто рикошетом отлетели обратно ко мне. Я намеревался преподнести их как некий дар, известие, способное подтолкнуть к озарению, но понял свою ошибку, не успев договорить.

– Прости… – Я все равно продолжил: – Но я кое-что видел, Аннализа. У меня были… не знаю, как их назвать… ну, такие видения, грезы…

Весь ее образ – в особенности глаза – как будто съежился и потемнел. Словно Аннализа была чистым эфиром, дивопламенем, которое вот-вот погаснет в лучах солнца, набирающего силу.

– С чего ты взял, что я родом из Брейсбриджа, Робби? – тихонько прошипела она. – Вот моя жизнь. Она вся здесь…

Я совсем потерял мою подругу. Ее глаза стали черными, как у той чайки, дыхание стало яростным, как у зверя. В тот момент она показалась мне странной и ужасной, дикой тварью, облаченной в платье, которое заклубилось, как будто в него влились остатки ночи. Веселые блики заиграли на воде, когда край солнца поднялся над горизонтом, и осколки светила блеснули в уголке ее глаза, а затем растворились и потекли вниз. На мгновение эта слеза сделалась единственным признаком ее человечности. Затем она взяла себя в руки, собралась. Красивая молодая женщина в шелковом бальном платье.

– Я Анна Уинтерс. Неужели не видно?

И тогда я понял истину: Анна поверила в ложь, которую о себе наплела.

– Что происходит? – потрясенно, с отвращением пробормотал я и попятился. – Что ты такое?!

Мгновением позже я услышал голоса, и из украшенного колоннами дверного проема бального зала на пирс высыпала группа людей. Блистательные юноши, распустившие галстуки и воротнички, вооружившиеся бутылками. Они звали ее почти отчаянно.

«Где Анна?..»

«Анна…»

«Смотри, разве ты не видишь?..»

«Она там!..»

– Мне пора.

Она выудила носовой платок из какого-то потайного кармана, промокнула глаза, аккуратно высморкалась и одарила меня той храброй улыбкой, на какую способны лишь девушки ее социального класса – улыбкой, одновременно высмеивающей ситуацию и признающей расклад. Она снова выглядела точь-в-точь как ее друзья, но лучше, подлиннее, красивее. Анна. Аннализа. Это я был чужаком, а не она. Итак, я помахал рукой и насладился собственной мимолетной загадочностью, когда повернулся и зашагал прочь по пирсу. Все здания Лондона по-прежнему были погружены в тень, овеянную шипением газовых фонарей. Но когда я направился к ним, их окна заблестели и начали переливаться в лучах восходящего светила.

Часть четвертая

Гражданин

I

ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ!

ФИЗИЧЕСКАЯ СИЛА ИЛИ МОРАЛЬНАЯ?

Кто-то может возразить, что дебаты, давно идущие между сторонниками насильственного переворота как чего-то не просто необходимого, но неизбежного, и теми, кто утверждает…

Но что же они утверждают? Мой взгляд оторвался от блестящих строчек, написанных водянистыми чернилами, и скользнул по подвальной типографии. Черная Люси хлопала и вертелась, в мелькании ее влажных валиков рождался тираж «Новой зари», которому предстояло поступить в продажу на следующей сменнице. Было около шести утра, и меня окружало подобие лондонского смога: толика серого весеннего рассвета, просачиваясь сквозь зарешеченные высокие окна, смешивалась с подкопченным жаром типографской машины. ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ! Грохот стоял оглушительный, а освещение было даже хуже, чем бесполезным, и все-таки я обнаружил, что способен, балансируя на табурете перед исцарапанным верстаком, добиться наилучшего прогресса в работе над статьей. ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ! Я как будто кормил Черную Люси, сочиняя слова, которые Блиссенхок превратит в печатную форму и втиснет между ее пластинами из стали и резины. А потом еще не просохшие пачки отпечатанных газет перевяжут бечевкой, раскидают по фургонам, продадут, потеряют, конфискуют, возьмут взаймы, поругаются из-за них, разложат на них еду, порвут на части и насадят на гвоздь, торчащий из стены туалета, и, что самое важное, прочитают. Когда сдавали в печать свежий выпуск «Новой зари», всегда чувствовалась особая целеустремленность. Это было время, когда мы с наибольшей силой ощущали близость Нового века; когда Черная Люси, нагруженная сверх всякой меры, была на грани поломки валика, когда Блиссенхок больше всего нуждался в моей помощи и когда вероятность вторжения гильдейцев, полицейских или домовладельца со свежими уведомлениями о запрещении деятельности или выселении становилась максимальной.

«Теми, кто утверждает…» Бумага передо мной, даже при наилучшем освещении грязноватая, казалась едва ли светлее впитавшихся чернильных строчек. Я знал, что испорчу себе зрение, занимаясь такими вещами, как и предупреждал Сол, но в то же время мне нравилась блекнущая иллюзорность слов, а также ощущение песка в глазах, возникавшее во время работы в эти ранние утренние часы. У меня не было заблуждений относительно своего писательского мастерства – Блиссенхок тайком ликвидировал мои наиболее серьезные преступления против английской грамматики, прежде чем отправить номер в печать, – и я обнаружил, что занятие дается легче, если на меня не таращится в ответ нечто слишком резкое и отчетливое. Вот слова есть, а вот их нет, и в следующую сменницу придется подыскать новые. Я не сомневался, что за ними – а также за спорами, драками и забастовками, призывами к оружию, яркими знаменами, топотом сапог и бесконечными дебатами в продуваемых сквозняками залах собраний – маячит Новый век, и его невозможно было описать жалкими терминами, соответствующими нынешнему, дряхлому.

ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ!

Прошло пять лет с тех пор, как я приехал в Лондон. Как и предсказывал Сол, первое лето с его ощущением тепла и изобилия оказалось иллюзией. Лондон, как и вся Англия, был гораздо более суровым местом. Наступила зима, и древние здания притона Кэрис почернели и наполнились сыростью. Стало тихо и безлюдно, поскольку многие обитатели отправились в работные дома или к родственникам в сельскую местность. Я заболел и, лежа в лихорадке, потерял счет дням и сменницам под стук дождевой воды в жестяные банки и влажный шелест испорченных рисунков Сола. Мод приносила горшочки с кашей, пока я в бреду бормотал что-то о пирсах, отелях и странных тетушках в домах, заросших тернием. Придя в себя, я увидел на ее лице отрешенное выражение; от этой же лихорадки погибло несколько младенцев в яслях. Но погода, наконец, улучшилась, а с нею и мое здоровье. В Лондоне стало холоднее и светлее. Ледяные туманы по-змеиному струились из сточных канав, а воды Темзы замерзли и разбились, превратившись в мозаику, через которую паромы с пылающими на носу эфирированными жаровнями торили пути-дороги для менее оживленной сезонной торговли. В животе у меня урчало, голова кружилась – голод и холод упрощают даже сны, которые знай себе вертятся вокруг горячих печей в пекарне, пока не проснешься с заиндевевшим лицом.

Как бы много ни сделал Сол, меня спас Блиссенхок. В ту первую зиму в зале, который мы посетили скорее ради иллюзии тепла, чем из-за плаката, прибитого к двери, он стоял на груде ящиков над туманом из дыхания и табачного дыма, и его хриплый голос с пылом несся поверх воплей нарушителей спокойствия. Для Сола неправильность мира всегда была очевидна, но мне – в душе по-прежнему гильдейцу, вечно озадаченному тем, почему все идет не так, как задумано, – объяснений, нацарапанных мелом на крыше акцизного склада, было недостаточно. Мне нужна была цель, структура, ощущение, что хоть я и мизер, я все-таки могу быть частью чего-то большего. После своего выступления Блиссенхок свернул плакаты, почесал буйную шевелюру и неуклюже подошел, чтобы предложить нам выпить; несмотря на то, что он приехал из далекого Ланкашира, его выговор был в достаточной степени северным, чтобы вызвать у меня приступ тоски по дому. Когда-то он был гильдейцем высокого ранга, и это чувствовалось по манерам и внешнему виду. Своим громким, надтреснутым голосом он рассказал нам о забастовке, которую организовал в типографии в Престоне, где работал; дескать, все, чего он и его коллеги когда-либо хотели, – такой же оплаты и условий труда, как у слесарей-жестянщиков, трудившихся на той же улице. Его сальные кудри затрепетали. Обезумевшая система его изгнала. В конце концов он осел в Лондоне, но не потому, что здесь было что-то стоящее, а потому, что Лондон казался причиной большей части того плохого, что происходило в Англии, вследствие чего не было лучшего места, чтобы все это разрушить.

– Гильдейские дома. Богачи. Собрания в гильдейских дворцах, где все сбиваются в стаи и болтают за изысканными винами, которых хватило бы, чтобы прокормить пятнадцать голодающих семей, о лености, присущей среднестатистическому гильдейцу… – Блиссенхок зарычал, почесал бороду и выпятил грудь, его потемневшие от чернил руки трепетали от возбуждения. – Итак, они вышвыривают на улицу одних бедолаг и сажают работать других, за меньшие деньги. И никто не спорит, потому что те, кто не состоит в гильдиях, отчаянно хотят попасть туда, а те, кто состоит, боятся, что их вытурят…

В Истерли подобные речи можно было услышать отнюдь не редко, в особенности от разжалованного гильдейца. Но кое-что отличалось.

– Знаете, как долго длился каждый предыдущий век? Почти сто лет. Итак, Новый на носу. – Я расслышал заглавную букву в тоне Блиссенхока. – И он будет невообразимо отличаться…

ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ!

У Блиссенхока были навыки и еще осталось немного денег, необходимых для того, чтобы распространить весть. И суть была не в несправедливости. Не в том, чтобы присваивать чужое, называть друг друга «гражданин» и мочиться с крыш. А в том, что мир можно изменить, нужно изменить – и он будет изменен. Этот процесс не был какой-то смутной идеей, он представлялся неизбежным, как грядущая заря, потому что мудрые люди не только в Англии, но и во всех гильдиях стран Европы и за ее пределами доказали катастрофическую неработоспособность нынешней денежной системы. Мы очутились во тьме в преддверии первых проблесков рассвета. Оставалось лишь понять, как именно и когда наступит этот Новый век. Это были захватывающие времена, самый конец истории, какой мы ее знали, и хотя я все еще мало что смыслил в экономической и политической теории, на которой большей частью основывались речи Блиссенхока, я был благодарен за возможность все это пережить. Слова Блиссенхока в тот первый вечер, а также еда и выпивка, которыми он нас потчевал, вызвали у меня легкое головокружение. И он искал парней, которые могли бы помочь с выпуском задуманной им газеты, – парней, способных прочитать и написать не только собственное имя, что было редкостью по меркам Истерли. А еще Блиссенхок верил. Он продолжал верить и сейчас, пусть даже прошло пять лет, мы успели обзавестись новой версией Черной Люси, работали в другом подвале, а на дворе шел девяносто девятый год все того же Третьего индустриального века. Но были знаки. Знаки повсюду. Буквально в прошлую сменницу на первой полосе «Новой зари» говорилось о крупнейшей забастовке в истории доков Тайдсмита, в которой объединились члены не двух-трех, а пятнадцати отдельных гильдий. В последовавших беспорядках погибло четверо граждан.

ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ!

«Кто утверждает…» Я хотел так или иначе сформулировать, что прения не важны. Стукнули вы в конце концов бригадира по башке или пожали друг другу руки, прежде чем вместе отправиться на митинг, – это не имеет значения, ибо… Ибо Новый век все равно наступит. Однако, если подобное развитие событий неизбежно, зачем я все это сочиняю?

– Похоже, как раз то, что нам нужно…

Блиссенхок склонился надо мной. От него пахло растворителем и льняным семенем, а ладони его огромных ручищ светились. Каким-то образом он раздобыл достаточно эфирированной смазки, чтобы эта текущая версия Черной Люси продолжала лязгать и крутиться, хотя, даже с его навыками, задачка оказалась непростая. В тусклом свете можно было разглядеть бесконечные буквы, которые десятилетия труда и чернил вытатуировали на его ладонях. Целые армии слов, которые мы призвали на помощь.

– Взгляни-ка… – Он развернул лист литографской бумаги, которую теперь использовал для печати карикатур «Новой зари». Намочил валик, прошелся по листу и спросил с усмешкой: – Неплохо, а?

Я мельком увидел какое-то размытое пятно; впрочем, мне было известно, что карикатура изображает толстяка-гильдейца, который согнулся пополам, выставив зад, и косится на смирную, красиво нарисованную гильдейку. Все как обычно. Сол мог выдавать такие работы даже во сне, и ему уж точно не приходилось вставать в четыре утра, чтобы внести свой вклад в «Новую зарю». Однако картинка могла донести идею куда лучше слов, особенно если учесть, что многие обитатели Истерли читали с трудом.

ЗВЯК… ВЖУХ! ЗВЯК… ВЖУХ!

– Который час? – крикнул я.

Блиссенхок почесал бороду и бросил взгляд на зарешеченные окна.

– Должно быть, около семи. Я только что унюхал, как мимо проехала повозка с ночными экскрементами.

Я вытер перо.

– На сегодня хватит. Все равно никакого толку. По крайней мере, Черная Люси не капризничает.

– Это точно… – Блиссенхок неторопливо подошел к машине, ласково погладил теплый кожух поршня, поправил протекающий резервуар. Я видел, как его губы шевелятся, но звук был слишком тихим, чтобы хоть что-то разобрать. Несмотря на то, что гильдия его выгнала, он помнил воркования и фразы, с помощью которых убеждал издыхающую машину напечатать еще один выпуск.

Кажется, никакого тумана не было, когда я прибыл в типографию тремя часами ранее, в темноте, но сейчас Шип-стрит в Ашингтоне была окутана густой пеленой. Обшарпанные здания как будто дрейфовали в ней, уличное движение превратилось в совокупность размытых пятен и невнятных звуков. Типичный лондонский туман. Но теперь я был лондонцем и мог различать его разновидности и вкусы так же хорошо, как эскимосы, по слухам, различают тысячу видов снега. Бывали коричневые туманы, от которых люди начинали задыхаться. Холодные серые, пробиравшиеся под одежду. Туманы жарких летних дней, от которых щипало глаза, и зеленоватые, коварно наползающие с реки. Но этот туман был белым и чистым, словно молоко. Он украсил капельками потертую ткань моего пальто и медную пряжку портфеля. У него был привкус почти весенней свежести, который я обнаружил, облизнув губы. Туман что-то сделал с красками, с кирпичами, с лицами. Преображенные, одновременно поблекшие и сгустившиеся, они лились на меня неудержимым потоком. Я проворно наклеил на стену работного дома плакат, рекламирующий собрание Народного альянса, которое должно было состояться в этот бессменник. С другой стены я сорвал плакат конкурентов, Нового гильдейского порядка. Фабрики гудели. Трамваи стучали по рельсам, чередуя вспышки тьмы и света. Все было новым, туманным и ярким. В такое утро, как это, и впрямь казалось, что уже забрезжил рассвет Нового века. Здания выглядели блеклыми и первозданными; мечты молодых архитекторов. Дети смеялись, спеша мимо к покрытым росой чугунным воротам школы.

Да, в кои-то веки мир казался мне ясным. Я вспомнил слова грандмастера Харрата о том, как работа с эфиром приманивает ленивых, о жестком консерватизме гильдий, о врожденном сопротивлении Англии любым переменам, которые заставили бы гильдейцев высокого ранга ослабить хватку на кормиле власти, не говоря уже о риске его потерять. И не только Англии. По всей Европе существовали гильдии, очень похожие на наши, и была промышленность, и был эфир. Я видел, как на огромные причалы поступали товары, несущие на себе отпечатки таинственных знаков и шепотов. С распространением эфира Франция, Саксония и Испания, даже Катай и обе Индии погрузились, как и мы, в вековые – бесконечные! – промышленные грезы, в то время как где-то за ними, в дымке времени и расстояний, лежали земли отдаленные, почти не нанесенные на карты и крайне малоиспользуемые; Фула и Антиподы, неизведанное сердце Африки, застывшая легенда – Колыбель льда. Мир и само время созрели для того, чтобы мы, граждане, покинули изведанные края, двинулись дальше и воспользовались шансом…

Мои размышления продлились недолго. Туман рассеивался так же быстро, как и появился. Вернулся старый Лондон, пропахший грязью и собачьим дерьмом. Гильдейцы, уволенные «Биддл и Ко», местным производителем катушек и пружин, бродили у ворот на площади Фламмари, одетые по-рабочему, хотя эти ворота вот уже две сменницы были обмотаны цепями. Я быстро двинулся дальше, а они харкали мне вслед, потрясали кулаками и свирепо таращились. Я казался этим гильдейцам обыкновенным мизером, у которого есть работа, в то время как они ее потеряли. Я привык к подобной враждебности. Не было смысла останавливаться и объяснять, что крах промышленных рынков – симптом неправильности общества. Даже Блиссенхок и другие ораторы, которые поднимались и спускались с трибун каждый бессменник в Истерли, придержали бы язык.

Итак, наконец-то потеплело. Наступила весна. Скоро лето. Согласно теории Блиссенхока, Новый век мог начаться только летом. В дождливые, холодные и темные дни митинги и шествия заканчивались слишком быстро. Я купил «Гилд Таймс» и изучил унылое вранье за завтраком, в уголке местной забегаловки. За окном семья в лохмотьях тащила телегу, полную мебели. Часы упали с нее и разлетелись на части, пружины полетели во все стороны. Эти люди выглядели потерянными и убитыми горем. А у меня было теплое пиво, холодное мясо, крыша над головой и кровать, куда я жаждал вернуться. Я знал, что мне повезло, и трудные времена оказались, в основном, добры ко мне.

«Новая заря» шла хорошо; в настоящее время газета себя окупала, а иногда даже приносила прибыль. Однако все деньги приходилось направлять в Народный альянс, на бронирование комнат, взятки полиции и помощь членам организации, которые остались без работы или были ранены в драках и во время митингов. Мы с Солом по-прежнему зарабатывали на жизнь, выполняя тяжелую монотонную работу, которой гильдейцы и их подмастерья не занимались сами из-за чрезмерной гордыни или лености. За минувшие годы мы то и дело ездили за какими-то вещами и доставляли к обеденному перерыву кувшины пива и теплые пироги, изнывая от желания все выпить и съесть. Мы занимались отловом коброкрыс; эти твари прыгали потрясающе высоко и как будто нарочно метили в пальцы, гениталии и глаза. Время от времени мы занимали денег. Работа всегда была тяжелой, опасной, немилосердной для ног, и Лондон моих брейсбриджских грез зачах в ожиданиях на трамвайной остановке, стерся вместе с подметками и растаял с изнуряющими снами в чахоточных ночлежках. Иногда в сентиментальном порыве я посылал отцу и Бет небольшой чек и телеграмму, чтобы заверить их, что еще жив, но держал подробности своей жизни в секрете, как и подобает любому добропорядочному гражданину, особенно применительно к телеграфной связи. Сейчас меня удерживали в Лондоне идеи, совершенно не похожие на те, которые привели сюда, хотя время от времени – как, например, нынче утром, и в моменты, когда я созерцал сверкающие крыши доходных домов и складов, невероятную, вознесшуюся ввысь Халлам-тауэр, озаренную дивосветом заката, – я вспоминал о былом. Но жизнь шла своим чередом. Годы пролетели для Сола, Мод и меня поразительно быстро, как это всегда случается. Мы по-прежнему каждый праздник Середины лета посещали ярмарку в Большом Вестминстерском парке, но я не видел Аннализу ни там, ни где-либо еще.

Удача была на моей стороне. У меня было достаточно времени и мелочи в кармане, чтобы завтракать, рассеянно таращиться в окно закусочной и читать, покачивая головой, фантастическую ерунду, которую продолжали печатать в «Гилд Таймс». Не то чтобы моя жизнь была легкой. Не то чтобы я обрел хоть видимость богатства. Помимо всего прочего, я не стремился преуспеть в Нынешнем веке, который скоро зашатается и рухнет. Туман почти рассеялся, когда я вышел из забегаловки; слабо пульсирующее небо придвинулось к самым крышам. Я закинул сумку на плечо и направился на северо-запад через Докси-стрит в сторону Хаундсфлита, где нынче собирал арендную плату. Деньги – зло; корень многих бед нашего общества. Я слишком хорошо это знал. А как я мог не знать, если предыдущему сборщику арендной платы вышибли мозги дубинкой в переулке?

В Хаундсфлите, за террасами, где над каждым крошечным крыльцом висела табличка с названием дома – «Жаворонковый холм», «Ивы», «Ферма Фрейды», «Зеленолесье», – находились загоны, где Лондонская гильдия разнорабочих содержала свои армии ямозверей и в воздухе витал их странный запах. Каждое утро животных волокли на телегах, запряженных возовиками, мимо окошек с занавесками из тюля, и это было похоже на жутковатое цирковое шествие. Ороговелые и свирепые, одинаково слепые и покрытые шрамами, они роняли кучки светящегося навоза через зазоры в клетках, и чопорные обитатели Хаундсфлита переступали через эти следы, направляясь по делам своих многочисленных гильдий. С точки зрения физического труда быть сборщиком арендной платы оказалось легко. Я прыгал по клумбам. Я игнорировал крики рассерженных садоводов и детей-прогульщиков. Я разбирался с трусливыми и напыщенными собачонками, то подкупая их печеньем, то отоваривая носком башмака. Не идет ни в какое сравнение с отловом коброкрыс. «А-а, это ты…» Меня тут почти не запоминали, я знай себе смотрел и слушал, как гильдмистрис в тапочках шлепают в судомойню и бренчат посудой, доставая чайник с отбитым носиком, в котором хранят деньги с невинной уверенностью в их неприкосновенности. Возвращался тем же вечером по тому адресу, где хозяев не было дома или они притворились, что их не было. К входной двери присылали младшего ребенка. Наступало затишье, а потом раздавалось звяканье и грохот выдвижных ящиков в поисках того, что должно, должно, должно – ну зачем же я вышла замуж за этого ублюдка! – там быть…

Я научился замечать тревожные признаки грядущего выселения. Слегка несообразное напряжение в пальцах гильдмистрис, отдающей последний драгоценный шиллинг, вкрадчивый мясной запах бараньей головы в булькающей кастрюле, в то время как остальная часть улицы уплетала отбивные. На улице – взгляд куда-то в сторону стены, покрытой штукатуркой с каменной крошкой, мозолистая от тяжелой работы рука взъерошивает волосы, а потом тянется ко мне, хотя в этот момент чаще всего начинала лаять собака, плакал ребенок, пел чайник, и смутная мечта о некоем другом разговоре, в котором цифры в столбцах арендной книжки выглядели бы прилично, так и оставалась призрачной. Эти гильдейки предлагали свои тела, будто залитые слезами свертки, внутри которых таилось раскаяние, и я едва ли прибегал к своей врожденной осторожности, чтобы им отказать. За годы, прошедшие с момента почти бесценной встречи с Дорин, я научился время от времени получать желанное облегчение с веселыми и деловитыми женщинами, которые открыто занимались своим ремеслом. В их случае одна сторона платила другой, но, по крайней мере, в таких сделках было что-то честное – почти чистое, медицинское, гигиеничное.

Забыв про ланч, я добрался до Санрайз-Кресент. Существовали жесткие различия между этими проездами, садами, переулками и проспектами, где члены гильдии переписчиков делили стены спален и мусорные баки с диспашерами и сертифицированными младшими счетоводами. Каждый считал себя выше остальных, и особенно выше того, кто не состоял в гильдии (признать, что я мизер, было выше их сил) и зарабатывал на жизнь сбором арендной платы. Поэтому я всегда замечал тех, кто относился ко мне по-человечески. Вследствие чего мастер Мэзер, который жил один в доме номер 19 по Санрайз-Кресент до своего выселения прошлой зимой, привлек мое внимание.

Невысокий, кругленький и бледный, пухлолицый и стриженный под горшок, мастер Мэзер излучал некую разновидность простодушия, и его гнусавый голос, колыхающиеся слои его плоти сперва пробудили во мне то самое желание, которое наверняка испытывали соседи – сделать так, чтобы этот жизнерадостный пузырь лопнул, надавить пальцем и проколоть тестообразные складки, чтобы выпустить тот веселящий газ, которым он, казалось, был наполнен. Мастер Мэзер жил холостяком, поскольку госпожа Мэзер давно его бросила, одевался в синюю робу члена Гильдии прачек, чистильщиков и пятновыводильщиков, а еще он любил свою работу. Как-то дождливым днем прошлой осени, в 98 году Нынешнего века, он пригласил меня в дом, чтобы кое-что показать.

Серые пятна от сажи и зеленые пятна от травы; плесень и никотин; пролитый соус беарнез или коричневые круги от пота – мастер Мэзер заполнил тесные комнаты своего дома пакетами с испорченным бельем, тайком вывезенным из «Брендивуд, Прайс и Харпер», большой химчистки с золотым фасадом на Чипсайде, где он занимался своим ремеслом. Пиджаки с длинными узкими фалдами, камербанды, боа из перьев и старинные крестильные рубашки; он мог рассказать историю жизни предмета одежды просто по запаху и фактуре складок. И пока он трогал полоску кружева в угольных пятнах и объяснял, как будет вываривать его в молоке и мыле, я понял, почему мистрис Мэзер, вероятно, ушла от него. Большинству гильдейцев была свойственна зацикленность на работе, но мастер Мэзер довел свой энтузиазм до уровня блаженной мании. И все же, каждое утро бродя по Хаундсфлиту как сомнамбула, после нескольких часов борьбы с очередной статьей для «Новой зари», избегая переулков и каждую ночь возвращаясь домой с больными ногами, слишком уставший, чтобы видеть сны, я стал воспринимать свои визиты к мастеру Мэзеру как яркие островки облегчения. Однажды я даже зашел в «Брендивуд, Прайс и Харпер» и позвонил в отполированный колокольчик. Пожатие плечами, ухмылка, и его вызвали – он просиял, как обычно, готовый с удовольствием устроить экскурсию даже мизеру, сборщику арендной платы, вроде меня. Чем дальше мы заходили в гудящие цеха заведения, где последние два века чистили облачения лондонских архиепископов, тем изысканнее становилась одежда. След от утюга на блузе с такой замысловатой жемчужной вышивкой, что она выглядела как доспехи феи. Пятно от чернил на ослепительно белом платье будущей невесты, охваченной суицидальными мыслями. Я раньше и не думал, что у Гильдии чистильщиков есть много поводов применять эфир, но при разумном напеве верного заклинания даже такой ущерб можно было восстановить. Несомненно, я не должен был видеть те открытые книги и нарисованные мелом знаки, которые увидел. Напевая надтреснутым голосом, будто играя на сломанной флейте, мастер Мэзер водил руками над медным чаном, призывая резвящиеся в сияющей жидкости стайки панталон. Его пухлые руки, лицо и все подбородки в полумраке казались странно прозрачными. Его мир можно было усовершенствовать, гоняя чужие тряпки плавными кругами в эфирированном чане. Пятна были его вотчиной, он их впитывал. Когда я в конце концов отправился домой по Докси-стрит, в моем воображении они продолжали плавать внутри него, серые и прозрачные, словно рыбьи потроха.

На прошлое Рождество я получил от мастера Мэзера в подарок носовой платок, зеленый с малиновым, сложенный треугольником; он казался новее, чем в тот момент, когда вышел из-под пресса на фабрике. От прикосновения к нему у меня заболела кожа. Я неловко спрятал платок; для этого человека весь мир был просто кучей стирки, и меня все время подмывало схватить его за грудки и швырнуть через всю комнату в груду нижних рубашек, наорать на него и поколотить, заставить понять, что грязь – неотъемлемая часть бытия.

– Вот что вчера принес домой.

Всего через неделю после Рождества, в своей полутемной гостиной, он достал обтянутую шелком коробочку. Кто-то детским почерком ее надписал, и остаточного эфира хватило, чтобы слово выделялось, как росчерк сигареты.

ПОЧИСТИ.

– Непростая задача, да?

Когда крышка поднялась со скрипом, я ожидал, что почувствую пудровый аромат, царивший в помещениях «Брендивуд, Прайс и Харпер», но посреди белоснежной сорочки лежала безошибочно узнаваемая свежая человеческая какашка. В темные первые сменницы новогодья мастеру Мэзеру приходили подарки от коллег, коробки и посылки. Смола, моча и навоз, все изукрашено записками, каракулями, непристойностями. Я слушал, сжимая кулаки, как он бормочет, что все почистит. Но жизнь мастера Мэзера всегда была такой – по крайней мере, я это внушал себе, старательно игнорируя тот факт, что его плоть все больше напоминает подсвеченный изнутри студень; а еще были тычки локтем, иносказания, обеденные сэндвичи с нитями слюны. Все, что он сделал, показав мне мерзкие подарки, – это познакомил меня с более глубоким уровнем мира, в котором всегда обитал. Но я ощущал и разделял досаду его коллег. «Это его точно приведет в чувство. Он наконец-то поймет, как все устроено на самом деле». И все-таки во мне было кое-что похожее на мастера Мэзера. Безногие и безрукие нищие, мертвоглазые дети, старики, тихо мерзнущие в своих креслах от одного визита сборщика арендной платы до другого. А где-то – усыпанные цветами променады, огромные парки, устремленные в небо здания. Невзирая на политическую осведомленность, коей я обзавелся благодаря Блиссенхоку, мне частенько тоже было трудно разобраться в окружающем мире. Неужели теории денег достаточно, чтобы объяснить, почему коллеги мастера Мэзера с ним так поступали? Существовал какой-то тайный, но жизненно важный контрапункт к волшебной песне, пронизывающей всю Англию, но я по-прежнему был к нему глух.

Лондон накрыло плотным снежным одеялом. Окна Хаундсфлита обросли седыми бородами, а дети, осмелевшие в этом изменившемся мире, осыпали меня снежками и оскорблениями, когда я направлялся в сторону Санрайз-Кресент одним февральским утром, в третьесменник. Серая пелена пара и шума поднималась над крышами, рождаясь в загонах оказавшихся взаперти из-за непогоды ямозверей, и наполняла плотный, спокойный воздух. И в номере 33, «Паркрайз», болтали о том, что когда мастер Мэзер отправился к своему мусорному баку, он не оставил следов на снегу, а в номере 46, «Спинни», – что его следы представляли собой отпечатки дьявольских копыт. Дети показали мне улики среди дырочек от мочи, которыми они пометили его заснеженный палисадник.

Я постучал в его дверь кулаком, в глубине души надеясь, что сегодня мне не откроют. Но мастер Мэзер выглянул наружу. Его глаза запали, покраснели и потемнели. На лице и руках появились выцветшие пятна, похожие на гниль. Я заставил себя войти и последовать за ним туда, где груды одежды сияли ярче прежнего в тусклом зимнем свете, льющемся из окон, и он, дыша со свистом, показал мне тяжелую коричневую сумку, из которой сочилась какая-то жижа. На сумке светилось послание: ТЫ ГРЕБАНЫЙ ТРОЛЛЬ. К стыду своему, в тот день я взял у мастера Мэзера деньги за аренду, как всегда; банкнота в десять шиллингов была привычным образом вычищена и выглажена, кроны и пенни отполированы. Я поспешил прочь, увязая в снегу, и мне вслед неслись детские голоса – насмешливые, сердитые; еще одна, визгливая часть песни Лондона. Я представил себе, чем мог обернуться инцидент безудержной травли в «Брендивуд, Прайс и Харпер». Скопище глумливых рож, и распятое пухлое тело мастера Мэзера, которому заливают в рот белую жидкость из чаши для эфира.

Когда я вернулся в Санрайз-Кресент, чтобы получить плату за следующую сменницу, снег растаял, а воздух сделался почти раздражающе теплым и ярким. Гильдейские дни в этом районе были совершенно заурядным явлением, и я, направляясь к ряду домов через заболоченные футбольные поля, поначалу решил, что сегодня празднуют один из них. На улице суетились маленькие девочки, волоча за собой подолы, словно флаги. Мальчики спотыкались о рукава костюмов. Любая стоявшая на крыльце мать выглядела нарядней обычного. На одной было платье в карамельную полоску с рукавами-фонариками. Другая рассеянно полировала вазу, скомкав боа из черных перьев. Проигнорировав свой обычный распорядок визитов, я направился прямиком к дому мастера Мэзера, но при этом почувствовал, как все вокруг виновато прячутся, закрывают двери. Я взглянул на его знакомый фасад, пронумерованный и решительно безымянный. Дому, который ты хорошо знаешь, достаточно незначительных перемен, чтобы показаться заброшенным. Я постучался и услышал эхо, которого никогда не было, когда все комнаты оставались заполнены бельем, ныне разграбленным соседями. На приколотом к двери уведомлении были оттиснуты крест и буква «П» Гильдии собирателей.

Не было ничего необычного в том, что арендатора выгоняли с террас Хаундсфлита, и реакция соседей – неважно, пришлось ли им иметь дело с троллем, больным, банкротом или тайным нарушителем гильдейского устава, – почти всегда представляла собой одинаковую смесь ужаса и облегчения. «Что, его больше нет?» «Жаль, но мы тут ни при чем…» «Скажем так, скатертью дорожка». «Бедный старикан…» «Он вроде никому вреда не причинил?» И последнее: «Полагаю, его отправили в Сент-Блейтс».

Если в Йоркшире и Браунхите был Норталлертон, то в Лондоне – Сент-Блейтс. Во всех смыслах это было заведение, почти такое же знаменитое, как Ньюгейт или Бедлам, и воспетое в горьких песнях из репертуара мюзик-холлов, которые звучали под занавес пирушки или в пивных самого низкого пошиба, хотя мало кому случалось его посетить.

Дом номер 19 по Санрайз-Кресент теперь назывался «Хилл-хаус» – «Дом на холме», хотя никакого холма там не было и в помине, – и сегодня, постучав новым медным дверным молотком и проследив взглядом за мальчишкой, который убежал за мамой по знакомому, но странно пустому коридору, я спросил себя, рассказали ли его новым обитателям о мастере Мэзере. Я, конечно, не собирался этого делать. И тут появилась мистрис Уильямс, вытирая пену с рук; она едва на меня взглянула, всучила влажный комочек денег и закрыла дверь. Я поставил галочку в своей учетной книге и медленно пошел прочь. После рассеявшегося тумана и краткого ощущения солнечного тепла Лондон погрузился в один из тех спокойных дней, которые, кажется, реют вне времени и сезона, когда часы тянутся, экипажи проезжают, лица проплывают, а улицы бесконечно переходят друг в друга, и ничего не меняется. Лето, наступающий Новый век, казались невероятно далекими, а моя сумка наполнялась деньгами. Не совершив и половину обхода, я повернул к конторе владельцев недвижимостью.

За суетой, за железными прутьями прилавка, дальше которого меня никогда не пускали, в заведении стоял характерный запах – пот, бумага, теплый металл – денег, в которых знали толк. Все они были распределены по ящикам, сложены блестящими столбиками, перевязаны резинками и взвешены на весах, как сахар, когда я высыпал добычу из сумки в потертое деревянное корыто.

– Эй! Это неправильно рассортировано! – Из мрака выбежал гильдиец в лоснящихся брюках. Но с меня было достаточно – в глубине души я даже пожалел, что не присвоил деньги, хотя мне было известно, что мизеров, которые отважились на такое, ждет тюрьма или виселица. Для пущей убедительности я бросил сумку и учетную книгу и с грохотом выбрался обратно через вращающуюся дверь.

Остаток дня я был относительно свободен и не имел конкретных планов подзаработать, вследствие чего поразмыслил, не вернуться ли на Шип-стрит, в подвал к Черной Люси, но моя статья упрямо не желала продвинуться дальше бесконечного первого предложения. Утверждают что? И кому есть дело? Так или иначе, ноги сами понесли меня в ту сторону, которую я давно обдумывал, но куда не решался свернуть. На юго-восточной окраине Клеркенуэлла бытовало причудливое изобилие скобяных лавок, и кастрюли, лопаты и ведра, висевшие снаружи, позвякивали на слабом ветру. В остальном на улицах царило спокойствие, и я почти бесцельно бродил по проспектам и тупикам, пока не увидел две башенки с флюгерами, торчащие над печными трубами. Обойдя три стены из голубого кирпича, я добрался до больших, окованных железом ворот, над которыми высился каменный свод, черный от сажи, со смутно различимым изображением креста и буквы «П». Сент-Блейтс. Я позвонил в колокольчик, и маленькая дверца, расположенная внутри большей, со скрипом открылась. Все еще не сомневаясь – и отчасти надеясь, – что меня никуда не пустят, я начал объяснять женщине, которая высунула пухлое смуглое лицо, что знал, хотя и отдаленно, некоего мастера Мэзера. Надзирательница Нортовер практически запихнула меня внутрь и с сияющим лицом повела по извилистому, выложенному плиткой коридору, позвякивая связкой ключей. А как насчет того, – скрежет решетки, хлопанье двери, слабый гул голосов, – чтобы осмотреть маленький музей? Она распахнула ставни и сдернула чехлы, защищающие от пыли, в длинной комнате, заполненной болтающимися железяками и стеклянными витринами. Что вы, что вы – это совсем нетрудно.

– И вы, конечно, распишетесь в гостевой книге перед уходом?

Она показала мне старинные цепи, которые сгодились бы для подъемного моста. Более искусны оковы для подменышей, созданные во Втором веке, они кажутся – да-да, потрогайте, мастер, не стоит верить мне на слово! – легкими как перышко по сравнению с предыдущим экспонатом. Это маленькое серебряное колечко на конце, едва ли больше серьги, вставляли в язык клиента. Предметы из стали, кожи и железа. Раскрытые страницы журналов для служебных записей, покрытые желто-коричневыми пятнами, и… наверное, это были всего-навсего следы от раздавленных мух. На стенах были развешаны фотографии, ксилографии и эстампы, очень похожие на те, что я однажды мельком видел в книге в библиотеке Брейсбриджа. Вот металловед Гардлер, он был одним из их самых известных клиентов Сент-Блейтса. Мне показали изображение цвета сепии: нечто вроде кривобокого черного паука сидело на корточках посреди решетчатой железной конструкции. Без него Халлам-тауэр никогда бы не построили. Я отвернулся. Я видел похожие картинки – и похуже, – выскакивающие из-под роликов Черной Люси, в те времена, когда Блиссенхок в поисках финансирования был вынужден печатать то, что называл спецзаказом; в Лондоне в Минувшем веке существовал спрос на самые разные вещи.

Мы пересекли посыпанный гравием двор. Голоса здесь звучали громче; что-то очень похожее на песню лондонского утра доносилось сквозь зарешеченные окна большого здания по ту сторону. Они надеялись, как призналась надзирательница Нортовер, кивая в сторону темно-зеленых фургонов, которые стояли, опираясь на оглобли, что мастер Мэзер будет совершать так называемые «служебные выезды», как только его состояние стабилизируется. Я кивнул. Разок-другой я видел эти фургоны на улицах, хотя среди бурного лондонского движения их не замечали. Загрохотали зарешеченные ворота. Вверх по тяжелой кованой лестнице. Через дверь, еще тяжелее. Ряды камер по обе стороны коридора. Когда-то это были обычные люди. Теперь они, обремененные рогами, пронизанными венами валами невероятной плоти, крылатые, но неспособные летать, с незрячими глазами сверх тех, что положены природой, сделались ангелами в ожидании иной жизни. Как ни крути, подмена – преображение – могло случиться с кем угодно или, по крайней мере, с теми гильдейцами, которые трудились достаточно близко к подлинным средствам производства, чтобы подвергнуться опасному влиянию эфира. С гильдейками все обстояло так же, хотя их здесь было достаточно мало. В конце концов, для того и существовал Сент-Блейтс: он обеспечивал пристанище, убежище – и был еще Норталлертон на севере, который я с трудом мог себе вообразить, но понимал, что там все почти такое же.

В одной из камер существо, похожее на мотылька, дрожало и цеплялось за прутья решетки; старший металловед из Глостера, допустивший серьезную ошибку в произносимом заклинании. В другой – капитан-лоцман из Гильдии мореходов, продолжавший бормотать о течениях и широтах, пока на его конечностях отрастали серые перепонки и плавники, а тело покрывалось шипами. Многопалая рука с черными когтями прошлась вдоль прутьев, словно сороконожка, а потом отдернулась, и меня обдало воздухом, который пах углем.

– Всю эту последнюю сменницу они ведут себя беспокойно. Весной всегда так… – Надзирательница Нортовер кудахтала, ворковала и разговаривала со своими подопечными. Даже когда я держался в стороне, она называла их по именам, упоминала об их старых гильдиях, выслушивала тех, кто был способен откликнуться, и даже прикасалась к их измененной плоти с поразительной нежностью. Дни, когда лондонская знать в оборках приходила по вечерам в бессменник, чтобы смеяться и вопить при виде троллей, ушли в прошлое вместе с минувшими временами, и надзирательница Нортовер определенно не была монстром, как бы мне ни хотелось обратного. На самом деле она относилась к своей работе с неизменной жизнерадостностью, но ведь и чистильщики канализации славились веселым нравом, а сборщики трупов, которые тащили свои тележки через Истерли морозным зимним утром, были бесконечным источником песен и шуток. Так уж заведено в Нынешнем веке.

Хлопнула последняя дверь, и всколыхнулось тревожное эхо голосов, а покачивающийся фонарь надзирательницы увлек меня дальше. Заклинания, шепот, шипение. Целые семьи утраченных имен.

«Это он?..»

«Кто?..»

«Старина Джек-к-к-к?..»

«Или она…»

«Белозлата…»

«С-с-с-с-ш…»

«Кто?..»

«Мы так ждали…»

Эхо в темноте. Затем сквозь решетку чередой фрагментов на меня надвинулся бледный лондонский туман. Я не почувствовал жара и не увидел пятен на свежевыстиранном белье; что-то огромное, белое и холодное раздулось, устремившись ко мне, и единственный угольно-черный глаз снеговика уставился на меня, сбитый с толку и непонимающий. Я заставил себя не отвести взгляда от мастера Мэзера, однако что-то стиснуло мои легкие, не давая перевести дух. «Что ты здесь делаешь, Роберт?» Отголоски жутких воспоминаний нахлынули на меня: хрустели преображенные кости моей матери, трепетали мембраны изувеченных ноздрей, а мои руки напряженно сжимали камнекедровую рукоять ножа. «Почему беспокоишь меня?» И она была высокой, очень высокой. Мне пришлось отвернуться.

– Не переживайте… – Надзирательница Нортовер сочувственно смотрела, как я сгорбился, задыхаясь, во дворе. – Так часто бывает с посетителями в первый раз. Раньше я пыталась предупреждать, но разве в такое поверишь? – Она погладила меня по спине. – Принести вам воды? Уверена, у нас в офисе найдется что-нибудь покрепче.

Выпрямившись, я покачал головой.

– Ну, как пожелаете. Придете снова? И обязательно распишитесь в гостевой книге…

Лондонская жизнь продолжалась. По Чипсайду шествовали с песнями мальчики и мужчины в нелепых белых тогах. Над Шип-стрит поднимался вонючий дым из труб фабрики, производившей «Универсальный бальзам Макколла», покрывавшийся пылью в витрине почти каждой лондонской аптеки. Я больше не был сборщиком арендной платы, и Блиссенхок подыскал мне достаточно оплачиваемой работы, чтобы я не умер от голода. В те трудные времена протест был одной из немногих растущих отраслей экономики.

Вскоре после визита в Сент-Блейтс весной 99 года случился пятисменник, когда я отправился на один из импровизированных рынков, которые в свойственной лондонцам необъяснимой манере собирались лагерем из фургонов и тележек на илистых приливных отмелях за Истерли. Здесь, за Гринвичем, варили кровь, разделывали туши, делали клей. Выбираясь из последнего трамвая и выискивая путь между кучами костей, я почти затосковал по вони «Универсального бальзама Макколла», а потом мне в лицо повеяло смрадом с реки.

Я нашел свободное место и кусок мешковины, разложил на растрескавшейся грязи оставшиеся экземпляры «Новой зари» с прошлой сменницы – на третьей странице разместилась бессвязная статья о выборе между физической и моральной силой. Добавил несколько брошюр. «Свобода от Гильдий» и «Грехи денег», но сегодня желающих не было. Прохожие покачивали головами, бросали неодобрительные взгляды. В иные дни люди собирались, разговаривали и спорили. Но большинство лондонцев по-прежнему считали, что подобные мне – агитаторы, нарушители спокойствия, социалисты, антигильдейцы, как они нас называли, – были причиной локаутов и стремительного роста цен, а не ответом на них. Я мог бы втянуть кого-то в долгий и нудный разговор и донести свою мысль, но побывал в достаточном количестве драк. Поэтому, придавив свои бумаги камнями, я побрел среди фургонов и палаток, собравшихся под сенью небесного подбрюшья. Продавались мешки и одеяла. Штуковины, сплетенные из обрывков веревок и кусочков кожи. Старые семейные фотографии, плавающие в океанах сырости, пыли и плесени. Болекамни, которые все еще дарили толику облегчения. Жестянки из-под нюхательного табака с полностью стертой эмалью. Украденные носовые платки, по-прежнему прилетавшие из Норт-Сентрала многоцветным дождем.

Я впал в оцепенение, время как будто остановилось. Мне всегда нравились рынки, и этот напомнил об утраченном шестисменнике в Брейсбридже; о том, как я бродил среди прилавков под таким же пасмурным небом в день похорон матери, и рядом шла мистрис Саммертон, а навесы хлопали на ветру, и шелестели сухие цветы. Я почти не удивился, когда поднял глаза и увидел крошечную женщину в очках и старом кожаном пальто, которая незамеченной двигалась среди толпившихся оборванцев. Казалось совершенно правильным, что она появилась здесь, как и в тот далекий день в Брейсбридже, по-прежнему замаскированная при помощи шарфа и перчаток, широкополой парусиновой шляпы и очков. Происходящее выглядело таким естественным и безобидным, что мистрис Саммертон почти успела повернуться и сгинуть с глаз долой, прежде чем я встряхнулся, прогоняя грезы.

– Подождите!

Я протолкался сквозь толпу. Возможно, мне померещилось… Но стоило обогнуть фургон, и я снова увидел мистрис Саммертон, которая трогала серые кусочки кружева, срезанные какой-то гильдейкой со своих платьев и приколотые к накрытым газетой подушкам.

– Это вы!

Она повернулась и одарила меня слабой улыбкой. Я почувствовал настороженность в линзах ее очков под сенью шляпы, хотя старушка как будто не удивилась, увидев меня. И сперва мне показалось, что она и впрямь ничуть не изменилась с тех пор, как мы гуляли по рынку, не так уж сильно отличающемуся от этого; к ее лацкану был приколот засушенный цветок, а прекрасно сшитые ботинки без единого пятнышка выделялись на фоне грязи.

– Итак… Роберт… – Зато голос звучал слабее. – Теперь ты живешь в Лондоне?

– А вы?

– Достаточно близко. Прямо за рекой, на Краю Света. Не нужно на меня так смотреть. Это правда – я пришла сюда за семенами… Видимо, в какой-то момент отвлеклась.

Теперь я был намного выше ростом, а она казалась едва заметной в толпе, в своем длинном пальто и шляпе. Если на нас и посматривали, пока мы шли бок о бок, то взгляды предназначались мне. «Гребаный мизер будет нам указывать, что делать…» И Край Света – с его руинами и белыми холмами – в то время значил для меня так же мало, как, вероятно, значила моя жизнь, полная доставок и собраний, для мистрис Саммертон. Было трудно подыскать тему для разговора. Возможно, мы отдалились друг от друга. Скорее всего, размышлял я, мы никогда не были близки. В конце концов, как мы могли сблизиться? С прошлым по-другому и не бывает. Наконец-то похлопав тебя по плечу, оно оказывается совсем не таким, как ты о нем думал.

Прилив возвращался. Рыночные торговцы уходили, вытаскивая свои фургоны из грязи. Я спас газеты. Когда госпожа Саммертон их увидела, ее лицо сделалось отстраненным, удивленным. Я последовал за ней через редеющий рынок к разрушенному сараю, за которым нашлось кое-что необычное.

– Это ваше?!

«Этим» был небольшой автомобиль. С открытым верхом, из лакированного эбенового дерева и со стальной отделкой; прекрасная черная драгоценность. Его приводили в действие не пар и не уголь, а какой-то летучий химикат со странным запахом, такие машины были достаточно распространенным зрелищем в некоторых частях Норт-Сентрала, но едва ли в этих краях. Она погладила его панели руками в перчатках, затем потянула за ручку дверь, похожую на крыло, и забралась внутрь. Двигатель зарычал, ожил. Машина тронулась с места.

Я крикнул:

– Но вы мне так и не сказали!

Двигатель заглох. Она повернулась ко мне.

– Что не сказала?

– Вы обещали, что объясните. Помните? В тот последний раз, когда я вас видел. Когда мы гуляли по берегу Уити…

Мистрис Саммертон неслышно вздохнула, поглаживая руль своей машинки. Стало темнее. Я почти не мог разглядеть ее лица, не считая блестящих стекол очков. «Роберт, почему бы нам не оставить прошлое там, где ему самое место, и не сосредоточиться на грядущем?»

Не помню, что я сказал потом. Наверное, сбивчиво поведал свою историю, начиная с бегства в Лондон и тяжелой жизни в Истерли с Солом и заканчивая недавним визитом в Сент-Блейтс и надеждой на Новый век, которую мне дал Блиссенхок. Что бы это ни было, мистрис Саммертон позволила мне забраться рядом с ней на кожаное сиденье автомобиля и снова завела двигатель. Мы тронулись, машина пыхтела и дребезжала в ответ на ее манипуляции с набором рычагов. Я никогда не бывал в таком транспортном средстве, и его необычность почти затмила ее присутствие, когда мы проезжали мимо скотобоен и пересекали, подпрыгивая, заброшенные железнодорожные пути.

– Я видел Аннализу. Однажды. На ярмарке Середины лета в Большом Вестминстерском парке. Она была…

– Я знаю.

Ее тон вынудил меня замолчать. Мы ехали дальше в сгущающейся темноте.

– Здесь вы свободны? – в конце концов спросил я.

– Я говорила тебе. Я никогда не была свободна.

– Но гильдии, тролльщики…

Ее черное лицо вытянулось. Сквозь очки, похожие на глаза насекомого, она бросила на меня жалостливый взгляд.

– Думаешь, их нельзя убедить – подкупить! – как и любых других гильдейцев?

Снова вынужденный замолчать, я направил ее к улицам Ашингтона.

– Это место, где вы живете, – сказал я, когда машина, наконец, затормозила на неосвещенной улице перед моим многоквартирным домом. – Край Света. Я хотел бы его увидеть.

– Для этого нужно всего-навсего сесть на паром.

Звук двигателя стал громче, и я уставился на дверь, не понимая, как она открывается. Последовала пауза. У меня возникло ощущение развилки на жизненном пути. Затем я оказался на заросшем сорняками тротуаре Трипп-стрит, а мистрис Саммертон и ее машина исчезли. Было темно и тихо, если не считать скрипа буферов на близлежащих подъездных путях. Я прихватил свои газеты и направился через арку во внутренний двор. Здесь вся территория была поделена. Женщины развешивали белье на отдельных веревках и кричали на детей за то, что они портили его, играя в футбол. Раньше я присоединялся к их играм – «Эй, мистер, пасуй мне!» – но с годами мои возвращения случались все позже, а подъемы – все раньше, когда я отправлялся посидеть рядом с Черной Люси, кропая очередную бесконечную статью. Я поднялся по лестнице. Физическая или моральная сила… да какая, в конце-то концов, разница?

Мод собирала игрушки, а Сол сидел, закинув ноги на плиту, и рисовал. Окно было открыто, но чем-то воняло. Всех детей матери уже должны были забрать после вечерней смены, однако у Мод под мышкой оставался последний младенец. Здесь не было необходимости ни в бурлящих чанах, ни в мокрых бельевых веревках старой детской в Кэрис-Ярде, ни в пространстве. Местная тележка каждое утро доставляла свежие подгузники из прачечной, гораздо менее роскошной, чем «Брендивуд, Прайс и Харпер», и забирала испачканные вечером. На мой усталый взгляд, длинная узкая комната с побеленными стенами, украшенными фризом, на котором Сол изобразил зеленые холмы и деревья, красивых коров и далекие белые заборы, выглядела гостеприимной и красивой. У меня была своя комнатка на чердаке, под островерхой крышей, но именно здесь я проводил почти все время, когда не спал и не работал.

– Возвращение блудного сына…

Сол потянулся и зевнул. За время нашего знакомства он прибавил в весе. Он больше не был худощавым парнем с пронзительным голосом, его жилеты стали еще ярче – на такой вычурный стиль одежды осмелились бы немногие из нас, революционеров, – и он начал курить сигары, хотя и сохранил юношеский облик, который люди по-прежнему находили столь привлекательным. От улыбки на гладких щеках появились складки. Между подбородком и воротником выпирала узкая полоска плоти.

– Хотелось бы мне знать заранее, когда ты появишься, Робби… – Мод собралась вернуть младенца в одну из переделанных коек, потом передумала и вручила мне.

Отец Мод был тайным игроком, который продал свои заклинания конкурирующей гильдии, а потом повесился, чтобы избежать изгнания. Ее вместе с матерью выселили из дома, и в конце концов они оказались в Истерли, где открыли ясли, и предприятие приносило достаточную прибыль, чтобы хватало на еду и крышу над головой, только вот на вторую зиму мать умерла от чахотки, и Мод пришлось продолжать в одиночестве. Типичная история для Нынешнего века. Так или иначе, младенец источал сладкий запах, был легким, как сама надежда, златовласым и бесполым. Он уставился на меня серо-голубыми глазами.

– Кстати, Робби. Ужин мы съели.

Я подошел к окну. Младенец издал пронзительный крик, успокоился, опять крикнул. Мод взяла кастрюльку с молоком и протянула мне теплую бутылочку, пахнущую резиной. Младенец вцепился в нее и начал сосать, закатив глаза и зажмурившись. По крайней мере, прямо сейчас он был счастлив, пусть его мать и припозднилась, потроша сельдь.

– Кстати, гражданин… – Чиркнула спичка. Повеяло знакомым маслянистым ароматом сигар Сола. – Как думаешь, в котором часу нам следует быть на плиточной фабрике?

– В какой день?

– В этот бессменник… я же тебе вчера рассказал. Думаю, около полудня. В бессменник раньше полудня ничего не происходит, и к тому времени у нас будет свежий выпуск «Новой зари», если Черная Люси не закапризничает. Здоровяк Бейкер должен быть там. И все парни из Уайтчепела. Конечно, Люди свободной воли тоже, если только кто-нибудь не проболтался полиции…

Я выглянул в окно. Поодаль, за черной массой огородов, горел походный костер. В воздухе что-то изменилось. Я ощутил легчайший бриз, который каким-то образом привнес в духоту многоквартирного дома аромат раннего жасмина, боярышника и молодой травы. Младенец улыбался, погружаясь в сон – в те неведомые блаженные грезы, что снятся младенцам. Возможно, лето действительно приближалось. Здесь, в Ашингтоне, застрявшем между Истерли и невероятными просторами Норт-Сентрала, я мог разглядеть кружащийся блеск Халлам-тауэр и белые холмы Конца Света за тускло блестящей рекой.

Я сказал:

– Вообще-то мне надо в другое место.

II

Наступил бессменник. Взбудораженные семьи теснились на пароме; дети тарабанили жестяными подносами, матери сидели вокруг рулевой рубки, прижимая к себе корзины для пикника, мужчины курили и болтали на носу. Утро было таким, каким и должно – погожим, красивым и солнечным, – а Край Света пользовался популярностью в качестве места для однодневного отдыха среди гильдейцев победнее; он был ближе, чем сельская местность, дешевле ярмарочных площадей и не таким хлопотным, как поездка к родне.

Паром загудел, приближаясь к причалу. Шляпы, включая канотье, потоком хлынули по мосткам. Болотистый южный берег Темзы никогда не был густонаселенным, а после закрытия выставки, ознаменовавшей начало века, еще сильнее обезлюдел. В этот теплый весенний день, когда листва на деревьях неудержимо распускалась, продавцы открыток громко предлагали свой товар, а в лицо мне дул свежий ветер, Край Света выглядел пустынным родственником Лондона; всеми покинутой комнатой, заточенной в волшебном зеркале. Отдаленные звуки уличного движения и перезвон колоколов, разносящиеся над водой, как будто доносились с куда большего расстояния, чем предполагала поездка на пароме всего за два пенни. Если бы я когда-нибудь призадумался, не живет ли мистрис Саммертон где-нибудь в Лондоне, то, несомненно, выбрал бы именно это место.

Высокие белые дюны машинного льда рождали радуги на фоне утреннего неба. Мои лучшие брюки и темно-синяя куртка вскоре покрылись блестящей пылью. Край Света был ближайшим источником эфира в Лондоне до того, как иссяк во время окончательного расцвета знаменитой выставки в конце Минувшего века. Теперь эфир привозили на баржах и поездах издалека, из мест вроде Брейсбриджа, а машинный лед, соскобленный с тысяч механизмов и машин, сбрасывали сюда со смутной надеждой, что однажды он обеспечит достаточную возвышенность для осушения болот. Здесь, сваленные сверкающими горами, лежали бесполезные отходы всей магии, которую извлекли из земли для использования в гильдейских заклинаниях с Первого индустриального; беловатый налет вокруг глаз спящего, который наконец-то проснулся.

Я немного прогулялся вглубь берега с семьями, приехавшими на пикник. Дорога здесь была на удивление широкой и качественно сделанной, на ней все еще виднелись заросшие сорняками щели мертвых трамвайных линий. Мы образовали достаточно большую толпу, но она была крошечной по сравнению с волнами туристов, которые проносились этим путем через Темзу почти сто лет назад. Затем я повернул на восток. Перелез через сломанный турникет, и вскоре перебранки и громкие возгласы стихли, я остался один. Решил, что никто не станет утруждаться, чтобы пробраться к этим руинам ради нескольких пока еще не разбитых стекол, но стоило одолеть буйные заросли кукушечьей крапивы и увидеть главный павильон, как я ахнул от изумления. На миг перед моим мысленным взором предстало огромное стеклянное здание, новенькое и безупречное, переливающееся, словно мыльный пузырь, всеми миллионами своих стеклянных панелей. Выставка на Краю Света, посвященная Предыдущему веку, промелькнула солнечным зайчиком и растаяла, как сон поутру, – и я увидел павильон таким, каким он был теперь; огромное скопище разномастных балок, сходящихся под безумными углами, и оконных рам, в которых притаились осколки звездной тьмы.

Эстрады с обрушившимися крышами. Указатели: «Тропическое крыло», «Покой гильдмастера», «Спа-комнаты», «Вечный двигатель». Огромные, странные растения одичали и размножились, неподвластные ни одной гильдии; листья всевозможных расцветок и форм тянулись вверх. Затем я увидел нечто еще более странное: участки ландшафта присмирели и превратились в свежевспаханные грядки и ящики с рассадой. Старый киоск продавца мороженого кто-то приспособил под бочку с компостом. Здесь тоже были предупреждающие надписи. Кто-то намалевал красным «НЕ ВХОДИТЬ», и я почувствовал знакомое причудливое сопротивление. Это, несомненно, было то самое место, о котором мне рассказала мистрис Саммертон, хотя ее инструкции казались расплывчатыми на грани полной невнятицы. Нырнув под старую подпорку для вьющихся растений, я угодил в гремящую паутину из консервных банок. После этого меня не беспокоило ничего, кроме пения птиц и аромата растущей зелени. А потом я ее нашел: мистрис Саммертон, аккуратная, сухонькая, с непокрытой головой, этакое ожившее крошечное пугало, возилась среди растений под защитными колпаками-клошами и грядок с молодой порослью.

– Роберт… – она медленно выпрямилась, засовывая лопату в карман фартука и направляясь ко мне. – Извини за банки. Это не Редхаус. В Лондоне есть дети, банды. Приходится соблюдать осторожность. Благоразумие…

Я посмотрел в ее проницательные карие глаза в сетке морщин.

– Но здесь так тихо.

Мистрис Саммертон усмехнулась.

– А почему, по-твоему, я выбрала это место?

Ее рука, тонкая, теплая и слегка дрожащая, повела меня между рядами саженцев. Дальше росли цветы оттенков и форм, каких не увидишь у цветочниц с Докси-стрит. Они были похожи на грозовые тучи и источали густой мускусный аромат, от которого мне хотелось смеяться и чихать одновременно, их сердцевины были наполнены дивосветными тычинками, похожими на разряды молний. Даже в начале сезона ряды были изумительными и пышными. Цветы размером с обеденную тарелку, с листьями, покрытыми серебристым пушком, покачивались в лучах солнца над нашими головами. Как ни крути, Край Света на пике славы был известен своими садами. Все, что сделала мистрис Саммертон – перепахала почву, подрезала и удобрила одичавшие кусты, собрала семенные коробочки. Как и огромные стеклянные руины слева от нас, эта оранжерея в некотором смысле хотела вернуться к жизни. Мистрис Саммертон сорвала черный кукушечий сорняк и скомкала его голыми руками. Без очков, в рваной одежде и с волосами, похожими на серебристый пух, эта маленькая и смуглая женщина выглядела странно; очаровательная квинтэссенция тени, неизбежно сопровождающей свет.

Она повела меня к своему жилищу. Оно походило на домик лесника, но не настоящий, а с иллюстрации в сборнике сказок – с окнами из бутылочно-зеленых стеклянных дисков в свинцовой оправе и замысловато изукрашенными карнизами. Очевидно, это когда-то была часть выставки, быть может площадка для детских игр, но теперь к двери было пришпилено некое официальное уведомление с пронумерованными абзацами и оттиском печати: крест и буква «П». Внутри царил полумрак и сладко пахло табаком и садовым суглинком. Я наблюдал, как она доставала с узких полок котелок для заварки и чашки, нюхала жестянки с чаем, выискивая лучший, а потом прогревала маленький примус.

У меня пересохло во рту. Пришло время для очевидного вопроса.

– Вы все еще видитесь с Аннализой?

Мистрис Саммертон нащупала в карманах трубку.

– Да… – Впечатляющие клубы дыма. Долгая пауза. Она растворилась в крошечной комнате и вновь обрела плотность. – Она иногда навещает меня, хотя, конечно, ей приходится соблюдать осторожность… – Пых. Пых. – На самом деле, в последний раз она приходила не так давно. Если мне не изменяет память, около двух сменниц назад, в самом начале весны.

– Я встретил ее…

– Да, ты говорил. – Опять поплыл дым из трубки. – Аннализа рассказывала. В Большом Вестминстерском парке, на ярмарке Середины лета… – Еще одна долгая пауза. Крышка на котелке начала негромко дребезжать. – Конечно, – продолжила мистрис Саммертон, наливая мне чай, – у нее своя жизнь. Я даже не уверена, что она приветствует мое присутствие в Лондоне – вероятно, не больше, чем приветствовала бы твое, если бы знала, что ты все еще здесь.

– А с чего бы мне уезжать?

– Кстати, надеюсь, тебе нравится чай. Одно из моих немногочисленных излишеств. Лучший зеленый из Катая. Почти можно почувствовать запах гор, ощутить далекие чары, правда?

Я пригубил горячую ароматную жидкость из тонкой, как яичная скорлупа, чашки, которая обожгла мне пальцы.

– Я держался от нее подальше, если вы на это намекаете. Но с чего бы мне ее беспокоить? Она же, ну… Анна Уинтерс! Она построила всю свою жизнь на притворстве.

– Ей пришлось так поступить. Не вини ее.

– Но она могла выбрать любой из тысячи вариантов.

– Да что ты говоришь? Сам-то что бы сделал на ее месте? Вступил в какую-нибудь гильдию? Попытался изменить мир? Уехал и женился? Притворился заурядным?

– Аннализа действительно подменыш? Она кажется такой…

Красивой? Исключительной? Обычной? Разве мог я подыскать слово, чтобы описать свои чувства? Сидя лицом к лицу с этим усохшим существом в игрушечном домике на дальней окраине Лондона, я пытался представить себе, что у нее и Аннализы есть что-то общее. В глазах Аннализы не было того потерянного, странного, голодного пламени, чьи отблески посверкивали в зрачках, устремленных на меня сквозь облака дыма из трубки. Ее конечности не были лакричными палочками. У Аннализы были золотистые волосы, а не жидкие пряди, похожие на паутину. Аннализа была…

«Знаешь, мы не все выглядим как монстры. Если вы предпочитаете называть нас троллями и ведьмами, это не значит, что мы такие и есть – и это теперь я старая, увядшая и уродливая».

– Простите. – Я поставил чашку, чувствуя, как покалывает пальцы и как болит покрывшийся волдырями язык. – Но я стольких вещей не понимаю.

– Помнишь, много лет назад, в Брейсбридже, мы гуляли вдоль реки в день похорон твоей матери? Ты уже тогда хотел узнать ответы… – Чаша ее трубки светилась. Я почти слышал шум быстротечной Уити. – Ты и сейчас такой же. Что, в конце концов, представляет собой твой интерес к политике, как не еще один способ попытаться объяснить поведение людей? И прости, если я выглядела не слишком довольной, когда ты застукал меня на том рынке. Но Лондон – непростое место для меня. Люди предубеждены, а предубеждение слишком легко превращается в страх, и, как можно понять, мне пришлось помириться с гильдиями. – Она вздохнула. – Но причины, по которым ты хотел узнать ответы, вероятно, те же самые, из-за которых мне не хотелось их давать. Возможно, нам стоит выйти, прежде чем ты услышишь то, что я хочу рассказать. В конце концов, сегодня бессменник…

Она закуталась в свое кожаное пальто, висевшее на крючке у двери, надела шляпу, нашла очки, а затем перчатки и шарф, хотя в такую погоду они едва ли требовались. И все же преображение оказалось необычайным. Женщина, за которой я следовал по разрушенным садам, была уже не иссохшим подменышем, которого я увидел над клошами, а пожилой гильдейкой. Одежда, как я наконец понял, была случайным элементом. Ее маскировка проистекала из неких внутренних усилий.

Она подвела меня к своей машине, которую держала припаркованной под навесом из гофрированной жести на берегу высохшего озера. Автомобиль, похоже, был еще одним здешним экспонатом, и по тому, как мистрис Саммертон гладила панели и прикасалась к изящным деталям из стекла и латуни, я понял, что она очень гордится им. Моя спутница подвигала рычагами, машина вздрогнула и проснулась, мы с пыхтением выбрались на солнечный свет. На дороге были ворота, невидимые за деревьями. Оттуда она направилась на юг, огибая сияющие холмы, по которым теперь ползли и скользили семьи, коротающие выходной, и дальше – через полупустые деревушки и мимо руин старых гильдейских дворцов, за слабо очерченную окраину Лондона, в настоящую сельскую местность, где земля больше не скрывалась под белым песком, а скот пасся на обычных зеленых полях.

По мере того как дорога шла то в гору, то с горы и как будто в нашем разговоре не было никакой паузы с тех пор, как мы шли вдоль реки в Брейсбридже, мистрис Саммертон продолжила рассказывать мне, как ее использовали после того, как она наконец покинула тюрьму в Оксфорде. Собиратели действовали не менее скрытно, чем любая другая гильдия, но, наряду с такими грандиозными сооружениями, как Норталлертон и Сент-Блейтс, по всей Англии были разбросаны промежуточные пункты, где так называемых «малозначимых персон» вроде нее можно было накормить, разместить и приставить к какому-нибудь делу. В течение многих лет она оставалась не более чем пленницей множества тролльщиков, которые возили ее из города в город и с фабрики на фабрику в тех самых зеленых фургонах, предъявляли непонятные чертежи или попросили устранить неисправность в какой-нибудь непокорной и опасной машине.

– Вы были одиноки? Вы никогда не говорили о других…

– Разве мы не всегда одиноки? – Она горько усмехнулась. – Что ты хочешь от меня услышать? Что мы, подменыши, – некая великая тайная армия, что Белозлата все еще живет где-то в лесной чаще и что мы все восстанем, как эти твои так называемые граждане, и положим конец Нынешнему веку?

Я ничего не сказал. Она выразилась проще и лучше, чем я мог бы осмелиться. И все же в ее голосе слышался неподдельный гнев; те самые неоправдавшиеся надежды, которые она, возможно, лелеяла все свое детство.

– Гильдии всегда верили, что существует какой-то жизненно важный секрет, какое-то заклинание, которое мой вид скрывает от них, – непревзойденная песня или фраза, скрытый язык, позволяющий изменить мир. Когда-то они пытались записывать крики несчастных, которых пытали и сжигали. Но теперь всю магию извлекли из-под земли и распихали по фабрикам…

Мы въехали в лесистую долину. Дорога зазеленела. Массивные ветви склонившихся над нами древних дубов походили на застывшие конечности танцующих гигантов, и сперва мы ехали по густой траве, а потом – как будто внутри самой настоящей пещеры. Мистрис Саммертон заглушила мотор, и когда он перестал тарахтеть, наступила тишина, даже птицы не пели. Мы неторопливо продолжили путь среди грандиозных сугробов из опавших листьев.

Лес был старый, не знавший топора. Я озирался, изучая проступающие на коре лица с моховыми бородами, и мне казалось, что в тенях впереди нас скрываются отнюдь не только новые заросли.

Пока мы шли дальше, а лес оставался обыкновенным лесом, мистрис Саммертон поведала мне, как высокопоставленный член Гильдии телеграфистов сжалился над ней и убедил Гильдию собирателей передать ее под его опеку. Работая в садах его поместья в Девоншире, она наконец открыла для себя единственную область знаний, в которой действительно преуспела, а именно – под ее руками все росло. Конечно, садоводы ее возненавидели, но она стала в некотором роде почетным призом, удачным вложением средств. К середине Нынешнего века, благодаря заботливому отношению богатых гильдейцев, она даже скопила небольшой капитал, хотя не придавала ему особого значения.

Мы добрались до лесной низины, где деревья росли купами. Госпожа Саммертон опустилась в углубление, образованное их корнями. Сухая земля была мягкой, как подушка. Облака сгущались. Воздух пульсировал.

– Мне доверяли настолько, насколько вообще доверяют существам моего вида. Люди говорили о том, насколько я «простая» и «надежная» – такими словами можно описать верного пса. И я была достаточно счастлива, ухаживая за своими растениями, живя скромной и по большей части анонимной жизнью. Когда мне сказали, что снова придется переезжать, и на этот раз обратно в промышленный мир, я чуть не сбежала. Но теперь я рада, что этого не сделала, потому что меня отправили в Редхаус. Да… Редхаус, который тогда все еще был деревней, хотя и больше не процветал, и оставшимся там членам гильдии пришла в голову безнадежная идея, что я могла бы помочь им извлечь больше эфира из иссякающего источника. Конечно, я не смогла. Там уже все сверкало, увядая. Но местечко было достаточно красивым, и я была там счастлива, даже когда ушли последние гильдейцы, водяное колесо отказало, а я осталась. На этот раз собиратели не вернулись за мной. Казалось, наконец-то я свободна. И это была мирная жизнь – затеряться, быть всеми забытой. Я давно привыкла быть наедине с собой, и уже чувствовала, что старею. Я решила, что в этом краю и проживу остаток своей жизни. Толика силы, которая еще оставалась в почве, помогала мне скрываться, но кое-кто сумел меня разыскать. Включая твою мать.

Влажный ветер тревожил отражения деревьев. Облака клубились. Моя мать, еще девочкой живя на ферме, бродила по Браунхиту и его потаенным долинам. Наткнулась на Редхаус, сверкающий, словно драгоценный камень на бархате, и госпожу Саммертон. Сколько ночей она сидела рядом со мной в комнатушке на чердаке, сколько историй рассказала – а эту все-таки скрыла…

«Ты не должен винить себя за ее молчание, Роберт. Или ее. Мы не проживаем всю свою жизнь при дневном свете. Есть вещи, о которых невозможно никому рассказать».

– Я думаю, твоей маме нравилось мое общество. Мне-то определенно нравилось ее общество. Но потом она выросла, как и все дети, и ей пришлось искать работу в том городе, в Брейсбридже. Она вышла замуж. Я не опечалилась – ну, может, совсем чуть-чуть. Я давно привыкла к тому, что моя жизнь и жизни других людей расходятся…

– У нее была подруга, не так ли? По имени Кейт.

Блеск неприкрытых глаз мистрис Саммертон стал острее.

– Она тебе об этом рассказала?

Я пожал плечами и сглотнул. Всколыхнулись видения, давным-давно изгнанные в дальний угол памяти.

– Я сам узнал.

– Прошлое лучше не ворошить, – пробормотала она. Медленно встала, скользя руками по стволу рядом. – На той фабрике произошел несчастный случай, – продолжила мистрис Саммертон, когда мы двинулись дальше среди деревьев. – Что-то связанное с эфирными поршнями. Однажды в полусменник они перестали работать. Произошел взрыв, и несколько человек погибло. Твоя мать в то время находилась там, прямо в недрах фабрики. Кейт тоже.

Она сухо прищелкнула языком.

– Ходили разговоры о каком-то несанкционированном эксперименте. Конечно, никто не захотел брать вину на себя. По крайней мере, из числа по-настоящему ответственных лиц. Когда случается что-то плохое, они всегда поступают именно так… Мы всегда думали, что твоя мать отделалась тем маленьким шрамом, а вот Кейт, она заболела, ее муж погиб при том же взрыве, а еще она была беременна. Полагаю, она многого боялась, и больше всего страшилась за дитя, которое носила под сердцем. Итак, твоя мать вспомнила обо мне – она вспомнила про Редхаус…

Я пыталась исцелить Кейт – я сделала все, что могла. Клянусь. Люди считают, что мой народ способен излечивать болезни, творить чудеса, да? Но я потерпела неудачу, как и с твоей матерью. К тому же Кейт стояла прямо рядом с поршнями, когда они взорвались. К моменту, когда я ее увидела, ее кости уже начали превращаться в машинный лед, вены сияли. И все-таки мне известно о травах то, чего не знает большинство так называемых аптекарей. Я сумела даровать ей толику утешения… Увы, Кейт зачахла и умерла. Но она, по крайней мере, дожила до возможности увидеть ребенка, которого выносила, и понять, насколько ее дочь красива.

– Это была Аннализа?

Госпожа Саммертон некоторое время молчала.

– Я уже стара. Но во многих отношениях жила вполне достойно. Никогда не голодала. В результате бессмысленной смерти и ужасного стечения обстоятельств у меня появилась Аннализа. Полагаю, я всегда была такой же, как ты, Роберт. Хотя и не знала этого, искала цель в жизни. А что может быть лучше, чем дать юному существу тот шанс, которого у меня никогда не было?

– Вы знали, какая Аннализа на самом деле?

– Каким бы ни было заклинание, которому подверглась Кейт, в нем наверняка таилась колоссальная мощь. Аннализа обязана была быть подменышем, но казалась совершенной – и ты сам понимаешь, как гильдии должны были дорожить подобной добычей! Так что и речи не было о том, чтобы отдать ее обратно в Брейсбридж. Растить Аннализу – это был долгий и трудный процесс, по ходу которого мне пришлось многому научиться, но, по крайней мере, у меня были кое-какие сбережения, мои небольшие инвестиции, которые, как я обнаружила, поразительным образом умножились за то время, пока я их игнорировала.

Таким образом, я сумела сделать Редхаус комфортным и безопасным, купить все необходимое и заботиться об Аннализе в течение долгих зим, коротких весен и дождливых осеней того северного края. Это странно, но я узнала о жизни обычных людей больше, чем за все предыдущие годы. И я постоянно училась у Аннализы. Сначала боялась Гильдии следователей и, конечно, Гильдии собирателей. Все то первое лето и зиму, и даже когда я еще ухаживала за Кейт, я представляла себе темные и одинокие фигуры и пряталась от теней, но для меня, даже после трагедии с рождением Аннализы, и того дня, когда твоя мать нас с нею покинула, чтобы продолжить жить своей жизнью, те времена были счастливыми. Аннализа была словно неумолкающая песня. Ее волосы менялись в зависимости от времени года. Зимой они были огненно-золотыми, а весной бледнели до оттенка солнечного света. В середине лета становились пшеничным полем. Она называла меня Мисси. И я любила ее, Роберт, мне нравились веснушки на ее носу и то, как ее кожа шелушилась летом. Иногда по вечерам, когда она спала, а я бродила по той замерзшей деревне и наблюдала за тенями, которые освещенные звездами деревья отбрасывали на лужайки, я с трудом могла поверить, что не сплю.

И постепенно, понемногу я сумела познакомить ее с миром людей. Мы развлекались кое-где в сумерках, когда расходилась толпа, в качестве последних клиенток лодочников на озерах, поздних пешеходов на тропинках вдоль реки, припозднившихся покупателей на рынках. Аннализа всегда понимала необходимость быть осторожной. Она чувствовала свою силу. Она знала, что не принадлежит этому миру, как любой обычный ребенок…

– Но вы отослали ее из Редхауса, – сказал я после того, как мистрис Саммертон молчала так долго, пока мы шли под деревьями, что казалось, будто история о ней и Аннализе там и закончилась, в тех сумеречных парках, которые они посещали, чтобы в одиночестве погрузить весла прогулочной лодки в темные воды озера.

– В тот день, когда ты и твоя мать пришли к нам, – проговорила она, – я наблюдала за тобой и Аннализой через окно, пока вы сидели и разговаривали у фонтана, и осознала, что была эгоисткой, что дальше так продолжаться не может. Я держала этого ребенка при себе – мне грозила опасность по доброте душевной поступить с ней тем образом, который я на собственном опыте больше всего возненавидела, то есть заключить ее в тюрьму. Тем летом и осенью, пока твоя бедная матушка страдала и умирала от отложенных последствий несчастного случая, я осознала, что Аннализе необходимо от жизни гораздо больше, чем я в силах ей дать, и мы начали строить планы.

Деревья расступились. Мы вернулись на узкую дорожку, хотя небо теперь было темнее, чем ветви деревьев, которые тянулись над нею. Когда мы добрались до автомобиля, листья над головой наконец затрепетали и приглушенно застучали капли дождя. Я помог госпоже Саммертон совладать со сложными распорками, на которых по бокам держалась кожаная крыша.

– Итак, – спросил я, когда она развернула машину и поехала обратно под дождем, – когда появилась история о тете и доме у водопада?

– Это, – сказала она, – было в основном изобретением Аннализы. Нам требовалась достоверная история. – Маленькие щетки скользили по переднему стеклу, и все-таки мы тряслись по изрытым колеями дорогам, не видя ничего дальше нескольких ярдов впереди. – Конечно, мне было нелегко с ней расстаться, и пришлось столкнуться с рядом трудностей. После стольких лет скрытности и обмана казалось странным отправлять ее в мир людей на корабле лжи. Но я хотела, чтобы у Аннализы было все, чего не было у меня. Шанс стать обычной. Альтернатива – уродец, подопытный кролик, которого изучают, используют, тыкают иголками и заставляют делать то да сё, таская повсюду в жутком зеленом фургоне. Не вини ее за обман.

– И Аннализе это по нраву?

– Ты имеешь в виду ложь? Между нами говоря, подозреваю, что моя девочка всегда получала от нее удовольствие. Для Аннализы жизнь все время была чем-то вроде игры. Именно эту черту люди находят в ней наиболее привлекательной – и именно она в наибольшей степени вызывает гнев. Но последнее, чего я когда-либо хотела, – это привлекать к ней излишнее внимание, особенно теперь, когда она живет так, как хочет… И, возможно, ты наконец-то поймешь мое нежелание встречаться с тобой. Кстати, у меня такое ощущение, что ты знаешь обо всем этом гораздо больше, чем я…

– А если и так?

– Тогда, надеюсь, ты отлично осознаешь необходимость оставить все как есть.

По мере того, как мы ехали дальше, дождь поредел и прекратился, но по возвращении на Край Света мягкий полдень показался тусклым и холодным. Белые холмы опустели. Казалось, стеклянные панели теплиц позади домика вздохнули с облегчением.

– Я теперь слишком редко вижу Аннализу, – сказала мистрис Саммертон, прогревая примус. – Хотя именно ее присутствие привело меня сюда, в Лондон. Но во многих отношениях это место для жизни не хуже любого другого, поэтому будем считать, что мне повезло. Мне не так уж много осталось, однако я, похоже, примирилась с бытием. Но ты наверняка проголодался…

Я наблюдал, как мистрис Саммертон чистила картошку и открывала банки тонкими суетливыми руками. Когда еда была приготовлена, я умял все, что было на тарелке, стоявшей у меня на коленях, а хозяйка домика поковырялась в своей крошечной порции, затем убрала тарелку в сторону, раскурила трубку и стала наблюдать за мной. Блюдо было вкусным и слегка экзотичным, несмотря на свою простоту. Облизав тарелку, я подумал о том, что вкусил волшебной пищи в сказочном доме посреди обширных заколдованных садов Края Света, но почему-то по-прежнему был голоден.

– Итак. – Мистрис Саммертон встала, и облако дыма, который как будто был ее частью, окружило меня. Я ощутил прикосновение ее пальцев к своим волосам. – Возможно, тебе хочется поглядеть на Аннализу?

Норт-Сентрал сиял в ночи. Над потоком транспортных средств высился Большой оперный театр, залитый бледным газовым светом, возведенный на столпах грез и фундаменте иллюзий. Экипажи вываливали свое фешенебельное гильдейское содержимое на тянувшийся от самой подъездной дороги красный ковер, и оно струилось потоком цилиндров и диадем. На мгновение я подумал, что мы с мистрис Саммертон, возможно, направляемся туда. Но это было какое-то большое и официальное гильдейское мероприятие – время для фамильных украшений и антикварных кушаков. Ее маленькая машина затряслась по мощеной боковой улочке, и меня повлекли к узкой двери в задней, неприукрашенной кирпичной стене театра.

Юноша в низком коридоре хмуро зыркнул и потребовал билеты, но мистрис Саммертон что-то пробормотала, в ее затянутых в перчатки руках сверкнули монеты, и нас пропустили. Мы поднимались по лестницам и шли по коридорам, пока в набирающем силу море света и звука, чувствуя слабый, но вполне отчетливый запах мокрых пальто, не вышли на балкон, висящий почти под самой крышей главного зрительного зала. Я перегнулся через край и увидел, как внизу копошатся миниатюрные лысеющие макушки и бюсты, узрел морской блеск многочисленных украшений. Я как раз гадал, случалось ли кому-нибудь поддаться искушению плюнуть, когда почувствовал легкое движение рядом с собой и понял, что часть балкона уже занята.

– Итак, вы мастер Борроуз. – Я пожал протянутую руку. – Мистрис Саммертон очень хотела, чтобы я нашел вам билет. – Пальцы были маленькие и холодные. – Я мистер Снайт. Как поживаете? Разве госпожа Саммертон не упоминала обо мне?..

Мистер Снайт улыбнулся мне. Сначала по росту и странной, невнятной легкости голоса я подумал, что он ребенок. Но его лицо было белым от пудры, нос – длинным и тонким, крючковатым, сухие губы казались подкрашенными помадой, а розоватые глаза – древними. На нем был прекрасно скроенный, но несколько потрепанный костюм уменьшенного вдвое размера, в стиле, который ученик мастера-портного мог бы сшить лет пятьдесят назад, и шапочка из черных волос, вероятно, задуманная как тупей. Если уж подбирать аналогию из всего, что может существовать в этом мире, мистер Снайт выглядел как абсурдно утонченный и малокровный мальчик, который несколько веков играл, запершись в отцовском гардеробе. Полагаю, я что-то пробормотал, когда сидел между ним и мистрис Саммертон. Затем весь зрительный зал погрузился в темноту, и шепот стих, когда занавес распахнулся, явив великолепно одетую труппу.

В тот вечер было много выступлений и музыки, но я не могу сказать, что уделял им достаточно внимания. Я ничего не знал о навыках Гильдии талантов, и у меня не было особого желания избавляться от своего невежества. Тем не менее, освещение было красивым. Огни двигались и расплывались по сцене, как будто околдованные музыкой. И декорации вертелись, менялись – дворец, тундра, лес, – пока танцоры танцевали, актеры декламировали, а известные музыканты пиликали на скрипках. «Сколько денег, – думал я, – сколько усилий…»

Занавес поднялся и опустился. Раздались аплодисменты. Случились одна-две попытки развеселить аудиторию – я так рассудил по волнам смеха, которые грохотали внизу. Два актера, нацепив матерчатые кепки, попытались подражать выговору жителей Истерли. Время от времени сквозь громыхание оркестра прорывалась мелодия, но ее быстро заглушали. Я едва не заснул, невзирая на странную обстановку, как вдруг занавес снова раздвинулся, и оказалось, что сцена почти пуста.

Лишь рояль стоял в центре. Последовала пауза, кто-то кашлял и перешептывался. Затем Аннализа появилась откуда-то сбоку. На ней было длинное серебристо-белое платье, светлые локоны струились по спине и сияли в свете прожекторов, пока она шла к роялю своей мгновенно узнаваемой походкой. Она казалась маленькой и беззащитной. Белые клавиши походили на оскаленные зубы, и в зале воцарилась странная тишина. Аннализа даже не взглянула в сторону публики. Создавалось впечатление, что некто забрел в пустую комнату и совершенно случайно обнаружил прекрасный инструмент. Она сидела с поднятыми руками, и тишина все длилась, пока не начала заполняться звуками беспокойного ерзания.

Я вспомнил нашу ночь Середины лета и то фортепиано в бальном зале. Первый аккорд, который она сейчас сыграла, заполнил огромное пространство, словно предчувствие, и показался похожим. Он был странным, резким и чудесным. Не песенка, которую мог бы насвистывать бродячий гильдеец. Казалось, ноты стремятся породить не мелодию, а тишину. В целом это оказался короткий опус, за которым последовала долгая пауза – зрители хотели убедиться, что это не очередной сбивающий с толку фрагмент тишины, – и когда аплодисменты наконец раздались, они прозвучали неуверенно. Аннализа встала и поклонилась. Занавес упал. По всему зрительному залу зажглись газовые фонари. Я попытался встать, но кукольная рука мистера Снайта легла мне на плечо.

– С тем же успехом можно посидеть здесь, дорогуша, – сказал он. – Это всего-навсего антракт.

Остаток представления я провел как в тумане, хотя не сомневаюсь, что вторая половина была по меньшей мере такой же длинной и сложной, как первая. У меня болели ягодицы. Я снова проголодался и хотел пить. Дальние балконы прилепились к противоположной стене, как золотые ласточкины гнезда.

– Это было так прекрасно, – пробормотал мистер Снайт, когда стихли последние аплодисменты. Он вытер свой лобик огромным носовым платком. – Вы так не думаете?

Мистрис Саммертон слегка склонила голову. Она выглядела усталой, поникшей.

– Просто замечательно. Хотя я в подобных вещах не разбираюсь…

– О, я знаю, какой провинциальной была жизнь в Уэст-Кантри. А потом в том ужасном месте на севере. Или даже на Краю Света… – Мистер Снайт тихо вздохнул. – Но дайте себе еще несколько десятилетий, и я уверен, вы начнете ценить все чудеса столичного искусства. Я вам обещаю, они принесут такое облегчение… – При более ярком освещении я смог разглядеть, что, помимо помады на губах, вокруг глаз мистера Снайта также наблюдался избыток пудры. Его кожа была белой, как слоновая кость, без единого волоска или поры.

Я сидел между ними, застигнутый врасплох этим разговором.

– А вы, Роберт? Я так понимаю, вы с севера?

– Да, – согласился я.

После всего услышанного не хотелось признаваться, что я из Брейсбриджа. Но его глаза без ресниц смотрели прямо на меня. Какими бы тусклыми они ни были, грим не мог скрыть наполнявший их неуемный, древний голод. Театр внизу пустел.

– Я знаю, мастер Роберт, что госпожа Саммертон подобные вещи не одобряет, – сказал он, – но на этот вечер запланировано небольшое собрание моих коллег-искателей. Откровенно говоря, гильдейцу вроде меня не помешал бы сопровождающий. Это всего лишь недолгая прогулка, обещаю.

Он правда сказал «гильдейцу»? Я сомневался почти во всем, что говорил мистер Снайт. И все-таки мне было любопытно.

– Я так благодарен вам за компанию, – выдохнул мистер Снайт. – У меня есть славный дружок-извозчик, которому я могу доверять. Но у него инфлюэнца. Вы не находите, что для этого времени года микробов как-то многовато?

Он накинул на плечи отороченный мехом плащ и шел, постукивая тростью из черного дерева с серебряным набалдашником. Снова начался дождь, и я нес его удивительно большой и тяжелый саквояж и зонт. Он был совершенно сухим, а вот по моей шее стекали струйки воды. Мистрис Саммертон уехала на своей машине в сторону Челси-Бридж, но за нами как будто следовала ее тень. Кем бы ни был мистер Снайт, я не сомневался, что она нас познакомила неспроста. От него пахло старым шкафом: сыростью, нафталином, древоточцами и лавандой. Был ли он на самом деле подменышем или просто родился маленьким, белым и странным? У меня болели руки и ноги, во рту пересохло. Полузабытые сцены оперного театра, драконы и нимфы, танцовщицы, похожие на цветы, музыка Аннализы – призрачные отголоски не отпускали меня, как будто представление продолжалось.

– И лучшего спутника у меня и быть не могло, да? Я знаю – о, не отрицайте! – что весьма многие осуждают то, чем вы, мизеры, занимаетесь, но любой, кто имеет верное представление о гильдиях, согласится с тем, что вы для их функционирования жизненно важны…

– Спасибо, – проворчал я.

Мы вошли в район с красиво вымощенными улицами и симпатичными церквями, большими квадратными домами, облицованными камнем, квартирами в той самой дорогой части Лондона, которую называют Гайдой – находится она между гильдейскими дворцами на бульваре Вагстаффа и Большим Вестминстерским парком. Некоторые здешние особняки были почти того же размера, что и оперный театр, но так изобиловали окнами, что в потоках дождя казались сделанными целиком из блистающего стекла. С фронтонов ниспадали телеграфные провода – верный знак, что здесь живут богатеи. Мистер Снайт повел меня вокруг переднего фасада одного из самых больших зданий к двери для лавочников с задней стороны. Позвонил в колокольчик и стал ждать, дыша со свистом. Мелькнуло лицо эконома.

– Вас двое… мы определенно не ожидали…

– Это мастер Борроуз из Гильдии, э-э, исследователей. Он мой ассистент.

Я молчал, пока нас вели вверх по бетонным лестницам и по узким коридорам без окон. Двери открывались со скрипом. Слышался шепот, хихиканье. Мелькали удивленные лица сонных горничных. Затем мы достигли более широкого коридора, чей дальний конец терялся в дымке, подсвеченной лампами. Он оказался таким просторным, а наши шаги звучали так приглушенно, что я бросил взгляд на собственные ступни, проверяя, движемся ли мы. Эконом в последний раз презрительно фыркнул и встал сбоку от двойной двери.

– Вы не могли бы подержать? Премного благодарен…

Мистер Снайт ненадолго вручил мне свою игрушечную трость из черного дерева, затем сбросил с плеч плащ и вывернул его подкладкой наружу – она была блестящая, шелковая, с узором из ярко-оранжевых и зеленых пятен. Тихонько напевая, порылся в карманах пиджака в поисках носового платка, посмотрелся в крошечное зеркальце и начал быстрыми, умелыми движениями размазывать и менять грим на лице.

– Итак, мастер Роберт, моя трость? – Он потеребил свой красный шейный платок, немного распуская узел. Подвернул рукава. – Весьма признателен…

Затем мой спутник кивнул эконому, позволяя открыть двери, и заключительным жестом сдернул с головы тупей. Трансформация была завершена. Когда мы вошли в огромную комнату, мистер Снайт – одетый в свой вычурный плащ, крошечный, лысый, с удлиненными чертами лица, темноглазый и белый как алебастр, вертящий в руках трость, словно волшебную палочку, – превратился в миниатюрного волшебника из какого-то давно минувшего века.

Калильные сетки трепетали и шелестели, отражаясь в мириадах зеркал. Целые созвездия гильдейских значков, ожерелий, брошей, пуговиц, очков, огоньков на конце сигареты, бусин и моноклей окружали нас – и запах стоял очень похожий на тот, что я успел ощутить в театре, запах разгоряченного, фешенебельного и слегка влажного скопища людей. Я отдал мистеру Снайту его саквояж, который он поднял, как будто тот был пуст, и сел рядом с дверью на стул со скользкой шелковой обивкой. Жирное красное солнце большой сигары подмигнуло мне. Весь свет, какой был в комнате, озарял мистера Снайта.

– Приветствую вас, мои собратья по поиску истины и просветления… – Его негромкий голос перекрыл шорохи и шепоты. – Я мистер Снайт. Многие из вас слышали обо мне. Многие не слышали… – Он закатал левый рукав, обнажив тоненькое левое запястье, на котором, судя по всему, не было иных отметин, кроме татуировки в виде креста и буквы «П». – Достаточно сказать, что я родился в ином месте, в иной век, и мои родители, узрев меня таким, каким я был, пришли в ужас и бросили дитя в густом лесу, который тогда покрывал всю эту страну. Я должен был умереть во власти неистовой вьюги, но мое первое воспоминание… – Он умолк и поморщился от боли. – Волчья морда. Да, дамы и господа… – Еще одна пауза. – Меня взрастил canis lupus, серый волк, во тьме густого леса, на молоке, крови и дикости. Вы видите меня здесь лишь потому, что я был спасен охотниками, попал в церковь и познал пути гильдий и благодать нашего благословенного Господа. – Он осенил себя крестным знамением. – Но где-то там… где-то там всегда… – Он прижал ладони к вискам. Последовала еще одна пауза. – Всегда существуют чудеса, незримые для людских глаз. Вопросы, ответить на которые не поможет совокупная мудрость гильдий… – И так далее, и тому подобное. Я понимал, о чем он говорит, но смысл фраз быстро исчезал, как стертое дождем отражение.

– Узрите!

И мистер Снайт раскинул руки, взмахнув зеленым плащом, задрожал всем телом. С того места, где я сидел, казалось, что он оторвался от пола. Я таращился, пытаясь разглядеть его ступни под мелькающими полами плаща и за саквояжем. В комнате охали и ахали. Наверное, вспоминали предостережения и проповеди священников: подменыши – существа бездушные, вместо сердца и внутренностей у них пустота. Затем дымные струйки тумана потекли изнутри рукавов мистера Снайта. Туман был зеленоватый и слегка светящийся. Он клубился, бурлил. Вздохи и возгласы публики теперь выражали волнение. Скрипнул стул. Какая-то женщина хихикнула. Туман продолжал клубиться, и мистер Снайт со своим саквояжем почти растворился в нем; он был точно муха в зеленом янтаре. Последовала долгая пауза, которую нарушил влажный звук, безошибочно свидетельствующий о том, что кого-то стошнило.

– Я хочу узнать, – сказал молодой человек, сидевший впереди. – В этом семестре мне предстоит сдавать предварительный экзамен в малый квадрант таинств Великой гильдии металловедов. Честно говоря, я совсем не готовился… Было бы интересно узнать, какие мне зададут вопросы. – Пауза. – И как на них отвечать.

Мистер Снайт запрокинул голову в зеленом тумане и что-то сказал, но изъяснялся так же витиевато, как прежде: сплошной дым и камуфляж, никакой внятной сути. Было очевидно, что экзаменаторам Гильдии металловедов не стоит опасаться мистера Снайта. У него лучше получалось отвечать на более общие вопросы, которые прозвучали далее; о будущем и о всяких мелочах, связанных с деньгами, здоровьем и браком, – все это, как выяснилось, волновало богатеев ничуть не меньше, чем нищебродов. Кроме того, ему лучше удавались повествования на тему бытия покойных родственников, пусть мне и казалось, что с теологической точки зрения все это как-то сомнительно.

В конце концов расспросы прекратились, и мистер Снайт под аккомпанемент загадочных стуков и жужжания растворился в клубах дыма, распался на некие фрагменты, удивительным образом напоминающие бинты. Когда зажегся свет, раздались негромкие аплодисменты. Двери открылись. Люди начали расходиться. Мистер Снайт едва успел плюхнуться на стул, под которым стоял саквояж, как оставшиеся гости возжелали его потрогать, обнять – он добродушно все это вытерпел. Застенчиво качая головой, поддался на уговоры и снова закатал рукав, чтобы продемонстрировать левое запястье, вызвав восторженные возгласы. У меня же татуировка вызывала подозрения: с помощью толстых чернильных линий можно замаскировать что угодно.

Я сидел, окруженный множеством высоких зеркал, совершенно изнемогший от усталости. Никто не обращал на меня внимания. Лучшие брюки. Темно-синий пиджак. Туфли со стоптанными подметками. Как будто все это имело значение… впрочем, несомненно, здесь и впрямь имело. Я выглядел почти так же неуместно, как мистер Снайт. Я обнаружил, что порвал пиджак сзади – вероятно, о консервные банки, украшавшие паутину мистрис Саммертон. Каким-то образом мне удалось выглядеть одновременно броско и неряшливо. Все мужчины здесь были в черно-белых нарядах, а женщины, ах, женщины…

– Здравствуйте, мастер Роберт Борроуз… – Одна из них приблизилась ко мне из множества зеркал, расположенных под разным углом. У нее были темные волосы, красиво очерченные губы, изумленно приподнятые брови. – Вы почти не изменились. Но меня, судя по всему, даже не помните?

На шее и в ушах у нее сверкали бриллианты. Глаза тоже поблескивали, словно от лихорадки. Да, конечно, я вспомнил. Как я мог забыть? Подруга Аннализы в ту ночь Середины лета, когда мы танцевали на пирсе. Грандмистрис Сэди Пассингтон.

– Конечно, я помню, Сэди. Вы тоже не изменились.

– Это очень мило с вашей стороны. – Платье, манеры, аромат духов и звучание голоса: Сэди все еще была почти красавицей и, несомненно, хорошенькой, однако в уголках ее глаз и рта проглядывала напряженность. Не морщины – для них она была слишком молода, – но признаки некоего огрубления плоти.

Сэди подождала, пока слуга принесет стул, на котором и разместилась.

– Знаешь, – сказала она, устраиваясь поудобнее, – я до сих пор помню тот сезон. Это был один из лучших. Наверное, лучший, учитывая, что вскоре наши пути разошлись. Особенно ты. Ты появился совсем ненадолго, но все же стал его неотъемлемой частью… – Ее взгляд прошелся по мне с головы до ног с откровенностью, которую я редко видел у женщины, и уж тем более у той, которая утверждала, что она гильдейка. – Ты так хорошо вписался.

– Я, вероятно, немного ввел вас в заблуждение относительно того, кто я такой…

Она пожала плечами, тряхнув прекрасным бюстом.

– Сдается мне, Робби, ты и не распространялся на тему того, кто ты и что ты. Просто взял и присоединился к Анне Уинтерс.

Имя повисло меж нами. Мы встретились взглядом, но друг друга не увидели.

– Ты видела ее сегодня вечером? – спросил я. – В опере?

– А кто не видел? Впрочем, сама не знаю, как люди восприняли эту ее композицию…

– Мне понравилось.

– Ну, мне тоже…

Мы поговорили еще немного, пока комната пустела. Сэди также училась в Академии Гильдии талантов после Сент-Джудса, хотя и относилась к этому легкомысленно. Она не могла воспринимать всерьез вещи вроде работы.

– А как насчет тебя, мастер Роберт? Чем занимаешься?

– Э-э… издательским делом. У нас радикальная газета.

– Ты издаешь газету! – Она захлопала в ладоши. – Как волнующе! И, должно быть, вращаешься в интереснейших кругах, раз наткнулся на… хм-м… этого мистера Снайта.

– На самом деле я познакомился с ним только сегодня.

Но Сэди изучала меня, ее глаза блестели.

– Подумать только, какую жизнь ты ведешь. – Не считая нескольких слуг и мистера Снайта, мы с ней были единственными, кто остался в комнате. – Погоди-ка… куда же она запропастилась? – Сэди принялась рыться в своей бисерной сумочке. – В конце следующей сменницы намечается большое мероприятие. День какого-то святого или что-то в этом духе… впрочем, на самом деле все ради благотворительности… – Она замолчала и посмотрела на меня. – Знаешь, где находится Солтфлитби? Это дальше Фолкстона… – В пальцах Сэди, с накрашенными коралловым лаком ноготками, возникла карточка. – Нашла. Здесь все, что нужно. И я всей душой желаю, чтобы ты пришел. Считай это личным приглашением. И одолжением мне, даже если ты радикал и считаешь меня поверхностной и глупой чудачкой. – Сэди одарила меня еще одним из своих прямых, оценивающих взглядов. – Хочу, чтобы ты пообещал.

Бумага была веленевая, плотная, как простыня. Последняя карточка, которую я взял у кого-либо и которая хотя бы отдаленно походила на эту, была от грандмастера Харрата.

Любезно просим Вас

почтить визитом

Уолкот-хаус

Марин-драйв

Солтфлитби

24–25 апреля 99 г.

RSVP[5]

– Итак, придешь? – Я спросил, будет ли там Анна Уинтерс. – Разумеется, будет.

III

Прижимая к груди свой фибровый чемодан, я перебежал шоссе возле станции Солтфлитби. Трамваи здесь были необычными, с открытыми бортами и полосатыми сине-красными навесами. Демонстрируя написанные мелом пункты назначения, они пыхтели и дребезжали по мертвым рельсам. Даже повозки и телеги выглядели по-другому, а тропические пальмы, которые я видел на открытках в лондонских ломбардах, хлопали на ветру, как обезумевшие зонтики. Я, спотыкаясь, пробирался мимо клумб и белых навесов, спускался по ступенькам туда, где сверкала тропа, и мои ноги скользили и проваливались, словно во сне. И вот оно. Сине-зелено-серо-голубое. Впервые в жизни. Открытое море.

Я выпил чай в кафе на набережной и изучил свежий номер «Гилд Таймс». Наконец-то на ее страницах появилось сообщение о крупной забастовке, хотя и прискорбно неточное. Забастовка случилась из-за сокращения заработной платы пароведов, которые обслуживали машинные дома, приводившие в движение лондонские трамваи. На целых три дня трамвайные пути застыли, и песня Лондона изменилась. Забастовка прекратилась после того, как пароведам предложили небольшую надбавку к их старой зарплате при условии увеличения продолжительности рабочего дня, а всех, кто отказался, уволили и вышвырнули из гильдии. Как всегда, разделяй и властвуй. В Лондоне снова начали ходить трамваи, но те три дня были проблеском чего-то лучшего, и я почти пожалел, что покидаю город, пусть и совсем ненадолго.

Но во сколько мне следует приехать в Уолкот-хаус? И как туда добраться? Официантка дала расплывчатые указания, и я направился на запад по сверкающему песку, мимо приземистого пирса из живожелеза и семей с арендованными шезлонгами и ширмами, защищающими от ветра. Мужчины, босые, небритые по случаю отпуска, сражались со своими газетами. Дети плескались в пене. Пока я шел, на пляже становилось все тише, и береговая линия вздымалась утесами, белыми, как свадебный торт. Утреннее солнце припекало все сильнее. Здесь, где прилив отражал выглядывающие из-за утеса башни все более грандиозных жилищ, не было ни торговцев моллюсками, ни ослиного помета. Песок белел. Небо сияло. Обливаясь потом, щурясь, я поднялся по ступенькам на Марин-драйв. Море внизу казалось потерянным и далеким. Дома скрылись за стенами. Я продолжал идти, чувствуя, как болят ноги. Уолкот-хаус: я вообразил элегантный пансионат, высокое и широкое здание на берегу моря. Однако так далеко от Солтфлитби трамваи не ходили, и проезд каждого частного экипажа был отдельным событием, о котором сигнализировали блики на лакированных панелях и медленное появление затемненных окон.

Наконец-то и впрямь наступило лето. Здесь было жарко, царила полуденная тишина. Оглянувшись на мерцающую дорогу, я увидел блеск еще одного экипажа. Он медленно поравнялся со мной, затем остановился чуть впереди на обочине. Существа, запряженные в него, были слишком изящны, чтобы называться просто лошадьми. Их белая шерсть была того же оттенка, что песок и морская пена. Дыхание представляло собой резкий свист, прерываемый фырканьем и скрипом упряжи, когда они вращали рубиновыми глазами. Кучер в ливрее прищелкнул языком и провел рукой в перчатке по бокам существ, затем, кивнув в ответ на женский голос, раздавшийся изнутри экипажа, открыл для меня дверцу.

– Что ж, мастер Роберт. Почему вы не садитесь?

После яркого сияния дня поначалу я увидел лишь белеющее, как фарфоровая маска на дне колодца, лицо грандмистрис Сары Пассингтон. Я сел напротив нее, и карета, тошнотворно покачиваясь, покатила дальше.

– Стоило меня предупредить. Я бы подвезла… Ты же приехал не на поезде? Набитом дурно пахнущими отпускниками? – Подробности моего путешествия до Солтфлитби изумили ее. – А в чем ты пойдешь на завтрашний бал? Какие секреты припрятал в этом… в этой твоей коробке?

Салон экипажа был достаточно просторным, чтобы вместить шестерых, но больше половины места заняло платье Сэди. Оно было серо-голубым с зеленоватым отливом. Кружево обрамляло подол и порочный вырез декольте. Платье мерцало и шуршало в такт покачиванию кареты.

– Ты когда-нибудь бывал в Солтфлитби?

– Я даже никогда не был на побережье.

– Побережье! Робби, ты такой невинный. Бьюсь об заклад, я делала все, чего ты никогда не делал. И что ты сделал все, чего не сделала я.

– Мы оба живем, едим, дышим…

Она улыбнулась.

– Ну, на этот счет мы кое-что предпримем, да?

Солнце ползло по небосводу. Мы ехали через сады, затем вдоль озера. Лучи скользили по кожаной обивке. Один из них коснулся рукава Сэди, затем бархатного колье, обвивавшего шею, – оно блестело, как и шкуры прекрасных лошадей.

– Я так завидую тебе, ты впервые увидишь Уолкот…

Место, которое возникло в поле зрения, определенно не было миленьким особняком. На самом деле оно оказалось таким большим, что пока карета, стуча колесами и покачиваясь, приближалась к нему, возникло странное, тягучее ощущение, что мы на самом деле не двигаемся. Уолкот-хаус был белым, с рифлеными колоннами, раскинул два флигеля, как гигантский мраморный краб мог бы раскинуть клешни, обнимая фонтан, пенившийся и сверкавший в центре овальной подъездной дороги, – и он значительно превосходил размерами лондонский Оперный театр.

– Вот мы и приехали, – пропела Сэди. – Дом, милый дом!

Я потерял грандмистрис из виду, когда ее багаж – сундуки, блестящие и тяжелые, как гробы, – вытащили из экипажа и понесли вверх по ступенькам. Не то чтобы это имело значение. Здешние гильдейцы-слуги, мужчины и женщины, привыкли принимать гостей. «Сюда, мастер…» Каким бы легким ни был мой чемодан, его несли за меня и дважды спросили, есть ли другие. «Осторожно – ступенька…» Меня провели через огромную переднюю, вверх по лестницам и по коридорам. Повсюду были цветы: гигантские букеты в вазах, буйные заросли в горшках, лепные и нарисованные на обоях изобильные заросли. То и дело попадались подносы с закусками. Похоже, сегодня в Уолкот-хаусе и впрямь намечалось что-то грандиозное.

Я остался в залитой солнцем комнате, наполненной ароматом свежевыстиранных полотенец и простыней; мои личные апартаменты. Потягивая шипучее вино, обнаруженное на комоде, приготовил себе ванну. Погрузившись в душистую воду, почувствовал, как годы растворяются с той же легкостью, что и ароматные соли, шипящие вокруг моего тела. Я стал старше, с этим не поспоришь. Теперь у меня на груди росли темным треугольником волосы, а на левой руке белел шрам – порезали в драке за территорию с продавцами «Социалистической нации». Но рассеянно глядя на бриллиантовые отблески света, который струился в окно и пронзал клубы пара, я как будто вернулся в тот лондонский отель, где мы с Сэди и Аннализой готовились к танцам на пирсе…

Завернувшись в полотенца, я открыл окно, чтобы выпустить пар. Я находился с противоположной от переднего фасада стороны Уолкот-хауса, на высоте нескольких этажей. Сад раскинулся веером, во все стороны разбегались тенистые аллеи из рисклип с листвой с металлическим блеском, и по ним прогуливалось множество людей. Я бросил на кровать с балдахином свой чемодан. Теперь он выглядел намного меньше и дешевле, чем когда я купил его в скобяной лавке. Мне внезапно вспомнилось, что у отца был такой же – он его берег для своих редких поездок в Академию инструментальщиков в Йорке. Сохранившийся внутри чемодана аромат Лондона на миг повис в воздухе, а потом его умчал прочь разноцветный ветерок. Я упаковал новый пиджак – принимая во внимание опыт, полученный в конце предыдущей сменницы, совершенно черный, – а также две лучшие пары брюк, три рубашки, несколько воротничков разных фасонов и пару туфель с новыми подметками. Теперь казалось, что этого мало. В ту близкую и далекую ночь Середины лета Аннализа подыскала мне самую изысканную новую одежду. Неужели я надеялся, что это повторится – как надеялся и на новую встречу с ней?

Облачившись в свои лучшие брюки и новый пиджак, я отправился исследовать Уолкот-хаус. Определенно, это был не отель. Никаких номеров или табличек, хотя я начал замечать кое-какие подсказки. Каждый сегмент коридора был выполнен в особой цветовой гамме. Бледно-голубая, зеленая, множество оттенков красного и розового. Все сочеталось друг с другом. Даже цветы и разложенные в вазах фрукты. Но главные комнаты для гостей, огромная передняя, в которую я изначально вошел, и даже моя спальня оставались неуловимыми. Я заблудился, и меня приводил в особую ярость тот факт, что приходилось снова и снова иметь дело с одними и теми же ориентирами. Одну конкретную картину, классический пейзаж, я возненавидел. В Истерли я бы без труда нашел дорогу, подметив какой-нибудь шпиль, особую вонь или изменившиеся уличные обычаи…

В конце концов, уверившись, что иду в совершенно непонятном направлении, я обнаружил, что ступаю по ковру настолько толстому, что на нем сохранились следы человека с таким же шагом и размером обуви, который проходил недавно. Я оставил свежий отпечаток рядом со старым; они были одинаковыми. Идя по собственным следам, как дитя в снегу, я подошел к двери, которая весьма смахивала на мою. Я уже собирался рискнуть и открыть ее, как вдруг из-за угла выскочила Сэди, и выражение ее лица мгновенно изменилось, стоило ей увидеть меня.

– Мастер Роберт! Я рада, что тебе подыскали славную комнату.

Ее волосы были заколоты серебряными гребнями. Она была по-другому накрашена.

– Кажется, это моя комната. Но как определить наверняка?

Она усмехнулась.

– О, я в этом уверена. В этом крыле все двери из разной древесины. Таким было страстное увлечение одного из предыдущих великих грандмастеров. – Она положила ладонь на поверхность с рисунком в виде завитушек, больше напоминавшую мрамор, а не дерево. – Думаю, эта родом из Фулы. – Затем она что-то произнесла – и, как бы странно ни прозвучало подобное из ее уст, я опознал простое гильдейское заклинание. Хотя Сэди не прикоснулась к латунной ручке, та повернулась, и дверь открылась.

– Это ты сделала?..

– Я полным-полна бесполезных знаний. – Сэди вошла в мою комнату раньше меня. – А что-то полезное стоит поискать в других местах. – Она достала из кармана стальной портсигар и зажигалку. Замахала руками, прогоняя дым в окно, словно распугивая птиц. – Как же мне хотелось покурить! Папа категорически против. Говорит, это неподобающая для леди привычка, и к тому же уродливая…

Она предложила мне сигарету. Я с улыбкой отказался, закрыл свой фибровый чемодан и убрал с глаз долой, потом присел на край кровати и стал наблюдать за Сэди, которая беспокойно носилась по комнате. Я гадал, всегда ли они так жили, эти богатые и высокопоставленные гильдейцы; окутанные беспокойным дымом, солнечным светом, тайной. Мне пришлось напомнить себе, что это место – самое сердце всего плохого, что было в Англии. Эти клубничные обои, этот шкафчик с маркетри. Вся бесполезная блажь зиждилась на труде народных масс.

– Итак… кому принадлежит это место?

– Принадлежит? – Она повернулась с сигаретой в уголке рта и посмотрела на меня. Луч света с неожиданной безжалостностью подчеркнул толстый слой пудры у ее глаз. В конце концов, подумал я, мы все просто люди. И в грандмистрис Саре Пассингтон было нечто – некое знание или печаль, – чего я не понимал. Конечно, думал я, эти люди, управляя миллионами, могли бы хоть ощущать себя счастливыми. Она затушила сигарету в ароматической цветочной смеси. – По правде говоря, я никогда не думала о том, кто владеет Уолкотом. – Она помахала рукой, разгоняя дым, и ненадолго в задумчивости опустила голову. – Кто-то же должен, верно? Полагаю, этот кто-то – папа, раз уж Уолкот связан с Гильдией телеграфистов.

– Разве это не означает, что твой отец…

– …он и есть вельграндмастер. – Сэди бросила на меня очередной взгляд, полный намеков и противоречий. – Он отвечает за всю гильдию. Или думает, что отвечает.

Между нами повисла тишина.

– Раньше мы устраивали здесь замечательные игры в прятки, – в конце концов сказала Сэди. – Впрочем, рассказывают, что с одним парнем, который жил тут поколение назад или около того, случилась печальная история. Его нашли спустя несколько лет в чулане, высохшим, как старое яблоко. Да уж, эти слуги… Но теперь все изменилось. Все дети, с которыми я когда-то играла, выросли.

– Анна Уинтерс часто сюда приезжает?

– В прятки мы с нею не играли. А вот позже… – На лице Сэди возникло озадаченное выражение. – Я почти вижу, как она бродит по этим коридорам в старых сандалиях с дребезжащими пряжками. – Она покачала головой. – Но Анна, вероятно, никогда такой не была. Она очень уравновешенная и элегантная. Скажи мне, Робби. Какой она была на самом деле, давным-давно?

– Я думаю, в детстве мы всё воспринимаем по-другому.

– Хм-м. И этот старый дом у водопада. Ее бедные умершие родители. Эта ужасная тетя. – Сэди взяла со сверкающего туалетного столика расческу с серебряной оправой. – Я помню первый день, когда Анна появилась в школе Сент-Джудс словно из ниоткуда. Такое каждый год случалось. Всегда возникал кто-то, с кем невозможно было конкурировать. Неважно, что ты носишь, неважно, что ты делаешь или кто ты такой, всегда существует… Анна. И мы стали подругами. Это было чудесно. Анна выбрала меня своей подругой несмотря на то, что я неуклюжая, богатая Сэди Пассингтон, которая кое-что смыслит во многих вещах, но ни в чем не преуспевает, тащит за собой всю эту чертову гильдию и все эти особняки, будто громадные свинцовые гири… Каждый вечер она позволяла мне расчесывать ей волосы. – Все еще держа серебряную щетку, Сэди подошла к окну. – Когда Анна рядом, свет ярче, а тьма гуще – все преображается… О, Робби, у тебя наверняка припасены свои истории с ее участием… Прошу, возьми сигарету.

Я взял одну из ее портсигара. На вкус она напоминала перья какой-то надушенной птицы. И у меня действительно были истории; воспоминания об Анне Уинтерс ждали, как будто всегда хранились в моем разуме. Мятный запах разложения и колокольчиков в пологих зарослях сада той старой тети. Я и Анна Уинтерс. Анна Уинтерс и я. Мы вдвоем исследовали долину с влажными листьями и бросали палочки в ручей, утекающий под мост, подгоняя их, пока гонг не звал нас обратно на обед в тот мрачный домик у водопада…

Сэди села на кровать рядом со мной, заставив пружины качнуться. Прислонилась ко мне, и я увидел, как блики на ее ожерелье приплясывают с каждым ударом сердца; мне пришло в голову, что подобные воспоминания – куда лучший образ прошлого, чем правда о Редхаусе, Брейсбридже и том ужасном происшествии. Я решил, что мистрис Саммертон права: не стоило относиться к Анне с подобной строгостью.

Сэди показала мне Уолкот-хаус. От восточного крыла, через залы для приемов, размерами превосходящие вокзал Грейт-Олдгейт, до узких лестниц, где кипела закулисная жизнь огромного дворца, который был по меньшей мере таким же сложным, как очень крупная фабрика. Затем балкон, откуда открывался вид на дымящееся горнило главной кухни. Уолкот-хаус обслуживали целые фермы, расположенные с подветренной стороны, на окраинах имения, скрытые от посторонних глаз холмами, которые с этой целью и насыпали. Была даже подземная система подъездных путей. А еще телеграфы, туннели и сложная сеть труб, обеспечивающих поступление чистого воздуха любой температуры, которую не мог предоставить климат снаружи. Пока Сэди показывала мне то да се, она не переставала выпытывать истории из моей собственной жизни. Получался странный контрапункт.

– Итак. Что значит быть радикалом? Ты бы хотел, чтобы я уволила вон того младмастера Джонсона, который собирает опавшие лепестки в оранжерее, только потому что он уже стар и от его труда мало пользы?

– Настоящее производство означает создание вещей, нужных людям, Сэди.

– А разве все это не нужно?

Проблема была нешуточная: что же делать с такими гильдейцами, как тысячи, обслуживающие Уолкот-хаус; впрочем, я ни разу не слышал, чтобы подобные вещи обсуждали на собраниях Народного альянса. Их, безусловно, придется переобучать, перевоспитывать. А это место – избавить от содержимого, опустошить; просторные залы и множество спален позволили бы разместить здесь полезную гражданскую академию. Все украшения и картины можно отправить в музей. Но было бы жестоко сказать об этом Сэди, к тому же я догадывался, что она знает гораздо больше, чем можно предположить по хитроумно-наивным вопросам. Грандмистрис Сэди Пассингтон могла быть кем угодно, но совершенно точно не дурочкой.

– У вас, революционеров, наверняка множество секретных знаков и кодов, как у гильдий?

– Мы совсем не похожи на гильдии, Сэди. В этом весь смысл.

Мы стояли в роскошном коридоре без окон. Это был тупик, и стены желтовато-зеленого цвета выглядели почти нарочито обыденными.

– Но мы могли бы обменяться секретами, мастер Роберт. Что ты об этом думаешь?

Я открыл рот, чтобы заверить ее, что истинное знание бесценно, затем снова закрыл его, когда Сэди начала расстегивать жемчужины, скреплявшие низкий вырез платья. К моему разочарованию она остановилась, продемонстрировав лишь верхнюю часть пышного бюста. Она вытащила остальную часть ожерелья, которым я восхищался ранее. Нанизанные на нить драгоценные камни сверкали, точно крупные слезы, и у каждой в сердце притаилась тьма.

– Папа дарил мне по одной на каждый прожитый год. Я бы хотела, чтобы их было меньше. И будет еще одна – о, слишком скоро…

– Что это?

– Слышал про шептеммы? Прикосновение к ним немного похоже на прикосновение к кормилу, только они куда транспортабельнее и полезнее. Сам видел, что я сделала с дверью. Это довольно просто, всего-навсего еще один способ открыть ее, не заморачиваясь поворотом ручки. Но возьми-ка и попробуй…

Сэди вложила мне в руку шептемму и заставила сжать кулак. Камень был теплым, как куриное яйцо. Я по-прежнему не понимал, что собой представляет эта штука, помимо того, что за ней стоит много денег и эфира, однако, когда мои пальцы сомкнулись, у меня в голове прозвучал мелодичный звук.

– Что это было?

Она усмехнулась.

– Шептемма поделилась своим секретом. Итак… – Сэди подтолкнула меня к глухой зеленоватой стене, которая загораживала конец коридора. – Теперь надо произнести это заклинание.

Я снова сжал в руке шептемму. Звук, который я услышал, было бы невозможно передать обычными буквами алфавита. Сэди громко рассмеялась, когда я издал нечто среднее между писком умирающего от голода цыпленка и скрежетом сломанной дверной петли.

– Нет. Больше похоже вот на это.

Она положила руку на стену, возле которой мы стояли, и что-то пропела-прощелкала. Когда она закончила, я понял, что ранее невыразительная стена рядом изменилась и что в ней появилась дверь, которая выглядела такой же прочной и хорошо сделанной, как и любая другая. Сэди слегка поклонилась, так и не застегнув платье до конца, и дверь распахнулась, открывая уходящую вверх винтовую лестницу.

– Этот путь ведет к Поворотной башне, – объяснила она, когда мы начали подниматься.

Круглая башенка, о которой шла речь, была самой высокой точкой Уолкот-хауса. Стоя у ее перил, мы смотрели вниз на замысловатые свинцовые крыши и зелено-голубые пейзажи имения. Так много земли, так много неба и моря, так много воздуха… Обычно высота меня не беспокоила, но тут голова закружилась. Голуби летали над крышами, словно ожившие фрагменты белой каменной кладки Уолкот-хауса. Мне казалось, я могу пройти по солнечным лучам, которые падали на Поворотную башню. В центре, поблескивая на солнце, возвышалось золотое кормило.

– Значит, башня вращается? – спросил я.

– Какая прекрасная идея! Но нет. Во всяком случае, не в физическом смысле.

Я подошел ближе к кормилу. Я видел подобные штуковины, с помощью которых гильдейцы разного рода общались со своими подопечными, во время скитаний по Истерли, хотя все они были меньше и не обладали таким блеском, мощью, лоском. Кормило взвивалось, как застывшее пламя, от медного – или, возможно, золотого – фланца у основания, и его трехрогая вершина маячила гораздо выше моей макушки, напоминая черную дыру в летнем небе.

– В чем его предназначение?

Сэди пожала плечами.

– Это кормило телеграфиста. Такое же можно увидеть в чулане каждого телеграфного отделения. Или почти каждого. Они бывают разных уровней мощности и доступа, и это – высшего класса, такое же, как то, которое можно обнаружить на самом верху Доклендской телеграфной станции в Лондоне и в некоторых других особо важных местах.

Я обошел штуковину по кругу. Кормило одновременно сияло на солнце и поглощало его лучи. Оно не отбрасывало тени.

– Это в основном для показухи, – пояснила Сэди. – Сюда почти никому не разрешено подниматься.

Я шагнул ближе. Пейзаж как будто померк. Воздух вокруг меня наполнился шепотами. Даже в полусменник после обеда английские телеграфы не унимались. Теперь я чувствовал их все, бесконечный хор заказов, накладных, счетов-фактур и извещений о рождении, смерти и банкротстве, гудящий по проводам из города в город.

– Но я бы не стала прикасаться, – резко сказала Сэди, и я отдернул руку. – Пару раз папа меня заставил на какой-то телеграфной станции местного значения, которую пришлось посетить. Даже от простого кормила меня всегда тошнит и кружится голова.

Я отступил назад. Воздух затих. Солнечный свет Поворотной башни снова окутал меня.

– И я полагаю, следует поторопиться, пока кто-нибудь не заметил нас здесь. День почти прошел, и мне нужно переодеться перед ужином.

– Ты прекрасно выглядишь.

Она метнулась прочь с Поворотной башни.

– На нас, девочках, лежит гораздо больше обязательств, связанных с внешним видом. Но сегодняшний ужин не слишком уж важен. Можешь спуститься прямо как есть, и никто не возразит. Там едва ли сотня гостей… – Дверь за нами закрылась и исчезла. – Нет, тебе вон туда. Вниз по лестнице, затем вперед. Слуги укажут дорогу. Не заблудишься.

Блеснул шелк, и Сэди исчезла за углом. Потирая виски, чувствуя начинающуюся головную боль, я побрел в указанном ею направлении. Прямо и вперед. Но, похоже, в этой части Уолкот-хауса было много лестничных площадок. Статуи окружали меня. Я заплутал. Затем увидел, как кто-то шагает по коридору с белыми колоннами. Он размахивал руками. Его каблуки издавали уверенный цокот. Я дождался его приближения.

– Вы, кажется, чувствуете себя не в своей тарелке?

Волосы были слишком черными для человека его возраста и длинноватыми по сравнению с тем, что требовала мода. Но он был высокого роста и обладал тонкими чертами лица, которые не увядают так легко.

– Я пытался попасть к ужину…

Прозвучало не совсем так, как я предполагал, но черноволосый гильдеец понимающе улыбнулся. Положив руку мне на плечо, он отвел меня на несколько шагов влево, затем указал вперед. Вскоре я оказался в огромном, но неуловимом главном коридоре Уолкот-хауса, следуя за гостями, которые направлялись в один из парадных залов. Зазвенели бокалы. Люди стояли в окружении зеркал, с бородками, как у индейки, смеялись, запрокинув голову, или махали знакомым. В самом дальнем конце помещения, которое было даже больше передней, открытые двери позволяли разглядеть в полумраке некое сооружение – я назвал бы его шатром, если бы не размеры и великолепие. Я был зверски голоден, но еда на этом странном стоячем ужине оказалась до странности скудной: вафельные диски, увенчанные сиротливыми креветками; унылые кусочки сыра, с виду заплесневелого. Тем не менее, я хватал все, что попадалось, с проносимых мимо серебряных подносов. Ощутив еще и жажду, я выпил несколько бокалов того же легкого шипучего вина, бутылку которого прикончил у себя в спальне, а потом услышал звуки рояля в дальнем углу и отправился на разведку. Сэди была права насчет необходимости переодеться. Каким бы изысканным ни было ее платье, оно едва ли шло в сравнение с окружающими меня воздушными образами, напоминающими безе. Я все еще чувствовал голод… и жажду. В любой забегаловке в Истерли нашлась бы еда получше, чем эти объедки, и хорошее пиво тоже, хотя я и распробовал шипучку.

Пианист оказался моложавым мужчиной с тяжелыми веками и редеющими светлыми волосами, прядь которых падала ему на лоб. Рояль был длинным и высоким – как деревянная яхта с поднятым парусом, – но звуки, которые музыкант извлекал из него, не отличались уверенностью. Тем не менее вокруг собралась группа восхищенных слушателей, и я, не имея ни малейшего представления о том, чем еще заняться, присоединился к ним. Мужчины задумчиво кивали. Женщины взмахивали веерами. Казалось, они и музыка наполнены изысканным ритмом, который я не мог уловить, хотя стоял рядом, и мое растянутое отражение маячило на полированной поверхности музыкального инструмента. А они были на своем месте, эти люди. Это читалось по их телам, лицам, одежде. Я взял еще один бокал с проплывающего мимо подноса и отхлебнул из него. Подавив отрыжку, заметил, что группа молодых людей повернулась в мою сторону.

Один из них протянул мне руку и произнес имя, которое я не расслышал как следует. Другой последовал его примеру. Мелькнули невероятно белые зубы. Затем еще один. Их плоть была такой же сочной и мягкой, как у Сэди. «Старший-высший-великий-и-главный-грандмастер-того-сего-и-вот-этого…» Я улыбался и кивал в ответ, но их личности так и остались для меня невнятной мешаниной.

– У-вас-есть-карточка?

– Что?

Неспешная улыбка.

– У вас есть карточка?

Я позаботился о том, чтобы переложить приглашение, которое мне дала Сэди, в новый пиджак – на случай, если кто-нибудь захочет на него взглянуть.

– Где-то тут… – Я порылся в карманах. – Вот, пожалуйста.

Мужчина взял приглашение и изучил с непроницаемым выражением лица. Передал другу. Кто-то поблизости сдавленно хохотнул. Музыка – немногим лучше пьески, которую мог бы наигрывать ребенок одной рукой, честное слово, – продолжалась. Все они по-прежнему улыбались. Но какую бы «карточку» мне ни полагалось иметь, очевидно, у меня ее не было. По моему приглашению щелкнули наманикюренным ногтем и вернули его мне.

– Что ж, полезно иметь его при себе. По меньшей мере, чтобы знать, где находишься.

«По-меньшей-мере-чтобы-знать-где-находишься». Я не сразу разобрал эту невнятицу. Сдавленный смех его товарищей сделался громче, затем стих.

– И от кого вы его получили? – спросил другой. – Этот билет на представление?

В Истерли не обязательно было понимать шутку, чтобы дать за нее в зубы. Но здесь действовали другие правила.

– Меня пригласила Сэди Пассингтон, – сказал я. Ждал нового всплеска веселья, но имя Сэди заставило их чуть притихнуть. – Я был с ней сегодня днем, – продолжил я. – Она показала мне…

«Очередной-найденыш-Сэди». И вновь чей-то шепот. Я замолчал, потеряв нить разговора. «Очередной-найденыш-Сэди». Похоже на какую-то новую гильдию, новый язык. И эти проницательные, коварные улыбки. Я заметил, что музыка прекратилась. Стиснул ножку опустевшего бокала так, что ладонь превратилась в кулак. Мое лицо горело.

Я вздрогнул, когда чья-то рука опустилась мне на плечо.

– Вот что я скажу… мастер Роберт, верно? Здесь немного жарковато, вам не кажется? – Лицо мужчины с тяжелыми веками, который до этого играл на рояле, склонилось ко мне, обдав запахом масла для волос. – Я мог бы показать вам кое-что на территории. Места, где не так душно… – Прощальный шепот, череда свистящих и шипящих звуков, и мы вышли на террасу под вечернее небо.

– Извините, что так сложилось. – Мужчина сел на покрытую лишайником стену рядом с буйно цветущими розами. Длинные лучи закатного солнца озарили его редеющие волосы. – Я знаю их много лет. Они слетелись… как бы вы это описали? Когда внезапно появляется что-то новое и интересное?

– Как мухи на говно?

Он усмехнулся – сперва тихонько, потом громче.

– Я должен это запомнить! Что касается меня, я здесь случайный гость – как и вы, полагаю. Я отрабатываю ужин и буду благодарен, когда смогу поесть.

– Разве мы уже не отужинали?

– О нет. – Он кивнул в сторону огромного шатра, в котором могло бы разместиться несколько цирков. – Ужин вон там. То, что вы видели, – просто закуски. Это званый ужин – не то же самое, что обычный.

– Спасибо. Постараюсь запомнить. Я… э-э…

Он улыбнулся.

– Я не представился, да? Вы, наверное, сочли меня таким же невеждой, как и всю ту компанию. – Он протянул мне мягкую ладонь, и мы пожали друг другу руки. – Вышмастер Джордж Суэйлклифф. Состою в Гильдии архитекторов, по крайней мере номинально, но не то чтобы мне когда-нибудь удавалось что-то построить. Так что приходится проводить время с этими людьми и играть на рояле, когда я бы предпочел руководить заливкой фундамента. Кстати, что вы об этом думаете? О моем маленьком сочинении? – Он наконец-то меня отпустил.

– Вы имеете в виду тот рояльный шум?

Его заблестевшие было серо-голубые глаза снова потускнели.

– Я бы не стал придавать слишком большого значения моему мнению, вышмастер, – сказал я. – Мне действительно здесь не место.

– О, зовите меня просто Джордж. И никогда не следует отказываться от собственного мнения, Роберт. Оно всегда важно. Пожалуйста. – Он похлопал по каменной стене. – Садитесь рядом со мной. Вы, должно быть, тот революционер, о котором нам так много рассказывала Сэди. Даже если бы я не знал, кто вы, я с нетерпением ждал встречи с вами – если вы понимаете, что я имею в виду. У нас так много общего. В конце концов… – Он щелкнул пальцами, подзывая официанта с подносом. – Мы оба социалисты.

Я глотнул вина и уставился на пузырьки в бокале. Не в первый раз в Уолкот-хаусе я не находил слов.

– Вы хорошо знаете Сэди?

– Сэди знают все. Что касается того, насколько хорошо – вас следует предупредить, что у милой Сэди есть привычка привозить людей в Уолкот и… э-э… скажем так, бросать на произвол судьбы. Она не нарочно. Она действует из лучших побуждений. Но обязательно происходит что-то еще, и она отвлекается.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду.

Вышмастер Джордж улыбнулся. Он кивнул в сторону огромного здания, которое маячило позади нас белыми нагромождениями каменных колонн и контрфорсов, как прекрасный скелет, и венчающая его башня поднимала свой костлявый палец в сумерки.

– Залы и потайные ходы, м-м? Говорят, дворец расходует больше эфира, чем весь Лондон в напряженный первосменник. И все это расходуется впустую на салонные фокусы для нескольких тысяч нас, которые черпают у великих гильдий деньги и власть – или не имеют того и другого, в моем случае. Какая бессмысленная трата ресурсов. Я бы хотел, чтобы настал день, когда Сэди станет экскурсоводом для толпы продавщиц и дворников с перекрестков, а потом предложит им сувениры. Там, где беседка, могла бы быть чайная. Посетители могли бы играть в футбол на лужайках, использовать статуи в качестве стоек для ворот… Спать в парадных залах по пенни за ночь. Мы, социалисты, мечтаем о своем.

Другие гости неторопливо спускались по ступенькам на лужайки. Я слышал удары гонга, но не было ощущения спешки. Повсюду, среди вечернего пения птиц, шелеста деревьев и отдаленного плеска фонтанов, звучал один и тот же протяжный выговор с присвистом, и улыбающиеся люди тихонько напевали гимн единственной и неповторимой Великой гильдии богачей. Вышмастер Джордж указал на мать Сэди. Маленькая, сморщенное личико почти так же сильно накрашено, как у мистера Снайта. А вот и супружеская пара, близящаяся к закату среднего возраста. Какими бы маленькими и заурядными они ни были, что-то в них привлекло мое внимание. У мужчины были бегающие глазки и крысиные черты лица, а женщина, державшая его под руку, смахивала на его полноватую близняшку. Наши взгляды встретились, и что-то щелкнуло, прежде чем он отвернулся.

– Кто это?

– О, Боудли-Смарты… – Вышмастер Джордж поцокал языком. – Ну, они довольно одиозные, вы уж поверьте. Новые деньги всегда такие. Ах! Вот и самая важная персона…

Настало всеобщее оживление, головы поворачивались, как цветы, тянущиеся к солнцу. Однако вновь прибывший мужчина, казалось, едва заметил их внимание. На нем был тот же простой, но хорошо скроенный костюм, что и ранее, когда он показывал мне дорогу. Прекрасный костюм, но не лучше многих других, и его дополняли только красный галстук и рубашка без изысков. Его слишком черные, разделенные на прямой пробор волосы касались воротника, тяжелая челка ниспадала на широкий лоб. Этакий небрежный облик. Словно его не заботил внешний вид – понарошку, не всерьез.

– Это и есть вельграндмастер?

– Разумеется.

Море людей сошлось и расступилось вокруг хозяина Уолкот-хауса, пока он пересекал внутренний дворик. Мужчины трогали ширинки и гильдейские значки. Веера и груди женщин трепетали. А следом шла его дочь, грандмистрис Сэди Пассингтон, выглядевшая изумительно в кремовом платье. Наши взгляды на миг встретились. Она озорно улыбнулась.

– Это и наш сигнал. – Вышмастер Джордж встал.

Я последовал его примеру. Но что-то удержало меня, когда гости стали расходиться.

– В чем дело, старина?

Словно подумав об одном и том же, мы повернулись к дому, который теперь был сияющим кораблем, повисшим над прозрачно-серыми террасами и садами. Гонг смолк. Птицы больше не пели. Анна Уинтерс в одиночестве шагнула через открытые двери в сумерки.

– О, Анна! Постой…

Она остановилась и обернулась на звук голоса вышмастера Джорджа.

– Ты опоздала… – Он запыхался, подбегая к ней. – Чуть все не пропустила.

– О, я так не думаю, – пробормотала она и долго смотрела на вышмастера Джорджа, прежде чем перевести взгляд на меня.

– Кажется, этим вечером я совсем растерял манеры, Анна. Это мастер Роберт… э-э… Борроуз, верно? Не думаю, что вы упоминали свою гильдию. Но у нас состоялся очень интересный разговор.

– Мы знакомы.

– Вы знакомы?! Ну, это…

Аннализа повернулась ко мне. Огни Уолкот-хауса сияли у нее за спиной. Черты ее лица были в тени, а волосы превратились в свет.

– Что ты здесь делаешь, Роберт?

Ее голос был тихим, тон – мягко вопрошающим. И все же ее гнев с силой давил мне на грудь. «А как насчет визита к Мисси на Краю Света – там-то что ты потерял, Роберт? Почему не можешь оставить меня в покое?»

Последовала долгая пауза. Постепенно до меня дошло, рядом все еще стоит вышмастер Джордж. Он кашлянул.

– Что ж… – Он предложил ей согнутый локоть. – Если позволишь, я поведу.

Я последовал за ними через лужайки к шатру. Внутри, в ловушке для тепла, было еще больше напитков, подносов и слуг. «Сэр не мог бы указать…» «Или сэр предпочитает…» Конкретный сэр был в полной растерянности, но вышмастер Джордж освободился от Анны, чтобы помочь мне найти место, а затем сел рядом под освещенным лампами великолепием. Анна Уинтерс расположилась через несколько столиков от нас.

Энтони Пассингтон, действующий вельграндмастер Великой гильдии телеграфистов, под аплодисменты подошел к столу для хозяев пиршества, за которым уже сидели Сэди и ее мать, раскрашенная усохшая слива. Затем все встали, и каноник Вильберт произнес нараспев молитву, которая, словно какой-нибудь нудный гильдейский гимн, обретала второе дыхание всякий раз, когда казалось, что конец близок. В конце концов, когда живешь вот так, приходится за многое благодарить Бога. Долгое время я стоял, опустив голову и сложив ладони. Затем рискнул поднять глаза и увидел, что все остальные смотрят в верхнюю часть шатра. Для меня стало интересным открытием, что члены Великой гильдии богачей не опускали глаз, а смотрели прямо на Бога, когда молились ему. В конце концов, они были почти равны.

Анна Уинтерс – то немногое, что я мог разглядеть через два стола и пышный букет в вазе прямо передо мной, – стояла, как и все остальные. За моим длинным столом, чуть дальше, были Боудли-Смарты. Джордж сказал правду. Они и впрямь казались одиозными и уродливыми. Лицо мужчины напоминало заостренную крысиную морду. Одежда на нем и его румяной супруге сидела как с чужого плеча, а ведь на любом другом госте наряд казался ладным, как бутон… Голос каноника взвился, выдавая очередную конвульсию прилагательных, ненадолго умолк и зазвучал вновь. Анна – как я заметил, выглядывая из-за огромной цветочной композиции посреди стола, чтобы лучше ее рассмотреть, – все еще таращилась вверх. Если я наклонял шею и слегка прищуривался, ее лицо становилось одним из цветов в букете, хотя и более совершенным. Анна Уинтерс – Аннализа – как цветок. Я бы мог схватить ее, сорвать, укротить. Но все в ней, даже ее лицо, ее бледная простая красота среди размытых лепестков, как будто стремилось прочь от меня. Воздух на мгновение замерцал. Она почти пропала. Превратилась в дыру в моем поле зрения.

От выпивки и надежд голова моя шипела, словно бокал игристого вина. Проклятая ваза с цветами. Не знаю, издал ли я тихий стон, но на последнем «аминь» почувствовал, что вышмастер Джордж и несколько ближайших гостей покосились в мою сторону. Люди начали садиться. Слуги подавали первое блюдо сидевшим за главным столом. Я постоял еще мгновение в надежде, что смогу получше разглядеть Анну. Но цветы по-прежнему мешали. Я небрежно наклонился вперед, чтобы подвинуть ветку папоротника. Но когда моя рука потянулась через стол, я увидел, что мои пальцы превратились в дым, стали почти невидимыми. Я вскрикнул, и ваза с цветами, хотя я был уверен, что еще не прикоснулся к ней, взорвалась – во все стороны полетели осколки и стебли. Потом то ли я начал тонуть, то ли стол – подниматься, вода растеклась повсюду, и белая скатерть куда-то поползла.

Я лежал на полу, окруженный столовыми приборами, и надо мной маячили лица, однако лишь вышмастер Джордж проявил некоторую озабоченность моим благополучием. Остальные, когда я, покачиваясь, поднялся, протестуя, что даже не притронулся к вазе, пока слуги мыли, убирали и заново накрывали на стол, смотрели на меня с явным отвращением. Затем передо мной водрузили новую, еще более крупную композицию из цветов, еще более эффектно закрывшую мне вид на Анну. «Очередной-найденыш-Сэди». Шепот смешался со звоном сервировочных щипцов. Кивки и улыбки. Цветы пульсировали, как лица; лица были как цветы, как оранжерейные цветы госпожи Саммертон – Мисси, к которой мне никогда не следовало приходить. Очередной найденыш Сэди. Конечно. Это про меня.

Так началась одна из худших ночей в моей жизни. Может показаться, что опростоволоситься на публике – ерунда по сравнению со скорбью об умерших, безрадостной жутью бедности, физическими муками. Но даже уличные псы не терпят, когда над ними смеются и выставляют в дурацком свете. Первое блюдо состояло из перепелиных яиц, и я, сидя в промокшей одежде, растерянно попытался выковырять съедобную часть хвостиком одной из многочисленных ложек. Поднял глаза, услышав возобновившееся хихиканье, и увидел, что другие гости чистят скорлупу пальцами и кладут яйцо в рот целиком. После этого – и после того, как я уронил злосчастную ложку и наклонился, чтобы ее поднять, хотя это следовало предоставить горничной, – вышмастер Джордж сделал все возможное, чтобы предвосхитить мои проблемы, тихонько бормоча инструкции. Но к тому моменту было уже поздно. Я вновь и вновь осознавал с прибытием каждого нового блюда, что люди за моим и соседними столами куда больше заинтересованы в том, как я с ним справлюсь, чем в том, чтобы поесть самим.

Салат всегда едят с закусочной тарелки. Одни блюда можно есть руками, на дикарский манер, а другие необходимо резать ножом. Также не рекомендуется выпивать большое количество вина на голодный желудок, до начала ужина, и тем более не стоит пытаться замаскировать сокрушительный эффект собственной тупости, продолжая пить во время еды. Самое важное, в ваших интересах игнорировать фразы, не предназначенные для ваших ушей, не просить громким тоном, чтобы их повторили, и не аплодировать с саркастическим видом, когда после долгой паузы и обмена взглядами вам скажут что-нибудь другое.

Слуги продолжали приносить все новые блюда, а я выбрался наружу, пошатываясь, и, когда мой желудок взбунтовался, рухнул на клумбу под усмехающейся луной и выблевал большую часть съеденного, заливаясь слезами и смеясь. С какой стати я сюда приперся? Я думал – в той степени, в какой я вообще о чем-то думал, – что это шанс поглядеть на редкий и вымирающий вид «неприлично богатых» в естественной среде обитания, прежде чем они совсем исчезнут, и, конечно, увидеть Анну. Но мне и в голову не пришло, что я буду выделяться, как обезьяна на свадьбе. В конце концов, разве я недостаточно хорошо справился в ту ночь Середины лета? Те же люди. Те же костюмы. Те же лица. Даже сейчас, хихикая и перешептываясь из темноты, они шныряли вокруг меня. Но в прошлый раз я парил над водами бального зала. Даже еда не была для меня проблемой, и я танцевал, как дервиш, под любую мелодию.

За моей спиной послышался шепот. Рисклипы раскачивались, позвякивая. Одна белая рубашка приблизилась, как фонарь на волнах, другая уплыла прочь.

– Ты сейчас не в лучшей форме, не так ли, старина?

Я узнал голос вышмастера Джорджа, мягкое пожатие его рук.

Один из маячивших впереди Уолкот-хаусов обрел четкость. Там были слуги, похожие на темные складки бумаги, окна, огни и коридоры, разговоры о местонахождении моей комнаты. Если не считать раздражающего наклона потолка, я чувствовал себя почти болезненно трезвым, но эти люди, казалось, были глухи к моим протестам. И теперь я знал, что стены растворятся, если я наткнусь на них, что можно оказаться в другом месте и все же оставаться здесь, что ковры могут опрокинуться, полы – превратиться в моря.

– Вот мы и пришли… – Замаячила дверь из мраморного дерева. – Думаю, нам следует уложить тебя в постель, дружище…

– Я в порядке! В порядке… – Я сопротивлялся, пока Джордж пытался снять с меня пиджак. – Ты был там, верно? На том пирсе, в ночь Середины лета?

– Хочешь сказать, на набережной? Спасибо за напоминание, там ведь и впрямь что-то однажды было.

Я плюхнулся на кровать. С моих ног сняли туфли. Вместе с ними и носки.

– Но балов и танцев так много. Трудно запомнить детали каждого события. Особенно если оно произошло несколько лет назад.

Я пожелал, чтобы кровать перестала вертеться, а комната – кувыркаться.

– Судя по всему, с тобой все будет хорошо. Я оставлю стакан воды на прикроватном столике. – Его тень двинулась к двери.

– Аннализа.

Тень остановилась.

– Что?

– Аннализа Уинтерс.

– Аннализа… – Он усмехнулся. – А я всегда думал, что Анна – это ее полное имя.

– Ну, это не так.

– О да. – Его лицо расплылось и вновь обрело четкость. – Она хороший друг.

– Я знал ее, когда она была… намного моложе…

– О, правда?

Прозвучало ли в его голосе напряжение? Что-то более жесткое? Покровительственная нотка? Но Джорджей было слишком много, и меня опять тошнило – а еще я чувствовал отвращение и пустоту. Там, где должна была быть Анна Уинтерс – все драгоценные воспоминания о ней, – разверзлась пустота.

– Она может спрятаться за вазой с цветами, – сообщил я ему. – И я хорошо ее знаю. Даже если она говорит, что я никто. Просто спроси Сэди.

– О, я тебе верю. – Лицо Джорджа исчезло. Газовые лампы потускнели. Я услышал шорох двери по ковру. – Думаю, до утра с тобой ничего не случится.

– И эта ваза.

– Да?

– Я к ней не прикасался. Мои руки стали невидимыми, и она просто взорвалась. Это все Анна.

Вышмастер Джордж усмехнулся, закрывая дверь.

– Вот это был бы тот еще фокус.

Сверкающие тени. Звон столового серебра и фарфора. В светлой комнате движутся люди, подобные тропическим птицам; разноцветье режет глаз. Окна – болезненные порезы, занавески – водопады крови. Мне удалось достаточно унять дрожь в руках, чтобы налить себе чашку кофе. Я поднял тяжелую серебряную крышку одной из супниц. На меня нахлынули дымящиеся видения риса с личинками. Нет, определенно, лучше без еды. Этим утром голоса, шепоты звучали намного тише. Только я был одет должным образом в мои единственные оставшиеся брюки и пиджак, в то время как остальные нарядились в шелковые экстравагантные вещи, которые, как я предположил, можно было назвать утренними туалетами. Я снова стал почти невидимым и решил, что лучше таким и остаться. Даже в бессменник должны ходить поезда, один из них и отвезет меня обратно в Лондон, а на сборы хватит нескольких минут. Я бы вышел прямо через эти двери и прошел по Марин-драйв. Во второй половине дня или, самое позднее, вечером вернулся бы к Солу, Мод, Блиссенхоку и Черной Люси.

В зале для завтраков появились еще две ослепительно одетые персоны: мужчина с золотой цепью толщиной со швартов на шее и женщина в башмачках из сказки. Боудли-Смарты выглядели такими же неуместными и уродливыми, как и вчера, а грандмистрис Боудли-Смарт что-то громко говорила, размахивая руками и звеня браслетами. То, как она произносила гласные, указывало на какую-то английскую глубинку. Все эти вскинутые брови и шушуканья почти забавляли, когда не были адресованы мне.

Грандмастер Боудли-Смарт взглянул на меня, когда я уставился на него. Затем повернулся спиной и начал раскладывать кеджери. Я узнал скорее его, чем его жену – теперь сомнений не было, – но именно звук голоса грандмистрис Боудли-Смарт расставил все точки над «и». Она рассказывала предполагаемой подруге, которая изо всех сил старалась ретироваться, о некоем «заседании собратьев-искателей». При этом ее волнение настолько усилилось, что она отбросила всякие предосторожности относительно дикции. И я понял. Я был уверен. Я слышал такие голоса миллион раз, перекрикивающиеся друг с другом через заборы по всему Кони-Маунду, когда местные жительницы выбивали коврики во второсменник. Грандмистрис Боудли-Смарт была из Брейсбриджа, а ее муж с крысиным лицом, который покосился на нее и отправился уплетать обильный завтрак, был старшмастером Стропкоком, сверлившим меня взглядом в том кабинетике в «Модингли и Клотсон», говорившим, что я недостаточно хорош для Младшей гильдии инструментальщиков, позволившим мне прикоснуться к своему хилому кормилу. «Глаза и уши, сынок». Даже вдовий мыс на его лбу не изменился, хотя волосы поредели и поседели. Никаких сомнений. Не хватало только зажима для ручек и недокуренной сигареты в губах.

Старшмастер Стропкок с женой. Здесь, в Уолкот-хаусе, немыслимо богатые и называющие себя Боудли-Смартами. Это было еще более странно, чем мое собственное присутствие. Как они сумели провернуть такой явно волшебный трюк? В чем бы ни заключался секрет, у меня имелось преимущество. Вероятно, Стропкок отвесил слишком много оплеух и запугал слишком многих потенциальных подмастерьев, чтобы узнать одного конкретного юнца. Я налил себе еще чашку кофе и почувствовал, как руки перестали дрожать. Что ж, придется задержаться до конца празднества.

Белые стены обращенного к морю фасада Уолкот-хауса возвышались над отвесными белыми утесами, у подножия которых простирался белый песок. Утесы изгибались на восток от Солтфлитби, а затем поворачивали в сторону Фолкстона, словно укрывая это место гигантской рукой. Внизу, где вода была чище и голубее самих небес, застыли лодки, шныряли рыбы, колыхались яркие водоросли. Невесомые пловцы манили меня, пока я спускался по длинной лестнице.

– Это мастер Роб-б-б…берт!

Сэди, этим утром одетая в столь же скромный купальный костюм в синюю полоску, сколь роскошным был ее вчерашний наряд, выплыла из моря навстречу мне. В шапочке для плавания, оживленно касаясь меня мокрыми рыбьими руками, она сообщила, что вчерашнее происшествие почти не видела, но зато все слышала. Она смеялась и брызгала водой. Ну как же перевернулась эта огромная ваза!

– Робби, давай к нам, в воду!

Но я покачал головой. Я не умел плавать – Уити или Темза в этом смысле были непривлекательны, если знать, что в них попадало, – и у меня болела голова. Поэтому я сел на кристальный песок и стал наблюдать за купальщиками.

Вышмастер Джордж плюхнулся рядом со мной. Полосатый купальник демонстрировал, что руки и ноги у него худые, покрытые золотистым, как солнечный свет, пушком. Он со смехом отверг мои попытки извиниться за вчерашний вечер. Оказалось, такие выходки заслуживали похвалы. Да что там, однажды в чьем-то доме вышмастера стошнило на кучу чужих пальто, и до конца сезона его приглашали на ужин только ради того, чтобы он рассказал о случившемся… Мы замолчали. Мимо в жарком воздухе проплывали паруса, сопровождаемые перевернутыми отражениями. Купальщики добрались до платформы для ныряния и нежились, как тюлени. Бросив на меня виноватый взгляд, Джордж присоединился к ним. У этих пловцов была неугомонная энергия детей. Они смеялись и играли в воде. Бросались в воду, подымая тучи брызг. Я видел слуг, черные силуэты, витающие где-то на краю пляжа, клонящиеся, как болотные птицы, чтобы предложить подносы со льдом. Сэди вернулась ко мне, ее волосы прилипли к плечам.

– О, я понимаю, как ты себя чувствуешь. Попробуй это. Гарантированный способ прийти в себя. Мой фирменный рецепт.

Хрустальный бокал – такой же бесцветный, как океан, и такой же холодный, соленый, глубокий. Но мне действительно стало лучше, или, по крайней мере, я почувствовал себя иначе. А еще, сидя на солнышке, я заметил поодаль силуэт, идущий по берегу вдоль самой кромки моря. Серые шорты до колен, заправленная в них белая блузка, руки в карманах, длинные волосы и голые икры. Купальщики все еще смеялись, плескались, спорили о правилах какой-то сложной игры. Больше никто не заметил Анну Уинтерс. Жаркий воздух замерцал, растворяя ее на мгновение, как ветер задувает пламя. Я встал. Быстро передвигаться по этому сухому белому песку было все равно что бежать во сне. Мне потребовалась целая вечность, чтобы догнать ее.

– Ты знаешь, Робби, что это за вещество? – спросила она, не поворачивая головы, все еще глядя на море. – Мел для классной доски. Вот это все. Разве не странно?

Я посмотрел вниз на размытый песок, переводя дыхание. Теперь было очевидно, что она сказала это вслух.

– Почему, – выдохнул я, – ты не поговорила со мной прошлой ночью?

– Разве мы сейчас не разговариваем?

Покачав головой, я почувствовал, как зелье Сэди плещется в черепе.

– Но ты казалась такой раздраженной, что я объявился здесь. И то, что ты сделала со мной прошлой ночью, с вазой, выпивкой…

– Можно подумать, тебе понадобилась помощь, чтобы вести себя как неуклюжий пьяница!

– Я думал, мы друзья.

– В смысле, как ты с Сэди или с Джорджем?

– Это просто случайные знакомые. – Я замахал руками. – В конце концов, люди здесь такие же, как и везде. На самом деле, они намного хуже, потому что они просто живут, едят, пьют и ничего не делают. Теперь я это знаю, Анна. Это, наверное, единственное, что я о них знаю.

– Я действительно жалею, что ты пришел, Робби. Но, по крайней мере, ты зовешь меня Анной.

– И ты действительно хочешь, чтобы я ушел?

– Нет. Не сейчас. Ты здесь, не так ли? И, возможно, я была слишком сурова с тобой вчера…

Аннализа поглубже засунула руки в карманы. Ее волосы рассыпались по плечам, солнечный свет пробегал по ним вверх и вниз в такт с пульсацией волн. Накатила волна побольше, прозрачная, как стекло, изменив угол наклона ее ног. Я почувствовал, что мои брюки промокли до колен.

– Я знаю, что это не твоя вина, – сказала она, направляясь прочь от купальщиков к повороту береговой линии, ее прелестная головка была наклонена таким образом, что лицо превратилось в профиль на фоне сверкающей воды. – Я не виню тебя за то, что ты сделал, или за твою жизнь. Это никак не связано с тем, что ты радикал и мизер, а не какой-нибудь богатый гильдеец из Норт-Сентрала, вопреки тому, о чем ты сейчас думаешь. Эти люди ничем не лучше тебя, Робби. Я тоже это понимаю. Но ты не должен воображать, что они хуже тебя.

– Ты знаешь, что я видел госпожу Саммертон?

– Конечно, знаю.

– И знаешь, что она мне сказала?

– Могу себе представить. Поведала про ужасные события в Браунхите, смерть моей бедной матери и то, как спасла меня, вырастила и сделала все возможное, и что на самом деле я веду эту жизнь на ее деньги. Должно быть, рассказ занял большую часть дня, а потом ты забрался в ту ложу в Оперном театре, чтобы поглазеть на меня сверху вниз.

– Случившееся – часть и моей жизни, Анна. Моя мать была подругой твоей матери. Она тоже умерла. Просто это заняло больше времени.

– Мне жаль. Я все знаю. Но это в прошлом, верно? Мы взрослые люди. Мы сами сделали свой выбор. Вот почему мы сейчас здесь.

Мы шли дальше, под ярким солнечным светом, вдоль волн. «Еще недавно, Анна, – пришло мне на ум, – я бы согласился с каждым твоим словом о том, что с прошлым покончено. Но не теперь».

– Не могу отделаться от чувства, – осторожно проговорил я, – что раз у нас столько общего, пусть мы это и не осознавали, мы могли бы помочь друг другу.

Аннализа медленно моргнула. Ее ресницы были такими же светлыми, как и волосы.

– Думаешь, что знаешь, кто я такая? Вот откуда твоя проблема. На самом деле жаль, что я позволила тебе найти меня на ярмарке. Да, тогда было весело, но это также было ошибкой… – Она бросила на меня взгляд холоднее морских волн. – И теперь ты ходишь за мной по пятам, мучимый недопонятыми секретами.

– Ты другая, Анна. Как ты можешь это отрицать?

– Я не отрицаю. Но все люди разные, в каждом есть что-то особенное.

– Увиливаешь, только и всего. Ты…

– Что? – Она вскинула голову, солнечный свет сделал ее фигуру изящнее. – Ты хочешь сказать, что я похожа на Мисси? Или… как зовут то ужасное создание? Мистера Снайта? Поверь мне, Робби, ты ничегошеньки не знаешь! Они не такие, как я! – Она взмахнула руками, как будто отгоняя что-то, и сквозь них блеснуло темное море. Затем она остановилась и повернулась. Показала запястье. Конечно, теперь Отметина была на месте. Струп сверкал на бледной внутренней стороне руки, словно рубин.

– Вот это – я.

Я открыл рот, но он наполнился только тупой ноющей болью, которую я всегда испытывал в присутствии Анны, Аннализы – кем бы или чем бы она ни была. Эта боль нарастала даже сейчас, когда поднялся ветер и отбросил прядь волос ей на лицо; она продолжала расти, когда я думал, что дальше некуда, и поглотила меня. Но ее пронизанная светом плоть; сама сущность Аннализы… Я мог бы изучать ее вечно. Вены были такими тонкими, что я видел живую пульсацию в них, как будто под кожей метались голубые рыбки. Она вздохнула, топнула босой правой ногой по волнам и отдернула от меня руку.

– Ты действительно безнадежен, Робби!

– Но ты могла бы стать кем угодно. У тебя было столько вариантов! Так почему же это?

Она повернулась и продолжила идти. Впереди утесы раскололись, образовав расщелину с крутыми склонами. Тропинка вела от пляжа вверх вдоль ручья, каскадом вытекавшего из нее, петлявшего из стороны в сторону под аккуратными деревянными мостиками; всюду простиралась тень папоротников. Мы вошли в ущелье, влажное, прохладное и темное даже в это жаркое утро.

– В отличие от тебя, – говорила Аннализа, быстро шагая вперед, а вода под нами струилась каскадом, собиралась в озерцо и вновь ниспадала, – я не вижу ничего плохого в том, чтобы просто быть счастливой. И как следствие в том, чтобы делать счастливее жизни окружающих. Твоя проблема такова: ты воображаешь, что счастье – это слишком легко, это какая-то дешевая иллюзия, которой можно пренебречь ради… – Подыскивая слова, она оглянулась и посмотрела на меня. – Ради того, что ты хочешь обрушить на наши головы, чем бы оно ни было, Робби.

С растительности капало. Поднялся туман. В лучах солнечного света повисла радуга. Я почти ожидал, что за следующим поворотом появится дом той воображаемой тети.

– Но стоит признать, иногда бывает нелегко. И полагаю, что я и впрямь другая, или могла бы стать такой, если бы позволила окружению влиять на себя. Когда я вхожу в комнату, я чувствую мысли людей, как рев этой воды. Когда я прохожу мимо кормила, здания, машины, я должна закрывать свой разум, иначе заклинание бьет по мне. Если бы я расфокусировала зрение, открыла уши, забыла о себе и впустила все это, огромный мир поглотил бы меня. Это как безумие. И мне придет конец. Я стану одним из тех несчастных существ, о которых ты слышал. Тех, кто гораздо хуже Мисси, которых держат в Сент-Блейтсе. Так с какой стати я должна этого хотеть? Я всегда стремилась захлопнуть эту дверь.

– Но у тебя есть власть…

– …не говори мне о власти! – огрызнулась она. – Я хочу, чтобы моя жизнь была такой, какая есть. Я все еще хочу быть Анной Уинтерс. Я хочу быть счастливой и обычной… – Мы приблизились к вершине утеса. Тропинка выравнивалась. Впереди были ворота. Как и следовало ожидать, за ними, учитывая, что мы прошли меньше мили, лежала часть огромных садов Уолкот-хауса. Отсюда все еще можно было увидеть множество крыш особняка и высокий белый шпиль Поворотной башни. – Если хочешь власти, Робби, – пробормотала она, – тебе следует посмотреть вон туда.

Ручей, питавший ущелье, расходился веером. Я узрел пруды и водные сады. Огромные рыбы с золотыми панцирями и древними глазами обнюхивали наши отражения. С каждым новым поворотом и сюрпризом я пытался представить, как лучше использовать ту или иную урну, арку, участок лужайки в наступающем Новом веке, но становилось все труднее. Это место было спроектировано так, чтобы ошеломлять.

– И я все еще жду, когда ты мне скажешь, – Анна открыла калитку, чтобы вновь спуститься в ущелье, – что плохого в том, чтобы быть счастливой…

– Ничего. Если ты такая на самом деле.

Мы вернулись по тем же извилистым тропкам. Воздух на берегу был жарким, как в полдень. Я еле передвигал ноги. Опять разболелась голова.

– Ты встречалась с грандмастером и грандмистрис Боудли-Смарт?

Анна покачала головой.

– Кто они?

– Они здесь в качестве гостей. Я подумал, что они… впрочем, неважно.

Мы снова приближались к купальщикам. Они все еще плескались, плавали, играли.

«Смотри! Это Анна!»

«Да, да!»

Обычные возбужденные возгласы.

– Здесь все о тебе крайне высокого мнения, – бесцельно проговорил я.

На мгновение шаги Анны замедлились, и она кивнула, по-видимому довольная. Если у нее и есть слабость, подумал я, так это то, что ей нравится нравиться другим. Вот почему она терпит меня – вот почему она мирится со всем. Купальщики, мокрые и нелепые в своей скудной одежде, спешили в нашу сторону. Я задержался и понаблюдал, как они столпились вокруг Анны, мне хотелось в точности узнать секрет ее коронного номера. Но в другом, созданном ею мире, который внезапно стал таким же реальным, как полуденная жара, Анна излучала не что иное, как счастье и бесхитростную тайну своего бытия, а подобное мало кому под силу.

Я сел на песок. Игра, в которую купальщики давно пытались играть, обрела форму, когда пришла Анна, чтобы подстегивать их, спокойно направляя с кромки моря, хотя, как и я, она не умела плавать. Ее друзья внезапно стали выглядеть грациозными, как морской народ, когда плавали, ныряли и гонялись друг за другом. Наконец утро подошло к концу, и, завернувшись в полотенца, сбросив мокрые фрагменты купальников, которые собрали горбатящиеся слуги, они исполнили необыкновенный танец переодевания. Сэди, взъерошенная и мокрая, в дорогом дневном платье, села рядом со мной.

– Все меняет наша Анна, верно? И так всегда.

Анна разговаривала с вышмастером Джорджем. Она сняла сандалии, хотя умудрилась пройтись со мной по волнам, не намочив их, и болтала ими, держа за ремешки. Когда она наклонилась, чтобы надеть их вновь, я увидела, как рука Джорджа прошлась над ее спиной. Мое сердце упало, а затем начало бешено колотиться, пока я смотрел, как он и Анна поднимаются по ступенькам к дому.

– Эй, вы все! – Пронзительный крик. Молодой гильдеец – один из тех, кто прошлой ночью собрался вокруг рояля, – стоял над озерцом, с его рук стекала вода. Он держал что-то крошечное и живое. – Смотрите, что у меня есть! – Он издал лающий смешок. – Еще один найденыш Сэди!

Весь оставшийся день Уолкот-хаус продолжал просыпаться. Состоялись соревнования по стрельбе из лука. На лужайках очаровательно одетые дети из местных гильдий исполняли народные танцы. Были лотереи и охота за сокровищами. В библиотеке, отделанной латунью и кожей, обнаружились тщательно выглаженные свежие экземпляры «Гилд Таймс», в которой было еще больше информации о забастовках и локаутах, хотя газета называла их «волнениями» и «необходимыми мерами предосторожности». Но отсюда, с запахом солнечного света на старой шкуре, ничто – даже сам Лондон – не казалось реальным.

Вернувшись в свою комнату, я лег на кровать с балдахином, погладил прекрасное дерево и потер ноющие от боли виски. На стене в рамке висел список благотворительных организаций, для которых собирали средства в эти выходные. Фонд попавших в беду гильдеек, Общество по восстановлению в правах трубочистов, Мэнский приют для старых лошадей, Приют Эмили для бездомных животных… даже Хоспис и лечебница для душевнобольных Сент-Блейтс; они покрывали все мыслимые виды несчастий. А на лужайках гости покупали лотерейные билеты, решали невыполнимые задачи на спор или складывали свернутые десятифунтовые банкноты в серебряные коробочки. После их усилий было трудно поверить, что где-то еще остались страдающие от бедности и болезней…

Я бродил по коридорам. Обед прошел без какого-либо явного сигнала о приеме пищи, и комнаты для завтраков пустовали. По лужайкам бродили группы гостей, игривые, тихие или заговорщицки настроенные. «Очередной найденыш Сэди». Но я понятия не имел, где Сэди – или вышмастер Джордж и Аннализа, которых мне было трудно не представлять вдвоем. За лужайками были озера, поляны, места для прогулок хватало и на тысячу влюбленных. И в Большом Вестминстерском парке не было ничего, что могло бы сравниться с этими деревьями. Огненная осина и рисклипа. Ива и камнекедр. Их листья звенели и шелестели надо мной, их тени ткали гобелены, их ароматы и краски разносил лихорадочный ветерок. Но я пресытился чудесами, меня терзали тошнота и голод. В конце концов я нашел несколько пирожных в благотворительном киоске, хотя женщина, которая меня обслуживала, разочарованно пискнула, когда я заплатил ровно столько, сколько она просила – шесть пенсов.

Наступил вечер. Лужайки затихли. Гостям пришла пора переодеваться. После моего вчерашнего выступления перспектива еще более грандиозного мероприятия показалась зловещей. Я решил игнорировать на подносы с напитками. Но кем же я буду? Я слышал этот вопрос сегодня несколько раз, но понятия не имел, что он означает. Все еще борясь с головной болью, спасаясь от нарастающего шума и света Уолкот-хауса, я направился к длинным теням, которые отбрасывала живая изгородь.

– Мать твою, все время ворчишь, и больше от тебя ничего не дождешься…

– Десять минут назад ты сказал, что я прекрасно выгляжу.

Голоса доносились из-за изгороди. Вообразив, что они одни в этих садах, грандмастер и грандмистрис Боудли-Смарт позабыли про дикцию, переделанную на южный манер. Я подстроился под их темп шагов по ту сторону зарослей. Как и все давно состоящие в браке пары, Боудли-Смарты могли спорить бесконечно. Мною едва не овладела ностальгия – прошло много времени с тех пор, как я слышал подобные перепалки сквозь тонкие стены Брикъярд-роу. Я поспешил вперед, к проему в кустарнике, и поравнялся с ним как раз в тот момент, когда в поле зрения возникли Боудли-Смарты – впрочем, они все еще были слишком увлечены спором, чтобы заметить меня. На самом деле, я усомнился, что это и впрямь Боудли-Смарты, не говоря уже о Стропкоках. Мужчина и женщина, идущие по затененной стороне дорожки, пролегавшей между подстриженными живыми изгородями, могли бы выйти из Века королей. На нем была корона и плащ с мехом горностая. На ней – мантилья и красное платье с длинным шлейфом, который пришлось нести в руках. Неизменными остались только их язвительные, горькие голоса.

– Да чтоб мне провалиться, если ты не…

Я кашлянул. Они вскинули головы, напряглись и продолжили идти молча, пока не поравнялись со мной.

– Очаровательная погода, не правда ли? – Вернулся прежний голос грандмистрис Боудли-Смарт. Они планировали пройти мимо, однако я преградил им путь.

– Я мастер Роберт. – Между короной и небольшой искусственной козлиной бородкой грандмастера Боудли-Смарта были все те же глаза, которые смотрели жестко, оценивающе; он изучил протянутую руку, прежде чем взять ее. – Простите за то, что я на вас сегодня утром пялился, – сказал я, когда его кольца впились в мою ладонь, – я подумал, что мы знакомы, но ошибся. Вы же знаете, такое бывает.

– Держу пари, на работе тебе приходится видеть много лиц, – проворчал он, вытирая руку о свою горностаевую мантию. – Какой бы она ни была, твоя работа.

Он явно тоже узнал меня – в том смысле, что понял: мне здесь не место.

Я взглянул на его жену. На ее лице отразилось волнение.

– Я знаю, кто вы… – Она потянулась ко мне и схватила за запястье. – Вы были там, верно? Как глупо с нашей стороны не вспомнить! То маленькое собрание искателей в Тамсен-хаусе!

Я уставился на нее.

– Тамсен-хаус?

– О, вы же знаете! На Линден-авеню. С мистером Снайтом!

– Ах… Да, я там был. – В конце концов, там была грандмистрис Сэди Пассингтон. Так почему бы и не грандмистрис Боудли-Смарт?

Она просияла.

– Мой дорогой супруг не понимает. Он думает только о делах.

– Я думаю, нам пора, – грандмастер Боудли-Смарт прервал щебетание жены.

– Вы составите нам компанию, не так ли, мастер Роберт? – не унималась грандмистрис Боудли-Смарт. – Кажется, пришло время для рыбки-желаньки.

– Для чего?..

Но Боудли-Смарты уже удалялись, он в своем королевском плаще, она в мантилье. Возможно ли полностью сменить одну личность на другую? Так или иначе, в белом внутреннем дворике, под розовым вечерним небом, теперь собирались группами другие гости, одетые по меньшей мере так же странно, как и Боудли-Смарты. Там были пираты и ангелы средних лет, пухлые тропические дикари, ученые-классики с лавровыми венками, приклеенными к лысеющим головам. В центре внимания был круглый мраморный пруд для разведения рыбы, рядом с которым высокий гильдеец раздавал хрустальные кубки. Заглянув в пруд, я увидел, как в воде шныряют крошечные рыбки. Один из гостей, краснолицый демон, запустил чашу в воду, присмотрелся, убеждаясь, что поймал рыбку, а затем выпил содержимое залпом. Несколько мгновений спустя один из пиратов сделал то же самое. Следующими были Боудли-Смарты. В Брейсбридже эту историю сочли бы слишком дикой, чтобы в нее поверить. Но произошла странная вещь, когда по жилистой шее грандмастера Боудли-Смарта прокатились желваки. Его борода каким-то образом стала менее фальшивой. Изысканная одежда и корона теперь сидели куда лучше прежнего. Даже черты лица, хотя и по-прежнему отчетливо крысиные, неуловимо изменились. И его жена стала выглядеть почти изысканно, на самом деле – о да! – по-королевски, когда проглотила желаньку. У нее улучшилась дикция. Один из пиратов убедительно исполнял бойкую джигу, покидая двор под дудку корабельного товарища. Я, как был, в потрепанном черном пиджаке, решил попробовать.

Я опустил чашу в холодную воду. Полупрозрачным рыбкам не терпелось, чтобы их поймали. Когда я поднял сосуд, внутри была одна: ее крошечные жабры ритмично шевелились, вдоль спины тянулась яркая эфирная полоса. У воды не было запаха или явного вкуса. Но я почувствовал, как в горло скользнуло что-то гладкое и живое. Я огляделся. Боудли-Смарты куда-то ушли, пиратов сменила компания престарелых балерин. Поодаль, в садах, сверкали подвешенные на ветвях зеркала в полный рост, в которых гости могли себя рассмотреть. Я увидел, как из сумерек появился некто в темном костюме. Но он казался выше, старше, намного мрачнее и могущественнее меня. Мое нутро затрепетало. С неимоверным усилием воли я приблизился к зеркалу. Не Робби, нет; не Роберт и не мастер Борроуз, не какая-то другая версия меня. Вздохнул вечерний ветер, зеркала качнулись, блеснула серебром листва. Этот темный пиджак, это поджарое тело, этот взгляд, каким-то образом одновременно безжалостный и всепонимающий. Я коснулся острых уголков манжет и провел кончиками пальцев по щекам, гладким и теплым, словно эфирированный металл, хотя брился я много часов назад.

«И-кем-ты-будешь?» Шепоты и возгласы радостного изумления вспархивали над живой изгородью. Однако теперь я знал, кто я такой, – видел так же отчетливо, как нити музыки, обвивавшие балерин, которые совершали арабески и пируэты на окутанных исступленным благоуханием дорожках розария. Я был воплощением всего, чего эти люди страшились и старались игнорировать в надежде, что оно исчезнет само по себе. Я был призраком Нового века.

– Безупречно! Выглядишь и впрямь грозно, словно настоящий революционер. Я знала, что ты меня не разочаруешь. – Из сумерек возникла Сэди в платье паутинно-серых оттенков. – Что ж… – Когда она оказалась близко, я почувствовал ее запах. – Я тебе нравлюсь?

Я коснулся ее руки. Ощутил легкий пушок.

– Кто ты?

Она сделала слегка насмешливый реверанс.

– Тебе придется угадать…

Ее волосы были уложены светящимися волнами и локонами при помощи крошечных красных бантиков, и они же заменяли пуговицы на платье. Сегодня она была почти белокурой. Ее кожа тоже стала светлее.

– …все еще без понятия? – По тому, как засверкали глаза Сэди, когда она выпрямилась, я понял, что она тоже проглотила желаньку. – Что ж. Возможно, потом сообразишь.

Вместе с другими гостями мы направились в бальный зал, влекомые звуками музыки. Как объяснила Сэди, действие желаньки длилось всего несколько часов. Но какие истории она рассказывала! И про балерин, и про – взгляни-ка! – вон того лысого серого коротышку, который выхватил скрипку из оркестра и галопировал с ней. Дорогой грандмастер Порретт обожает свои дурацкие мелодии. Обычно не может взять ни одной ноты, но всякий раз во время маскарада старикан Порретт проводит ночь, бегая с желанькой внутри на полусогнутых ногах, двигая локтями туда-сюда, изливая музыку. В мягком, дымчатом свете люстр бальный зал уподобился огромному океану. Бриз метался туда-сюда, сверкали острова, темнели водовороты, мерцали огоньки.

– В этот момент я обычно задаюсь вопросом, стоит ли оно того, – пробормотал пастырь, который подошел и встал рядом с нами.

– О, не говори так, папа! – Сэди игриво толкнула его. – Кстати, ты знаком с мастером Робертом Борроузом?

Вельграндмастер медленно улыбнулся мне. Взмахнул посохом.

– Кажется, мы встречались вчера где-то в коридоре. Я надеюсь, вам понравится сегодняшний вечер. Кстати, я не могу обещать, что будет много других мероприятий такого масштаба. Было бы гораздо лучше перечислить средства напрямую благотворительным организациям. Я уверен, вы знаете, как сейчас все сложно. И все-таки мы здесь, дурачимся и танцуем…

– Ну какой же ты пессимист, папа!

Пока Сэди и ее отец разговаривали, я заметил, что вокруг нас все к ним прислушиваются. Это было впечатляющее представление – и вельграндмастер действительно был красивым мужчиной, который мог нарядиться в коричневую робу и непринужденно болтать со своей дочерью о состоянии дел в стране, не выглядя при этом нелепо. Но через некоторое время их беседа стала однообразной, и, хотя зеваки продолжали подбираться ближе, я ушел, задумчиво размышляя, каким останется в моей памяти этот выходной – похожим на грезу, какой он прямо сейчас и казался, или на реальную жизнь. Потом мне пришло в голову, что немного вина не помешает. Желанька наконец-то избавила меня от мигрени. Тут как раз появился вышмастер Джордж, одетый всего лишь в дорогой костюм и, по-видимому, в роли самого себя.

– Надеюсь, – сказал я, – ты не рассчитываешь, что я догадаюсь, кто ты такой…

Джордж вздрогнул при звуке моего голоса.

– О, это ты, Роберт. – Его взгляд казался странным, расфокусированным. – Что ж, твоя-то роль сомнений не вызывает и ты для нее подходишь.

– В самом деле?

Он досадливо пожал плечами.

– Ну, сам-то я не хочу примерять никакую личину.

– Ты не пробовал желаньку?

Его взгляд блуждал по танцующим.

– Мне придется отупеть до их уровня, чтобы поверить в подобную мишуру.

Но в его глазах, изгибе рта, блеске пота притаилось нечто недосказанное.

– Скажи мне, Роберт… – Он облизнул губы. – Прошлой ночью, когда я помогал тебе найти твою комнату… что ты говорил об Анне?

– А что я говорил?

– О… ну просто ты так рассмеялся при мысли о том, что она – Анна Уинтерс, как будто все это какая-то замечательная шутка, смысл которой понимаете только вы двое. Вы, должно быть, много смеялись вместе с ней. Ну, я хочу сказать… – Он ненадолго умолк. – Когда оба были юными.

– Все было не совсем…

– И с ней так весело находиться рядом, – продолжил Джордж. – Она сообразительная и очаровательная, у нее есть все, чего не хватает мне. И все же, кажется, она никогда не смеется обычным образом. – Он нахмурился. Струйка пота пробежала по его щеке. – Мне было интересно, не подскажешь ли ты, зная Анну так, как знал или продолжаешь знать, нечто этакое, способное… ну… возбудить ее.

Я уставился на него.

– Не в физическом смысле! Хотя, возможно, вы и этим занимались. – Выражение его лица стало еще более страдальческим. – На самом деле, Роберт, я просто хочу узнать, как заставить Анну смеяться.

Я уставился на Джорджа, вспоминая, как его рука скользила по ее спине на пляже утром. И теперь он ждал, что я помогу ему. И в самом деле, что могло рассмешить Анну – пошатнуть ее странное и прекрасное самообладание? Я вообразил, как она прислоняется ко мне, и мы разделяем этот дар, свойственный лишь людям. Я почти ощутил прикосновение ее лица. Запах ее волос.

– Вот ты где, Анна! Как раз говорили о тебе.

– И что говорили? Надеюсь, только хорошее?

– А разве в тебе есть что-то плохое?

Уголки ее рта дернулись от дурацкого комплимента. Она знала, о чем мы говорили; ну конечно, она знала. Плетеный серебряный браслет отягощал ее обнаженную левую руку. Платье тоже было серебристым, с очень пышной юбкой – экстравагантно, если судить по нарядам, которые я на ней видел с той праздничной летней ночи на пирсе. Оно блистало в свете люстр и сливалось с ее волосами. Анна Уинтерс сегодня вечером вновь была собой. Она не нуждалась в желаньке.

– Прошу меня простить… – Джордж бросил на меня извиняющийся взгляд, а Анне предложил изогнутую руку. – Может, потанцуем?

Анна кивнула. Зеленые глаза сверкнули. Она безупречным жестом откинула назад ниспадающие локоны, и мне осталось лишь проследить взглядом за тем, как музыка увлекла их с Джорджем прочь. Теперь вокруг меня вертелись танцоры. Пол в бальном зале пружинил; даже при ходьбе ритм музыки пытался околдовать мои ноги, но сегодня вечером мне не стоило танцевать. Я был социалистом, революционером – полной противоположностью всему, за что выступали эти люди. Употребление желаньки наделило меня многим, но не способностью двигаться в такт с этим переменчивым, хитрым ритмом… На такое и рассчитывать не стоило.

Танцоры кружились. Сэди и ее отец блистали и улыбались, являя собой превосходное зрелище. Вельграндмастер, стоя позади дочери, обвел зал мягким и внимательным взглядом. На мне он почти не задержался, в отличие от грандмастера Боудли-Смарта, который был неподалеку, и в глазах Энтони Пассингтона что-то мелькнуло – я толком не понял, что именно; какой-то темный проблеск беспокойства, занявший всего лишь долю секунды, а потом музыка увлекла его и Сэди. За большими дверями, снаружи, в звездном свете танцевало еще больше гостей, но вышмастера Джорджа и Анну Уинтерс я из виду потерял. Зеркала и спокойные воды в чашах фонтанов тоже отражали звезды. Постепенно музыка изменилась. Из бального зала просачивались мягкие волны дыма и пудры. Плющ, покрывавший ближайшую стену, плодоносил, и плоды светились тускло-белым светом, как множество хрупких бумажных фонариков; это был луноплющ. Деревья с раскидистыми кронами за стеной излучали туманное эфирное сияние. Здесь никогда не темнело по-настоящему. Здешняя ночь была просто названием.

Идя по дорожке, я увидел на выступающей над ней длинной террасе пару, которая сплелась и перегнулась через балюстраду. Волосы и платье женщины теперь были серыми, а темный костюм мужчины посветлел, и они слились воедино. Они не двигались, прижимаясь лицами друг к другу, и рука вышмастера Джорджа баюкала спину Анны. Подглядывая за ними из теней, я думал, что они настолько неподвижны, что могли бы сойти за статуи. Мое сердце тоже обернулось камнем. Абсолютно ничего не чувствуя, я прошел сквозь противоестественную ночь и вернулся в Уолкот-хаус через маленькую дверь. Здесь было тихо, шум бального зала остался где-то далеко. Время от времени появлялись слуги. Я остановил одного, объявил, что моя фамилия Боудли-Смарт и что я заблудился.

К этому времени я уже имел кое-какое представление о планировке дома или, по крайней мере, о некоторых этажах его восточного крыла. Боудли-Смарты обитали уровнем ниже, на пару поворотов дальше меня. Коридоры здесь, как я не мог не заметить, были выше и шире, чем в той части, где выделили комнаты мне. Ковры были украшены листьями и цветами, арки – резьбой в виде деревьев, которые раскинули по потолкам ветви с позолоченной листвой. Я нашел дверь Боудли-Смартов, но сумел лишь подергать за ручку без всякого эффекта. За неимением лучшей идеи я попытался пробормотать фразу, которую Сэди использовала, чтобы открыть мою собственную дверь. Я не питал никаких серьезных надежд, но этим вечером во мне была желанька. На мгновение стало очень тихо, затем я то ли почувствовал, то ли услышал щелчок замка. Дверь распахнулась.

Апартаменты Боудли-Смартов – я все еще не мог по-настоящему думать о них как о Стропкоках – были намного больше и внушительнее моих. У них имелся отдельный балкон с видом на море, две двуспальные кровати с балдахином, а по сравнению с их ванной моя выглядела чуланом. Я включил газовую лампу. Все было цветочным, окрашенным в лимонно-зеленые, клубнично-красные, лимонно-желтые тона, яркие и неестественные. Я успел познакомиться с обыкновениями Уолкот-хауса и задавался вопросом, не была ли эта вульгарная, вычурная обстановка завуалированной издевкой. В воздухе слегка пахло кислятиной, и имелись признаки того, что недавно здесь кто-то поселился. Одно из покрывал было скомкано, на нем валялись обрывки мантильи и обломки диадемы. Я трогал выпавшие камни, когда раздался всплеск в ванной. Я замер – я ведь уже убедился, что в апартаментах никого нет…

Я толкнул дверь. Безликие изгибы кафеля и фарфора. Но приглушенный плеск продолжался. И кислый запах здесь чувствовался острее. Я решил, что он доносился из-под сиденья одного из двух унитазов. Медленно поднял его. В чаше трепыхалась желанька, умирая среди сгустков блевотины. Очевидно, она взбунтовалась против почти невыполнимого труда: заставить грандмистрис Боудли-Смарт выглядеть королевой. Я так посочувствовал рыбке, что ощутил, как к горлу подкатила волна. С трудом ее сглотнув, слил воду. Тем не менее в спальне Боудли-Смартов, в кофрах и сундуках, еще было чему удивиться. Как долго они здесь пробыли? Сорочки, комбинации и платья текли сквозь мои пальцы, как вода. От Брейсбриджа – до этого. На бюро, рядом с песком и чернильницей, лежало письмо, рожденное в муках мистрис Боудли-Смарт, полное бессодержательных восклицаний.

Я выдвинул пустые ящики комода. Это были замысловатые шедевры столярного искусства, многие – с защелками, открывающими потайные отделения. Я пошарил снизу. Ага! Неглубокий ящик выдвинулся на смазанных маслом направляющих. Внутри перекатывалось несколько ирисок, как я сперва решил. Однако они были слишком крупными, а та, которую я взял, показалась еще и чересчур тяжелой. Я развернул обертку и осторожно вывалил содержимое в пепельницу. Тускло светящийся камень с отверстием посередине, похожий на бусину ожерелья и помеченный светящимся иероглифом. Я видел уменьшенные версии таких штуковин нанизанными на счеты в кабинетах кассиров и кладовщиков. Вроде бы они назывались числобусами и использовались для хранения записей и счетов. Но я никогда раньше не прикасался к ним и понятия не имел, чего ожидать. Смутный, наполовину сформированный пейзаж из цифр возник и растаял перед моим внутренним взором; мистическое море бюджетов и балансов, деклараций и фактур. Я развернул еще один числобус и ощутил названия кораблей – «Нахалка», «Рассветная красотка», «Блаженная дева». На меня повеяло призрачным ветерком коносаментов и импортных пошлин. К какой именно гильдии принадлежали Боудли-Смарты? Она явно имела отношение к торговле. Еще один числобус, и я увидел колоссальные таблицы с расписанием товарных поездов, прибывающих на сортировочную станцию Степни, данными о вместимости причалов и складов Тайдсмита. Информация была ошеломляющей, ее было трудно запомнить. Очередной числобус содержал подробные сведения о товарах и отдаленных портах отправления в Африке и Фуле. Я уловил запахи хлопка-сырца, сухофруктов, солонины, шкур и чая.

Аккуратно завернув числобусы, я положил их обратно в потайной ящик, затем вырвал лист бумаги из надушенного блокнота, в котором сочиняла свое письмо грандмистрис Боудли-Смарт, и попытался записать то, что смог вспомнить. Цифры уже таяли, как сон на заре. Но запомнилось название корабля, «Блаженная дева» – по крайней мере, уже кое-что. Сунув листок в карман, я покинул номер Боудли-Смартов. В этой части Уолкот-хауса царила тишина. Часы пробили полночь, но было еще слишком рано, чтобы принцессы в хрустальных туфельках спешили домой. В бальном зале царила еще более неистовая атмосфера. Стайки молодых мужчин и женщин в дурацких костюмах кружились и визжали. Балерины, сотворенные желаньками, расслаблялись и курили в углу; теперь они были похожи на розовых тряпичных кукол, из которых торчала набивка. Пираты превратились в оборванцев. Я взглянул на композицию из цветов. Огромные темно-бархатные лепестки покачивались, словно приплясывая, хрустальная чаша полнилась кислой пеной с непереваренными кусочками пищи, а среди стеблей трепыхались на последнем издыхании несколько желанек. Ощутив нужду в свежем воздухе, я вышел на улицу.

Звезды по-прежнему сияли в свое удовольствие, рождая изысканную паутину теней, черных на фоне оттенков серого. Мимо прошел, пошатываясь и прижимая к груди чужую скрипку, вельмастер Порретт. Когда он коснулся струн смычком, раздался предсмертный вопль. Верхняя терраса, где раньше стояли Анна и Джордж, теперь пустовала. Я прикоснулся к холодному камню там, где прислонялась она. Рисклипы слегка зашевелились, их листья позвякивали на ветру, как серебряные монетки.

Вдали от запаха блевотины и умирающих желанек сады, полные сияющей тьмы, казались просторнее. Оставшийся позади Уолкот-хаус почти растаял, как будто погрузился в туман. Я шел куда глаза глядят. Если верить Сэди, можно было бесконечно брести по этим местам и, возможно, добраться до Лондона, не увидев ни одного предмета, который не был бы дорогим, красивым и бесполезным. Это царство богачей действительно представляло собой иную Англию, глубоко вклинившуюся в нашу собственную, но совершенно незримую, пока не войдешь в нужную дверь, не найдешь правильный ключ, правильное заклинание, правильный банковский счет. Высокие белые деревья расступились. Впереди замаячил какой-то дом. Мое сердце замерло. Как далеко я зашел? Моему взгляду открылось строение, наделенное грозовой прелестью и раскрывшее объятия флигелей, покрытых белопенными завитушками в стиле рококо; поменьше Уолкот-хауса, но все равно огромное. Я медленно ступил в густую тень за порогом. Звездный свет, проникая через зарешеченные окна, падал на груды золота; то была свежая солома, и в воздухе витал резкий, отчетливо сладкий запах. Когда мои глаза привыкли к скопищу теней во тьме, я различил бока огромных животных. Одно фыркнуло, стойло загрохотало от удара копытом. Другое высунуло башку и наклонилось ко мне, дохнуло и обдало теплым ветром. Я захотел погладить его морду. Даже при таком освещении существо было абсолютно белым. Походило на лошадей, которые тянули карету Сэди, но гораздо крупнее и красивее, а из центра его лба – слишком высокого, не дотянуться – торчал заостренный витой рог, блестящий, как леденец. Единорог вздохнул и ткнулся в меня мордой.

Большинство огромных животных спали. Среди них были серые или черные как смоль. У некоторых, я мог бы поклясться, были крылья, золотые копыта и глаза, похожие на пылающие фонари. В своих снах, а возможно, и в их собственных, я цеплялся за гривы этих созданий, а далеко внизу проносились пейзажи. Я побрел дальше сквозь падающие сверху лучи звездного света и увидел в дальнем конце одной из длинных конюшенных аллей место, куда угодили более яркие осколки небесных светил. Там блестело что-то красноватое, оно то разгоралось, то угасало, пока я не уловил безошибочно узнаваемый запах сигарет Сэди, не услышал шелест шелка и муслина.

– Ну привет. Почему-то я думала, что меня найдешь именно ты. – Голос был невнятным. Она предложила мне сигарету из своего портсигара. – Итак. – Зажигалка вспыхнула. – Как продвигается бал?

Я затянулся.

– На самом деле я не тот человек, которого можно об этом спрашивать. Ты же знаешь, как они меня называют – «Очередной-найденыш-Сэди»…

– «Очередной?..» – Но в кои-то веки мне удалось достойно изобразить говор здешних обитателей. Она не сумела притвориться, будто не поняла, о чем речь. – А-а, ты про эту старую шутку. Дам один совет, мастер Роберт. Не надо верить тому, что люди говорят вполголоса.

– Но я же и впрямь не первый? – Мой жест превратил сигарету в комету. – Ты и раньше притаскивала в Уолкот-хаус всякий сброд. Вроде меня.

Я почувствовал, как ее ладонь легла на мое плечо.

– Роберт, не существует людей, равных тебе. Да ты взгляни на себя – ну откуда им взяться? О, нет-нет. – Она прислонилась к стойлу. – Я знаю, ты думаешь, что я несу ерунду. Но я серьезно. Ты необыкновенный. И я это не каждому говорю… Впрочем, нет, каждому. Однако в этот раз не придуриваюсь. – Она подавила отрыжку. – И вот еще один совет. Тебе следует гораздо больше верить людям, когда они не могут подыскать нужных слов. Вот как я прямо сейчас.

– Я все еще не понимаю, зачем ты меня сюда пригласила.

– Разве тебе не понравилось?

– Это было… интересно.

Она издала тихий смешок и затянулась сигаретой.

– Ты бы на моем месте поступил иначе?

– Ну разумеется.

– И я тоже. Будь у меня шанс… ты же знаешь, что я скажу дальше?

– Что богатеям живется несладко.

– В яблочко! Но мы оба знаем, что жизнь – штука ой какая непростая, ага? Будь она простой, мы бы тут не стояли и не трепались в темноте, как два идиота. Мы оба еще достаточно молоды… наше дело – танцы и шпили-вили, пока можно.

Сэди прикурила новую сигарету от старой. Брызнули искры, когда она раздавила окурок.

– Сколько себя помню, всегда здесь пряталась. Так далеко от дома никто не учует мой маленький порок. Даже папа.

– Боишься его?

– А ты нет?

– Я не состою ни в какой гильдии – с чего бы мне бояться?

– Ты разве не в курсе, дружок? – Сэди наклонилась вперед, надула губки, затем снова прислонилась к двери стойла. – Мы теперь все состоим в гильдиях… – Она издала воркующий, щелкающий горловой звук. В ответ существо в стойле позади нас двинулось вперед. Оно было огромным. Живое тепло, исходившее от его тела, согревало воздух.

– Он мой, – пробормотала она. – Папа подарил его мне на один из дней рождения, когда не раздавал шептеммы. – Ее ладонь погладила гигантские бока. – Ты прекрасен, не так ли, Звездный Всполох?

Шерсть единорога была в основном черной, но с серебряными вкраплениями, похожими на прожилки в прекрасном темном мраморе. Его рог был таким же.

– А существует ли что-то, чем ты не обладаешь, Сэди?

– Звездный Всполох – единственное, что по-настоящему принадлежит мне, – приглушенно ответила она, уткнувшись лицом в его гриву. – Правда, дорогой?

Последовала долгая пауза, заполненная лишь дыханием единорога. Я мало что знал о создании этих существ, кроме того что на них тратили много эфира и их приходилось творить вручную поколение за поколением на радость богатеям, поскольку они были бесплодны. Я окинул взглядом массивный бок Звездного Всполоха; крыльев не было.

– Мы с ним зимой выезжаем на охоту. Ты не любишь летнюю жару, верно, Всполох? И зверодел, который тебя создал, сказал, что ты чересчур красивый и слишком большой… Но можно ли представить себе что-то более нежное?

Она поцеловала его шкуру. Ее ладонь снова и снова скользила по его шее.

– От этого рога есть какая-нибудь польза?

– Хм-м, Робби… – Сэди с трудом отодвинулась от своего Звездного Всполоха. Закурила еще одну сигарету. В ее блеклых волосах вспыхивали красные и серебряные искры. Пьяная и растрепанная, сегодня она выглядела иначе и казалась довольно красивой. Я напомнил себе, что она тоже проглотила желаньку. Я еще не разобрался, что за личина на ней надета, но Сэди явно не была собой. – А я-то думала, что ты тоже умеешь мечтать.

– Да что такого в этих ваших мечтах.

– Знаю-знаю, ты в такие вещи не веришь, иначе вы с собратьями по духу не издавали бы свои ужасные грязные газетенки, которые только и знают, что долдонить об уничтожении гильдий.

Единорог вскинул великолепную голову и с рокочущим вздохом отступил в тень.

– Знаешь Боудли-Смартов? – спросил я.

– Ту женщину с ужасным голосом? Она же была на сборище в Тамсен-хаусе, с тем унылым старым подменышем? Мы, конечно, не общаемся. Я большую часть времени стараюсь избегать таких, как она.

– А ее муж?

Сэди пожала плечами.

– Не знаешь, чем он занимается?

– Почему бы тебе не спросить его? Он же здесь? Я знаю, что они… чудовищно богаты.

Из уст Сэди это прозвучало оскорблением. Никто из людей ее круга не мог быть «богат» в столь очевидном и постыдном смысле.

– Почему ты спрашиваешь, Робби? Еще одна из твоих загадок?

– Во мне нет никаких загадок.

– Ну, ты все еще не рассказал всю подноготную Анны.

– Ты знаешь Анну Уинтерс гораздо лучше, чем я, Сэди. – Я сделал паузу. – Хотя ты, вероятно, узнала бы больше, если бы спросила вышмастера Джорджа.

– Его? – Она усмехнулась. – Мастера Бунтаря-из-богемы? Ты же не думаешь, что…

– Я видел, как они целовались на террасе всего несколько часов назад.

Сэди удивила меня, метнувшись прочь по проходу между стойлами. Она остановилась посреди широкого атриума, ее платье шуршало, а плечи дрожали.

– Последний совет, Робби. – Она шмыгнула носом. – У гильдейцев высокого ранга тоже есть чувства. – Выудила носовой платок из складок платья. – О, дело не в тебе! И, конечно, не в Анне и Джордже. Просто… ну… – Сэди устремила взгляд на деревья снаружи, за аркой входа; все еще в лентах и макияже, которые превращали ее в персонажа, чью роль она играла, с обесцвеченными или напудренными волосами, непривычно худая и бледная. – Ты можешь приехать сюда, в Уолкот, а потом уехать и опять заняться своими планами по нашему уничтожению. И я не сомневаюсь, что в Лондоне тебя ждет кто-то… милый и незамысловатый.

Я промолчал.

– Но я ведь не расспрашивала тебя о личной жизни, верно? И не спрашиваю сейчас. Мне не нужны твои секреты. Такие дни, как этот, одноразовые… я позабыла тысячи подобных им. – Она топнула каблучком. – Ну посмотри же на меня! Еще несколько лет, и я буду, как мама – сбривать брови и рисовать их заново.

– Ты молода, Сэди.

– Ты сам видел этих созданий в бальном зале! Дебютантки сейчас для меня как маленькие девочки, ковыляющие по детской в материнских старых платьях и туфлях на высоких каблуках. Я помню, как сама была такой, давным-давно! Даже Анна кого-то нашла. А я… мне придется выйти замуж.

– Ну, э-э… – Я догадался, что банальные поздравления не нужны. – Кто же…

– Вельмастер Порретт. И, прежде чем ты попытаешься изобразить вежливое удивление – да, я действительно имею в виду того иссохшего старика с дурацкой скрипкой. Его предыдущая жена умерла пару лет назад, пытаясь родить ребенка, бедняжка. Так что теперь моя очередь.

– Ты говоришь так, будто у тебя нет выбора.

– Конечно, нет! Я грандмистрис Пассингтон, дочь вельграндмастера и все такое прочее. Меня всегда готовили к тому, чтобы выйти замуж за человека, который укрепит Гильдию телеграфистов, хотя, должна признаться, я очень надеялась, что он окажется чуть более презентабельным, чем Порретт. Тем не менее, он по-своему милый старикан. Сажал меня к себе на колени, когда я была маленькой девочкой, и угощал мятными леденцами в шоколадной глазури…

– Я сожалею.

– Возможно, теперь ты мне поверишь. Быть богатым – нечто большее, чем судить овощные конкурсы и махать сопливым детям на гильдейских торжествах. Наверное, в действительности все сводится к исполнению долга. Я не знаю деталей, но, по сути, телеграфистам нужны деньги – и у гильдии вельмастера Порретта, которая занимается какой-то ерундой, связанной с химикатами, они есть. – Сэди улыбнулась. – В конце концов, времена сейчас тяжелые. Звучит не так уж замысловато, верно, если сформулировать подобным образом? – Она положила ладонь мне на плечо. Ее пальцы коснулись моего лица. От них пахло слезами и вином, потом и сигаретами. – Но давай сейчас об этом забудем.

Я позволил ей прислониться к себе. Она казалась теплой, плотной, живой. Я понюхал ее макушку. На мгновение снова оказался танцующим с ней и Анной в тот вечер, на празднике Середины лета. А потом вспомнил, где нахожусь, и Сэди все еще прижималась ко мне.

– О, как бы я хотела, чтобы сейчас была зима, – пробормотала она. – Даже если мне придется выйти замуж, я, по крайней мере, смогу прокатиться верхом на Звездном Всполохе… – Она вздохнула у меня на груди. Ленты в ее обесцвеченных волосах защекотали мне нос. Мои руки, сами того не желая, скользнули по ее плечам. Там тоже были ленты, скрепляющие верх платья. – Ты должен приехать на Рождество. В сезон охоты в Уолкоте всё совсем по-другому. Снег. Кровь. Холод.

– На кого ты охотишься, Сэди?

– На драконов.

Я коснулся тугой и гладкой ленты на ее плече. Все чудеса Уолкот-хауса утратили свою важность. Значение имел лишь узелок, с которым сражались мои пальцы. Затем что-то поддалось. Ленты разошлись, она отстранилась. Ее правая грудь была полностью обнажена, и Сэди казалась удивительно цельной и прекрасной без изъянов, стоя передо мной, однако почему-то выглядела не совсем Сэди. Не сравнить с деловитым совокуплением в каморке с почасовой оплатой. Я коснулся ее плоти, ощутил, как напрягся сосок – и момент наполнился скрытым смыслом, будто некий гильдейский ритуал. Затем, смеясь, Сэди выбежала из конюшни.

– Вперед, мастер Роберт! – донесся из-за деревьев голос, уже тающий в отдалении. – Тебе придется меня поймать!

Я блуждал среди деревьев, чьи тяжелые кроны словно напитались звездным светом. Каменная нимфа воздвиглась передо мной. С ее пальца свисала красная лента, словно длинная капля крови. В ночи что-то тихо шелестело. Я добрался до поляны. В центре высились солнечные часы, отбрасывая тень, рожденную угасающим звездным светом. К вершине гномона была привязана еще одна лента. Я уловил неподалеку смех. Шипы впились мне в лицо. Очередная лента свисала с ветки, колыхаясь от моего тяжелого дыхания. Я бросился дальше. Было уже не совсем темно, первые проблески рассвета разливались мерцающими серыми волнами. Небо и лес подернулись густеющим туманом. Там, где дорога быстро пошла под уклон и исчезли деревья, в воздухе витал странный запах, соленый и тошнотворно-сладковатый одновременно.

– Где ты?

Я услышал рокот, земля сделалась мягкой и податливой. Я посмотрел вниз и увидел песок в клочьях пены.

Здесь.

В тусклом свете все сделалось зыбким, изменчивым. Она стояла в волнах, обнаженная. Я наконец-то понял, как следует толковать бледность кожи, изящество черт лица, магию желаньки. Сэди была Анной Уинтерс, Аннализой, облаченной в золотисто-серую дымку и восстающей, словно богиня, из туманного моря. Задыхаясь от вожделения, я вошел в воду и побрел к ней.

– Ну что, мастер Роберт? Стоила ли я того, чтобы за мной гнаться?

Однако голос по-прежнему принадлежал Сэди, а мокрые волосы были обесцвечены перекисью. Я наткнулся на нее, все еще в глубине души ожидая ощутить грезу, дым, но вместо этого, когда она вздрогнула и мы обнялись, обнаружил холодную реальность плоти. Нахлынула волна. Сэди с видом знатока расстегнула мои пуговицы. Мы поцеловались. Я хотел ее в тот миг, но волны оказались слишком сильными и было трудно удержать равновесие. Мы упали в ледяную пену и дотащились до песка, где я стянул с себя остатки промокшей одежды. Мы занялись любовью. Сэди получила свой миг наслаждения. Я, ощущая коленями жесткий мокрый песок, получил свой. Рухнул на спину. Накатила волна побольше. Мы посмотрели друг на друга, рассмеялись и поднялись на ноги.

– Думаю, оно того стоило, – сказала Сэди, присев на корточки, чтобы смыть песок с ягодиц. Туман рассеивался так же быстро, как появился. Ее платье распростерлось чуть выше в волнах прилива, вздымаясь и поблескивая, как огромная медуза. Теперь Сэди выглядела другой – приземленной, человечной, со змеящимися по испещренной синими пятнами коже прядями волос и прилипшими водорослями. – Ты не был поспешен – мы, девушки, такое весьма ценим. Это, поверь мне, редкость.

Я улыбался, слушая болтовню Сэди. В том смысле, который она имела в виду, я и впрямь был деликатным любовником, хотя проститутки с Докси-стрит жаловались, если ты чрезмерно задерживался у них меж бедер. Меня неизменно влекли краткие моменты после близости – и Сэди ничем не отличалась от уличных тружениц, когда разговаривала со мной и умывалась почти столь же буднично; ее соски посинели, кожа на животе сморщилась, а на бедрах проступили бугры, напоминающие апельсиновую корку. Возможно, такова истина. Возможно, все люди, по сути, одинаковы.

– Почему ты так смотришь? – Она откинула мокрую прядь волос со щеки. – У меня что, морская звезда к спине прилипла?

Я поцеловал ее в холодный лоб.

– Ты прекрасна такая, какая есть. Не нужно притворяться кем-то другим.

– Что ж…

В кои-то веки Сэди не знала, что сказать. Горизонт трепетал узкой полоской света.

Я отправился на поиски своей одежды.

IV

– Доброе утро, гражданин!

В первосменник после возвращения из Солтфлитби я впервые услышал это приветствие – произнесенное непринужденным тоном, без иронии и пафоса, обычно свойственного членам Народного альянса, – когда один рабочий обратился к другому через улицу. Груз моих забот, а с ним и вес моей сумки как будто уменьшились, и я пошел дальше, насвистывая мелодию, название которой забылось, навстречу Черной Люси, Блиссенхоку и всем пустым колонкам свежего выпуска «Новой зари». Возможно, этим летом Третий индустриальный век и впрямь закончится. Никто толком не знал, как происходят подобные изменения, поскольку они случались с интервалом по меньшей мере в столетие, а исторические хроники были невнятными. Ребенком я представлял себе, что вельгильдейцы выглянут из окон, вдохнут утренний воздух и решат, что пришла пора обновить слой краски, покрывающий Англию… Я знал, что Первый индустриальный век начался с казни последнего короля, Второй – с какой-то масштабной и сложной реорганизации гильдий, и что начало Третьего было ознаменовано триумфальной выставкой на Краю Света. Но как? Почему? Даже на страницах «Гилд Таймс», не говоря уже о «Новой заре», не было единого мнения.

– Доброе утро, гражданин!

Здания задрожали. Темза сжалась и выдохнула. Это было лето видений и предзнаменований. На Холме отшельника поселился настоящий отшельник и начал провозглашать конец не только Нынешнего века, но самих времен. Посещаемость церквей возросла, и темнота казалась гуще, если пройти мимо высоких распахнутых дверей, благоухающих новым сортом церемониального вина. Во дворе одного из дворцов великих гильдий некое дерево покрылось молодой листвой впервые за пять веков и тем самым исполнило древнее пророчество. Почти все граждане Истерли подписали огромную петицию, призывающую к переменам и известную как «Двенадцать требований». Сухой гром пророкотал над Кайт-хиллз. Вечера были душными, зловонными и грязными, а газовые фонари только усугубляли накатившую желтую жару. Днем стояло такое пекло, что люди приноровились спать, выходя на улицу по ночам, когда многие лавки оставались открытыми и можно было закупиться. В последнее время цены так выросли, что парадоксальным образом все стали меньше тревожиться из-за денег. На обложке последнего выпуска «Новой зари» было написано «4 пенса или обмен на что-нибудь полезное», и мы с Солом часто возвращались домой со сморщенными кабачками и помятыми сигаретами.

– Итак… – Сол закурил сигару и взмахом руки погасил спичку. Был вечер, и мы сидели в баре, который выставил столики прямиком на Докси-стрит. – Когда ты собираешься рассказать нам все о своих выходных на побережье?

– Да не о чем рассказывать. Тамошний люд очень похож на лондонский, только денег больше и дикция хуже. Они…

Я подумал про Уолкот-хаус – мягкие ковры, высокие потолки и растворяющиеся стены. Буквально на днях в «Гилд Таймс» промелькнуло объявление о свадьбе грандмистрис Сары Элизабет Софины Йорк Пассингтон с вельмастером Адемусом Изамбардом Порреттом из Главной гильдии маляров, которая состоится в Уолкот-хаусе во время так называемого дня святого Стефана. Невинность – вот какое главное впечатление я увез с собой из Уолкот-хауса, вернувшись в Лондон. Эти люди были как дети, и они продолжат танцевать, смеяться, звенеть хрустальными бокалами, даже когда толпа придет выбивать двери…

– Продолжай – и на эту тему нужна статья. Лучше, чем тот странный текст, который ты написал в прошлую сменницу про Белозлату и Нечестивый бунт. Ну честное слово, кто сейчас верит в сказки?

– Я всего лишь хотел сказать, что она тоже была народным вождем, на свой лад. Это было восстание, не так ли? И оно действительно произошло. Она повела свой народ. Она потерпела поражение при Клеркенуэлле.

Сол усмехнулся.

– А ты бывал в Клеркенуэлле?

Конечно, я бывал – мы оба бывали, много раз. Но я так и не нашел того, что искал, главным образом потому, что до сих пор не знал, что это такое. Статуя, монумент? Я заказал еще пива. Горячий ночной ветер дергал пришпиленные к стенам плакаты; призывы приходить на давно прошедшие собрания и митинги – если, конечно, они вообще состоялись. Старые обрывки «Новой зари» или какой-то другой из десятка подобных газет, выходивших в Истерли, весело катились по сточным канавам.

– Слышал про кентских фермеров-фруктовщиков? – спросил Сол. – Они сформировали коллектив. Сами принимают решения. Ожидается рекордный урожай, и тогда они смогут разделить прибыль и вложить ее во что-нибудь. Я знаю, это лишь половина пути к настоящей совместной собственности, но я подумал, что мы сможем к ним присоединиться, как только наступит Новый век. Конечно, нам не нужно много акров. Лишь столько, сколько потребуется мне, Мод и малышу…

Я как раз думал про Стропкоков – Боудли-Смартов, – чьи кислые физиономии все еще казались мне реальными в этом озаренном огнями городе теперь, когда Уолкот-хаус растаял.

– Что ты только что сказал?!

Сол хмыкнул.

– На миг я подумал, что тебя со мной нет, Робби. Мод ждет ребенка… Я стану папашей!

И он захохотал, качая головой.

Тем же летом я как-то раз после обеда отправился на Ярмарку рабочих на Кайт-хиллз. Внизу раскинулся огромный, затянутый дымкой город. Высились шпили и башни. Медленное мигала Халлам-тауэр. И на этих холмах действительно были воздушные змеи[6] – разноцветные флотилии подпрыгивали на горячем ветру и пытались то ли сорваться с привязи, то ли управлять оставшимися внизу людьми, словно марионетками. Один, размером с небольшой сарай, но шелковистый, мерцающий, малиновый, был временно приземлен и собрал толпу зевак.

– Раньше у меня был такой же. Ну, возможно, не настолько большой.

Я повернулся и увидел вышмастера Джорджа.

– Поднять эту штуку в воздух, Робби, было сложнее всего на свете. Змей, конечно, был эфирированным. Как и этот – сам видишь, какие нити.

Воздушный змей с ревом взмыл вверх. Мы и земля как будто исчезли.

– Итак, – сказал он, щурясь, когда солнце осветило его покрытые веснушками залысины, – полагаю, ты здесь, чтобы продавать «Новую зарю»?

Я кивнул, и Джордж купил один из экземпляров, которые были у меня под мышкой, а затем удивил и польстил мне, сообщив, что уже все прочитал, включая мою собственную бессвязную статью. По его словам, он всячески старался быть в курсе того, что называл дебатами. Чуть дальше на склоне холма, где тени воздушных змеев плясали в жарком воздухе, который поднимался над Лондоном, как над плитой, купалась в лучах солнца россыпь шатров и навесов. Это называлось Ярмаркой ремесел Нового века, и Джордж, по-видимому, был в числе ее идейных вдохновителей. Ярмарка включала «Бесплатные показы» и «Живые картины», «Просветительские беседы» и «Демонстрации товаров высочайшего качества, не производимых ни одной из гильдий». Поводов для придирок было предостаточно, и пока Джордж вел меня вдоль прилавков, его тон сделался виноватым. Просевшие торты, сомнительная керамика, обожженная в печи для хлеба, неумелая резьба по дереву, вязаные куклы и рамки, украшенные выжиганием. Мы немного посидели на складных стульях в палатке, где царила невыносимая жара, и послушали казавшийся бесконечным спор об изменении календаря. В старых версиях Библии говорилось, что у самого Всевышнего в сменнице было лишь семь дней – так почему бы не вернуться к этой системе и не работать пять с половиной дней, а затем отдыхать остальные полтора? Или даже просто работать пять дней…

– Я знаю, нам еще предстоит долгий путь. Это не идет ни в какое сравнение с вашими годами напряженной работы с этой газетой. Но мы экспериментируем с красителями, новыми процессами…

Джордж отвел меня в сторону, продолжая извиняться и оправдываться. Кайт-хиллз, сказал он мне, когда-то назывались Парламентскими холмами в честь группы повстанцев во главе с человеком по фамилии Фокс, которые собрались здесь после попытки взорвать давно почившее собрание, некогда обретавшееся на берегу Темзы. Конечно, гильдии это название запретили – идея парламента, настоящего парламента, в котором должным образом избранные представители могли бы контролировать наш образ жизни, была слишком опасной.

– И Белозлата – она тоже собрала здесь свою армию, верно?

– Хм-м-м… – Джордж неопределенно улыбнулся. – Все верно, как ты и написал в своей интереснейшей статье. Хотя я задаюсь вопросом, не лежит ли в основе ее образа личность королевы Боудикки.

– Кого?

– Теперь это просто история, верно? Вот за что я люблю нынешнее время!

Джордж указал на серую дымку. У него были планы и подробные эскизы новых зеленых пригородов. Аккуратные, красивые и чистенькие ряды индивидуальных коттеджей, где семьи и группы рабочих могли бы жить, подчиняясь лишь самим себе и честно обмениваясь продукцией и навыками. Общественные луга недалеко от центра Лондона. Пока мы с Джорджем бродили и беседовали, я осознал, что, возможно, наши чаяния не так уж отличны друг от друга.

– Как поживает Анна?

– Она была бы здесь сегодня, если бы не помогала Сэди со свадьбой.

– Ты хочешь сказать…

– О да, Анна убеждена в необходимости перемен. Она подписала Двенадцать требований, как и мы все. Ну, кроме Сэди, конечно, – и она-то вряд ли смогла бы так поступить, верно?

Мы пошли дальше по горячим холмам. Я был ошеломлен и раздражен мыслью о том, что Анна и ее веселые приятели все вместе примкнули к лагерю сторонников перемен. Что они вообще знают, во что верят? Но, по крайней мере, по отстраненному, восхищенному и озадаченному тону, с которым Джордж продолжал говорить об Анне, у меня сложилось впечатление, что между ними все зашло немногим дальше того поцелуя, свидетелем которого я стал в Уолкот-хаусе. На самом деле, даже в него сейчас было трудно поверить. В конце концов, я мог и обознаться. Если Анна и Джордж были, как говорила моя мать, единым целым, то весьма странным. С другой стороны, Анна оставалась Анной. В этом-то все и дело…

Пока мы с Джорджем бродили по раскаленным Кайт-хиллз в тот жаркий полдень, ее образ незримо витал над нами. Я думал о ней, в длинном летнем платье, с летней улыбкой и в простых девичьих сандалиях, не так уж отличающихся от тех, что она когда-то носила в Редхаусе. Я воображал отблеск солнечного света на мягком пушке ее обнаженных рук. Бассейны для купания сегодня, как и следовало ожидать, пользовались особой популярностью, и мы с Джорджем, оба никудышные пловцы, с удовольствием пристроились во влажной тени деревьев рядом с мужским бассейном, наблюдая, как в воде слились в хаотичную демократическую массу тела, поражающие разнообразием форм, размеров и отметин кормила. Он рассказал мне о своем отце и его неудачах в Гильдии архитекторов, которые были вызваны верой в то, что рабочие из малых гильдий выполняли бы работу лучше, если бы им больше платили. Джордж унаследовал эту веру и развил ее, когда повеяло переменами. Из него получился бы оратор не лучше, чем из меня – он был слишком тихим, слишком вежливым, – но наблюдая за игрой света на бледных и волосатых телах, он со страстью говорил о необходимости обновления.

– И до чего же рабочий благороден, Роберт. Ты только взгляни! – Он изумленно покачал головой, будто не веря своим глазам. – До чего он благороден и прекрасен, этот простой рабочий…

Однажды ночью что-то поскреблось в мое окно. Это могла быть птица, камень, но звук был каким-то необычным. Словно кто-то позвал меня по имени. Я лежал там, чувствуя, как тяготы ночи скапливаются в многоквартирном доме подо мной, выдавая себя кашлем и стонами.

Грязное стекло было приоткрыто; крошечная мишень. Я выпутался из простыней и выглянул наружу. В темном дворе стояла Сэди, прижимая к горлу ожерелье из шептемм. Она улыбнулась и помахала рукой.

Я натянул кое-что из одежды и направился вниз по темной и горячей глотке лестничного колодца. Сэди ждала у высохших бочек с водой, одетая в длинное пальто из серебристого меха. Когда мы соприкоснулись губами в поцелуе слишком быстром, чтобы его расшифровать, оно затрепетало, как живое.

– Неофициальный подарок Изамбарда к помолвке, – объяснила Сэди по поводу пальто, когда мы сели в наемный экипаж и она закурила. – Мне обещали, что зимой будет так же тепло, как сейчас прохладно. О, я знаю, выглядит нелепо! И не спрашивай, какое животное убили, чтобы пошить его…

– Я видел тебя в газете.

– Чудовищная фотография, да? У меня ноздри как чертовы железнодорожные туннели. Сегодня вечером я почувствовала, что мне надо вырваться на волю. Куда-нибудь подальше от Норт-Сентрала.

Мимо проносились потные кирпичи Ашингтона. Я чувствовал, как жар лошади обдает нас и уносится прочь, смешавшись с запахом прочих тел в экипаже.

– Пришлось совершить променад по бульвару Вагстаффа. И все нам махали. Впрочем, зрителей было не так уж много, однако кто-то бросил в меня куском брусчатки. Взгляни… – Она оттянула воротник пальто, чтобы показать мне плечо. Там был на удивление большой, зловещий синяк. – Конечно, в «Гилд Таймс» не написали… – Она снова открыла сумочку, чтобы достать сигарету, затем поняла, что не докурила предыдущую. – Дрянная привычка. Приходится подкупать горничную, чтобы она мне их доставала. Если узнают, у нее будут почти такие же неприятности, как у меня. Каждый раз, когда беру новую сигарету, говорю себе, что это последняя… – Она блаженно и виновато выдохнула облачко дыма.

Улицы Истерли этой ночью притихли и окутались причудливой дивотьмой. Задаваясь вопросом, понимала ли Сэди, что ей грозит, я рассказал о приближающейся Середине лета и о том, что прошло ровно сто лет с момента открытия выставки на Краю Света, которая ознаменовала начало нынешнего Третьего индустриального века. Было настолько очевидно, что век обязан вновь смениться, что оставалось лишь удивляться тому, что людям понадобилось так много времени, чтобы об этом задуматься. Потом я перешел к Двенадцати требованиям. Ходили слухи, что два уже признаны втайне от публики и что гильдии вели переговоры с новыми советами рабочих по поводу деталей еще нескольких. Век рушился, словно кулак из папье-маше, и в самом деле казалось, что грандиозное собрание, которое назревало в Большом Вестминстерском парке на предстоящий день Середины лета, приведет к его спонтанному завершению. Мероприятие должно было быть ярким, радостным, воодушевляющим. Было запланировано так много всего. Объединенные духовые оркестры множества гильдий. Массовые шествия подмастерьев. Творцы из ранее малоизвестного отделения Гильдии звероделов, которое занималось членистоногими, даже намеревались представить новый вид бабочек. Но, как обычно, был и немногочисленный жадный сброд, готовый очернить что угодно, включая революцию. А Сэди и ей подобные, с их огромными домами…

– Знаю-знаю, – вздохнула она, перебивая меня. – Мы раздутые паразиты, высасывающие жизненную силу из рабочих, усталых и измученных гнетом эксплуататоров, и ко всему прочему обращаемся с этими бедолагами немногим лучше, чем с рабами на Блаженных островах. И мы все должны исчезнуть с лица земли навеки. Мне и впрямь приходило на ум, что было бы лучше все устроить в Солтфлитби, в нашем маленьком коттедже на озерах… – Она пересчитывала свои многочисленные резиденции, пока не кончились пальцы. – Это в случае, если… – Она изучила кончик своей сигареты, прежде чем выбросить ее из экипажа, от чего по мостовой запрыгали искры. – Если ты всерьез ожидаешь какого-то происшествия. О, я знаю, Джордж мечтает о лучшем веке, и Анна теперь тоже – этого в некотором смысле требует этикет.

Над Истерли маячило свечение Норт-Сентрала, словно блик на спинке черного жука. Я не увидел Халлам-тауэр. Этим вечером все как будто растворилось в едином потоке, темном, вневременном и пульсирующем, а Сэди все продолжала говорить о мире, перевернувшемся вверх тормашками, где даже она могла бы вступить в войско под каким-нибудь знаменем.

– Так или иначе, я не могу покинуть Лондон. Слишком многое нужно уладить. Я никогда не осознавала, насколько это сложно – вступить в брак. Я имею в виду, я даже не могу определиться с выбором подружек невесты… кроме Анны. Так много людей только и ждут повода для обиды.

«Брак» – не очень-то подходящее слово. Когда Сэди рассказывала о церемониях и пожеланиях, мне вспомнилось, как в начале пребывания в Лондоне я наблюдал за огромными железными грузовыми судами, которые тащили к определенным докам в Тайдсмите. Это был медленный танец, тяжеловесный и элегантный, грандиозное переплетение сил. Даже сейчас, на закате Нынешнего века, гильдии обихаживали друг друга не спеша, раздуваясь от денег и могущества.

– Все дело в красках, Робби…

Как выяснилось, балки огромных телеграфных вышек, которые торчали по всей стране, серьезно проржавели. Решением – в типичном для гильдий стиле «как-нибудь выкрутимся», который даже я теперь узнавал, – стало объединение с Гильдией маляров вельмастера Порретта, у которой был доступ к эфирным технологиям, способным не только задержать появление ржавчины, но и устранить ее, восполнить ущерб, нанесенный десятилетиями халатности, нарастив свежий слой стали. Частью этой сделки и была Сэди.

– Ты не поверишь, какие церемонии! И какие нелепые шмотки и шляпы пришлось нацепить! Я даже присягнула на верность унылой маленькой гильдии Изамбарда. Та часть меня, что считает себя мистрис из Гильдии телеграфистов, бунтует. Но мама только вздыхает и бормочет о долге, а папы вечно нет рядом. Подумать только, нам даже пришлось отдать несколько халцедонов.

– Что это такое?

– О, это просто большие кристаллы. Примерно такого размера… – Она проиллюстрировала взмахом сигареты и сотворила во тьме очертания, которые – будто по волшебству – заставили меня вспомнить о массивном кристалле, который я однажды мельком узрел в руках грандмастера Харрата, чье лицо сияло от дивосвета и благоговения. – Они, э-э, вроде шептемм, но большие.

– Как болекамни или числобусы?

– О да, верно. Те штуки, которые бухгалтеры всю жизнь щупают. Но халцедоны намного крупнее и мощнее. Именно в них великие гильдии хранят свои заклинания.

Я умолк. Наверное, настало время попросить Сэди поговорить с человеком, которого она называла папой, о вполне разумной сути Двенадцати требований. Разве у кого-то еще будет подобная возможность? Однако я ощутил бесполезность разговора еще до того, как затеял его; Сэди и вельграндмастер были одинаково бессильны. Гильдии существовали выше и вне людей, которые служили им, даже тех, у кого был самый высокий ранг. Я попытался вообразить вельграндмастера по кратким встречам с ним в Уолкот-хаусе. Все, что я видел – обычного мужчину с неубедительно выкрашенными волосами, улыбкой, которую он нацепил, словно маску, и тень чего-то большего, сложного и темного позади него; тень, которая была и не была им одновременно, поскольку пребывала за пределами традиционных представлений о власти и разуме. Впервые у меня по спине пробежал холодок при мысли о том, что на самом деле может случиться в Лондоне на праздник Середины лета.

– Да ну их всех. Держи.

Из любезности я выкурил сигарету, предложенную Сэди.

– Знаешь, Робби. Я почти надеюсь, что ты прав. Я надеюсь, что все это действительно рухнет и я смогу пойти работать куда-нибудь дояркой и заработать варикозное расширение вен. Но этого не случится. Ничего не произойдет.

– И все-таки ты будешь осторожна в следующие несколько дней?

– При условии, что ты пообещаешь то же самое.

Потом мы поговорили, как оно всегда получалось, об Анне. Мы оба согласились, с точки зрения наших совершенно непохожих знаний о ней, что связь, близость, как ни назови, между ней и вышмастером Джорджем имела мало общего с тем, что обычно зовут любовью, по крайней мере в физическом смысле. Они оба казались слишком… особенными. В первую очередь Анна, уверяли мы себя, но и Джордж тоже. Экипаж выехал с Истерли, пересек Докси-стрит и повернул на запад. Я понятия не имел, куда мы направляемся, пока он резко не остановился рядом с чем-то вроде разрушенного причала.

Отступающие воды Темзы ярко выделялись на фоне темноты, извиваясь среди островков серой, покрытой кратерами грязи… Я знал это место! Но вход, который когда-то был украшен гирляндами, теперь оказался прегражден воротами, обмотанными цепью, а из-под похожего на раковину моллюска купола бального зала больше не пробивался свет.

– Так люблю заброшки… – Сэди подняла тяжелые звенья на воротах. Я уловил блеск ожерелья с шептеммами, когда от ее дыхания возникло невероятное облако инея, и замок отвалился. – Конечно, это катастрофически небезопасно.

Покореженные доски пьяно раскачивались, то вздымаясь, то опрокидываясь – этакий шторм на деревянном море. Следующей зимой Темза снова поднимется и замерзнет, а весной начнется сильный прилив, и эти руины снесет окончательно.

– Что произошло?

– Думаю, все попросту уперлось в деньги. Слишком много расходов и недостаточно прибыли. Ну что нынче за век, Робби! Помнишь, как мы с тобой танцевали здесь с Анной? Но теперь все кажется таким далеким. Помоги мне тут побродить, а?

Балансируя, как канатоходцы, по уцелевшим прочным доскам, мы добрались до зала: двери свисали с петель, а черный пол внутри был испещрен пылью, птичьим пометом, обломками разбитых люстр. Несколько мгновений мы топтались на месте, затаив дыхание, почти смеясь, притворяясь, что танцуем, пока смутное ощущение, что здание наблюдает за нами, не заставило прекратить. Снаружи перед нами открылась пропасть, и пришлось крепко держаться за перила, пока мы исследовали террасу. Но потом Сэди прислонилась к парапету и притянула меня к себе, и я почувствовал холодное прикосновение ее пальто к своему лицу. Моя рука скользнула под меха, ее дыхание стало прерывистым и слилось с моим, я отыскал ее грудь, ощутил тонкую и колючую цепочку с шептеммами. Звон амулетов отдавался в моих ушах, когда я их гладил, и перед моим мысленным взором вновь предстали бесконечные коридоры Уолкот-хауса. Затем вся конструкция бального зала внезапно заскрипела судорожно и мучительно, и мы опомнились, дрожа от пыла.

– Думаю, нам пора идти.

– Нет! Послушай… – Сэди заправила прядь волос за ухо. – Тс-с. Разве ты не слышишь?

И я услышал. Приглушенный ритм музыки, точно звук подводного колокола. Вздох, взлет и ликование. Благоухающий шелест летних ночей. Бальный зал помнил; конечно, он помнил. Его призраки танцевали вокруг нас в развевающихся платьях. «Робби, ты ведь умеешь танцевать?» И я сумел. Затем сооружение издало еще один протяжный, мучительный стон, и ночь вокруг нас вновь сделалась обычной.

– Спасибо, что ты повел себя по-джентльменски и, э-э, не воспользовался мной в полной мере, – пробормотала Сэди, покуривая, пока экипаж, покачиваясь, вез меня обратно в Ашингтон. – Не то чтобы я была против, но все изменилось с той чудесной весенней ночи в Уолкоте. Все из-за чертовой свадьбы. Церемонии, заклинания… – Ее улыбка была грустной и непостижимой. – Видишь ли, я снова девственница.

V

В канун Середины лета дул горячий ветер, как и всю предыдущую ночь. Никто не выспался, и теперь жестяная крыша пыталась оторваться от старой мастерской с бетонным полом, где происходило утреннее собрание. Ш-ш-ш… Бум! А в это время Блиссенхок и представители различных групп, с которыми мы осторожно сотрудничали, стояли на ненадежных трибунах из упаковочных ящиков, осыпая друг друга возражениями, тирадами и пунктами повестки дня. Несомненно, были и другие собрания, проходившие на пустых складах и фабриках по всему Истерли, на которых планировались завтрашние мероприятия. Ветер дул с юга, горячий и сильный, как в обжигающих африканских пустынях, откуда он, несомненно, прилетел. Он принес с собой грохот с крыш сотен других городов, где во Франции, по всем Нижним землям и всей Саксонии, несомненно, происходили схожие вспышки перемен.

Это действительно был необыкновенный день. Солнце спряталось, но небо сияло белизной, и искрящиеся песчинки хлестали меня по лицу, когда мы с Солом несли ящик, в котором была наша часть подписей под Двенадцатью требованиями, обратно в относительную безопасность подвала Черной Люси. На углу Шип-стрит снятая с петель дверь кубарем покатилась по дороге. Когда мы уронили ящик, чтобы избежать столкновения, в воздух взметнулось несколько сотен листков. Мы стояли там, наблюдали, как они летят над крышами в белое небо, и смеялись, вытирая слезы и песок с наших лиц.

Вернувшись в дом, мы договорились, что Мод, с ее чувствительным животом и ноющими лодыжками, должна завтра остаться в Ашингтоне и позаботиться о Черной Люси. Затем я отправился один познавать то, что станет – я не сомневался – последним днем Нынешнего века. В канун Середины лета в Истерли уже чувствовался праздничный дух. Дороги перекрыли, готовясь к завтрашним уличным вечеринкам, невзирая на множество дискуссий. Вывески пабов болтались на сверкающем ветру. Дети прыгали и пели. Внизу, в паромном порту, ни одна из обычных переправ не работала, но гражданин, от которого разило спиртным, был рад одолжить мне лодочку. Мы протащили ее по засохшей грязи. Я опустил весла, оттолкнулся и весело помахал ему рукой. Когда я, наконец, поборол удивительно сильное течение и напор ветра и вытащил лодку на сухой дальний берег, Край Света как будто продолжил удаляться. Я вытер лицо, отряхнулся, и слой сверкающей пудры почти мгновенно приклеился ко мне опять. Вершины холмов из машинного льда курились. Все сверкало, покрытое зеркальным налетом, и менялось по мере того, как горячий ветер поднимал гребни этих белых дюн, чтобы швырнуть их на Лондон.

Большой выставочный зал сегодня представал лишь в виде бледного скелета, и ветер разорил одичалые сады. С трудом продвигаясь вперед, натыкаясь на шпалеры, увешанные раскачивающимися, лязгающими жестяными банками с острыми краями, я наконец добрался до подпорок, клошей и клумб с желчно-яркими цветами. Тонкая струйка черного дыма тянулась под прямым углом из трубы игрушечного домика мистрис Саммертон, но когда я постучал в дверь с выцветающим, трепещущим листком, ответа не последовало. Я дернул за ручку, и ветер почти втолкнул меня внутрь, где повис запах трубочного табака и тот землистый аромат горшков для рассады, который у меня всегда будет ассоциироваться с ней. Пригибаясь, вглядываясь, выкрикивая ее имя, я с удивлением обнаружил метлу, прислоненную в дальнем углу комнаты. Я несколько раз помахал ею в порядке эксперимента, хотя было очевидно, что она использовалась только для простых бытовых целей. За главной комнатой была небольшая внутренняя уборная, а выше по лестнице – там, где фронтоны сужались, – ее скудно обставленная спальня. Я ожидал… не знаю, чего я ожидал… но окошко, казалось, забирало больше света, чем давало из-за завывающей бури, а кровать была коричневой, как тень в лесу. Подушки представляли собой чем-то набитые мешки. В воздухе витал густой аромат листьев. Она действительно спала здесь, наверху? Спала ли она вообще когда-нибудь? Длинное кожаное пальто, которое она часто надевала, висело в полумраке, как сброшенная шкура, а в очаге потрескивало, плясали языки пламени. Те самые очки лежали на старой коробке из-под апельсинов у кровати. Возможно, она и впрямь нуждалась в них для чтения…

– Подглядываешь, да?

Я резко обернулся.

– Я просто…

– Вижу, чем ты занимаешься. – Мистрис Саммертон стояла у меня за спиной.

– Извините. – Маленькая комната как будто закружилась. – Мне следовало подождать снаружи.

– В такую погоду? Я понимаю – кому бы не было любопытно? Но ко мне иногда приходят мальчишки, незваные гости. – Она взмахнула рукой. – Как ты, наверное, сам понимаешь, они беспокоят меня.

Я последовал за ней обратно вниз по лестнице. Она прогрела примус и поставила воду на огонь.

– Вы знаете, что будет завтра?

Она сухо усмехнулась и помешала в котелке.

– Конечно. Середина лета.

Когда мистрис Саммертон подавала мне игрушечную чашку с блюдцем, над которыми курился пар, я осознал, что она выглядит постаревшей. Без шляпы череп отчетливо виднелся под редкими седыми волосами; кожа была натянутой, сухой. Не женщина, а живой скелет. Я потягивал обжигающую жидкость, а она смотрела на меня своими странными яркими глазами. Налетел ветер. Мое плетеное кресло заскрипело.

– Дело такое, – сказал я, – многие твердят, что завтра закончится Нынешний век. Не потому, что так хотят гильдии, а потому, что этого хочет народ. И вы знаете, как все началось – здесь, на выставке. В общем, я подумал о том, что вас надо предупредить – завтра может кое-что случиться и, возможно, оставаться тут будет не слишком безопасно.

– «Слишком безопасно», м-м? Что бы это значило…

– Вы понимаете, о чем я.

– Завтра я никуда не пойду, – фыркнула она. – Как только погода наладится, придется помимо всего прочего спасать множество растений. Один мой парник уже снесло целиком. – Снаружи ветер завыл необычайно громко. Несмотря на жару, пейзаж за окном был белым и зимним. – Так что, думаю, я останусь, – если ты не возражаешь, Роберт, – невзирая на возможную смену веков.

Ее смех был похож на треск хвороста.

– Впрочем, да. Я действительно понимаю, о чем речь, и я тронута, что ты подумал обо мне, когда есть так много других дел, которыми ты мог бы заняться. – Она встала, нашла свою трубку с остатками недокуренного табака и затянулась. – Но мне тоже нужно работать. Я должна продавать свои драгоценные цветы. Как думаешь, с какой стати Гильдия собирателей разрешает мне жить здесь, пусть место и заброшенное? Ты, например, понятия не имеешь, чего мне стоит содержать Аннализу, или Анну, как бы она себя теперь ни называла, в той манере, к которой она привыкла. Впрочем, нет, можешь и понимать кое-что, раз уж вращаешься в той же компании… – Она перевернула несколько жестянок в поисках табака. – Знаешь, раньше у меня были сбережения. Но больше нет. Они все исчезли, хотя я ничего не тратила. Ума не приложу, что случилось с деньгами.

Когда мой чай был выпит, я последовал за ней в сад. Я еще ни разу не видел ее в таком настроении.

– Взгляни-ка. – Аккуратные клумбы расплющились под ветром, безумно колыхаясь. – Столько трудов. Столько усилий…

– Все равно красиво.

– Ты сейчас скажешь, что мне следует гордиться?

– А разве нет?

– Оно не мое, чтобы им гордиться. – Она все еще была с непокрытой головой и в болтающемся на талии фартуке из мешковины. – У меня ничего нет.

– Вы встречались с другом Анны, вышмастером Джорджем Суэйлклиффом?

– Как Анна могла познакомить меня с кем-то с таким именем? Впрочем, он принял бы меня за ее гипотетическую ужасную тетку – если, конечно, не принято считать, что она уже умерла.

– Джордж добрый и порядочный человек. Он не такой, как все остальные.

– А Анна?

Я покачал головой. Я подумал, что у мистрис Саммертон слезящиеся карие глаза, как у собаки… и попытался выкинуть мысль из головы.

– Анна уникальна. И Джордж видит в ней нечто особенное. И он тоже осознал необходимость перемен. Он испытывает глубокое сочувствие к угнетенным…

Еще один горький смешок.

– Что ж, возможно, ему и впрямь следует прийти, встретиться со мной.

Мы вышли на аллею роз. Кусты гнулись и шуршали на воющем ветру.

– Все эти разговоры о переменах, – сказала она, – мне-то от них какой прок?

Из какого-то кармана мистрис Саммертон достала будто бы тот же секатор, который держала в руке, когда открыла моей матери дверь Редхауса. Я смотрел, как она хватала раскачивающиеся ветки и чикала; нелюдь с руками-прутиками, в развевающейся, словно дым, одежде, с мелькающим изредка клеймом в виде креста и буквы «П» на узенькой груди.

– Что бы ни случилось завтра, Роберт, забудь обо мне. И попытайся отпустить Анну – ту ее часть, за которую ты держишься. Она могла бы стать кем угодно – возможно, даже тем чудесным созданием, о котором ты мечтаешь и которым я явно не являюсь. Но она не стала.

На мгновение ветер стих. Во внезапной резкой вспышке солнечного света проступили белые холмы, колоссальные развалины Края Света, река и Лондон.

– Посмотри на это место… – она взмахнула секатором. – Видно, кому принадлежит этот мир – определенно не таким, как я, невзирая ни на какие революции. В том доме в Оксфорде, будучи юной и глупой, я грезила о мире за стенами, где будет много подобных мне. Похожих, но куда более могущественных. Я свято верила, что однажды – может, завтра – ворота распахнутся, я вырвусь наружу, и мир превзойдет все мои ожидания. В нем все, включая деревья и даже облака, обретет форму, сообразную моим желаниям.

«И люди склонятся передо мной… в это я тоже верила, даже когда металась в бреду и лязгала зубами…»

– Но все, кого я когда-либо видела из своих предполагаемых соплеменников, – это существа вроде бедного мистера Снайта, которые наряжаются и пляшут под вашу, людскую дудку, как ручные обезьяны, и печальные чудовища в местах вроде Сент-Блейтса, которые даже собственное имя забыли. И все же, полагаю, нам всем нужны сказки… – Щелчок секатора. – Держи. – Она протянула мне розу; темно-красную, с бархатными лепестками. – И пообещай, что завтра будешь осторожен.

Я попрощался с ней и сунул цветок в петлицу. Ветер завывал в пустых оконных проемах Края Света, направляя мою лодочку обратно к северному берегу. Темзу покрывала все та же искрящаяся пыль машинного льда, которая кружилась над крышами, порождала невероятные тени, похожие на цветные коврики, а людей превращала в странных арлекинов. Я остановился передохнуть на виадуке над сортировочной станцией Степни. На путях внизу было тихо и пусто; как будто день Середины лета уже наступил. Я вспомнил, как стоял на мосту гораздо меньшего размера, высчитывая момент, чтобы прыгнуть. Вот я здесь, накануне перемен, к которым стремился большую часть взрослой жизни – и по-прежнему размышляю, как бы сигануть в последний вагон уходящего поезда.

Затем ветер пронзительно завыл, и длинный серо-черный локомотив большого скорого поезда взревел подо мной, с грохотом вытаскивая свои вагоны стрелка за стрелкой на подъездные пути. Состав был нарядным, в синей ливрее[7]. Когда двери раздвинулись, а пандусы опустились, появился табун издающих тихое ржание лошадей, огромных, черных и почти таких же красивых, как единороги Сэди. Да уж, это был день странных зрелищ.

Шумные фонтаны в Большом Вестминстерском парке разбрасывали по брусчатке радуги из брызг. Рисклипы трепетали листвой. Вращались вхолостую двери, ведущие в вестибюли больших отелей. Когда я добрался до Кингсмита на окраине Уэстерли, здания несколько уменьшились в размерах, но не утратили величия. Только пронумерованные шнуры дверных звонков и легкая запущенность палисадников выдавали тот факт, что эти апартаменты были дальними родственниками многоквартирных домов Истерли. Я знал, что социальные различия здесь были так же сильны, как и во всей остальной Англии. В этом районе – с улицы можно было через окна увидеть комнаты с избытком или нехваткой мебели – жили не слишком состоятельные люди; те, кто находился на подъеме или переживал спад. Без пяти минут богачи Кингсмита цеплялись за фалды Норт-Сентрала и иногда отправлялись туда в наемных экипажах, не менее роскошных, чем те, которыми владели хозяева особняков, а после приемов и балов в целях экономии возвращались домой пешком. Здесь же – на чердаках, среди неуютных скоплений труб – обитали художники и интеллектуалы, блиставшие в салонах многих вельграндмистрис. На Стоунли-роуд, в апартаментах из спальни и гостиной, за арендную плату, которая позволила бы выкупить половину квартир в доходном доме на Трипп-стрит на год, жила Анна Уинтерс, гильдмистрис неведомой гильдии. А неподалеку, за углом и магазином велосипедов, жил вышмастер Джордж Суэйлклифф.

Я уставился на фасад, покрытый штукатуркой с каменной крошкой, и окно комнаты Анны на третьем этаже. Я заходил так далеко и раньше, но раз уж грядут перемены, пора сделать еще один шаг. И все же я понятия не имел, как поступлю, что ей скажу, когда распахнул зеленые деревянные ворота и дернул за шнурок звонка рядом с ее именем. Задребезжало на сильном ветру незакрепленное синее стекло входной двери. Затем она приоткрылась, и на меня уставилась соседка в протертых до дыр тапочках, кутаясь в некогда дорогую шаль.

– Вы не тот гильдеец, который…

– Прошу прощения?

– О… – Она отмахнулась. – Просто кое-кто спрашивал об Анне. Ее все равно нет дома. Поищите в ассоциации за углом.

Ассоциация оказалась дешевой пристройкой к уродливой церкви. На доске объявлений перед входом развевались афиши отмененных любительских концертов и вечеров, посвященных игре в вист, а внутри было душно и темно. Какое-то время я почти ничего не видел, но в конце концов разглядел, что там сколачивают и разрисовывают транспаранты. И Джордж был повсюду, подбадривая и надзирая за странной смесью гильдейских вдов, вышмастеров на пенсии, их шепелявящих дочерей и сыновей. При встрече он восторженно меня приобнял и тотчас же отправил шлифовать грозящие занозами края квадратных фанерных заготовок. Я озирался в сумеречной суете, искал Анну. Я все еще не знал, стоит ли радоваться или впадать в уныние из-за того, что люди, которые даже из кружек со сбитой эмалью пьют чай, оттопырив мизинец, тоже хотят для Англии перемен. Разве мог у нас быть общий Новый век? С воплощенными мечтами Джорджа о вручную расписанных тканях, мастерски сделанных комодах, народных танцах на деревенской лужайке? Так или иначе, я отыскал Анну в уголке, возле кое-как сколоченной сцены, где она усердно шила цветное знамя, соединяя струящиеся с колен полосы ткани. Даже в этом невзрачном месте, где двери хлопали на ветру, а люди натыкались друг на друга, изображая, что заняты неотложными делами, на нее из-за спины, из окошка с проволочной сеткой, падал иной свет. Нездешний, холодный, геральдический. Игла нырнула и вынырнула. Блестящая нить и волосы Анны были того же цвета, что и золото на ткани. Я ощутил приятную боль в груди, полируя грубое дерево. Мог бы целую вечность заниматься этой милой ерундой и наблюдать. Это, подумал я, подлинная Анна Уинтерс. Она – лицо в окне промчавшегося поезда. Она – голос, раздающийся в комнате рядом, где нет ни души. В ней таится множество загадок, и даже когда стоишь рядом или, притаившись за грохочущими мусорными баками, таращишься в окно ее комнаты, секрет остается секретом.

Она подняла глаза, скорчила досадливую гримасу и поманила меня.

– Ты не мог бы мне помочь, Робби?

Знамя, сшитое из множества полос, было тонким и скользким. Оно взвивалось от горячих сквозняков, которые проникали в зал всякий раз, когда кто-то открывал двери.

– Подержи, пока я завяжу узел.

Рисунок оказался сложным, его трудно было разглядеть среди складок.

– С этим материалом так сложно работать, даже когда основная часть уже готова.

– Это все ты сделала?

Она слегка кивнула, на лице отразились разом насмешка и всезнайство. «А кто же еще, Робби». В конце концов, она была Анной Уинтерс, способной преуспеть в чем угодно, от игры на фортепиано и танцев до этого, и все же никогда не кичилась своими достижениями. Снаружи продолжалась песчаная буря. Но мы с ней был в самом центре, где царила тишина. От изящных рук Анны по чудесной ткани разливалось спокойствие.

– Ты был у Мисси?

Я посмотрел на нее чуть более настороженно.

– Как ты догадалась?

– Цветок. – Ее пальцы коснулись моего лацкана, и я увидел, что роза мистрис Саммертон покрыта искрящейся росой из машинного льда. – Но я рада, что ты навестил ее сегодня. Она сидит там совсем одна – и, кстати, за такие слова мне бы здорово от нее влетело. Мне следовало бы ездить туда чаще. Совесть мучает, что я так не поступаю. – Она понизила голос, когда Джордж промчался мимо, проверяя, как идут дела. – Но ты же понимаешь, мне трудно.

Анна, объятая умиротворяющим сиянием, продолжала трудиться. Ткань скользила в моих пальцах. Игла взмыла ввысь и вонзилась снова.

– Вроде бы понимаю, – проговорил я в конце концов.

– Что понимаешь? – Она подняла на меня взгляд; качнулись серебряные серьги-подвески.

– Почему ты живешь так, как живешь.

Она улыбнулась, кивнула и продолжила шить. Анна Уинтерс была здесь просто потому, что именно этим занимались сегодня люди ее круга в Кингсмите, и потому, что она хотела оказать поддержку своему другу Джорджу и, возможно, даже мне и всем остальным гражданам, которые так упорно боролись за перемены в Истерли. Верила она в Новый век или не верила, неважно. Она была Анной Уинтерс, питалась человеческими эмоциями и потому старалась делать людей счастливыми, как меня в этот самый момент. Игла скользнула вниз, а потом вверх. Знамя развернулось у нее на коленях, низринулось водопадом, растеклось прекрасными лужами, и движения, сопровождавшие его появление на свет, были такими успокаивающими, что я почувствовал, будто меня самого собирают по кусочкам, чинят, делают целым.

– Как думаешь, что произойдет? – спросил я.

Она ненадолго оторвалась от шитья.

– Я не знаю. – Подняла на меня взгляд. Ее зеленые глаза затуманились, затем просветлели. «Столько разговоров о переменах, а какая в них польза для меня?» – вспомнилось мне ворчание мистрис Саммертон. Анна же была такой чудесной, безмятежной и хладнокровной. – А ты?

Я покачал головой.

– Послушай, Анна…

– Собираешься сказать, чтобы я соблюдала осторожность? Сегодня все только об этом и говорят.

Я улыбнулся.

– А вот я беспокоюсь о тебе, – продолжила она. – И о Джордже. И обо всех таких, как вы двое, что, похоже, прямо сейчас означает львиную долю Лондона. Надежды так хрупки, они могут ранить, когда разобьются. – Игла в последний раз нырнула. Анна сжала нитку зубами и потянула. На ее нижней губе на миг образовалась глубокая вмятина, которую мне очень хотелось разгладить. – Итак. – Она встала, окруженная шуршанием ткани. – Пора. Держи за этот конец, ладно?

Ткань расстилалась между мною и Анной, пока мы шли в разные стороны маленького кингсмитского зала. Прозвучали разрозненные аплодисменты и, словно взрывы петард, охи и ахи: мы развернули огромное, длинное полотнище – темно-синее с вкраплениями красновато-коричневого, с вышивкой золотым и серебряным шнурком. Оно мерцало и трепетало на сквозняках, как те воздушные змеи на Кайт-хиллз, готовое влететь в Новый век. Я рассчитывал увидеть какую-то картинку или лозунг, но на развевающемся знамени Анны были только абстрактные золотые завитки. Как будто комета, рассекающая ночное небо. Или очертания далеких гор, заклинания неведомой гильдии, детские лица. Яркие, манящие цвета каждому демонстрировали образ, в котором он нуждался. Я понял, что Анна благодаря своему уникальному образу мыслей уловила саму суть и дух грядущего дня Середины лета.

Чуть позже я покинул зал и отправился обратно, пешком через весь Лондон. Солнце садилось. Черно-оранжевые вихри кружились, разбиваясь о стены, огораживающие дворы. Завтра что-то произойдет. Теперь это не навязчивая идея, а истина. Но что именно? И как? Струйка пота побежала по моей спине. К этому моменту я уже свернул с Докси-стрит неподалеку от Ашингтона и шел по торговому ряду, где в лавках с выпуклыми витринами продавали птицу и сыр. В такой час они были закрыты – вероятно, как и на протяжении всего дня, – и на улице ничто не шевелилось. В кои-то веки я почувствовал себя совершенно одиноким на лондонской улице. Чем усерднее солнце пряталось под вуалью, тем сильнее выползали тени из-под карнизов. Они тянулись к моей одежде дымчатыми пальцами и отступали с безумными ликующими возгласами. Когда я нырнул в проулок, чтобы срезать путь, пришлось перебороть дурацкое желание оглянуться или пуститься бежать. Ветер перевернул мусорные баки и с грохотом мотал туда-сюда, раскидывая грязное содержимое. Пробираясь через этот бардак, я почувствовал, что больше не одинок в переулке. Развернулся, желая взглянуть преследователю в глаза, и со странным триумфом узрел силуэт, и впрямь стоявший позади меня, среди разбросанных жестянок, изливающих прогорклый жир. Гильдеец. В черном. В плаще. Ни шляпы, ни капюшона, и все-таки я не мог рассмотреть его лицо, хотя знал, что он вперил в меня взгляд, и в этом взгляде сочетались веселье, всезнайство и алчность хищника. Он стоял в жарких сумерках вонючего переулка, излучая тошнотворное, иссушающее самодовольство от того, что знал все, чего я никогда не узнаю.

– Кто ты? – прошептал я, не сумев закричать. – Чего ты хочешь?

Поплелся, обходя кувыркающиеся, лязгающие мусорные баки, обратно к нему: невзирая на страх, я должен был во всем разобраться, а прочее не имело значения.

– Зачем ты все это устроил? Просто скажи мне. Просто…

Тут грянул по-настоящему сильный порыв ветра, и я поскользнулся на гниющем картоне. Когда я восстановил равновесие, шаря руками по стене, от загадочного темного гильдейца остался лишь завиток машинного льда посреди лондонского мусора.

VI

«Вставай, Роберт! Уже позднее утро».

Я с трудом открыл глаза и увидел покрытый пятнами потолок своей комнаты в доходном доме. Это был день Середины лета, и ветер стих, а ночью шел дождь, беспокойно вторгаясь в мои сны. Сол пел этажом ниже, умываясь над тазиком, и голос Мод на этот раз звучал бодро и жизнерадостно, когда она неуклюже топала, неся перед собой растущий живот. Наконец-то ее недомогание пошло на убыль. Она расцвела во время беременности и ела столько, что хватило бы на двойню, как весело сказал Сол.

Снаружи лед, принесенный ветром с холмов Конца Света, под ночным дождем превратился в слой лака. Весь мир казался до невозможности четким и ясным. На Шип-стрит мы присоединились к Блиссенхоку и оставили Мод присматривать за Черной Люси, готовясь к последнему в истории выпуску «Новой зари». Затем, взявшись за руки, сомкнув ряды, мы направились на запад. К тому времени, как миновали Ашингтон, толпа стала такой большой, что хлынула рекой по краям Докси-стрит. Слухи распространялись безудержно, то отбрасывая нас назад, то подталкивая вперед. Двенадцать требований уже выполнены! Денежная система изменена! С нами были проститутки в своих самых веселых лохмотьях. А еще гробовщики в черных цилиндрах. И звероделы из малой гильдии с фамильярами на плечах; миниатюрные пушистые граждане, щебечущие и размахивающие крошечными флажками.

Я никогда не совершал такой прогулки к Норт-Сентралу. Халлам-тауэр, как всегда, сверкала манящей черной звездой. Мы покинули Чипсайд и направились вдоль бульвара Вагстаффа, где террасами из розового италийского камня вырастал величайший из всех гильдейских дворцов. Но Богиня Милосердия, которая взобралась на главный шпиль Чертогов механистов, каким-то образом обзавелась шляпой и шарфом. Даже она сегодня была гражданкой, и солнечный свет кружился вокруг нее, взлетая вместе с криками гильдейцев всех мастей и заставляя сверкать огромный купол Капеллы шахтеров, где, по слухам, катакомбы были из резного и отполированного угля. Но то было не время для старых домыслов. Эти высокие ворота, эти обитые гвоздями деревянные двери, скоро все они распахнутся. Это Середина лета, которое положит конец всем Серединам лета. Это конец Третьего века.

В эту Середину лета ярмарку в Большом Вестминстерском парке не проводили. По мере того как толпы людей стекались со всех концов Лондона, случились первые проблески разочарования. В конце концов когда откроются гильдейские врата, будут приняты Двенадцать требований и официально сменится Век… что делать с оставшейся частью дня? Но рисклипы с шишковатой корой и звенящими, как стекло, листьями, если вдуматься, прекрасно подходили для лазания. А эти невероятные клумбы, фонарницы и луноплющ – конечно, из них можно было нарвать букеты. Гильдмистрис из Уайтчепела дефилировали с броскими пучками лепестков и листьев в волосах, танцевали и целовали незнакомцев, опьяненные всего лишь неистовым своеобразием дня. Эти грохочущие фонтаны, в них можно купаться! Давно надо было попробовать, и потом еще раз прийти. Вскоре голые дети и многие из тех, кто был достаточно взрослым, чтобы понимать, что к чему, уже резвились среди дельфинов, испускающих струи воды.

Повсюду были знамена. Плакаты. Флаги гильдейских ассоциаций. Я искал сверкающее сине-золотое творение Анны, но Сол схватил меня за рукав. Пришло время собраться с Блиссенхоком у ворот Гильдии разнорабочих, куда притащат огромные ящики с нашей петицией. Был полдень. Зазвенели колокола и часы. Заводные бронзовые фигуры появились из своих дверей высоко на башнях гильдейских анклавов. Двенадцать требований в двенадцать часов. Идеальный расклад. Каждый в толпе вновь ощутил, что у нас единая цель.

Звон всех часов и колоколов отчетливо разносился в волшебном воздухе по всему Лондону. Наступление Нового века, золотого, как этот солнечный свет. Толпа отступила от перил с серебряными наконечниками и ворот Гильдии разнорабочих, как это делает волна за мгновение до того, как удариться о берег, затем снова двинулась вперед. Покрытое копотью здание за гравийным тротуаром и удлиненными статуями было не самым изящным из великих гильдейских дворцов, но, безусловно, одним из самых больших. Я был почти в первых рядах толпы, когда затих последний удар полудня, и казалось, что каждая душа в Англии ждала, что что-то произойдет.

Когда это случилось, звук раздался у нас за спиной, и сначала мы услышали его как удивленный, восхищенный рев моря, доносящийся откуда-то издалека, – и все вытянули шеи, чтобы получше увидеть происходящее. Сперва никто ничего не понял. Затем цветовая рябь пробежала над флагами, транспарантами и белыми деревьями. Краски сгустились, заполнив уголок неба. Они были пестрыми, переменчивыми, невероятно красивыми. Казалось, знамя Анны выросло и взмыло в воздух, но прошло немало времени, прежде чем те из нас, кто был впереди толпы, смогли понять, что на самом деле представляет собой эта расползающаяся радуга. Когда нам это удалось, мы присоединились к аплодисментам и рассмеялись, а новое творение издавна всеми пренебрегаемого отделения Гильдии звероделов, занимавшегося членистоногими, взмыло в воздух. Бабочки, как и обещали, были огромными, сине-красно-золотыми. И в момент их освобождения, в этом великолепном вздохе красок, уникальный день Середины лета наконец-то обрел название. В учебниках истории, в песнях, которые матери пели над колыбельками, на мемориальных досках, которые, как мы были уверены, скоро появятся на этом самом тротуаре, где все сейчас стояли, этот день навсегда останется Днем бабочек.

Существа рассеялись над Лондоном с тихим шорохом крыльев. Небо вновь сделалось голубым. Одобрительные возгласы прекратились, на наших лицах остались радостные улыбки, а с ними вновь всколыхнулось предвкушение. Наши взгляды опять устремились в сторону огромных ворот Гильдии разнорабочих, и в первые минуты тишины первого дня наконец-то случилось то, о чем мы так долго мечтали, но считали невозможным, хороня в глубине души тупую боль. Со скрипом и содроганием, проблеском бронзы и скрежетом какого-то тайного механизма гильдейские ворота начали открываться. Толпа умолкла, охваченная благоговением. Если не считать криков младенцев и капризных вопросов детей постарше, если забыть про шипение и грохот фонтанов, а также про тихое позвякивание рисклип в Большом Вестминстерском парке, воцарилась глубокая тишина. В этот момент Дня бабочек радостные крики были бы неправильными. Мы хотели знать. Мы хотели видеть. И вот новый звук раздался из-за гильдейских ворот, из-за крыльев большого приземистого здания. Это был стук копыт.

Они возникли, блистая шлемами и нагрудниками, покачивая малиновыми плюмажами – кавалеристы верхом на сотнях прекрасных вороных лошадей, которых я вчера мельком увидел на сортировочной станции Степни. Два потока, изливаясь с обеих сторон гильдейского дворца, соединялись, со звоном проходили через ворота и растекались двойной линией поодаль от ограды. Вновь воцарилась тишина. Я понял, что сейчас произойдет. Капитан с особенно крупным красно-белым плюмажем на шлеме уже спешивался. Теперь он выступит вперед, и пред лицом этой угрозы применения силы вскоре возникнет делегация граждан. Они пойдут вперед, и врата гильдии закроются за ними, а остальные будут ждать. Там, внутри огромного, хаотичного здания, все обсудят и придут к согласию. Больше не будет Двенадцати требований, а также десяти, восьми или шести. И Устаревший век продолжится. Тем не менее, даже я вынужден был признать, что поступок капитана кавалерии был храбрым – спешиться, в одиночку подойти к огромной толпе. Даже с плюмажем и саблей в ножнах он выглядел маленьким и почти ничтожным.

– Есть ли здесь кто-нибудь… – Он остановился. – Я лишь прошу, чтобы…

Тогда-то в него и запустили первым камнем.

В День бабочек мы видели многое – в основном кровь, смятение, неразбериху. Возможно, истинные свидетели случившегося узрели меньше того множества людей, которые позже заявили, что были там. Отрубленные конечности. Топот копыт. Свирепые злопсы. Или тот храбрый капитан, которого толпа сбила с ног и поглотила. Что касается меня, то под мощным натиском людских масс моей главной заботой было не оказаться растоптанным. Я не сопротивлялся, когда меня оттеснили обратно к фонтанам Преттлуэлла; там, по крайней мере, могла найтись опора понадежнее вероломного тротуара. Я совсем потерял из виду Сола, Блиссенхока и прочих знакомых. Затем раздался голос, который был мне известен. Вышмастер Джордж вскарабкался на вершину одного из фонтанов. Отделился от бурлящей массы тел, хлынувших в воду через мраморное ограждение, и встал высоко над покрытыми пеной русалками. Он кричал и размахивал руками, окруженный ниспадающими обрывками знамени Анны, которое теряло краску и как будто истекало алой кровью.

– Граждане! – Вышмастер Джордж балансировал на мраморном куполе на вершине фонтана. – Граждане! – Он едва не поскользнулся. – Мы не должны терять надежду…

Но прочие его слова заглушил шум воды и хор голосов. «Он один из них… Он не наш…» Самым неприятным свойством голоса Джорджа, помимо его звучной аристократичности, было то, что он удивительным образом походил на голос капитана кавалерии, который вышел к толпе несколько минут назад. И красная краска струилась со знамени Анны по мрамору. Вышмастер Джордж выглядел обагренным кровью невинных. Он посмотрел на нас сверху вниз и улыбнулся той всезнающей, слегка покровительственной улыбкой, какая бывает лишь у гильдейцев высокого ранга, отбросил с лица мокрую прядь редеющих волос. «Хватайте его… Ублюдок… Держите…» Кто-то начал карабкаться к нему по мокрым скульптурам. Вышмастер Джордж поскользнулся, упал и скрылся из вида.

«ГДЕ ДЖОРДЖ?!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Я пытался перейти фонтан вброд, когда раздался крик. Я обернулся, но вокруг кишели люди, и мне не удалось понять, кто кричит. Затем все повторилось, и в тот же миг я оказался во власти отчаянной тревоги, ибо поскользнулся, и грязная, бурлящая от множества ног вода ринулась навстречу. Я погрузился с головой. На меня наступили. Когда же мне наконец удалось приподняться, задыхаясь и отплевываясь, под взвихренной поверхностью проступило женское лицо – серое, как изысканный мрамор, с распахнутыми глазами и посиневшими губами, над которыми колыхалась вуаль из крови и рвоты. Я не видел никого из предполагаемого множества павших от мечей кавалеристов или челюстей злопсов в День бабочек, но видел нескольких утонувших в этих жутких фонтанах. Задыхаясь, я пробивался через бурлящую воду в том направлении, где исчез Джордж. Меня окружали уже не индивиды, а то, во что превращаются люди, когда толпой овладевает хаос.

«ГДЕ ДЖОРДЖ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Голос перешел в рык, полный леденящего душу ужаса. Казалось, толпившиеся вокруг тоже что-то почувствовали. Они отпрянули; меня чуть не сбили с ног и ударили по ребрам, пытаясь убраться подальше. «ГДЕ ДЖОРДЖ!!!» Затем я увидел, что это Анна, проталкивающаяся сквозь толпу. Но не та Анна, которую я повстречал вчера в той ассоциации, и не та, какой я ее знал до того. Она промокла насквозь, как и я, и та же самая краска, в которой испачкался Джордж, испортила ее одежду, а волосы были черными, прямыми и сочились красным. Но посреди обезумевшей, ревущей орды в ней проявилось больше странных свойств. Обжигающая сила глаз, в которые было больно смотреть, и рев голоса внутри моего черепа – это, невзирая на происходящий вокруг ужас, заставляло людей отшатываться. Существо передо мною одновременно было и не было Анной Уинтерс, и я испугался, узрев ее такой.

«ГДЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Затем она меня увидела, и белое от ярости лицо озарила искра узнавания, на миг вновь сделав Анну нормальной, обычной.

– Робби… ты должен помочь мне найти Джорджа. Ты должен!..

Она сжала мою руку. Ее собственная была холоднее мрамора – ледяная, как тот утонувший лик. Анна вызывала у меня страх, превосходящий все, что я испытал на протяжении жуткого дня. Думаю, в ужасе я мог бы даже попытаться ее оттолкнуть. А толпа продолжала меня обтекать, и напор не ослабевал. «ПОЖАЛУЙСТА!..» Хватка Анны ослабла в тот самый миг, когда я уже не мог пересиливать свое отвращение, и меня унесло прочь.

День бабочек; название выбрали безупречно. Что-то яркое и хрупкое, взмывающее к солнцу и живущее считаные часы. Я увидел одно из существ прилипшим к витрине магазина, когда брел мимо разрушенных фасадов Оксфорд-роуд, зовя Джорджа, Анну, Сола и Блиссенхока, ища любое знакомое лицо. Бабочка еще трепыхалась, но не могла отлепиться от пятна крови и волос. И я продолжал слышать лай злопсов, отдаленный топот копыт, падение и звон бьющегося стекла. Огромный ухмыляющийся медведь возник передо мной, и я отпрянул, но это была всего лишь пожилая женщина, несущая украденный ковер.

– Отвали, гражданин, – огрызнулась она.

Это был День бабочек, и магазины, возможно, опустели, но врата гильдий устояли и никаких уступок сделано не было. Дряхлый Третий век продолжится. Ничто никогда не изменится.

Здания горели. Улицы заволокло дымом. Наступило что-то вроде ночи, хотя небо оставалось ярким и жарким. Куда бы он ни пошел, что бы с ним ни случилось, вышмастер Джордж исчез без следа. Я вернулся в Истерли вскоре после полуночи вместе со множеством ходячих раненых, грозными детскими бандами, плачущими взрослыми мужчинами. Здесь тоже полыхали пожары, и над всем царил смрад горелой резины. В Чипсайде я прошел мимо злопса, которого поймали и распяли на фонарном столбе. Я видел отрубленную руку в канаве сразу за Тайдсмитом. Толпа избивала какого-то бедолагу на окраине Хаундсфлита, а я пошел дальше и не вмешался. Все та же серая, грязная пелена поражения окутала все вокруг, но, если не считать дыма, Ашингтон не изменился; кое-где даже остались уличные украшения в честь дня Середины лета. В квартире я не обнаружил никаких признаков Сола или Мод, да и Блиссенхока тоже, поэтому побрел на Шип-стрит, где, судя по всему, бедная Мод вместе с Черной Люси все еще ждала новостей о смене веков.

Дверь в нашу типографию висела под странным углом. Я замер, но затем с облегчением услышал голос Сола. Однако в сером свете и дыму подвал выглядел почти неузнаваемым. Вонь разлитых растворителей. Влажные потеки эфирированных чернил на стенах и потолке.

– Сол? Сол? С тобой все в порядке?

– Я в порядке, Робби. Я-то в порядке…

Я пробрался сквозь беспорядок и увидел смутные очертания его лица за тем, что осталось от Черной Люси. Мод была рядом – свернулась калачиком и всхлипывала, засунув руки между ног. Она съежилась и тихонько вскрикнула, когда увидела меня.

– Все в порядке. – Сол погладил ее по волосам. – Это всего лишь Робби.

VII

Мод выжила, но ее ребенок – нет. Выжил и вышмастер Джордж, хотя я лишь некоторое время спустя узнал, что с ним случилось в День бабочек. Усталый дряхлый Третий век ковылял дальше, черствый, злой и страдающий артритом, и было сделано много бессмысленных заявлений. После долгого раннего лета надежд и приготовлений в том году рано наступила осень. Она прокралась в Лондон, как старая псина, запущенная и вонючая, в колтунах, пропитавшихся грязью и кровью, истлевшими надеждами, мерзостью болезней.

Физическая сила или моральная? Спор утратил всякий смысл. Идея благотворных изменений в обществе была хрупкой, пылкой мечтой летней ночи, растаявшей с приходом нового дня, чей безжалостный свет вызывает боль и холодный пот. Мы перенесли то немногое, что осталось от типографии, в сарай за скотобойней, но больше не называли газету «Новой зарей». На самом деле у нее не было определенного названия, и это вообще была не газета, а пестрая и нерегулярно издаваемая серия однополосных разглагольствований, призывов к борьбе, инструкций о том, как сделать оружие из обычных бытовых материалов и приспособлений, доступных почти любому гильдейцу. Парафин в бутылке, заткнутой тряпкой. Заточенный шип лестничных перил. Простые заклинания, способные испортить какой-нибудь механизм. Сол с огромным удовольствием рисовал иллюстрации. Мы переехали из наших комнат на верхнем этаже доходного дома на Трипп-стрит в жилье поменьше, недалеко, не столько из-за страха, сколько потому, что Мод, которую все еще мучили боли, оказалась не в состоянии содержать ясли, да и в любом случае в Ашингтоне теперь было трудно вести такое дело; все женщины сидели дома. На этот раз Сол не потрудился изобразить на выкрашенных зеленой свинцовой краской стенах фризы с видами сельской местности. Большую часть времени он отсутствовал по делам, о которых ни я, ни Мод ничего не знали.

Узнав, что Джордж в безопасности, я выкинул из головы его, Анну и весь чопорный Уэстерли. Я вспомнил его нелепую выходку на фонтанах Преттлуэлла – призыв к оружию, чтобы делать гобелены получше и стулья ручной работы. Неудивительно, что на человека с таким выговором накинулись простые гильдейцы, объект его восхищения. И Джордж сберег свою шкуру – весьма типично для таких, как он. И Анна, Аннализа, Анна Уинтерс, кем бы и чем она ни была… то, что я узрел, когда ее вопль раздался в моей голове, перекрывая рев толпы, было чуждым, невозможным, странным. Нынешний век – средоточие фальши, и она была ее частью. Что касается Сэди, ее гильдии, ее отца-вельграндмастера, их огромных особняков и этого нелепого брака, то чары больше на меня не действовали. Все они были по-своему ответственны за черных коней, сверкающие сабли, крики и лица утопленников. Она даже написала мне раз или два, но я лишь скользнул взглядом по смехотворно длинным телеграммам, которые были по карману только ей. Они были полны восклицательных знаков и подчеркиваний – такое я привык ожидать от подобных Сэди, – а также привычными благовидными заявлениями, дескать, потрясена и совершенно невиновна.

Тысячи плакатов с Двенадцатью требованиями соскользнули со стен и сгнили в сточных канавах. Но над улицами и домами телеграфы по-прежнему горели желчным светом. Нынешний век был словно больной при смерти, который веселеет и пускается в пляс, хотя жизнь покидает его. Скелет, каркас или нечто иное, поддерживавшее эту страну в рабочем состоянии, жутким образом проглядывало сквозь истончившуюся плоть, под которой некогда скрывалось целиком, однако уродливая мощь осталась прежней. Я возненавидел деньги больше всего на свете. Казалось, деньги – как их наличие, так и их отсутствие – лежали в основе того, что следовало винить в неправильности Нынешнего века. Какая-нибудь гильдмистрис могла так исхудать, что края фартука сойдутся на спине, превратиться в тролля и встретить жуткую смерть, но ужас бедности и возносящие над толпой привилегии богатства никуда не девались. Я снова подумал о тех стремящихся в бесконечность расчетах, которые мельком увидел внутри числобусов в Уолкот-хаусе. Что-то было не так, что-то в Нынешнем веке, не желавшем закончиться, было настолько лживым, что у меня чесались кулаки, я хотел драться, но был слаб, слаб, слаб…

Доки Тайдсмита стали опасным местом даже для невинных расспросов о том, как добраться до того или иного причала. Тех немногих, кто был готов нарушить правила своих гильдий, ждали невообразимые деньжищи. Корабли приходили и уходили по ночам. Грузы исчезали без остатка. Тела обманутых плавали в застоявшихся водах. Мошенничества, подобные тому, которое мы с Солом невинно помогли совершить на том акцизном складе, полном ящиков с чаем, ушли в прошлое. А «Блаженная дева» лежала на заброшенной пустоши, утопая в речном иле. От нее мало что осталось. Табличка с названием на корме, все еще слабо эфирированная, излучавшая черноту, и реи с обвисшими зелеными лохмотьями сгнивших парусов говорили о том, что когда-то «Дева» была красивым судном. Затем был сам грандмастер Боудли-Смарт, чье лицо я мельком увидел сквозь дождь в роскошной личной карете и который, как выяснилось, жил к северу от Оксфорд-роуд, в удобной близости от Большого Вестминстерского парка, где кровь смыли с дорожек, а дерн уложили заново, так что дамы вроде его жены, в огромных шляпах и невероятных нарядах, могли выгуливать необыкновенных песиков под журчание фонтанов Преттлуэлла, в то время как позади следовала горничная с совком.

Как же Боудли-Смарты этого добились? В чем секрет? Они жили в облицованном синей плиткой особняке под названием «Фредериксвилль» на Фицрой-стрит – на самом деле это был один из типичных для Норт-Сентрала вычурных кварталов, расположенных вокруг небольшого огороженного частного сада, куда никто, кроме ухаживающих за ним садовников, не удосуживался войти. Ночью я стоял там под деревьями, с которых сочилась влага, и наблюдал за тем, как Боудли-Смарты приезжают и уезжают. Я никогда раньше не изучал жизнь таких людей, и больше всего меня поразило то, сколько персон требовалось для удовлетворения их потребностей. Толстосумы, купающиеся в деньгах гильдейцы высокого ранга, разве что не лопались от неуемной жадности. Задолго до рассвета в особняк приезжали телеги с товарами мясников, пекарей и молочников, а также продуктами нескольких бакалейных лавок прямиком из Ковент-Гардена. Затем приходили прачки и горничные, которые не жили в доме, и разномастные поставщики бесконечных товаров и услуг, в основном загадочных для меня. Весь день они приходили и уходили, приходили и уходили… Складывалось впечатление, что Боудли-Смарты – не имеющие ни детей, ни родственников, живущие, не считая дурацкой собаки и слуг, в полном одиночестве, – попросту зачахнут, если каждые четверть часа, от рассвета до заката, их не будут подкармливать какой-нибудь вкуснятиной через заднее крыльцо. Пусть нахлынувшие волны недовольных гильдейцев и перебили серебристые витрины на Оксфорд-роуд, для Боудли-Смартов – чем бы они ни были – жизнь осталась слаще некуда.

Я наблюдал за грандмастером Боудли-Смартом, который каждое утро стоял перед своей входной дверью, нюхая воздух, как хорошее вино, даже если сгущался вонючий туман. Я следовал за его экипажем, пока он занимался своими делами, посещал конторы той или иной торговой компании и обедал в ресторанах, которые не нуждались в рекламе. В Тайдсмите он заключал сделки на причалах, у бьющихся волн, пожимал обвитые виноградными лозами руки крановщиков и обменивался шутками с носильщиками. Они были осторожны и уклончивы, когда я разговаривал с ними позже, но удалось узнать, что номинально он был членом Гильдии посредников и торговых агентов – организации, которая, несмотря на прекрасные башенки своего гильдейского дворца, была чем-то вроде витрины магазина, где новоиспеченные богачи могли купить желаемый статус. Он явно был докой по части купли-продажи, но оставалось досадным секретом, что конкретно покупалось и продавалось. Я поговорил с некоторыми слугами из Фредериксвилля в подвальной пивнушке, где собирались им подобные, но все, что я узнал – его звали Рональдом, а ее – Гермионой. Я даже рискнул пополнить число тел, которые плавали в затопленных сухих доках, пробравшись в контору докеров. Но нашел лишь бухгалтерские ведомости и еще несколько числобусов; изобилие цифр, деньги, деньги и опять деньги. Я ничуть не приблизился к точному пониманию того, кем был грандмастер Боудли-Смарт, помимо очевидного факта, что столкнулся с одним из той новой породы бизнесменов, которые сделали себя сами и достигли расцвета в конце Нынешнего века. Я даже усомнился в собственных воспоминаниях и начал гадать, не нахожусь ли во власти какой-то странной одержимости, действительно ли грандмастер Боудли-Смарт когда-либо был старшмастером Стропкоком из Брейсбриджа.

Как-то вечером я шел знакомой дорогой вокруг Большого Вестминстерского парка по направлению к Фицрой-стрит и голым деревьям частного сада, с которых капала вода; безработные гильдейцы собрались у жаровен на промозглых перекрестках и орали в тумане. Сияющие окна Фредериксвилля затмевали соседские, снаружи стояло несколько экипажей, рядом курили извозчики. Я мерз в своем укрытии и ждал. Несколько часов спустя входная дверь, наконец, открылась. Женщины, появившиеся в лучах цветного света, верещали и дрожали от холода, одетые в шляпки и меха. Очевидно, в особняке устроили пиршество, и мадам Боудли-Смарт, прощаясь с гостями, гудела, как туманный горн. Входная дверь почти закрылась, затем открылась снова, и последний гость-коротышка выбежал наружу, нервно огляделся по сторонам, а потом отправился пешком прочь, волоча за собой невероятно большой саквояж. Несомненно, это был мистер Снайт.

Мне пришлось крикнуть, чтобы он заметил меня по другую сторону Оксфорд-роуд, и подменыш прижался к заколоченной витрине магазина, прикрыл лицо полусогнутой рукой.

– О! Это вы… мастер Роберт!

Он расправил плечи и вытер каплю со своего длинного, странного носа.

– Что случилось с вашим извозчиком?

– По-прежнему ненадежен. Полагаете, дело не только в инфлюэнце?

Я взял саквояж мистера Снайта и понес; мы отправились дальше.

– Вы были в том доме? У Боудли-Смартов?

Он кивнул.

– Она многообещающая клиентка. В том смысле, что у нее есть друзья, э-э…

– Собратья-искатели?

– Именно. Нам сюда. Мерзкая ночка, да? До чего я рад вашему присутствию…

Я ожидал, что мы покинем Норт-Сентрал – возможно, свернем в Истерли или к старым деревянным зданиям, которые все еще ютились по всему Риверсайду, – но вместо этого мы повернули налево по Линден-авеню, направляясь прямо в роскошное сердце Гайды. Неподалеку стояла Халлам-тауэр, растворяясь в ночных облаках. Еще один поворот – и пейзаж сделался привычнее. Даже Норт-Сентрал нуждался в канализации и газгольдерах – особенно если учесть, сколько всего здесь потреблялось, – а также в машинном доме, регулирующем местные трамвайные пути; и, невзирая на попытки замаскировать все это под греческий храм, оно продолжало грохотать, дымиться и было вполне узнаваемым. Рядом находился склад, покрытый толстым слоем копоти. Арку главного входа наполовину заделали кирпичом – судя по виду грубой кладки, недавно.

Мистер Снайт некоторое время возился с ключами. Внутри было немного тише, хотя из машинного дома все равно доносился грохот. Подменыш зажег лампу и повел меня по грубым деревянным лестницам и коридорам, заставленным ящиками и мебелью в чехлах. Он объяснил, что здесь гильдейцы из Норт-Сентрала хранят вещи, которые не помещаются в домах. Запах, который я и раньше ощущал исходящим от него, сделался гораздо сильнее. По сути, пахло пылью, но с нотками полироли и выдохшихся камфорных шариков. Дойдя до перекрестка из скопища кроватных каркасов со столбиками, он подвел меня к двери, к которой было пришпилено какое-то объявление, пожелтелое и неразборчивое.

– Премного благодарен. Надеюсь, вы чуть-чуть задержитесь?..

Стены жилища, которое мистер Снайт обустроил в глубине склада, были выложены из упаковочных ящиков, а заполняла его вычурная, старая и уродливая мебель – как он объяснил, ненужные предметы обстановки, которые не забрали по истечении срока действия договоров хранения. Я чихнул от пыли.

– Взгляните-ка на эту медаль. – Он показал медную штуковину. – Мне ее подарил в день святого Варнавы вельграндмастер Пенфолд, который в то время считался вторым по значимости гильдейцем во всем государстве…

Затем он продемонстрировал серебряную табличку, дагеротип – единственный в альбоме – и гильдейскую медаль в богато украшенной и потертой бархатной коробочке. Даты восходили к началу Нынешнего века. Бам, бам, бам… Машинный дом снаружи наверняка работал всю ночь, производя энергию, необходимую для того, чтобы доставить последних заблудших обитателей Норт-Сентрала в их огромные особняки.

– Нарисовал гильдеец Феникс. Разумеется, позировал я… – вздохнул мистер Снайт. Его крошечные пальчики смахнули паутинку с миниатюрной рамки. – Вы знакомы с его работами? Он был величайшим портретистом своего времени. Теперь, конечно, мертв…

Цвета, возможно, когда-то были яркими, но краска потемнела и покрылась трещинами. Мистер Снайт; стоит на одной ноге на фоне фальшивого сказочного пейзажа, одетый в зеленое, как эльф, без парика и с улыбкой на лице.

– Как долго вы здесь живете?

– В этом здании – не так давно. Возможно, всего-навсего двадцать лет. Мне не нужно платить за аренду, и Гильдия собирателей предоставила все необходимые разрешения. Говорят, мое присутствие помогает отпугивать вандалов. Конечно, я всегда жил в городе. Но Норт-Сентрал уже не тот, что раньше. – Он вздрогнул. Его тупей съехал набок.

– Хотите сказать, теперь здесь живут такие люди, как Боудли-Смарты?

Мистер Снайт зашелестел и вспыхнул.

– Грандмистрис Боудли-Смарт, возможно, не самая… э-э… культурная клиентка, с которой мне приходилось иметь дело, но, как говорится, голод не тетка. – Из его рукавов сочилось тусклое зеленое свечение, какое иной раз замечаешь на тухлом мясе.

– Этот ваш саквояж, – проговорил я в конце концов. – Должно быть, вам трудно его таскать. И раз уж извозчик вас снова и снова подводит, я тут подумал…

– О, я и не предполагала…

Я поставил саквояж мистера Снайта на переливчатый ковер.

– Мы встречались летом в Уолкот-хаусе, грандмистрис. Помните?

– Ну да, конечно!

Прихожая Боудли-Смартов была блестящей и тесной. Мне она напомнила о давно исчезнувшем коттедже грандмастера Харрата в Брейсбридже – но это место было по меньшей мере вдвое больше по размеру и в шесть раз богаче по содержимому. Запах тоже отличался: выдержанная, влажная, резкая и безошибочно узнаваемая псина.

– Увы, Рональда нет дома, этим вечером он вас не увидит. – Она протяжно вздохнула и погладила нити своего ожерелья из нефрита и жемчуга. – Уехал по делам, знаете ли. Нынешний век такой непростой.

Начали прибывать другие гости. Мистрис Боудли-Смарт помчалась их приветствовать, расталкивая служанок, ахая и всплескивая руками, в то время как мистера Снайта, его саквояж и меня отправили в длинную комнату, набитую украшениями и артефактами на зависть любому затоваренному магазину. Статуэтки, статуи и вазы, акварели, силуэты и дагеротипы, причудливые реликвии других культур, литографии и картины маслом, полотна в рамах бок о бок с зеркалами, груды ковров и львиных шкур поверх гобеленов и покрывал с кисточками; казалось, все достижения Нынешнего века мощным приливом обрушились на берег в этом самом месте. О вытирании пыли, полировке, влажной уборке и наведении глянца было невыносимо даже думать. И гильдейки, собравшиеся здесь зимним вечером, примостившиеся на краешке табурета или стула, были такими же нарядными, как их окружение. В отличие от грандмистрис Боудли-Смарт – которая нынче предпочитала малиновый цвет, возлюбив его столь же пылко, как раньше лаймовый или канареечный, – большинство дам носили переливчатые черные платья, в тон окружающим предметам декора из полированного угля, гагата и чугуна, а также аккуратно подобранные украшения из черного жемчуга и бриллиантов, лучащихся полуночным блеском. Когда вошел мистер Снайт, вокруг зашелестели и закашляли. Собакой, источавшей вонь, которая в этой комнате ощущалась еще сильнее, грозя мигренью, была тварь по имени Трикси, которую то одна, то другая грандмистрис время от времени брала на руки, чтобы чмокнуть в сплющенную морду. Мех у Трикси был розово-бирюзовый. У песика имелись коготки и гребень вдоль хребта. На самом деле он больше напоминал не собаку, а ожившего катайского дракона вроде тех, которые стерегли каминную полку; еще одно свидетельство могущества эфирной индустрии.

Разговор изначально был громким, быстрым и оживленным, и гласные мистрис Боудли-Смарт выделялись не так сильно, как в Уолкот-хаусе. Я уловил нотки Бристоля и Уэст-Кантри от других дам, а также Престона и даже Истерли. В Англии и впрямь случалось, что простолюдины становились богачами, пусть мне по-прежнему было трудно в это поверить, и теперь я задавался вопросом, не было ли восхождение Боудли-Смартов простым результатом упорного труда и удачи – ведь в этом случае странное предприятие, в котором я увяз по доброй воле, становилось всего-навсего выражением моей глупой зависти. Вблизи жизнь, которую для себя соорудила мистрис Боудли-Смарт, оказалась еще сложнее, чем я воображал. На приставных столиках стояли фотографии и миниатюрные портреты гильдейцев высокого ранга, с бакенбардами, которых она называла близкими родственниками. Если верить мистрис Боудли-Смарт, ранее Стропкок, они с мужем спустились с немалых высот, чтобы в итоге поселиться на Фицрой-стрит. Это было умно – так сильно исказить прошлое, что даже я, знавший правду, сидел в этой битком набитой комнате, теряясь в догадках.

Прочие гости косились на меня, потягивая чай и обсуждая предстоящий вечер. В камине бушевал огонь, а над позолотой и хрусталем медленно начал сгущаться холодный туман предвкушения. Мистер Снайт странным образом чувствовал себя как дома. С обычным профессионализмом он расхаживал в своем вывернутом наизнанку зелено-оранжевом плаще, без тупея, его заостренное личико было почти на одном уровне с лицами сидящих и болтающих гильдмистрис. Он сверкнул татуировкой на напудренном левом запястье, затем быстро спрятал ее. Он касался каждой руки своими птичьими пальцами и что-то тихо шептал на ухо. Что бы он ни сказал той или иной гостье, все они от этого преображались. Возможно, подумал я, сегодня вечером и впрямь раскроется какая-то важнейшая тайна, которую он, казалось, всегда обещал – впрочем, учитывая известные факты, я очень в этом сомневался.

– Ну что? Начнем?

Служанки погасили лампы, и мы, собратья-искатели, сели за пустой круглый стол в дальнем конце затемненной комнаты, подальше от отблесков огня, которые пульсировали и мерцали на стекле и металле, превращая гостиную в странную, экзотическую пещеру. Мистер Снайт сидел один за дальним столиком; подменыш был таким крошечным, что над полированной столешницей как будто парила лишь его лишенная тела голова в сопровождении тусклого отражения. Мы все взялись за руки, что само по себе вызывало странные ощущения – я чувствовал, как от напряжения врезаются в плоть ногти и кольца, как выступает пот и накатывает холод. Я пришел сюда как заговорщик и скептик, но атмосфера в сгущающейся тьме царила серьезная.

Когда дыхание мистера Снайта стало прерывистым, ему начали задавать вопросы: о юном мастере Оуэне, который двадцать лет назад провалился под лед, катаясь на коньках, и о малыше Кларке, прожившем лишь шесть счастливых часов. Шепчущий хор потерянных женихов и погибших детей, пропавших без вести и мертворожденных собрался вокруг скорбящих женщин, пока они сидели в одной комнате с мистером Снайтом. Не знаю, как он справлялся один, когда с ним не было меня или давно исчезнувшего извозчика, и все-таки, хоть я и понял суть кое-каких из его трюков, меня пробрал озноб, и я поневоле задумался о собственных потерях, о бедняжке Мод и особенно о моей матери. Я положил саквояж точно в указанное место под столом, чтобы он мог дотянуться крошечной ступней. Но возникшее в нужный момент вещество, похожее на вату, мишура, фосфор и резиновые шарики, издающие звуки при сжатии, даже невнятные слова, которые он произносил множеством надтреснутых, хриплых голосов, – теперь я понял, что все это было косвенным относительно настоящей цели подобных собраний. Эти гильдейки едва ли нуждались в мистере Снайте. Его уловки и абсурдные заявления были случайными. Они сами творили свою магию, она рождалась от потерь, хранимых в глубине души, и от желания вычеркнуть что-то из памяти; она рождалась от не случившихся поцелуев и того, что не было сделано или сказано, а также от того, что однажды сказали – и потом вечно сожалели.

– Он никогда не уедет из Лондона, верно? – Мод стояла перед нашим последним жилищем, нахлобучив лучшую шляпку. Жесткие волосы торчали из-под нее во все стороны, как клочья паутины, покрытые туманной росой. Она одарила меня яркой, хрупкой улыбкой. – Столько лет громких разговоров и дурацких рисунков. И взгляни, до чего мы докатились.

– Эти твои родственники… ты не передумала?

– А разве может быть хуже? Считаю, они виноваты в том, что много лет назад не помогли моей матери.

Затем подъехал ее экипаж – на самом деле всего лишь повозка, запряженная престарелым возовиком, – и откуда-то возник Сол, который до сих пор якобы был занят, чтобы помочь Мод сложить те скудные пожитки, что она брала с собой.

– Нет-нет. Подожди вон там! Предоставь это мне.

– Я не увечная, Сол. Видит бог, я за свою жизнь немало тяжестей перетаскала.

Но Сол, как обычно, изо всех сил старался быть джентльменом. Он даже извлек из сундука один из своих лучших жилетов.

– Напишешь, как доберешься? Я хочу сказать, Кент не слишком далеко.

Но в тот день Кент с тем же успехом мог находиться на обратной стороне Луны. У каких-то дальних родственников Мод там была ферма, и они написали, что нуждаются в помощи. Мод рисковала, отправляясь в путь, но, с другой стороны, как она достаточно часто говорила Солу в тишине, воцарившейся между ними теперь, когда они перестали ссориться, она рисковала еще больше, оставаясь в Лондоне, – и, в конце концов, это место ей осточертело.

Одни и те же лица: старухи, запаршивевшие, вороватые дети, рассеянные матери, которые теперь в основном заботились о своих собственных младенцах, вышли на Трипп-стрит посмотреть на отъезд Мод. Некоторые плакали, но мне от этого было легче не плакать, а Солу – сделать мужественное лицо. Не считая капель тумана, лицо Мод было сухим и отрешенным, когда она поцеловала Сола и обняла меня. С ее точки зрения, подумал я, когда извозчик щелкнул кнутом и мы проследили взглядом, как крытая брезентом задняя часть повозки отъезжает, трясясь на мостовой, и растворяется в серой дымке, Мод покинула нас давным-давно, в День бабочек.

Я получил сообщение от вышмастера Джорджа примерно через сменницу. Оно было написано каллиграфическим почерком на дорогой бумаге и содержало все обычные «если не возражаете» и «премного благодарен», которые ему и таким, как он, вдалбливали в школе, и все же в тексте сквозило отчаяние.

Я никогда раньше не бывал на вершине Халлам-тауэр. К тому времени я уже сделался настоящим лондонцем, а такие места предназначались для приезжих, хотя, когда лифт с лязгом поднял меня из холода и дыма лондонского утра навстречу солнцу и неотразимому дивоблеску вращающегося фонаря, открывшееся зрелище, безусловно, стоило тех шести пенсов, которые я заплатил у турникета. Я прибыл чуть раньше назначенного часа, но еще больше уверился, что что-то не так, когда прогулялся по железным мосткам с первыми утренними экскурсантами и обнаружил, что неизменно пунктуальный Джордж меня не опередил.

– Робби, Робби… – Раскрасневшийся и пристыженный, он вышел из кабины в очередной раз приехавшего лифта. На голове у него была дырявая шапка с помпоном. Пальто знавало лучшие времена – потрепанное, с надорванной и обвисшей подкладкой, оно выглядело почти таким же, как мое, ибо я теперь берег немногочисленные приличные вещи для выходов в свет с мистером Снайтом.

– Что ж… – Мы изучили друг друга и улыбнулись в знак взаимного признания того, что, как и наши пальто, оба знавали лета и зимы, прекраснее этой.

Поневоле мы заговорили о политике, точно так же как летом на Кайт-хиллз, хотя с тех пор многое изменилось. В Истерли бытовало мнение, что провал Дня бабочек произошел в значительной степени из-за вероломного попустительства гильдейцев среднего ранга из Уэстерли, которые разбавили Двенадцать требований банальным компромиссом и неуместной болтовней об изменении календаря. В некотором смысле, из-за привязанности к Джорджу и тоски по Анне, из-за того беспечно-глупого способа, которым я позволил себе стать «одним из найденышей» Сэди, я был хрестоматийным примером. Но разделял с Джорджем ностальгию по лучшему будущему и глубокие сомнения в том, будет ли оно когда-нибудь достигнуто.

Черные сверкающие призмы колоссального фонаря, сконструированного гильдмастером Халламом, вспыхивали и вращались на смазанных подвижных блоках опорной рамы всего в дюжине ярдов над нашими головами. Фонарь, по-видимому, весил несколько тонн, однако двигался с тихим шелестом, словно от крыльев огромной птицы, и опирался на конструкцию из стальных балок, весившую тысячи тонн и возведенную около восьмидесяти лет назад с помощью подменыша, металловеда Гардлера, и Гильдии собирателей. Темный туннель возносился к небу над нами, и распростершийся внизу Лондон, видимый сквозь клочковатый туман в бледном солнечном свете, преобразился. В такие моменты я не чувствовал ничего другого, кроме непробиваемой мощи и незыблемости нескончаемого Нынешнего века. Похоже на те дни, когда я посещал Боудли-Смартов, где хозяин дома, чтобы показать свое недовольство махинациями вроде общения с подменышами, вечно отсутствовал по делам, и когда я под каким-нибудь предлогом недолго шнырял по ошеломляющим комнатам Фредериксвилля, неизменно оказывалось, что они заполнены дорогим барахлом.

В Истерли снова начались забастовки, а в Ньюгейте – судебные процессы и повешения. Блиссенхок стал носить старую военную форму и называть себя майором. Оборванные банды кое-как вооруженных гильдейцев расхаживали за ним взад-вперед по Шип-стрит, в то время как Сол относительно своих занятий сделался еще более скрытным, чем обычно. Город в буквальном смысле лихорадило; разразилась эпидемия того же бронхиального недуга, который сразил меня в первую лондонскую зиму. На этот раз у людей было меньше еды в желудках и меньше надежды в сердцах, а они помогли бы бороться с заразой. Но с высоты Халлам-тауэр как прежде сиял золотой купол Капеллы шахтеров, а дорожки Большого Вестминстерского парка красиво вырисовывались и исчезали в слоях холодного тумана. Люди там, внизу, в своих ярких шляпах и со странными собаками, были похожи на рассыпанные пуговицы или посыпку, которой украшали мороженое на давно забытых летних ярмарках.

– Это нелепое сооружение… – Джордж хлопнул по железным перилам и вытер пот с заросшей щеки. – Столько металла и денег. Какой во всем этом смысл, а?..

Привстав на носки ботинок, он отследил взглядом покрасневших глаз тонкую вязь балок до самого подножия, сквозь туман. Благодаря искаженной перспективе и переменчивому серому туману, с балкона казалось, будто мы висим практически в пустоте. Но я удивился, – а он тем временем высунулся так далеко, что посетители начали коситься, да и сам я невольно шагнул ближе, – что из всех людей именно Джорджу, гильдейцу-архитектору, смотрящему свысока на дерзкий Норт-Сентрал, оказалось так трудно понять экстравагантность Халлам-тауэр. Для меня ее предназначение было столь же ослепительно очевидным, как и ее сияние. Прочие шпили и крепости с трудом можно было увидеть из Истерли. А как же еще продемонстрировать могущество гильдий, если не с помощью этого громадного и хрупкого сооружения, неустанно мигающего сквозь смог, окутавший крыши?

– Так или иначе… – к моему облегчению, Джордж откинулся назад. – Я просто хотел тебе кое-что показать. Но не здесь…

Мы спустились обратно на лифте, и я прогулялся с Джорджем вдоль края Большого Вестминстерского парка, где фонтаны плескались и пенились, словно безуспешно пытались смыть с себя кровь Дня бабочек.

– Я был так рад узнать, что с тобой все хорошо, – отважился я. – Волновался, что ты…

– Это где-то здесь. – Он быстро зашагал впереди меня по высокому узкому проходу между дворцом Профсоюза докеров и внушительными стенами благоухающих Аптекарских садов. Нам открылось что-то вроде небольшой площади, хотя ее брусчатка заросла сорняками и место выглядело малопосещаемым. На противоположной от нас стороне высился фасад здания с коричневато-серыми башнями-близнецами. Строго говоря, сооружение было большим само по себе, но стены окрестных зданий посрамляли его до такой степени, что оно с точки зрения высоты, размера и оригинальности выглядело карликом среди великанов.

– Чудесно, не правда ли? – Джордж остановился, запыхавшись и подняв глаза. На его губах затрепетала улыбка.

На самом деле здание выглядело приземистым и непропорциональным; старая толстая дама, напялившая слишком много одежды.

– Это церковь – точнее, аббатство. Весь этот район, Вестминстер, назван в его честь. Тут мы хоронили наших королей. Возможно, именно поэтому его оставили в покое, не приукрасили новыми финтифлюшками, эфирированными барельефами, не отдали какой-нибудь гильдии – побоялись рассердить призраков. И этот участок земли, где мы стоим. Здесь когда-то располагался английский парламент. Помнишь? Я рассказывал, когда мы были на Кайт-хиллз. Его-то, разумеется, снесли…

Он решительно подошел к большим дверям аббатства и загремел цепями. Они грохотали впустую. Похоже, не было никакого явного способа их разъять, и Джордж точно не умел, как Сэди, решать такие задачи.

– Все это, – он взмахом руки указал наверх, – сделано без единой крупицы эфира. – Шмыгнул носом и потер глаза – в них попала каменная пыль с ветшающего строения. – Строители этого аббатства были великими, грандиозными людьми, но никто даже не знает их имен. А позже, на исходе Века королей, ужасный пожар уничтожил половину Лондона, и столицу решили отстроить заново. Задумали прекрасные прямые бульвары и высокие здания, аккуратные и элегантные, вместо всего этого фанфаронства и неразберихи. Кое-что даже возвели, но, конечно, гильдии поменялись и завладели результатом. Ты знаешь, что под куполом Великого дворца гильдии пароведов есть еще один купол? И в него даже можно попасть, если отыскать потайную лестницу, и постоять под строгой и простой конструкцией из огромных, цельных деревянных балок. Конечно, внешний облик искалечен бесконечными слоями позолоты и цветного камня, но оно все еще там, под всей бессмысленной мишурой – изящное, красивое здание. Безыскусное и чистое, как гимн, адресованный Господу, а не эфиру и Мамоне. Вот такими и будут дома, которые возведу я, хоть истинного величия им не достичь. Строгие, рациональные и честные. Я знаю, ты думаешь, что все упирается в деньги, но, с моей точки зрения, неправильность Нынешнего века произрастает из эфира. И то, что нам нужно, в чем мы все действительно нуждаемся и чего жаждем, – это знак, символ, жест, делающий истину очевидной для всех и каждого. Тебе не кажется, что на эту роль подошла бы полная противоположность Халлам-тауэр?

Пытаясь представить себе, как могла бы выглядеть противоположность Халлам-тауэр, я вдруг осознал, что думаю о Джордже, балансирующем на вершине того фонтана в День бабочек и кричащем толпе.

– Надеюсь, ты не задумал что-нибудь… – я поискал нужное слово. – Отважное… или безрассудное.

– Ха! – он хлопнул по колонне. – Намекаешь на того бедного капитана кавалерии? Ну, Робби, ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы так обо мне думать. В конце концов, есть Анна, и она обо мне позаботится, верно? Кстати, ты слышал, что это она любезно спасла меня в День бабочек?

Я взглянул на него, когда мы шли обратно по неровной мостовой. Я знал этого человека достаточно хорошо и понимал, что в нем говорит нечто большее, чем мужская ревность. И все же, которая из Анн его спасла? Анна из ассоциации при церкви или та, которую я видел в фонтанах Преттлуэлла – преображенная, с очами, полыхающими тьмой?

– О, я знаю, что мы с тобой думаем об Анне одинаково, – продолжил Джордж. – Что она воистину потрясающая, красивая и так далее. Но она еще и странная, да? А ее квартира в Кингсмите – ты знал, что комнаты почти пустые? Тюремная камера и то уютнее. Как будто Анна исчезает и перестает существовать, если на нее никто не смотрит и не… испытывает влечения, которое, взглянем правде в глаза, мы с тобой оба испытываем.

– Осмелюсь напомнить, Джордж, она сирота, – осторожно проговорил я. – Вопреки всем внешним признакам, ее жизнь была не такой уж легкой.

Он пожевал губу и кивнул.

– Этим летом я даже мельком подумал, что мы с ней могли бы… ну, стать друг для друга всем, что обычно предполагается в отношениях между мужчиной и женщиной. Но не сработало. О, не смотри на меня так, Робби. Я всегда знал, что мы в каком-то смысле соперники. Это было очевидно еще в Уолкот-хаусе, когда я впервые упомянул ее имя. – Он расхохотался. Темное старое аббатство скрылось из вида. – Но бога ради, ревновать незачем. Я никудышный ухажер. Всегда таким был и, вероятно, буду. Она тут ни при чем. Все целиком моя вина. Забудем про политическое просвещение, силу масс и прекрасную честность, присущую среднестатистическому трудяге-гильдейцу. – Мы, оставив позади тихую площадь, вышли к бульвару Вагстаффа, где горделивые здания окрасили туман своими эфирированными контрфорсами. Джордж шмыгнул носом и вытер повисшую на кончике длинную каплю. Я подумал, он всего лишь простыл или пал жертвой микроба, коих немало расплодилось, но пригляделся и увидел, что вышмастер плачет. Мы стояли возле сувенирной лавки недалеко от маячащего в тумане основания Халлам-тауэр. Ссутулившись, Джордж притворился, что рассматривает карусели открыток, выставленные на улице, но на самом деле он обливался слезами.

– В чем дело, Джордж? – спросил я, положив руку ему на плечо. Поток транспорта взревел и утих. Он попытался отмахнуться. – Что случилось в День бабочек?

Он повернулся ко мне. Его глаза были такими огромными и влажными, что я увидел в них свое отражение. И пока мы стояли там, я понял, что мы с ним совсем не похожи, несмотря на обоюдные заверения в обратном. Возможно, мы носим похожие рваные пальто, но Джордж до мозга костей и до глубины души был чувствительным, хорошо образованным гильдейцем высокого ранга. Что бы он ни делал, всегда беспокоился о последствиях. Наверное, в детстве даже муравьев не давил. А я, с моим невнятным выговором, щетиной, грубыми манерами и черными неровными ногтями, пропахший дешевым жильем, сыростью и копченой селедкой, был призрачным воплощением мужчин, напавших на него в День бабочек.

– Послушай…

Но Джордж издал сдавленное рыдание, а потом повернулся и убежал.

VIII

Лондон побелел, почернел и застыл. Телеграфные линии скрипели, натягивались. Кое-где они лопнули и трепыхались на тротуарах, испуская потоки бестелесных голосов, шепчущих сообщения, которые таяли вместе с паром от дыхания толпы зевак.

– Но в прошлую сменницу мне поверили – верно, мастер Роберт? – Я нес сумку мистера Снайта по ночным улицам Норт-Сентрала на нашу следующую встречу с Боудли-Смартами. – Вы видели реакцию…

Теперь мой наниматель стал менее осмотрителен в отношении того, что называл своими маленькими хитростями. Фосфоресцирующее вещество, которое он использовал, можно было купить в тех же аптеках, что поставляли бинты, и оно отлично распространялось во все стороны вместе с дымом от тоненьких свечей. Небесные ароматы можно было приобрести у любого парфюмера. Стуки и хлопки, поднятие и поворот стола происходили благодаря умелому использованию коленей. Довольно часто искатели так стремились поверить, что сами добивались нужного эффекта. Я побывал в парочке других домов вместе с мистером Снайтом и был свидетелем сцен, которые почти не отличались друг от друга. Единственной частью рассказа, которую ему, похоже, нравилось менять, была часть о его происхождении. В первый раз я узнал, что его взрастили волки, а впоследствии выяснилось, что его способности проявились, когда в День испытания он начал летать по комнате; что он был волшебником в Век королей; что он был плодом запретной любви некоего великого гильдейца.

– А вам не кажется, что иногда вы над ними насмехаетесь?

Он призадумался.

– Поверьте, мастер Роберт, насмешка выглядит иначе. Меня воспринимают как эксцентричную диковинку, и Гильдия собирателей разрешает мне жить здесь, с ними, в Норт-Сентрале – но с большой неохотой и лишь потому, что я обеспечиваю некое развлечение для гильдейцев высокого ранга, а еще, вероятно, отпугиваю грабителей, коих могла бы заинтересовать старая мебель. Так что не рассказывайте мне, что это я над кем-то насмехаюсь. Я достаточно часто слышу их слова за спиной, читаю ужасные граффити, чувствую взгляды, и это мне вслед летят рифмованные детские дразнилки вместе с камнями.

– Но откуда вы на самом деле взялись? Та история, которую вы рассказали вчера вечером…

Он заявил, что преобразился и обрел нынешний облик из-за неудавшейся попытки покончить с собой, выпив эфир, когда его бросила возлюбленная.

– Я стар, Роберт. Моя память слабеет. Ты отказываешь мне в праве на тайну личной жизни?

– Конечно, нет. Я просто…

– Вот что я тебе скажу. Лондон уже не тот город, каким был раньше. Здесь стало опаснее. Я даже не уверен, стоит ли мне оставаться. О, я так скучаю по старым временам. Знаешь, я выступал перед вельграндмастером Пенфолдом, которого все считали вторым по значимости гильдейцем в Англии и, безусловно, самым остроумным.

Мы двинулись дальше сквозь туман, как сквозь морскую пучину. Время от времени мимо проезжали кареты; стук копыт и движение колес были едва слышны, а фонари светились, как иллюминаторы подлодок.

– Грандмистрис Боудли-Смарт…

– Что с ней?

– Она не та, за кого себя выдает.

– Вот так сюрприз…

– Дело в том, что я знал ее мужа в Йоркшире, когда был ребенком. У них была другая фамилия. Они даже не принадлежали к той гильдии, что сейчас, и, разумеется, не были богаты. Я убежден… – Но я все еще не знал, в чем убежден. – Я хотел спросить, не могли бы вы выиграть для меня побольше времени сегодня вечером, чтобы я мог как следует осмотреть их дом?

– Зачем? Чтобы ты сунул нос туда, куда еще не успел?

– Если вы так ставите вопрос. Но я не вор.

– Неужели? Ну да, ты из тех, кто хотел бы превратить эти прекрасные резиденции в ужасные многоквартирные дома, наполнить сады свиньями и курами. Заставить нас всех притворяться, что мы совершенно одинаковые.

– Дело не в этом.

– М-да… – Подменыш, глядевший на меня из туманных сумеречных глубин, был страшен; припудренный белый карлик из противоестественного коллективного кошмара, который мог присниться только лондонцам. Он вздохнул. – С этим домом и с Боудли-Смартами и впрямь что-то нечисто. Не обязательно быть мной, чтобы это почувствовать. Где-то там кроется тьма. Иногда я чувствую, как она наблюдает за мной. Грандмистрис Боудли-Смарт, если верить ее словам, хочет установить контакт с кем-то или с чем-то, но я всегда стремился этой силы избегать, поскольку знаю, что на самом деле этой женщине она не нужна. По-твоему, это странно?

Одетые в черное грандмистрис уже ждали в гостиной Фредериксвилля, потягивая сладкий херес. Мы поклонились, пожали протянутые руки, обменялись любезностями, поели пирожных. Затем настал час; Трикси выпроводили, чашки убрали, мистер Снайт вывернул плащ и поправил тупей. Я подумал, что он забыл о нашей сделке, но подменыш приостановился как раз в тот момент, когда лампы были затемнены, и я засунул саквояж под кресло.

– Сегодня вечером мастер Роберт останется за пределами нашего круга в качестве независимого наблюдателя. Поскольку в интересующих нас вопросах так много обмана, я рассчитываю на ваше понимание…

С одобрительным шелестом грандмистрис устроились в своих креслах.

– Мы пришли сюда в поисках истины… – начал он слабым голосом.

Я выждал у двери, пока ритм дыхания вокруг тускло освещенного стола не изменился, затем осторожно приоткрыл ее и выскользнул в темную переднюю. Трикси подбежал ко мне, но я отпихнул его ботинком и прогнал прочь. Сколько у меня было времени? Общение мистера Снайта с духами, как любое хорошее театральное представление, искажало течение минут – и я все еще ощущал этот эффект, пока пробирался мимо аспидистр к лестнице. Фредериксвилль как будто затаил дыхание, ожидая чего-то. Я оглянулся на входную дверь. А вдруг грандмастер Боудли-Смарт вернется раньше назначенного часа из гильдейского клуба, от содержанки-актриски или где он там застрял? Его определенно не стоило недооценивать. Гильдейцев обнаруживали плавающими лицом вниз в доках и за меньшее, но я все равно поднимался по лестнице, и вопросительные, взволнованные голоса из гостиной преследовали меня.

Надо мной склонились картины, слишком темные, чтобы разобрать сюжет, и окна, выходящие в ночь. Я ни разу не добирался до верхнего этажа. Коридор уходил в обе стороны от широкой лестницы. Фредериксвилль оказался похлеще Уолкот-хауса. Там хоть было светло и просторно. Здесь я всего боялся, особенно после того, как чуть не врезался в огромного фарфорового слона, что могло бы спровоцировать чудовищный грохот, пробуждающий отнюдь не только мертвецов.

В этой части дома воздух пах по-другому; не так сильно воняло Трикси. Газовые лампы. Полироль. Ароматические смеси. Жизнь едва теплилась в комнатах, которые редко посещал кто-либо, кроме горничных, вытирающих пыль. От знакомых ощущений мой рот наполнился пульсирующей болью. «Примеси, Роберт! Электричество!..» Я как будто наяву услышал сбивчивый, полный надежды голос грандмастера Харрата. Я почувствовал запах кислот, которые он использовал в своих экспериментах. Вспомнил вкус марципана из его пирожных. Двери в коридоре поддавались без труда. Я надеялся отыскать что-нибудь вроде кабинета. Грандмастер Боудли-Смарт, казалось, не ведал ничего другого, кроме сомнительных сделок, встреч на причале, затхлого воздуха заброшенных кораблей и пустых складов; этого человека интересовали только деньги. Даже несколько числобусов оказались бы хорошим уловом – на этот раз я бы их просто прикарманил, и к черту последствия. Мистер Снайт подыщет другого носильщика, в то время как Сол или Блиссенхок направят меня к какому-нибудь недовольному гильдейцу, способному расшифровать эти штуки.

Я проверял дверь за дверью. Белые тундры простыней, на которых никто не спал, в то время как тысячи людей коротали ночи у подножия железнодорожных насыпей. Сквозь занавески смутно виднелась вереница ожидающих экипажей, поблескивали огоньки сигарет кучеров. Огороженный сад, в котором я часто прятался, выглядел фиолетово-черным пятном. На мгновение мне показалось, что кто-то стоит там прямо сейчас. Я попятился и чуть не уронил стаффордширскую фарфоровую статуэтку. Когда я снова выглянул наружу, там не было ничего, кроме тумана.

Дверь за углом сперва показалась запертой. Я с досадой толкнул ее плечом, и она поддалась. Первым делом мне бросилось в глаза то, что в новой комнате было то светло, то темно. Горничные не задернули шторы, а окно выходило на юг – туда, где кружился сияющий фонарь Халлам-тауэр. Я моргнул и подождал, пока опять станет светло. Каким-то образом я все еще слышал безошибочно узнаваемое гоготание грандмистрис Боудли-Смарт из гостиной. Я не мог разобрать слов, но в ее тоне звучали одновременно надежда и мольба; она больше, чем когда-либо, походила на старшмистрис с одной из террас Кони-Маунда. Свет вернулся. Я попал в детскую, которая ломилась от роскошной мебели и игрушек. Все твари земные выстроились вереницей, чтобы попасть на борт ковчега. В эркере мерцала лошадка-качалка на блестящих, эфирированных черных полозьях. Она пришла в движение от моего первого вздоха. В комнате не пахло детством – я этот запах помнил по яслям Мод. Она скорее походила на витрину магазина. Ну да, насколько я знал, у Боудли-Смартов не было детей – ни здесь, ни даже в Брейсбридже. Я выдвинул ящики большого комода. Каждый был заполнен дорогой детской одеждой. Некоторые вещи были в упаковке. Все оказались жесткими, новыми. А вот из нижнего ящика пахнуло чем-то старым и хрупким. В новом потоке белого света с Халлам-тауэр мне явилась потрепанная коллекция пожелтевших детских вещичек. Незатейливый крой, множество латок. Я прикоснулся к ним, на удивление растроганный, и в этот момент услышал вопль грандмистрис Боудли-Смарт из гостиной где-то внизу.

Халлам-тауэр отступила. Вернулась тьма, пахнущая старым тальком и средством для мытья посуды. Меня пробрал озноб. На миг я совершенно точно услышал плач ребенка. Я задвинул ящик. Когда свет Халлам-тауэр в следующий раз скользнул по фризу с танцующими слонами, раздался свист и надвинулись воспоминания. Даже когда я закрыл дверь и вновь погрузился в обновленную тьму коридора, ощущение меня не покинуло. Ш-ш-ш Б-у-у-у-у. Кто-то с шелестом втянул воздух, а потом выдохнул. В дальнем конце коридора была дверь поменьше. Я осторожно прикоснулся к ней. Она пульсировала, как живая, и ручка повернулась сама по себе.

За дверью была узкая лестница, ведущая вверх. Расположенная там комната имела наклонные стены, переходящие в пространство под крышей, и повсюду громоздилась старая сломанная мебель. Бледный отсвет неутомимого фонаря на вершине Халлам-тауэр проник сквозь слуховое окно, всколыхнул паутину и рассыпался ворохом бликов на потрескавшемся дереве, ржавом кроватном каркасе. У нас в доме на Брикъярд-роу был точно такой же вантуз для кухонной раковины. Под слоем пыли и вездесущей паутины лежал гильдейский сертификат, свидетельство незначительного успеха в производстве машинного шелка. Он был выдан Третьим низшим отделением Малой гильдии инструментальщиков, скреплен печатью «Модингли и Клотсон», вручен старшмастеру Рональду Стропкоку. Я оторвал заднюю часть рамки и сунул документ в карман. Наконец-то доказательство того, о чем я давно знал; и все же сам воздух на чердаке по-прежнему трепетал от предвкушения. В самом дальнем углу стоял длинный большой ящик, выглядевший таким же старым, как и все прочее, и сколоченный еще грубее. Но он был слишком крупным, чтобы уместиться в доме на кони-маундской террасе. И что-то… некое тревожащее воспоминание присоединилось к судорожной пульсации темноты. Ш-ш-ш-ш Б-у-у-у-у.

ОСТОРОЖНО ОПАСНЫЙ ГРУЗ. Эти слова, написанные через трафарет, увиденные среди старых умывальников и треснувших зеркал, – и то, что я узрел давным-давно в доме грандмастера Харрата; он, моя мать и женщина по имени Кейт возле этого грубого деревянного ящика в недрах «Модингли и Клотсон». ШШШ… БУМ! Тот самый ритм совпал с частотой вращения Халлам-тауэр и моим собственным пульсом, когда я с трудом поднял крышку. Внутри лежали жесткие старые газеты, но я не увидел света, который затемнил подземную комнату, где когда-то стояла моя мать, вытащив странный предмет: кое-как ограненный кусок хрусталя размером с человеческую голову. Теперь я знал, что эти штуки называются халцедонами и что гильдии хранят в них главные заклинания. Однако камень был истощен, дивосвет в его сердце едва теплился. Его мощь давным-давно иссякла. ШШШ… БУМ! ШШШ… БУМ! И тишина, и я вновь оказался на пыльном лондонском чердаке.

Я положил халцедон обратно в мятые газеты. Закрыл ящик. Отрешенно побрел назад по коридорам и лестницам. Все еще полностью погруженный в себя, ни о чем не думая, я снова открыл дверь в гостиную Боудли-Смартов и увидел свет и суматоху. Госпожа Боудли-Смарт рыдала, Трикси лаял, а мистер Снайт все еще сидел за дальним столиком, и содержимое саквояжа по-прежнему изливалось вокруг него. Госпожа Боудли-Смарт, чье лицо было мокрым от слез, завыла.

– Я оставила Фредди плакать, – причитала она с сильным браунхитским выговором. – Детям полезно, когда их оставляют одних, верно? С этим согласится любая мать, и на этом настаивал мой Рональд. Балуй его, Гермиона, сказал он, и наш сын вырастет эгоистичной помойной крыской, но позволь маленькому негодяю постоять за себя, и из него получится прекрасный старшгильдеец. О, мы были чертовски счастливы! Но ведь детей действительно оставляют одних время от времени, не так ли, для их же блага, даже если у них небольшая лихорадка – в противном случае, как говорит Рональд, они вырастают алчными и ждут, что им все подадут на блюдечке с голубой каемочкой… Тогда у нас был небольшой дом, понимаете. Всего две комнаты наверху и внизу, как обычно в Браунхите. Но мы с Рональдом были счастливы, и у меня был мой собственный милый малыш. Неважно, чем я занималась по дому, и если бы не звук этих чертовых двигателей, было бы слышно, как Фредди дышит. Но иногда я оставляла его плакать ради его же блага…

В какой-то другой комнате, в каком-то другом доме ребенок продолжал плакать, но звук был слабым, и его заглушал отдаленный грохот, который могли расслышать только я и старшмистрис Стропкок. Затем даже это стихло, и наступила долгая пауза. Прочие гильдмистрис выглядели бледными и шокированными преображением, случившимся с хозяйкой дома. Это было незапланированное событие. И все же я не сомневался, что слезливое признание мистрис Боудли-Смарт о прошлом, совершенно отличном от того, которое она описывала ранее, вряд ли стало для них неожиданностью. Они привыкли заметать кое-какие фрагменты своей жизни под ковер. Серебряные столовые приборы, которые на самом деле были посеребренной имитацией. Измены мужей. Взамен они обратили очи, полные гнева и обличительного пафоса, на мистера Снайта. Теперь его публика не испытывала ни надежды, ни изумления, и слова, которыми дамы обменивались шепотом над подставками для пирожных, звучали резко. Омерзительные существа вроде него… ну, они нелюди, чокнутые, неугодные Господу, чужаки. Вот были же времена – куда лучше, куда разумнее, – их просто сжигали, и любая набожная гильдейка с радостью согревала руки у костра. Его, по крайней мере, стоило бы отправить в Сент-Блейтс, к прочим монстрам. В своих жестких черных платьях, нацепив шляпки поверх строгих причесок, с лицами напряженными и сердитыми, эти искательницы, спешащие за шалями и пальто, теперь напоминали мне не столько птиц, сколько жуков.

Когда они начали уходить, входная дверь хлопнула. Затем открылась снова.

– В окрестностях Стрэнда какая-то странная суета, – раздался в передней ровный, громкий голос грандмастера Боудли-Смарта. – Но здесь-то что за дела? Что стряслось?

Все еще в пальто на шелковой подкладке и с воротником-бабочкой над красным кашемировым шарфом, он ворвался в гостиную.

– Гермиона, что происходит?

На лице его жены растеклось немыслимое количество туши и пудры.

– Нам не следовало уезжать из Брейсбриджа… – захныкала она. – Мы были там счастливы, по крайней мере, пока не умер малыш Фредди. Мы должны были остаться и присматривать за его могилой. А ты, Рональд, вечно обещаешь что-то лучшее. Вынюхиваешь, выискиваешь дурное. Тот гильдеец… посмотри, куда это нас привело! И сегодня вечером ты был у своей потаскухи.

– Гермиона, как ты могла такое подумать?..

Стропкок – Боудли-Смарт – держал ее мокрое лицо в ладонях, пока оставшиеся гильдмистрис под разными предлогами уходили. Окинув комнату свирепым взглядом в поисках источника мучений жены, он узрел сперва меня, потом мистера Снайта. Прошествовал через длинную гостиную, пинками разбрасывая низкие столики и тортовницы. Чашки падали на пол. Стеклянный фасад большого серванта рухнул сверкающим водопадом.

– Гребаный тролль! Я вырву твои драные крылышки… – Он оттащил стол, за которым съежился мистер Снайт. Споткнулся о саквояж. – Это еще что, черт побери? И это?.. А вот это?.. – Бинты, резиновые шарики и свечи полетели в разные стороны. – Ах ты мошенник, дешевка! Ты даже не…

Мистер Снайт, все еще в плаще, вывернутом цветной стороной, не пытался сопротивляться, когда Стропкок швырнул его к стене. Тупей свалился с головы подменыша. Из рукавов посыпалась мишура, заструился дым. На миг Стропкок замер над ним, хрипло дыша. Возможно, ждал какого-то знака, магического трюка. Но мистер Снайт просто съежился. И тогда Стропкок с ревом схватил его за горло обеими руками.

Я попытался оттащить Стропкока. Но он был сильным и решительным, поэтому пришлось врезать ему по физиономии. Он опять взревел, отбросил мистера Снайта и повернулся ко мне. Миг спустя, когда я поскользнулся на разлитом молоке и упал на спину, Стропкок кинулся на меня, уперся коленями в ребра и выбил дух вон, вцепился в горло. Из меня всегда был никудышный боец в лондонских драках, к тому же он превосходил меня по весу и опыту.

– Ты что о себе возомнил?! Ублюдок маленький, ты вообще кто такой?..

Старшмастер Стропкок бормотал те же оскорбления, что и много лет назад в своем кабинете. И он действительно не изменился. Время его пощадило – он даже не полысел. Единственным, что ушло в прошлое – как думал я, пока размахивал руками, и все в моем поле зрения начало размываться и краснеть, – была коричневая роба с набором ручек. Затем черты Стропкока исказило какое-то иное чувство, нежели гнев. Он вытаращил глаза. Его узкие губы беззвучно шевельнулись, произнося имя, и от потрясения его пальцы на миг ослабили хватку на моем горле.

Я пополз от него прочь, задыхаясь.

– Ты!.. – он нацелил на меня трясущийся палец. – Сын того ублюдочного выпендрежника с Восточного яруса!

Он попытался опять на меня наброситься, но я бросил в него стулом. Пока он растирал голени и ругался, я выволок мистера Снайта из угла, протолкался через горничных, наблюдавших за происходящим, и сбежал прочь из Фредериксвилля.

– Крайне неудачное стечение обстоятельств… – бормотал мистер Снайт. Его плащ был наполовину лицевой стороной наружу, наполовину подкладкой. Тупей пропал. На напудренной щеке алела глубокая царапина.

– Куплю вам новый саквояж, – сказал я. – Моя вина. Все заменю.

– Нет, – вздохнул подменыш. – Рано или поздно это всегда случается. Люди от меня устают. В следующий бессменник эти женщины вернутся в церковь и расскажут святому отцу, какими были дурами. Я лишь надеюсь, что они не донесут на меня в Гильдию собирателей. Что ж…

Он остановился. Мы уже дошли до переулка между величественными зданиями, ведущего к его складу.

– Вы…

– О, со мной все будет в порядке. Не так давно я и впрямь играл…

Маленький подменыш зашагал прочь, в сторону грохота машинного дома Норт-Сентрала, продолжая бормотать о старых добрых временах, великих временах, когда его уважали и чествовали. Пронизывающий ветер метался над домами, разрывая туман в черные лохмотья. Мерцание звезд и фрагменты луны проглядывали над головой.

Оказалось, Стропкок сказал правду насчет дорожного движения: обе полосы Гильд-Парад встали. Где-то что-то происходило, но у меня не было ни малейшего желания разбираться. Я все еще ощущал гулкую пульсацию халцедона, как бы она ни ослабла. Потирая покрытое синяками горло, пока мимо потоком струились исходящие паром экипажи, я срезал путь в Истерли через лабиринт улочек за Голдсмит-Холлом. После шума и суеты вокруг Вестминстера они казались темными и пустыми. Даже уличные фонари, то ли для экономии газа, то ли по какой-то оплошности не горели. Затем я услышал стук копыт и тяжелый скрип какой-то большой кареты. У меня кровь застыла в жилах, когда экипаж выехал из тьмы и остановился рядом.

– Где ты шлялся? – Голос Сэди и ее лицо, обрамленное серебристым мехом, выплыли наружу. – Садись, садись быстрее! С тобой все в порядке, Робби? Выглядишь так, словно увидел привидение…

Кучер то и дело выкрикивал слова, благодаря которым позднее вечернее движение Норт-Сентрала расступалось перед каретой вельграндмистрис.

– Это Джордж, – сказала Сэди. – Он все время упоминает твое имя – мы подумали, что, возможно, ты тот, к кому он действительно мог бы прислушаться.

– В чем дело? Что-то насчет Анны?

Она вздохнула и зажгла сигарету. Я заметил у нее на пальцах лишние кольца.

– Бедная Анна, похоже, последний человек, которого он готов выслушать в данный момент. Он говорит неимоверно странные вещи.

Скромно поименованная Капеллой защитников большая церковь полтора века простояла на перекрестке Стрэнда. Защитников – то есть адвокатов – как отдельной гильдии больше не существовало, их поглотила Гильдия нотариусов, а большой, но унылый шпиль капеллы долгое время представлял собой бесполезный ориентир, которым дымивший вокруг транспорт, как правило, пренебрегал. Однако этим вечером капелла был в центре внимания. Театралы и гуляки высыпали на улицу и с улыбкой указывали вверх: туман рассеялся, и шпиль сиял. Мы с Сэди поняли, пробираясь сквозь толпу, что люди думают, будто началась некая причудливая гильдейская церемония.

Главные двери капеллы выглядели так, будто их взломали, и Джордж находился внутри среди множества фонарей, пыли и дыма. Анна тоже была там, она о чем-то его умоляла, но Джордж ее словно не видел – как и меня с Сэди, когда мы бросились к нему по выщербленному полу. Он был раздет до пояса, весь в поту и пыли. В левой руке он сжимал свернутый план. В правой – лом, размахивая им.

– А-а, Роберт… – Со второй попытки Джордж меня заметил. – Ты знал, что Лондон на самом деле болото? Здание стоит на дренажных каналах, сооруженных давным-давно…. А вот эта штука, скорее всего, полая. – Он ударил ломом по колонне. Полетела каменная крошка. – Кстати, который час?

– Скоро полночь. Что ты творишь?

– Полночь? – Он толкнул колонну. Та была шести футов в диаметре. – Я надеялся, что на улице к этому моменту все утихнет. Придется остановить уличное движение и отогнать людей подальше. Не имею ничего против вмешательства полиции.

– Он собирается стереть капеллу с лица земли, – объяснила Сэди. – Что бы это ни значило.

– Поговори с ним, Робби, – добавила Анна с побелевшим лицом. – Он украл заклинания для этого здания из академии своей гильдии. Он все время говорит что-то о противоположности Халлам-тауэр.

– Надо снова подняться наверх, – объявил Джордж, размахивая ломом, как денди тростью. – Почему бы тебе не пойти со мной, Робби? Я все продемонстрирую…

Винтовая лестница башни поднималась все выше и выше. Джордж остановился на полпути на металлической платформе и подождал меня, рассеянно постукивая по одинокому большому колоколу. На меня посыпались пыль и штукатурка. Воздух загудел. Главное заклинание Капеллы защитников, объяснил Джордж, снова устремившись вперед, было не только вшито в фундамент. Оно обвивало шпиль до самого верха, пронизывало стены и контрфорсы в виде эфирированных медных лент с гравировкой. Если его снять, все здание станет хрупким, как бумага. Но камни по-прежнему казались невероятно тяжелыми, когда я выглянул с балкончика на башне и увидел круговерть огней Стрэнда. Гильдейские дворцы. Театры. Светящиеся трамвайные и телеграфные линии, соединенные в колоссальную паутину, которая могла бы – я подумал об этом, испытав мгновенное головокружение, – подхватить нас, когда мы упадем.

– Там Анна! – крикнул он. – Она снаружи!

Ее было легко узнать в красном берете, она стояла рядом с Сэди в серебристом пальто среди ангелов на кладбище. Анна подняла голову, ее лицо было белым сердечком. Джордж привязал к шпилю фонари, чтобы подсветить его. Ночной ветер обдувал нас, и Лондон мерцал желтыми огнями, пока вышмастер показывал мне позеленевшие медные пластины с гравировкой, прикрепленные болтами к каждому из фронтонов, обращенных на четыре стороны света, по компасу. Я провел пальцем по завиткам заклинаний и почувствовал, как трепещет что-то тяжелое, пахнущее плесенью.

– А теперь… просто послушай, – медленно проговорил Джордж, сперва на полтона повысив голос, потом понизив. Под нами что-то скрежетало, как будто работали мельничные жернова. – Теперь… – Он схватил прислоненный к парапету лом как раз в тот момент, когда мои пальцы потянулись к нему. – Нам лучше спуститься обратно…

Чтобы снять заклятие, благодаря которому стояло это уродливое старое здание, разблокировать его контрфорсы и фундамент – все равно что сорвать печать, – необходимо было знать всю магическую формулу, связывающую его фрагменты воедино; если верить Джорджу, эта самая формула заклятия целиком и полностью содержалась внутри витиеватых линий рисунка, украденного им из гильдейской библиотеки. Но это было еще не все. Медные полосы прятались внутри бутовой кладки, под облицовкой из портлендского известняка, и укрепляющие чары, вложенные в них давно умершими рабочими, следовало обнажить. Вышмастер поднял свой лом. Крылатый памятник из белого мрамора разлетелся на осколки в проходе между скамьями. Джорджу рассекло лоб. Его худое грязное тело блестело от пота.

– Здесь небезопасно! – крикнул я. – Почему бы тебе не послушать Анну и не выйти?

– Ха! Анна! – Промозглое здание застонало. – Она всегда и во всем права, верно? И, полагаю, в последнее время я и впрямь не в своем уме. Видимо, съел что-то не то. Может, все дело в мидиях… – Он сплюнул пыль. – Господи, все еще чувствую их мерзкий вкус. Похоже на соль и гнилые водоросли. – Снаружи гудели клаксоны. Звенел полицейский колокол. – Может, это оказались мидии-кукушки – такие вообще бывают? Господь свидетель, мы сбрасываем в Темзу достаточно эфира и всякой дряни.

Он повел меня к центру здания – тому месту, над которым располагалась вершина церковного шпиля, теперь поднимавшегося над нами; изнутри он напоминал хрустальный грот, поскольку каменная кладка начала обрастать машинным льдом. Он смахнул блестящую пыль с замковой пластины, которая связывала все прочие заклинания и была вмурована в каменные плиты пола. Она была круглой, ее лучи и всякие финтифлюшки покрывал слой разноцветной эмали, переливавшейся в свете фонаря Джорджа. Когда он коснулся пластины кончиками пальцев, оказалось, что краски уже влажные. Он размазал их по лицу и начал читать литанию. Фразы были сложными, ритм – рваным. Вероятно, какая-то деревянная часть башни загорелась от жара одного из многочисленных фонарей, потому что вокруг нас заклубился дым.

– Ты сделал достаточно! – крикнул я.

Джордж повернулся ко мне.

– Это только начало. – Он сплюнул и закашлялся. – Разве я не говорил тебе, что Англии нужен знак – полная противоположность Халлам-тауэр?

Теперь руки вышмастера опустели, и я схватил его за плечи, пытаясь вытащить наружу, но он легко меня стряхнул и отбросил в проход. Сила, вливавшаяся в него по мере того, как церковь утрачивала свою суть, была поразительной.

– Люди заметили тебя, Джордж. Они поверят и поймут – разве не этого ты хотел?

– Скажи это капитану кавалерии! – Он вытер рот руками, измазанными в краске. – Скажи это всем, кто умер и пострадал в День бабочек. Но ты прав, Робби, – здесь небезопасно. Тебе следует уйти…

Затем он поднял руку. На пестрой маске проступило озадаченное выражение, изумляющее своей обыденностью.

– Постой… погоди чуть-чуть. Я хотел тебя кое о чем спросить. Это касается Анны…

Обжигающая волна жара и гипсовой пыли накрыла нас: рухнула арка.

– Дело в том, что я не уверен, что она именно та, за кого себя выдает. Эти ее родители… про них нет никаких соответствующих записей. Странно, не правда ли?

Он покачал головой.

– Ты единственный человек, который помнит ее ребенком. Я был в ее комнате в Кингсмите… о, я знаю, это было крайне не по-гильдейски с моей стороны… Чуть не обжегся о крошечный пузырек, который она держит на комоде. С какой стати Анне понадобились кислота и пипетка? И когда она спасла меня в День бабочек… на самом деле это была вовсе не Анна. Ты понимаешь, да? Ты-то понимаешь. Ты знаешь, что это не просто… – Он слизнул пыль с губ. – …чертовы мидии, которых я съел.

– Джордж… Робби!

Анна возникла из пыли и пламени.

– А вот и ты, Анна! Как всегда вовремя.

– Послушай, – начала она. – Что бы с тобой ни случилось, Джордж, это не…

– Разве ты не видишь? – Вышмастер вскинул руки. – Англии нужно вот это. – Он медленно повернулся вокруг своей оси. – Эта церковь. Я…

Теперь звонил колокол, а шпиль скрипел и раскачивался над нашими головами. Я взглянул на Анну; не только Джордж вел себя как безумный, оставаясь здесь в такой момент; мы все сошли с ума. Внезапно затрещало дерево, заскрежетали камни – и через крышу башни на нас рухнул колокол.

Вряд ли кто-то сумел бы в точности описать, что случилось дальше. Даже те, кто был снаружи – включая Сэди, стоявшую в дверях, – не поверили собственным глазам и пришли в замешательство. Так или иначе, шпиль Капеллы защитников начал медленно рушиться вовнутрь, расширяясь у основания, его охваченный огнем флюгер низринулся сквозь сверкающую ночь. А колокол грохотал, падая. Затем звук изменился. Те, кто был снаружи, услышали финальное оглушительное «дзынь», разнесшееся по всему Лондону. Многие клялись, что на миг шпиль как будто собрался заново и опять устремился ввысь, сотканный из искр.

Я же, стоя под разрушающейся центральной башней, скорее почувствовал, чем услышал последний изданный колоколом звук; звон был богаче и глубже всего, на что способна простая эфирированная бронза. Он нагрянул волной, которая даже Джорджа отбросила. Затем Анна оказалась стоящей на замковой пластине, вскинув руки, окруженная радужными переливами, которые словно выросли из выгравированных заклинаний. На миг вся церковь застыла. Языки пламени превратились в завитки из полированной меди, падающий колокол повис прямо над нами, его язык оцепенел на полпути, как будто увяз в необычайно плотном воздухе. Что-то грохнуло, бахнуло, и мы бросились бежать, подгоняемые наружу ревом пыли и каменной кладки. Обрушение шпиля завершилось.

Толпа снаружи разразилась радостными возгласами, попятилась, ринулась вперед – и все начали кашлять в облаках известковой пыли, из которых каким-то образом возникли Анна, Джордж и я. Газетчики, оповещенные бессвязными письмами Джорджа, ждали своего часа. Вокруг него зазвучали хлопки магниевых вспышек. Затем прибыла полиция. Она была поразительно вежлива. В иной ситуации полицейские не поскупились бы на пинки и дубинки, но тут поняли, что имеют дело с гильдейцем высокого ранга, пусть вышмастер и был полуголый, весь в пыли и краске. Это могла быть минута славы Джорджа, который выглядел на удивление импозантно. Но он все испортил, сопротивляясь полиции и крича светловолосой молодой женщине, стоявшей неподалеку в толпе:

– В чем дело, Анна? Умоляю, скажи, почему ты спасла меня? В День бабочек было то же самое! Почему ты не оставишь меня в покое?!

Наполовину закованный в наручники, скользкий от пота, он кинулся к ней.

– Что ты такое?! – Тряхнул головой, сплюнул. Его глаза сверкнули. – Тебя надо упечь в Сент-Блейтс! Эй, кто-нибудь, хватайте ее! Возьмите ее за руку – левую – заставьте показать запястье, на которое она капает кислотой! Тролль! Подменыш! Ведьма!..

Но Анна уже растворилась в толпе, исчезнув тем способом, который у нее всегда так хорошо получался, и пожарные приступили к работе.

Арки струй, бьющих из шлангов, рокочущие вздохи все новых падающих стен, витающая в воздухе пыль, неукротимый пожар, змейки растекающейся жидкости – все это придавало последствиям инцидента растущее сходство с ночным кошмаром. Сэди тихо разговаривала со старшим офицером полиции. Он слушал, кивая, и слегка вытаращил глаза при упоминании какого-то имени или взаимосвязи, но Джорджа все равно увели.

– Ну, вот такие дела, Робби, – сказала она, когда полицейские фургоны уехали. – Жаль, я не смогла добиться, чтобы бедного Джорджа не арестовали. Но полагаю, он бы этого и не хотел.

Я покачал головой. Я чувствовал себя потерянным и опустошенным.

– Я объяснила тому офицеру, что его душевное здоровье пошатнулось, – продолжила она. – И я сказала, что больше никто не был замешан – если вдуматься, достаточно близко к истине. – Она рассмеялась и покачала головой. – «Близко к истине» – мы же все так и живем, верно? Я про тебя… и Анну.

Я промолчал.

– Неудивительно, что бедный Джордж так странно себя ведет. И эта башня, этот колокол. Я увидела достаточно с того места, где стояла, но теперь многое обрело смысл. Всякие мелочи, скопившиеся за годы. То, что замечаешь и забываешь или списываешь на превратности судьбы. Тебя это тоже касается. Ты никогда не умел танцевать, верно? Ты даже не умеешь правильно пользоваться ножом и вилкой…

– Думаешь, у Анны когда-нибудь был выбор?

– Нет. – Покрасневшие глаза Сэди блестели. – Конечно, не было. Но она могла бы мне признаться, верно? Боже! – Она посмотрела на небо. – Мне, своей лучшей подруге. Я должна была догадаться! Столько лет! Столько чертовых лет! Какой же я была дурой! Теперь, полагаю, придется искать новую главную подружку невесты, чтоб ей было пусто.

И она ушла к своему прекрасному черному экипажу, а я остался.

IX

«БЕЗУМНЫЙ АРХИТЕКТОР РАЗРУШАЕТ ЦЕРКОВЬ». Утренние газеты полнились описаниями деяний Джорджа. Продавцы выкрикивали его имя сквозь грохот трамваев, а владельцы лавок протирали витрины после небольшой ночной катавасии. Но лондонское небо было, как обычно, тяжелым и дымным; я шел по Норт-Сентралу и через великолепный Большой Вестминстерский парк в сторону Кингсмита и видел, что город не изменился.

Та же самая гильдейка, которая отправила меня за угол в сооружение подле церкви накануне Дня бабочек, выходила из апартаментов с отделкой из каменной крошки на Стоунли-роуд как раз в тот момент, когда я подошел. Посомневавшись, она кивнула и впустила меня, я стал подниматься по лестнице сквозь запах вчерашней стряпни и звуки – кто-то неуклюже разучивал гаммы на плохо настроенном пианино. Квартира Анны, как я знал уже много лет, была третьей слева на втором этаже. На сердце у меня стало легко, потом тяжело, когда я поднял руку, чтобы постучать по потемневшей краске.

– Входи, Робби, – сказала она как раз перед тем, как я это сделал.

Анна сидела на кровати рядом с большим потертым кожаным чемоданом в своей знаменитой пустой комнате, хотя, по сравнению с тем местом в Ашингтоне, откуда я только что приехал, жилище не выглядело излишне мрачно. Небольшой туалетный столик. Раковина и плита. Платяной шкаф, из которого извлекли всю одежду и сложили в чемодан.

– Не понимаю, как ты терпишь звуки этого пианино, – сказал я.

– Единственная вещь, по которой точно не буду скучать. – Она коротко рассмеялась в неповторимой манере Анны Уинтерс.

На ней был серый шерстяной кардиган. Рукава оказались длинноваты, и она подвернула их, хотя запястья оставила закрытыми. Ее лицо было спокойным, но волосы, в кои-то веки, выглядели так, словно им не помешала бы расческа.

– Ты действительно планируешь уехать?

– После вчерашнего вечера не думаю, что у меня есть возможность что-то планировать или не планировать. Вот… – Она помахала письмом, которое сжимала в руке. – Проще будет, если сам прочитаешь.

Я подошел с ним к окну. Дешевая желтоватая бумага, неровный машинописный текст с пробитыми насквозь точками. Заголовок, оттиснутый штампом, указывал на лондонское подразделение Гильдии собирателей. С первого взгляда документ напоминал какое-то библиотечное уведомление; в нем упоминались «расхождения» и «незначительные нарушения». Не могла бы она заглянуть в их контору в удобное для нее время? Ну хоть не из Сент-Блейтса написали.

– Не торопятся, – заметил я.

– Мне нравится этот вопросительный знак – как будто я могу просто сказать «нет» и продолжать жить своей жизнью. Но ты знаешь, на что похожи эти организации. Чем больше они извиняются, тем сильнее ты осознаешь, как впиваются когти.

Догадавшись, что она не хотела забирать письмо, я положил его на пустой комод там, где упавшая на лакированную поверхность капля оставила пузырящуюся отметину.

– О, это не из-за прошлой ночи! Даже Гильдия собирателей не так быстра. Нет, они вынюхивали что-то целую вечность. Есть один конкретный персонаж по имени Спирджон – он приходил несколько раз, но мне всегда удавалось отсутствовать или, по крайней мере, притворяться. Сейчас его там нет, верно?

Я покачал головой. На улице не было никого, кроме ребенка с хулахупом.

– Но после того, что кричал Джордж, видела Сэди и слышали все остальные, они не сдадутся – я права?

– Джордж не предаст тебя, Анна, по крайней мере, когда придет в себя. И я не думаю, что Сэди…

– Я беспокоюсь не о них. Молва, слухи. О, эта Анна – она всегда была немного странной. Ты же видел, как люди отшатнулись, когда Джордж начал кричать…

Я сел с противоположной стороны от ее чемодана. Некто продолжал терзать пианино. Нагрянули воспоминания – так внезапно, что я моргнул, – о том дне в Редхаусе, о волшебных звуках, которые она извлекла из покрытого машинным льдом инструмента.

– Мне так жаль, Анна…

Она тихонько фыркнула. Ей не нужна была моя жалость. Даже в этой ситуации, даже сегодня в ее глазах не угасло зеленое пламя, когда она отвернулась от меня и скользнула взглядом по щели между тонким ковром и пыльной деревянной панелью на стене.

– Теперь я многое понимаю. Все то, о чем рассказывала Мисси, выражая надежду, что я с такими вещами никогда не столкнусь. Понимаю, как издавна жилось подобным мне. Тем, кто… изменился. Ты пытаешься жить обычной жизнью. Возможно, даже начинаешь верить, что все одинаковы или что не важно, какой ты. Но происходят разные инциденты. С Сэди в школе Святого Иуды кое-что было… скажем так, несчастный случай. Мы упражнялись в стрельбе из лука, и она, как водится, дурачилась – а потом ей попали в плечо. Было довольно много крови, но, думаю, я предотвратила кое-что похуже. Некоторое время после этого она странно косилась на меня. А потом забыла, или ей показалось, что забыла. Однако такие вещи накапливаются. Сэди опять начала смотреть на меня так же. И, конечно… взгляни на бедного Джорджа. Ему-то что я сделала?

– Сегодня утром о нем писали во всех газетах.

– Правда? Ну и славно. Он же этого хотел.

– Кажется, он хотел изменить мир.

– Что ж. Разве мы все не хотим того же?

– Тон заметок не так уж плох. Даже в «Гилд Таймс». Как будто каждый в Лондоне может понять, как сильно он разочаровался во всем. В Ньюгейте состоится настоящий публичный суд. Никто не пострадал, когда рухнула капелла, и место было заброшено, так что же с ним сделают? Вышвырнут из гильдии, которую он презирает?..

Взгляд Анны метнулся ко мне.

– Что с тобой произошло?

К моему горлу.

Я сглотнул и вновь почувствовал боль в тех местах, где пальцы Стропкока впились в меня. Я ощутил – глядя ей в глаза, вспоминая о странном кристалле, – как между нами сгущается прошлое, будто чуть пахнущий нафталином воздух из ее чемодана.

– Знаешь пару по фамилии Боудли-Смарт?

Она подумала, затем кивнула.

– Я был на собрании, этаком спиритическом сеансе, в их доме вчера вечером, прежде чем Сэди нашла меня. Я туда пришел вместе с… мистером Снайтом. Полагаю, тебе известно, кто он такой?

– Я знаю, кто он такой. – На ее лице не дрогнул ни один мускул. – Точнее, кем он себя называет. Но, Робби, с какой стати…

Пока мы сидели в той комнате и между нами лежал ее чемодан, я объяснил Анне, как узнал Стропкоков в Уолкот-хаусе. Это была непростая история с озарениями, путаницей, воспоминаниями, тупиками. Не успев опомниться, я уже рассказывал о своей матери, Брейсбридже, визитах в дом грандмастера Харрата каждый полусменник – о вещах, которыми не делился даже с мистрис Саммертон и которые вели меня шаг за шагом, неудача за неудачей, видение за видением к халцедону на чердаке Стропкока.

Не столько закончив, сколько устав, я замолчал. Даже пианино прекратило тренькать.

– Итак… – наконец проговорила Анна. – Ты возвращаешься в Брейсбридж?

Я кивнул, не задумываясь. После всего, что произошло, это было единственное разумное решение.

– А как насчет тебя, Анна?

– Возможно, я к тебе присоединюсь.

На следующий день после обеда мы с Анной отправились на пароме на Край Света. Шел сильный дождь. У холмов машинного льда скопились переливчатые лужи. Жестяные банки предупреждающе дребезжали. Гнулись стебли пышных поздних растений.

– Это случилось, верно? – вздохнула мистрис Саммертон, маленькая, смуглая и усталая, пока мы стояли на ее дребезжащем крыльце и я складывал зонтик. – Гильдеец с капеллой, о котором пишут во всех газетах, – его имя показалось знакомым…

Они с Анной обнялись, и, наблюдая за ними, я подумал о мощных крыльях утешения, которые когда-то объяли мою мать в Редхаусе, а еще о том, насколько с тех пор усохла мистрис Саммертон. Наконец она отстранилась и занялась своей трубкой, от чего влажный и спертый воздух в комнате сделался еще более удушливым, а свет, льющийся из окон, по которым снаружи струилась вода, померк.

– Что ж, я слушаю.

Мистрис Саммертон странным образом сосредоточилась на мелочах, пока Анна рассказывала о вышмастере Джордже, Капелле защитников и письме из Гильдии собирателей. За трубкой последовал ритуал поиска чая, наполнения котелка, прогревания примуса, звяканья ложками…

– Уверена, все не так плохо, как ты себе вообразила, Анна, – сказала она в конце концов. – Что касается вышмастера… ты же знаешь, гильдии заботятся о своих. Даже грандмистрис передумает и останется тебе верна, если она та подруга, за которую ты ее принимаешь. Конечно, я понимаю, это ужасно. Возможно, придется сменить адрес и немного отредактировать рассказ о прошлом. Но ничего еще не закончилось.

– Ты никогда не предупреждала меня, Мисси, – проговорила Анна, – что все будет именно так.

– Не предупреждала, потому что не знала. – Мистрис Саммертон на миг сделалась очень похожей на охапку старых прутьев. Затем полыхнули тьмой глаза. – Я все еще не знаю. И я понимала, что ты в любом случае не прислушаешься ко мне…

Она предложила нам чашки. Крыша домика поскрипывала и позвякивала.

Я кашлянул.

– Анна и я… мы решили вернуться в Брейсбридж. Существуют кое-какие вещи… я узнал про них здесь, в Лондоне. Они связаны с тем, что случилось с моей матерью, и с тем, о чем вы мне рассказали…

– Дело в том, Мисси, – сказала Анна, отставив чашку, – что меня тошнит от многолетнего обмана и скрытности. Несколько дней назад я даже побродила возле местного отделения Гильдии собирателей – гадала, что произойдет, если просто туда войти.

– А вот этого не надо! – Мистрис Саммертон покачала своей маленькой головой. – Взгляни на себя, Анна. Если бы ситуация была такой катастрофической, как ты утверждаешь, смогла бы ты сейчас сидеть тут в элегантном костюме и красивых туфельках, рассуждая о том, как вы с Робертом отправитесь в путешествие на поезде? Я сожалею о случившемся и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Но ты собираешься копаться в прошлом. Неужели это лучшее, на что ты способна, после всего, чем я пожертвовала ради тебя?

– Но в том-то и дело. Это всего лишь одежда, Мисси! – Анна окинула комнату взглядом. – К чему она, если я не смогу докопаться до сути того, кто я такая?

– Я дала тебе шанс прожить обычную жизнь. Не думаю, что у кого-нибудь из нас были лучшие условия – и они все еще твои, если только ты от них не откажешься. Ты замечательная, Анна. Замечательная во всех отношениях. Взгляни на себя – ты прекрасна, само совершенство. С какой стати тебе втемяшилась в голову идея, будто вы с Робертом раскроете некую тайну – и твоя жизнь обретет смысл? Анна, мир – вопрос без ответа. Так было всегда. Чем дальше вы будете продвигаться по этому пути, тем больше разочаруетесь и тем большей опасности подвергнете себя. Что бы ни случилось в Брейсбридже – пусть даже оно, как вообразил Роберт, связано с вашими бедными матерями, – это наверняка опасно, если имеет хоть какое-то отношение к истине. Там люди погибли, пострадали. А вы оба молоды и полны жизни. Разве этого недостаточно? Если вы отправитесь туда, подвергнетесь не меньшей опасности, чем здесь, – вероятно, гораздо большей. Я помогу тебе спрятаться от Гильдии собирателей, Анна – я помогу восстановить то, что ты потеряла, и я отдам все, что осталось от моих денег. Но я бессильна, если ты настаиваешь на том, чтобы вот так вслепую ринуться навстречу прошлому. Думаешь, гильдиям понравится, что кто-то раскопает их старые секреты – по-твоему, этот тип, Стропкок, безвреден?

Затем она повернулась ко мне, окруженная завитками трубочного дыма.

– В тот день на рынке мне не следовало показываться тебе на глаза. Я лишь отправила тебя на поиски того, чего ты никогда не найдешь.

– Я все равно искал.

– Но не то… – Ее взгляд метнулся к Анне, когда домик вздрогнул от порыва влажного ветра. – Совсем не то, что думал.

Часть пятая

Анна Борроуз

I

Бывали времена, не столь давние, когда поезда приходили и уходили из Лондона, словно взаимосвязанные части огромного механизма с плавным ходом. Теперь, когда мы с Анной тащили свои чемоданы по платформе станции Грейт-Олдгейт, оставалось лишь спрашивать, надеяться и ждать. Расписания уступили место уведомлениям, написанным мелом на доске и смазанным до полной неразборчивости, а Брейсбридж оказался слишком незначительным городом, чтобы удостоиться хотя бы проблеска узнавания на лицах дежурных. Единственными поездами, которые ходили прямо туда, были длинные, неторопливые составы с эфирными ларцами, прибывавшие на сортировочную станцию Степни.

Анна первой заметила надпись «Оксфорд», и мы поспешили на платформу, втиснулись в переполненный вагон второго класса. Пока стояли у окна, а состав полз по Лондону, чтобы в конце концов ускориться, я рассказал ей больше про Стропкоков – про числобусы, пустые склады, «Блаженную деву». Даже в эти последние дни я возвращался на свой наблюдательный пост под деревьями, наблюдая за их домом. Но слуги и припасы по-прежнему приходили и уходили. Внешне ничего не изменилось.

– Почему ты не поговорил начистоту, как только узнал, кто он такой?

Я покачал головой. Сейчас, похоже, был неподходящий момент упоминать о мужчинах, которые только вчера приходили к Блиссенхоку, расспрашивая о ком-то, кто соответствовал моему описанию. Пейзаж зазеленел. Жирный скот в загонах, стога и мелькающие туннели – я приехал в Лондон этим же путем. Мы еще до полудня добрались до Оксфорда, где поговаривали о том, что днем отправляется поезд в направлении Браунхита. Но нужно было убить несколько часов, а Анна здесь уже бывала, так что могла сыграть роль гида по городу, который настолько отличался от Лондона, что вообще не казался городом. Камни сияли в лучах зимнего солнца. Большие колледжи, каждый из которых спонсировался отдельной гильдией, вздымали вокруг четырехугольных дворов свои увитые плющом шпили. Казалось, наступил бесконечный гильдейский день, и звон колоколов сотрясал хрупкий синий небосвод. Женщины открыто прошли маршем, требуя перемен. РАВНЫЕ ПРАВА ДЛЯ ГИЛЬДМИСТРИС. Они выглядели так горделиво в своих соломенных шляпках, что их можно было простить за то, что они забыли о нас, мизерах. «Эй, сестра, скорее присоединяйся к нам!..» Анна присоединилась – сделала несколько шагов, размахивая руками в такт барабану. Если бы все могли так жить, подумал я, ловя в полированных витринах книжных магазинов наше отражение и золото волос Анны, вряд ли возникла бы необходимость в Новом веке. Неудивительно, что бедному Джорджу – о котором также писали в местных газетах, хотя и называли его «выпускником Баллиол-колледжа», – было трудно смириться с Лондоном. Я бы с удовольствием поиграл в туриста, бродя под мостами и бросая наши сэндвичи уткам, но существовало место, которое Анна хотела увидеть, и оно находилось за городом – там, где здания редели на полузамерзшей земле. Последний дом стоял среди курятников, неподалеку от раскинувшей объятия лесной опушки. Казалось, это последний дом в Оксфорде, и он был выставлен на продажу.

Обиталище выглядело намного меньше, чем я себе представлял. Стены были низкие. Фронтоны и дымоходы – горбатые, убогие. Единственные ворота оказались заперты.

– Постойте! Мастер, мистрис!

Агент по продаже недвижимости чуть не свалился с велосипеда, спеша добраться до нас. Он поклонился и предъявил визитку.

Дом-тюрьма госпожи Саммертон много раз менял назначение и обитателей, но комнаты с их немногочисленной разномастной мебелью выглядели гораздо мрачнее, чем если бы они были совершенно пустыми. Сколько лет, задавался я вопросом, пока агент болтал о возможностях улучшения, прошло с тех пор, как она в последний раз царапала эти стены? Почти целая человеческая жизнь. Возможно, Анна ошибалась, и это не то место. Но когда я осмотрел окна, то обнаружил ржавые следы от старых решеток и остатки тяжелых ставен. Обшитые панелями стены, когда я постучал по ним, показались полыми.

– Это самый уникальный аспект этого дома. Почти каждую комнату окружает свободное пространство – вероятно, для изоляции. Значит, все они могут быть расширены. Конечно, большую часть панелей можно использовать повторно. Они добротные. Все, что вам понадобится, – хороший плотник. У нас в Эдкоксе прочные связи с местной гильдией…

Оксфорд уже погрузился в дымный колодец вечерних сумерек, когда мы с Анной возвращались, но шпили высились и сверкали в последних лучах солнца. Наш поезд уже ждал на станции.

Мы добрались до Йоркшира в сгущающейся темноте. Мимо проносились станции – мелькали окна, и дивосветные огни сливались в молочную круговерть. По вагону, покачиваясь, прошла румяная пожилая женщина, плечи ее пальто лоснились от грязи. Она села рядом с нами и заговорила так, как никогда не заговорил бы ни один лондонец, пока во тьме пролетали размытые белые следы телеграфных столбов. Затем поезд остановился, и прибежал кондуктор, крича, что это Брейсбридж, Брейсбридж, Брейсбридж…

Когда дым от поезда рассеялся, мы с Анной перенесли наши чемоданы по железному мостику, который мы с мамой однажды пересекли по пути на полустанок Таттон. Во дворе перед зданием вокзала, где хранился уголь и дрова, рядом с загонами для спящих ямозверей, царила тьма. Было всего-то десять вечера с небольшим, но девятисменник – утомительный конец долгого пути к очередной получке, и даже в «Ягненке и флаге» почти не горел свет.

– К отцу зайти не хочешь? – спросила Анна.

Я покачал головой.

– Лучше утром.

– Итак, где мы остановимся? Там, наверху, отель?..

Это и впрямь был отель – или, скорее, постоялый двор. «Лорд Хилл» на него смахивал в наибольшей степени из всех заведений Брейсбриджа. Матери приходилось держать себя в руках те несколько раз, когда она там побывала, хотя, смутно выделяясь на фоне грубых склонов, здание как будто уменьшилось за то время, пока я отсутствовал. Я перевел дыхание. Мое сердце бешено колотилось. Все происходило слишком внезапно, слишком быстро.

ШШШШ… БУУМ! ШШШШШ… БУМ!

Я расхохотался.

– Что такое, Робби?

– Этот шум!

– Хочешь сказать, ты заметил его только сейчас?

Пока Анна изумленно качала головой, я повел ее дальше по улицам к магазинчикам в нижней части Кони-Маунда, где в витринах были развешаны объявления. Продавались беспородные щенки – по крайней мере, когда-то продавались. Детская кроватка, которой почти не пользовались, рассказывала собственную историю. Анна подула на витрину и вытерла запотевшее стекло рукавом, вглядываясь в ее содержимое в тусклом газовом свете. И вот оно. СДАЕТСЯ ДОМИК, ПОЛНОСТЬЮ МЕБЛИРОВАННЫЙ, ДЛЯ МОЛОДОЙ ПАРЫ ГИЛЬДЕЙЦЕВ, БЕЗ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ И МИЗЕРОВ. Объявление выглядело почти свежим.

Мимо Зала памяти, мимо перевалочного склада. Владелица ключа жила в восточной части Кони-Маунда, прямо над краем долины, по дну которой протекала река. Она изучила нас в свете, падающем из-за входной двери, разглаживая ладонями серый передник.

– Мне показалось, я услышала, как остановился ночной поезд. В наши дни такое случается нечасто. – Мистрис Наталл была бойкой женщиной, как многие вдовы Брейсбриджа. – Так вам нужен дом? Мастер… мистрис… как бишь вас звать?..

– Борроуз, – сказала Анна прежде, чем я успел подумать. – Мы только что из Лондона. Вы же знаете, как там обстоят дела. – Незаметно для меня она надела свое серебряное кольцо на левую руку. – У моего мужа, Роберта, есть родня в городе.

– Родня? – Мистрис Наталл изучила меня. Она оказалась моложе, чем я сперва подумал – я мог видеть ее или ее сестру в тугом передничке у входа в пансион для девочек, – или это я был старше, чем сам считал. – Вы из Инструментальщиков, верно?

Я кивнул, слишком пораженный всеми этими откровениями, чтобы удивиться вслух.

Шлепая сабо, посверкивая белыми пятками в дырявых чулках, мистрис Наталл повела нас сквозь холодную темноту к Таттсбери-Райз, 23; дом стоял в конце террасы, и на таком расстоянии от единственного уличного фонаря было трудно что-либо разглядеть. Небольшая передняя, из которой две двери уводили в гостиную и кухню с подсобными помещениями. В сарае много угля, хотя он мог слегка отсыреть. В уборной свечи, растопка и спички, а также известь. Мистрис Наталл пообещала принести нам молоко, краюху хлеба и чашку сахара. В ту ночь мистрис Наталл и соседи заботились о нас с Анной, как о несмышленышах. В доме зажгли свечи и камины. Заменили масло в лампах. Застелили двуспальную кровать в хозяйской спальне. Борроуз, Борроуз – о да, знакомая фамилия; Анна такая бледная, а я совсем осунулся. Вам нужен чай, такой горячий и крепкий, чтобы ложка стояла. Нас окружили суетой и заботой. К нам отнеслись как к гильдейцам высокого ранга.

Наконец, мы остались одни в доме; слышался треск пламени в очаге, грохот двигателей и унылый вой ветра снаружи, обдувающего сосны и березы, которыми оброс с этой стороны Кони-Маунда достаточно крутой склон, почти обрыв – давным-давно, в летние дни, пока внизу текла коричневая Уити, мы, дети, любили по нему карабкаться. ШШШШ… БУУМ! ШШШШШ… БУМ! – и Анна, Анна Борроуз, сидела напротив меня в этой брейсбриджской гостиной, ее волосы как будто светились, ну что за нелепость, а куцая и такая знакомая мебель то надвигалась, то отступала вместе с волнами воспоминаний и пляской языков пламени в очаге.

– Мы приехали, – сказала Анна. – Что нам теперь делать?

– Посмотрим…

Я задул лампы, поворошил угли на решетке. Сквозь стены доносились кашель и шуршание – наши соседи занимались тем же, что и мы. Расположение лестницы отличалось от моего родного дома на Брикъярд-роу в нескольких кварталах отсюда. Она вела из передней наверх, поворачивая на полпути к кладовой. Анна шла первой и несла лампу, и тени скользили позади нее по старым обоям и более светлым местам, где когда-то висели семейные фотографии. У меня, по крайней мере, не было сомнений в том, кто будет спать в так называемой хозяйской спальне, где только что вытрушенные одеяла были так туго натянуты, что чемодан Анны, когда она его на них бросила, чуть не подскочил.

– Мы должны выглядеть достаточно убедительной парой… – Незаметными жестами, каких я у нее раньше не видел, Анна провела руками по волосам и вытащила заколки.

– Никто и не подумает иначе, Анна. Только не здесь… – Я наблюдал в покосившемся зеркале, как она откинула назад рассыпавшиеся по плечам волосы, когда наклонилась, чтобы открыть чемодан.

– Ты действительно хочешь, чтобы я заняла эту комнату?

– Тут кто-то должен жить, Анна. Они будут наблюдать, высматривать наши тени.

– Мне показалось, ты только что сказал…

Я пожал плечами. Как я мог объяснить все то, что знал об этих людях, об этом городе?

Она начала развешивать блузки на дребезжащих вешалках в шкафу.

– В соседней комнате будет холодно. Я бы посоветовала разжечь камин, Робби, но разве мистрис Наталл не упоминала, что он дымит?

– Пожалуй, мне лучше устроиться внизу.

Она достала просторное, длинное платье – в Лондоне оно выглядело бы совершенно заурядным, а здесь раскрылось темными складками, похожими на лепестки одной из роз мистрис Саммертон. Разгладила его, приложив к себе, потом улыбнулась мне. Я вернулся на нижний этаж, где теперь светились только камин и плита. ШШШШ… БУМ! ШШШШШ… БУМ! Было слышно, как Анна ходит наверху. В соседнем доме кто-то все еще кашлял и, вероятно, собирался кашлять всю ночь. Здесь, в Кони-Маунде, к таким вещам привыкаешь. Сквозь непроглядную ночь я добрался до уборной, зная дорогу на ощупь, вплоть до расположения задвижки, и задался вопросом, когда на меня повеяло скопившейся внутри вонью, что же Анна подумала об этом неприятном месте, когда воспользовалась им.

Я закрыл все двери. В последний раз размешал угли в кухонной плите. Поднялся по лестнице. Возле своей комнаты Анна сложила аккуратной стопкой запасные простыни и одеяла, которые нам дала мистрис Наталл. Я отнес их в дальнюю спальню. Темнота сгустилась, обрушилась на меня. Я чувствовал привкус дыма во рту. ШШШШ… БУУМ! ШШШШШ… БУМ! Вышитое гарусом на канве «Благослови этот дом», некрасивые пятна на матрасе. Но было в этой комнате что-то невыносимое. Я спустился обратно на первый этаж со своими одеялами и взбил подушки на диванчике. Занавески не сходились как следует и колыхались от сквозняка. Подушки, холодные и слегка влажные, прогнулись и впились мне в спину. Но я решил, что так сойдет.

II

Утром меня разбудил чей-то громкий стук во входную дверь. Все еще почти одетый, я, спотыкаясь, прошел через переднюю, где за матовым стеклом маячил женский силуэт. Он не слишком-то походил на мистрис Наталл. Всю ночь вдоль утеса дул ветер с реки, и дверь намертво примерзла к раме. Когда она распахнулась, осыпав меня осколками льда и излив поток света, я увидел на крыльце свою мать.

– Я сейчас не могу остаться, – сказала она. – Но, Роберт, ты мог бы хотя бы предупредить, что приедешь…

Это была моя сестра Бет; известие о моем появлении распространилось по Кони-Маунду быстро. Она не захотела войти – ее ждали в школе в долине, и, пока мы стояли, сперва размышляя, не обнять ли друг друга, потом осознавая, что момент упущен, в «Модингли и Клотсон» взревели заводские гудки. Бет теперь носила на темно-синем пальто эмалевый значок Гильдии младших преподавателей, но, похоже, было поздновато поздравлять сестру с тем, что она наконец-то сдала экзамены. И… я что, женился? Пришлось кивнуть с растущей неловкостью, понимая, что маленькая, но необходимая ложь Анны начинает жить своей жизнью. «Что же она за гильдмистрис, – прочитал я по лицу Бет, – если позволяет своему мастеру в такой поздний час щеголять в подтяжках и без намека на завтрак». Мы недолго постояли там на ветру, и сходство Бет с матерью возникало и исчезало в такт грохоту эфирных двигателей.

– Ну да, парнишка из семьи Борроуз – не помнишь? Евонная мамаша как-то заболела. Очень сильно заболела, если понимаешь, к чему я клоню. Но это все приключилось давным-давно. Старина Фрэнк, конечно, еще жив. Сестра присматривает за ним и обучает малыша Альфа, сынишку моей дочери. И тут вдруг – бабах! Однажды вечером он взял и объявился, с женушкой и так далее. Она миленькая, но какая-то мутная. Остановились в доме на Таттсбери-Райз, который раньше принадлежал матушке Рикеттс. Побывал на юге, а там сами знаете, что творится. Вот и вернулся, можно сказать, поджав хвост. О да, его приняли в гильдию. Инструментальщик, как и папаша. Все идет свои чередом, да? Мой парень был таким же, и взгляните на него сейчас. О нет – судя по виду, он годами не выполнял никакой нормальной гильдейской работы. На его лилейно-белых рученьках ни единой отметины кормила. Сдается мне, он даже ириску заклинанием не закрутит. И все-таки Морин говорит, что нам следует быть к нему добрее. Рискнул, ничего не вышло, и вернулся в Брейсбридж. Где родился, там и пригодился, ага?..

В то первое утро, когда я расстался с Анной и спустился с холма в нижний город, Десятисменный рынок был в самом разгаре. Часы на ратуше щеголяли новым циферблатом. Заснеженная Рейнхарроу блистала. Незнакомые люди улыбались мне, а знакомые – старые школьные товарищи, бывшие подмастерья, ставшие мастерами низкого ранга, напыщенными и мордатыми, и женщины, когда-то знавшие мою мать или ругавшие меня за то, что я испачкал их белье футбольным мячом, – подходили поздороваться. Счастливые и нелюбопытные, они были искренне рады меня видеть. Вернувшись в Брейсбридж с женой, двумя чемоданами и смутной надеждой на работу на старой фабрике отца, я оказал им услугу, подтвердив, что в мире за пределами города нет ничего такого, чего он не мог бы предложить. Их говор казался необычным – почти как в мои первые дни в Лондоне, – но я все понимал, как заклинания во сне.

Дела в Брейсбридже шли на удивление хорошо. Обновленными часами на ратуше перемены не ограничивались. У нескольких зданий были новые красные крыши, а рынок выглядел оживленным. Даже гильдмистрис из Кони-Маунда ходили за свежими продуктами, в то время как моя мать чаще всего дожидалась скидок во второй половине дня. Город, в который я изначально погрузился с трепетом, выглядел теснее, чем в моих воспоминаниях, но зато посвежевшим – словно ярко раскрашенная игрушечная версия самого себя. А ведь если верить тому, что печатали в «Новой заре» и аналогичных газетах, на севере Англии повсюду происходило брожение умов…

Как любой прилежный школьник, я начал изучать прошлое Брейсбриджа в городской публичной библиотеке. Место выглядело ярче и чище, чем я помнил, но в остальном мало что изменилось. Пыль танцевала в лучах солнца, а несколько пожилых гильдейцев, притворяясь, что изучают новости, выдергивали волоски из носа. Изучая их лица, я подумал: может, стоило сразу отправиться к отцу на Брикъярд-роу? Но Бет в дверях – достаточное потрясение для одного утра. Итак, я купил себе карандаш и дешевый блокнот, а затем отправился исследовать дремлющее на полках прошлое, которое это кристально чистое настоящее так безупречно сберегло и отразило; я продвигался навстречу чему-то, пока что не имея ни малейшего представления, что оно собой представляет. ШШШШ… БУМ! ШШШШШ… БУМ! Это было лучше, чем Черная Люси в подвале Блиссенхока. Впервые со Дня бабочек я ощутил неподдельное стремление что-нибудь написать.

Когда я к обеду вернулся домой, все окна были открыты, ковры висели во дворе, и над ними стояли клубы пыли. Все женщины с Таттсбери-Райз сжалились над Анной: у бедняжки не было ни подходящих ботинок, ни рабочего халата или фартука, и она с трудом вскипятила чайник на обычной угольной плите. Но Анна очень легко приспосабливалась; она встретила меня раскрасневшейся, с убранными назад волосами. Она выглядела просто красавицей, эта новая мистрис Борроуз, когда мы уселись за выскобленный кухонный стол и принялись за хлеб, который я принес, и сушеную колбасу, которую ей дала мистрис Мартин из дома номер 14.

Тем же вечером, в семь часов, мы наконец-то навестили моего отца, убедившись, что Бет вернулась из школы и у нее была возможность его предупредить. От Таттсбери-Райз до Брикъярд-роу совсем недалеко, и я даже опомниться не успел, как моя рука легла на калитку, толкая ее чуть вверх и в сторону, только так можно было открыть. Затем Бет снова появилась в дверях, и я с болью в сердце увидел, что она принарядилась к встрече с нами – а она увидела Анну, чей наряд был намного лучше, на фоне города, озаренного ночными огнями. В гостиной разожгли камин, на васильковом блюде, которым так гордилась мама, разложили лимонные пирожные, чья глазурь потускнела в ожидании гостей. Некоторые мужчины с возрастом разбухают и краснеют, а мой отец поседел и съежился. Он чуть не поклонился Анне. Фарфор дребезжал, пока Бет разливала чай.

– А неплохо все сложилось, сынок… – Он едва не налил чай в блюдце. – М-м?

– Мы получили твои чеки, – прибавила Бет.

Она сидела рядом с Анной, которая изо всех сил старалась не выглядеть по-королевски. Незанятым остался лишь почетный стул в маленьком эркере, зарезервированный для гостей. Отец бросил гильдейскую работу на Восточном ярусе несколько лет назад. Теперь он трудился по ночам и иногда в обеденное время в «Бактон Армс» – прибирал за посетителями; впрочем, по выражению лица Бет я догадался, что он, как правило, за ними допивал.

– И тебя приняли в гильдию?

– В Лондоне.

– Ты ищешь работу? – Шея отца выглядела тощей и потертой из-за воротничка и галстука, который, как я знал, он люто ненавидел. – А это твоя мистрис…

Разговор пошел по второму кругу, а пирожные так и остались несъеденными, и земля грохотала. ШШШШ… БУМ! История повторилась в бессменник – они с Бет настояли, чтобы мы зашли на ланч, который, как обычно, состоял из жилистой говяжьей голяшки, запеченной в общественной печи.

– Итак? Вы с юга?..

Анна кивнула и принялась усердно жевать кусок говядины, который неосмотрительно взяла первым, а затем совершила вторую ошибку, попытавшись заесть его серовато-зеленым кусочком прошлогоднего моретофеля. Она уставилась на отцовское и мое пиво, которое не должна была любить. Я спрятал улыбку. Раньше мне и в голову не приходило, что правила приема пищи в Брейсбридже почти такие же сложные, как в Уолкот-хаусе.

– Да, – сказала она в конце концов. – Но у меня есть родственники во Флинтоне.

– Хм-м. Флинтон. – Мой отец кивнул, как будто это все объясняло.

Связь Анны с Флинтоном оказалась новостью и для меня, но место было выбрано идеально. Достаточно близкая часть Браунхита, чтобы объяснить ее слабые связи с этой местностью, но достаточно далекая, учитывая давнюю взаимную неприязнь между городами, чтобы избавить нас от любых дальнейших расспросов.

Отец наклонил ко мне голову:

– Я так понял, ты что-то искал в библиотеке?

Я кивнул. Страницы старых газет с гильдейскими объявлениями раскрывались с треском, как стручки, библиотечный воздух сверкал от пыли, и хотелось чихать. Именно банальности – особенно фотографии, безликие списки имен родившихся, умерших, сочетавшихся браком, принятых в гильдию, награжденных и наказанных – привлекали меня сильнее всего. На втором месте по степени важности шло ежегодное перетягивание каната, которое Гильдия инструментальщиков устраивала во время летних гильдейских дней между командами мастеров и старшмастеров. Мой отец участвовал в нем в пятьдесят седьмом, и на фото он стоял посреди залитого солнцем займища, улыбаясь на камеру с покрывшейся коричневыми пятнами бумаги. Он был в рубашке с коротким рукавом и одной рукой обнимал за плечи товарища, который тогда тоже был всего лишь мастером и носил челку, а не зализывал волосы назад, обнажая вдовий пик и подчеркивая тем самым мелкие, остренькие черты лица.

– Мне просто любопытно, – сказал я. – Вчера наткнулся на знакомую фамилию. Стропкок – случайно не твой старшмастер?

– Очень зря его назначили, – ответил отец куда яростнее и быстрее, чем я рассчитывал. – Тот еще подлый ублюдок.

– Отец… – предостерегающе сказала Бет.

– Но сейчас он не в Брейсбридже, верно? – я продолжил расспросы.

Отец фыркнул.

– Вроде нет. Его ж опять повысили, кажись?

– По-моему, кто-то про него упоминал… – Я ненадолго умолк, пережевывая жилистый кусочек мяса. – Ну, в Лондоне.

Отец опять фыркнул и вытер усы. Стропкок в Лондоне – это было, по его меркам, чересчур.

– Насколько я знаю, дальше Престона он не забрался.

– Может, хватит копаться в прошлом? – встряла Бет и бросила на меня взгляд, который намекал, что лучше не возражать. Однако с того места, где я сидел, был виден поворот лестницы, ведущей в старую мамину спальню. ШШШШШ… БУМ! Что-то странное и неправильное не давало мне покоя, как кожный зуд или зубная боль. Казалось, мы с Анной сошли с поезда в городе, который походил на Брейсбридж, но на самом деле им не был.

– Книги, библиотека… – Отец пожевал губами, подцепил ногтем застрявший между зубами кусочек хряща и спрятал в салфетку, которую подсунула Бет. – Я и не думал, что ты из башковитых.

– В Лондоне, – сказал я, – работал в газете. Писал статьи.

– Как называлась газета? – спросила Бет.

– «Новая заря».

Они оба вернулись к еде.

– Одна из тех самых? – в конце концов пробормотал отец. – У нас такая тоже была. Один малый навязывал ее всем за два пенса, очень приставал, пока ему не наваляли как следует.

Бет отложила нож.

– Отец!

– Да я же правду говорю. Там писали, дескать, мы, гильдейцы, тратим жизнь впустую, усердно трудясь и принося домой приличное жалованье.

– Рабочие в Лондоне часто такие же… – начал я, но сумел заткнуться.

– И все эти марши. Что еще за чертовщина с бабочками? И да, нашелся какой-то чокнутый и непочтительный гильдеец, который разрушил одну из славных церквей самого Господа…

– Хватит, отец, – перебила Бет. – Уверена, никто не хочет портить нашу трапезу в бессменник мужскими разговорами о политике – верно, Анна?

Она улыбнулась моей «жене» с деланой теплотой. И принесла пудинг на сале.

– Я нашла кое-какие твои старые вещи, – сказала Бет, когда мы закончили есть, и Анна, в рамках этикета проигнорировав возражения моей сестры, начала складывать тарелки в раковину. – Ты мог бы взглянуть. Они наверху.

Я последовал за сестрой по узкой лестнице.

– Просто барахло. – Она указала на небольшую стопку старых школьных учебников и других предметов, разложенных на лестничной площадке. – Ну да, ты ушел, ничего не взяв. Мы думали, ты умер. Потом начали приходить открытки. В конце концов и чеки тоже – но я уже благодарила за них, верно, так что, полагаю, нет нужды благодарить еще раз. Даже тогда мы не были уверены, жив ли ты, особенно после всего, что недавно услышали о Лондоне.

Для Бет, для жителей Брейсбриджа, Лондон за последний год превратился в место крови и пламени.

– Я могла бы отправить тебе открытку или две в ответ, – продолжила она. – Например, в прошлом году, когда мы с отцом ездили в Скегнесс. Мы не какие-нибудь деревенские мышки. Мы тоже путешествуем. Но ты же не сообщил обратный адрес, верно?

– У меня их было слишком много.

Брошь у нее на груди и то, как изогнулись губы, когда она на меня посмотрела: все материнское.

– Мне жаль, Бет.

– Сам себя жалеешь?

– Нет. Нас обоих…

Мы постояли там недолго. Я чувствовал сквозняк.

– Я не видела тебя в церкви этим утром.

– Мы с Анной туда не ходим.

– Ага! – Она кивнула, как будто теперь все обрело смысл. – Помнишь, что означает слово «хлыщ»?

Мне пришлось покопаться в памяти. Анна внизу разговаривала с моим отцом, звенела тарелками, выдвигала ящики.

– Это значит выпендрежник, Роберт Борроуз, и вряд ли можно поименовать кого-то из местных худшим образом, разве что упомянуть о привычке копаться в прошлом. Жители Брейсбриджа – милые люди. Сам знаешь, до чего милые. В наши дни они, возможно, и ездят в Скегнесс, но не поймут, если выяснится, что ты приехал со своей хорошенькой женой ради, скажем так, каникул. На твоем месте, Роберт Борроуз, я бы нашла работу, если ты и впрямь планируешь остаться… – Бет протопала вниз по лестнице.

Школьные учебники. Чернильные кляксы, отпечатки пальцев и пятна. «Пять полезных глаголов». «Что я делал вчера». Тогда мы не смогли бы написать о том, как провели каникулы; обитатели Кони-Маунда такое себе позволить не могли, хотя теперь, похоже, кое-что изменилось к лучшему, вопреки всем остальным тенденциям Нынешнего века. Поверх моих немногочисленных старых вещей лежал стеклянный шар с метелью и проржавевшей миниатюрной копией Халлам-тауэр. Половина воды испарилась. Вместо эфирного фонаря был крошечный кусочек стекла. Я видел эту штуку впервые в жизни. Я встряхнул ее, посмотрел, как плещется зеленоватая вода, и улыбнулся. Вот она, полная противоположность Халлам-тауэр, если Джордж и впрямь в таковой нуждался. Под шаром, тяжелые и покоробленные от сырости, лежали несколько детских книжек со сказками. «И тогда Белозлата…» О да, она по-прежнему блуждала по лесным чащобам, среди цветов, рожденных сыростью и ветхостью. Я узнал эту сказку, ее рассказывала мне мама, но в моей памяти не было никакой книги; слова как будто возникали прямиком из ее разума, словно только что отчеканенные монетки. И Флинтон… разве мама не сказала однажды, что именно там, возможно, когда-то располагался Айнфель? Серые дома у подножия серых отвалов… и теперь оказалось, что Анна тоже родом оттуда.

Я встал, отряхнул брюки и взобрался по лестнице, которая вела в мое старое помещение на чердаке; однако за годы доски разбухли, и люк не поддался. Но позади меня была комната матери. Кровать, новый шкаф, стул и камин. Я понял, что Бет предприняла одну-две попытки отвоевать это место у прошлого – тут ваза, там кружевная салфетка, – но его ужасная суть не изменилась. ШШШ… БУМ! «Хочешь увидеть, как сильно я могу растянуться?..» Несколько кусков угля, странно поблескивая, лежали на холодной решетке. Они смахивали на гагат с зеленоватым отливом – россыпь драгоценных камней в цветах павлиньего пера, с примесью нефрита. Спальня была точно старая сцена, покрытая слоем свежей краски. Под ногами у меня что-то тихонько хрустело, когда я ее пересек. Я с трудом выдвинул один из пустых ящиков платяного шкафа. Бет положила внутрь шарики лаванды в лоскутах старого льна, однако они не издавали никакого запаха и казались холодными, твердыми и тяжелыми. Я развязал одну ленточку. Внутри был твердый блестящий комочек; цветочки лаванды, заключенные в машинный лед. И стены спальни покрывал переливчатый налет, который я сперва принял за росу или иней, но от прикосновения он осыпался, оставляя блеск на кончиках пальцев.

ШШШ… БУМ! ШШШШШ… БУМ!

Выходя из комнаты, спускаясь по лестнице и встретив пристальные взгляды, я уже понимал, что Бет и отец слышали, как я брожу по маленькому дому. Пора было уходить.

III

Я вернулся из библиотеки в двусменник утром и застал Анну сидящей за кухонным столом с раскрытой «Гилд Таймс». На первой странице был вышмастер Джордж Суэйлклифф. В эти изначальные дни она, похоже, с радостью занималась домашними ритуалами. Обзавелась фартуками, сажа от плиты въелась ей под ногти. Экспериментировала, то терпя неудачи, то добиваясь успеха, с приготовлением ветчины и капусты, отбеливанием кухонных полотенец, сушкой трав под руководством соседок с улицы, которые соперничали друг с другом за лучший способ сделать что бы то ни было. Осторожно, шаг за шагом, Анна познавала утраченную жизнь родителей, которых никогда не знала. Но имя Джорджа и вести о судебном процессе, начавшемся вчера, одним махом вернули ее в Лондон.

Пряди выбились из узла, который она приноровилась носить, и рассыпались по лицу, а на большом пальце был ожог от вчерашней выпечки хлеба – у нее вышел черный брусок, куда более плотный, чем эфирированные кирпичи, из которых был построен Брейсбридж. Она закатала рукава своей поношенной и посеревшей блузки, и ее стигмат был похож на влажный рубин; свежий и воспаленный. Я развернул газету, чтобы прочитать за едой. Джордж сделал длинное заявление в суде, которое изложили вкратце. Его называли «сумасшедшим архитектором», но его мнение о неправильности Нынешнего века каким-то образом просочилось в текст заметки. По сравнению со статьями в «Новой заре» тон был беззубый, и все-таки видеть в «Гилд Таймс» даже намеки на нечто подобное казалось крайне необычным. Что-то явно изменилось – я почти пожалел, что нахожусь не в Лондоне, – но как будто под принуждением, и оттого казалось неправильным. Я заподозрил, что гильдии использовали Джорджа, чтобы состряпать новую версию Двенадцати требований, которые окажутся настолько мягкими, что власть имущим не составит труда с ними согласиться.

Пока мы гуляли по вечерним улицам и переулкам Кони-Маунда, Анна пребывала в глубокой задумчивости.

– Я чувствую великую вину за то, что случилось с Джорджем, – сказала она в конце концов. – И дело не только в недавних событиях. Дело в… как мужчина может высказаться о том, что с ним сделала женщина?

– Хочешь сказать, ты его охмурила?

Это был выстрел наугад. Но она кивнула.

– Мы знаем друг друга много лет, и я думаю, что сперва наши отношения основывались на том, что мы оба не были частью толпы… – Она усмехнулась. Ее лицо было отчасти скрыто поднятым воротником пальто в елочку, покрытым каплями росы от дыхания. – И еще на том, что нас друг к другу не тянуло, если ты понимаешь, о чем я. Это был странный роман. Полагаю, мы были похожи на людей, пытающихся танцевать, наблюдая за тем, как это делают другие, но так и не понявших сути. Она попросту противоречила тому, как мы с ним устроены. Мы поцеловались лишь один раз – в Уолкоте, когда ты нас заметил…

Мы шли мимо магазинчиков, в одном из которых и обнаружили объявление о сдаче дома. Небо было ровного голубого цвета. Хоть светило солнце, стоял чудовищный холод. Если не считать белого сияния Рейнхарроу, снега в Браунхите не было, но томительная тяжесть туч, готовых его извергнуть, ощущалась, как тихий грозовой рокот.

– К тому же его мечта о лучшем времени никогда не была моей, хотя я разделяла ее с удовольствием. А потом случился День бабочек. Когда я его нашла – когда я его, скажем так, спасла, – люди, которые его схватили, просто разбежались, стоило мне позвать его по имени. Думаю, им было почти так же стыдно, как и Джорджу, за то, что они с ним делали. Но, возможно, сам факт того, что я об этом узнала, оказался для него слишком тяжкой ношей. Так или иначе, Джордж истекал кровью и плакал, и я забрала его в Кингсмит. Благородный рабочий… он не мог ни в чем обвинить свой идеал, поэтому обвинил самого себя и, возможно, меня.

– Незадолго до Капеллы защитников он повел меня на Халлам-тауэр. Я тоже должен был предвидеть, Анна.

– Возможно, следовало рассказать ему, кем я была… кто я есть. И Сэди тоже. Возможно, тогда все пошло бы по-другому. Ну, ты-то все знаешь, Робби, и ты со мной. Ты никогда не предавал меня.

Мы шли мимо домов, бездумно вышагивая в такт двигателям, к холму Святого Уилфреда. На кладбище было по-зимнему мрачно. Вот оно, надгробие на могиле моей матери. Гильдии охотно платили за бесполезные вещи. Тем не менее, я был тронут, увидев его здесь, среди остальных – я не испытывал такого чувства, когда был моложе. Мы побрели по мертвой траве к другой могиле. «ЭФИРЩИК ЭДВАРД ДЕРРИ 46–75». Отец Анны был всего на пять лет старше меня нынешнего, когда умер в тот день остановки двигателей. Среди множества собранных мною бумаг и реликвий того времени имелась фотография его с женой Кейт в старом ежегоднике гильдии: они шли на танцы. Вспышка озарила красивую пару, он был особенно хорош собой – лучший костюм трещал на широких плечах, бесстыдная улыбка играла на губах. Я решил, что Анна похожа на него даже больше, чем на мать. Но она была жива, и когда она наклонилась вперед и коснулась камня, под которым он был похоронен, я почувствовал в холодном воздухе аромат ее волос: свежая солома и миндаль.

– Раньше я иногда приходила в Брейсбридж с Мисси – как раз в такие дни, как этот, когда трубы начинали дымить, – сказала Анна, когда мы продолжили подниматься по склону среди длинных теней памятников. – Нам приходилось, как и остальным, покупать мыло и муку, хотя я знаю, что тебе труднее всего поверить в то, что мы этим занимались…

Ее глаза заблестели. Она сглотнула.

– Мисси даже предложила отвести меня сюда, но я утащила ее прочь в сумерках. Тогда я не хотела знать, Робби, ни о матери, ни об отце, ни о чем, что имело отношение к этому месту. Все, что я чувствовала – смутную… – Она шмыгнула носом и посмотрела на бледнеющее небо. На скулах заиграли желваки. – …ярость. Наверное, поэтому я была так неловка с тобой, когда ты тем летом приехал со своей матерью в Редхаус. Я знала, что ты часть прошлого, на которое мне было плевать, – жизни, которую у меня отняли по стечению обстоятельств в этом дурацком городе…

Солнце садилось за Рейнхарроу. Его последние лучи полились невероятным потоком, расцвечивая крыши домов Кони-Маунда золотистыми и коричневыми пятнами. Когда мы закрыли ворота церковного двора, мне на миг показалось, что среди далеких тисов виднеется чей-то силуэт, но, когда я посмотрел вновь, тьма уже сгустилась. Все исчезло.

Мы направились мимо стены, у которой летними вечерами курили парни и прогуливались хихикающие девушки, в лучшую часть Кони-Маунда, располагавшуюся почти в нижнем городе, – если точнее, к дому, где не горели окна, но шел дым из трубы, и слабые отблески света из кухни долетали через гостиную, намекая на стекло и фарфор. Анна уткнулась подбородком в воротник пальто и испустила долгий холодный вздох. Парк-роуд, 12; за домом – приличный участок, на котором можно что-нибудь выращивать. Здесь когда-то жили ее родители.

ШШШШ… БУМ! День, когда остановились двигатели – день, когда наши с Анной судьбы изменились еще до рождения, – был расплывчатой дырой, средоточием тишины в бесконечных библиотечных хрониках, отыскать его удавалось лишь по отмененным собраниям и перенесенным футбольным матчам, ремонту поврежденной ратуши, нескольким новым зданиям, торжественно открытым примерно через год взамен тех, которые загадочным образом исчезли. Бет была права – местные жители ненавидели копаться в прошлом почти так же сильно, как ненавидели хлыщей. Мои немногочисленные более прямые расспросы о тех временах – даже после того, как я вопреки собственному желанию задержался допоздна в «Бактон Армс», опрокидывая одну пинту «Коксли» за другой, – натолкнулись на непонимающие взгляды или потаенную враждебность. Анна, в присущей ей более спокойной манере, справилась куда лучше.

Расспросив соседей, она нашла неподалеку от дома своих родителей на Парк-роуд старый дом Стропкоков: изящное здание с симметричным фасадом, предоставленное жильцам милостью и благоволением Гильдии инструментальщиков, к которой оно и вернулось. Да, они покинули город, он получил повышение – если вдуматься, очень быстрое по сравнению с тем, как обычно все происходило в малых гильдиях. Но, похоже, никто толком не знал, куда они подевались. Да это событие и не слишком волновало местных жителей – но случилось оно весной 86 года, вскоре после смерти моей матери и грандмастера Харрата. И незадолго до того они потеряли ребенка; могила маленького Фредерика Стропкока притаилась в тени церкви Святого Уилфреда, хотя заросли крапивы сообщали с предельной ясностью, лучше любой летописи мира, что Стропкоки – Боудли-Смарты – больше никогда не посещали Брейсбридж.

– Тип вроде Стропкока с удовольствием вернулся бы сюда, чтобы всеми повелевать, – сказал я однажды вечером после чая, стоя у раковины и оттирая сковородки старой металлической мочалкой. – Я говорил тебе, что видел его однажды, когда зашел в гильдейский дом грандмастера Харрата? Заглянул через дверь вечером на Рождество. Он ел за их столом…

Из окна нашей кухни открывался вид на половину долины. Отстойники светились, и огни поезда как раз выползали из-за склона горы. Я слышал, как Анна ходит позади в тесной комнате, позвякивает решетка плиты, грохочет вешалка для белья, на которой развешивают свежую стирку. Ее лондонские знакомые, гильдейки высокого ранга, были бы потрясены таким преображением. Но мы были счастливы, играя в эту жизнь, или притворяясь, что играем.

ШШШШШ… БУМ! Звук эфирных двигателей изменился. Теперь я был в этом уверен. Первый такт длился слишком медленно, второй – чересчур быстро, а пауза между каждым колебанием и ударом казалась чуть длиннее положенного. Я вглядывался в лица прохожих: эти люди прожили здесь слишком долго, чтобы заметить или встревожиться, и с радостью остались бы вмороженными в Нынешний век. Я наблюдал за насвистывающими мойщиками витрин, за дворниками – которых, уверен, раньше и в помине не было, – за мужчинами на приставных лестницах, скребущих кирпичи и прочищавших водосточные желоба. Весь Брейсбридж поглядывал себе на плечи и сбрасывал случайные крупинки машинного льда, как перхоть.

На Улместер-стрит вместо дома грандмастера Харрата возвели новый, однако он был обнесен строительными лесами. Рабочие проворно таскали ведра сверкающей пыли, которая выглядела слишком красиво, чтобы просто выбросить ее на свалку; наверное, увозили прямиком на Край Света. Я считал, что когда эфирный город вроде Брейсбриджа доживает до последних дней, он покрывается кристаллической коркой – это медленный и неумолимый процесс, похожий на наводнение. Но у этой белой искрящейся субстанции не было никаких причин подчиняться логике; она представляла собой спонтанное проявление магии.

Я перешел из публичной библиотеки в Дворец малых гильдий, который инструментальщики делили со сталеварами и прессовщиками. Здание ничем не отличалось, разве что гильдейцам, которые здесь отдыхали, разрешалось курить, а стулья были с обивкой из старой кожи, куда более удобные. Смотритель встретил меня как блудного сына инструментальщика, поверив в мою игру. Я знал этого парня в школе, теперь у него было пятеро детей и шестой на подходе. Ну разумеется, он отправит по телеграфу необходимые бланки для подтверждения моего членства – но в Брейсбридже все знали, кто я такой, так зачем торопиться? Часы тикали. Мужчины храпели. Пыль вздымалась и оседала. Все это в одном и том же ритме с изъяном. Там были книги заклинаний. Руководства для давно вышедшего из строя оборудования. Старые страницы обдали меня запахом ржавеющих скоб.

Стропкок начал новую жизнь в Лондоне, взяв халцедон с собой в качестве своего рода улики, страховки… или талисмана. К этому моменту я был уверен, что «грандмастер Боудли-Смарт» был каким-то образом причастен ко дню, когда остановились двигатели, к тому, что все еще происходило в Брейсбридже – к некоему мошенничеству или обману, связанному с истощением запасов эфира. Но к чему конкретно? И как именно? Я понял, устало моргая над списком противоречащих друг другу инструкций, что эти бесконечные страницы – все равно что сонное зелье. Совсем как сами гильдии, созданные для того, чтобы вовлечь тебя и усыпить обещаниями скромной славы – а потом ты проснешься, по-прежнему ничего не зная наверняка, и поймешь, что жизнь твоя подошла к концу.

Однажды утром Бет пригласила меня в школу. Она была совсем не похожа на старого мастера Хинктона и откуда-то подцепила дикую идею, что цель ее гильдии – просвещение. Она предположила, что классу полезно послушать кого-нибудь, кто жил в другой части Англии. Час был ранний, и все окна в комнате вспотели. Поднялся лес рук. Бывал ли я на Халлам-тауэр – можно ли потрогать пламя? Действительно ли дворцы великих гильдий парят в воздухе? Из какого материала на самом деле сделаны лондонские тротуары? Атмосфера под строгим, но милостивым взглядом Бет сильно отличалась от той, которую я помнил, пусть и стоял тот же запах. Я пытался рассказать об Истерли и Уэстерли, о паромах и трамвайных путях – даже о Конце Света, – но было очевидно, что подлинный город им не интересен. В их возрасте я был почти таким же. Лондон оставался мечтой, и последнее, чего они хотели, – это чтобы какой-нибудь невзрачный тип, родившийся в Кони-Маунде, объяснял что к чему. Поэтому я упомянул Белозлату, а также единорогов, рыбку-желаньку и драконов – красных и зеленых, летающих вокруг легендарных Кайт-хиллз. И танцы, да, грандиозные, чудесные танцы в бальных залах, которые плавали над рекой, сияя, как перламутровые раковины. Бет смотрела на меня из-за своего стола со смесью удивления и неодобрения. Позади нее я видел старую, покрытую царапинами шкатулку с накидной защелкой – образец для демонстрации силы эфира.

– Кажется, им понравилось, – сказал я ей, когда мы позже вышли на улицу.

– Мне придется целых две сменницы рассказывать им, каков Лондон на самом деле!

– Но они же могут немного помечтать? Ты хорошая учительница, Бет, ты понимаешь…

Она кивнула. Этим утром на нижний город опустился туман. Голубоватый, наполненный холодным блеском и почти безвкусный, он сильно отличался от лондонских туманов.

– Что случилось с Хинктоном?

– Умер.

– Полагаю, тролльщик по-прежнему приходит?

– Да, но теперь это не мастер Татлоу, если ты про него вспомнил.

– Он тоже нас покинул?

– Такова людская доля. Если задержаться на одном месте достаточно долго, сам увидишь, как это происходит.

Но ее придирки и колкости теряли свою остроту. Я слышал сплетни о том, что у Бет появился друг-мужчина в Харманторпе. Школьный учитель; ездил с ней и отцом в Скегнесс. Если верить молве, пара жила в одном номере отеля. Я был рад, что у нее появился такой секрет, но немного огорчился из-за того, что Бет не сочла нужным им со мной поделиться.

– Ты слышала о дне, когда остановились двигатели?

– Да, но я была слишком мала, чтобы запомнить, Роберт. Да и что в нем такого?

– Но ты же знаешь, что именно тогда у мамы появился этот шрам на руке… и ты наверняка знаешь, что именно поэтому она и умерла?

Бет замедлила шаг.

– Бывают несчастные случаи. Отец одного из моих учеников сломал ногу только в прошлую сменницу. Он, вероятно, никогда больше не сможет ходить. Зачем ты копаешься во всем остальном?

Ограждения у отстойников излучали радужное сияние в тумане, но блестящую поверхность заволокло тиной, а пышная кукушечья крапива у бетонной стены с дальней стороны зачахла.

– Бет, я спрашиваю тебя обо всем этом просто потому, что хотел бы знать правду.

Она фыркнула.

– Мои дети придумали бы отговорку получше! И, пожалуйста, не приставай к отцу по этому поводу всякий раз, когда его видишь. Он так и не оправился после смерти мамы. Но, по крайней мере, обрел… равновесие.

– Вернувшись сюда, я понял: возможно, то, от чего я как будто сбежал, было не таким уж плохим. – Я стремился быть искренним, но Бет одарила меня взглядом, который безмолвно спрашивал: «Ну и чего ты теперь хочешь?» Я продолжил: – У мамы была подруга, замужняя – отец, должно быть, тоже знал их, хотя и отрицает это. Супруги Дерри. Он был старшмастером на Центральном ярусе. Дежурил в тот день, когда остановились двигатели, и скончался от полученных травм вместе с семерыми другими рабочими. И его жена… ну, в конце концов, она тоже умерла. И мама пострадала. Ты должна что-то знать обо всем этом, Бет.

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Мне бы правда не помешала.

– Правда в том, что тебе следует уехать из Брейсбриджа до того, как выпадет снег. – Ее взгляд метнулся в сторону Рейнхарроу, которая на мгновение показалась, сверкая, над крышами «Модингли и Клотсон». – И эта девушка, эта женщина – Анна. Она не из Лондона, верно? И не из Флинтона. Она кажется довольно милой, и я ничего особенного против нее не имею, но чувствую что-то странное. Я уверена, что она тебе не жена. Так что не требуй от меня правды, Роберт Борроуз.

Она хотела сказать что-то еще, но в этот момент со стороны ратуши раздался приглушенный перезвон.

– У меня урок. Мне пора…

Я смотрел, как моя сестра уходит в туман, шагая в такт эфирным двигателям.

Декабрьские ночи наступали медленно и рано. Холмы оседали слоями дыма: нечто серое на пурпурном, поверх серого. Вывески гильдий хлопали и скрипели. Огни фонарей боролись с ветром. Мы с Анной гуляли, как вошло у нас в привычку, но на этот раз решили потратить долгий, безопасный, анонимный час сгущающейся темноты – то самое время, которое обычно выбирали они с мистрис Саммертон, отправляясь в город, – на то, чтобы подняться на вершину Рейнхарроу.

«Здравствуйте, мистрис Борроуз!» Анна подняла руку и улыбнулась в сумерках соседке, которая вышла собирать белье, пока оно не замерзло; эта женщина с тремя дочерями и без мужа, занималась утомительным для глаз делом – пришивала кружева к изящным дамским нижним рубашкам. Сегодня, возвращаясь домой, я почувствовал плывущий по Таттсбери-Райз запах сладкого, восхитительного хлеба с хрустящей корочкой – такого, который съедают быстрее, чем он успевает остыть. Анна прославилась своей выпечкой. В то утро мне сказали через забор, что ее дрожжевое тесто растет на зависть всем хозяйкам в этой части Кони-Маунда. Я даже встретил кое-кого, кто клялся, что знал Анну во Флинтоне. Жизнь Анны, мистрис Борроуз, цвела буйным цветом, неподвластным нашей воле. Теперь я начинал понимать, каково ей было в Лондоне или в Сент-Джудсе. Даже на меня временами, как порыв ветра, нисходило осознание того, что эта женщина – мистрис Борроуз… а потом я понимал, что нет.

Анна шла впереди меня, идя в такт дыханию ночи, привычной походкой – слегка ссутулившись, медленным и пружинистым шагом, – одетая в длинную плиссированную твидовую юбку, которую ей дали взамен – «О господи, вы собирались носить это?..» – тоненьких вещей, привезенных из Лондона. Анна, мистрис Борроуз, напевала что-то себе под нос, когда одевалась, всегда удивлялась, заслышав свист чайника, и каждый вечер оставляла вокруг миски в судомойне немного зубного порошка. Ей нравился местный сыр, твердый и восковой, и она дула на чай, даже если он остыл. Я добродушно привык к виду ее мокрого нижнего белья на кухне, поскольку здесь такие вещи не вывешивали во дворе; полагаю, она к моему тоже привыкла. Мы занимались своими делами – тихими делами, неловкими делами – в то время и в том месте, которое молчаливо уступали друг другу, но дом был таким маленьким, что мы часто сталкивались спинами, задевали друг друга локтями, даже иногда раздражались. У ее волос был слегка пшеничный аромат, который появлялся и исчезал в зависимости от того, когда она их мыла. В тот день, когда я сидел во Дворце малых гильдий и пытался отрепетировать заклинание, которое заставляло изношенный винтик продолжать работать, ее волос обнаружился на моем плече. Я взял его и подержал в луче солнечного света. Он дрожал в моей руке в такт грохоту двигателей.

Я подумывал о том, чтобы остаться здесь, в Брейсбридже, на период снежных заносов, и о том, чтобы поступить на работу в «Модингли и Клотсон», как когда-то отец. Я бы изучил все руководства. Научился произносить заклинания, и отметины кормила расползлись бы по моим рукам, как плющ. Я бы приносил домой жалованье каждый десятисменник, пополняя наш тающий бюджет. И медленно-медленно, сменница за сменницей, месяц за месяцем этой зимы, я узнал бы правду о том, что здесь произошло… За дворами, за длинной вереницей контейнеров с эфиром, которые, как я теперь почти не сомневался, были в основном пустыми, земля дичала и становилась холмистой. Серп луны очерчивал узкую тропку, по которой зимой ходили немногие. Анна шла впереди, ее дыхание клубилось облаками пара. Мистрис Борроуз, Анна Уинтерс, Аннализа, Анна, которая могла быть кем угодно, которая могла делать что угодно, жить где угодно, которая могла испечь хлеб – пищу ангелов небесных и остановить падение церковного шпиля… Вести о суде над Джорджем дошли до нас через заметку в «Вест-Йоркшир пост». Он был заключен в тюрьму по милости своей гильдии, что означало апартаменты в каком-нибудь симпатичном провинциальном гильдейском дворце, где он займется проектированием идеального дома для идеального рабочего.

Впереди, среди зарослей ежевики Рейнхарроу, которые моя мать когда-то исследовала в поисках цветов, мерцал холодный воздух. Белые листья, прекрасные в своей сложности, украшали заросли мертвых папоротников. Сарсены блестели, но не от лунного света. Вся вершина холма сияла, как маяк, но покрывал ее не снег, а машинный лед. Анна смотрела на юг, на смутные холмы Браунхита. Скарсайд, Фариден и Хэллоуфелл. Где-то там пряталась во тьме долина, где стоял Редхаус. Выходит, теперь и здешние залежи эфира иссякали. И я не сомневался, что халцедон стал частью эксперимента, связанного с его добычей, которым руководил грандмастер Харрат. Но была и какая-то другая причина, какой-то гораздо более могущественный гильдеец. Именно к нему, к могуществу высокого, загадочного гильдмастера, Стропкок и подключился – сперва через самого Харрата, а затем, в Лондоне, самостоятельно…

Я подошел к тому месту, где Анна стояла среди белых камней, похожих на зубы.

– Это многое объясняет, – сказал я ей, пока мы дышали темнотой. – Я не только про сиюминутные события, я про эксперимент с халцедоном – запасы уже тогда были на исходе. Кто-то пошел на крайние меры, чтобы получить больше эфира… Но мне нужно проникнуть внутрь «Модингли и Клотсон», чтобы узнать всю правду. А остальное просто…

Но Анна казалась рассеянной. Она одарила меня в лунном свете тем, что я принял за одну из ее улыбок.

– Этим утром я разговаривала с мистрис Уортингтон. Она сказала, что День испытания, похоже, случится раньше обычного. В нижнем городе видели тролльщика. Он задавал вопросы о женщине с юга, хотя она куда выше меня с точки зрения гильдейского статуса и, конечно, не замужем.

– Это не значит…

Но для Анны в тот момент это значило очень многое. Я понимал: она чувствовала, что лондонская история повторяется в Брейсбридже, только быстрее. Расспросы, вопросы. У людей имелись сомнения на мой счет, но об Анне тоже говорили разное, хотя все сходились во мнении, что она великолепна. Притворяться бесполезно. А я стоял в этом странном месте, разглагольствуя о том, как бы изменить мир – ну вылитый Джордж.

– Итак, – сказал я. – Что мы предпримем?

– У нас еще есть день-два. – Здесь, наверху, грохот двигателей был тише и вместе с тем ощущался мощнее. ШШШШШ… БУМ! Темная и сверкающая громада Рейнхарроу как будто выдохнула. – Завтра вечером в «Модингли и Клотсон» танцы. Робби, я думаю, нам стоит пойти – представь себе, они на Восточном ярусе…

IV

Танцы наливайщиков устраивали в период холодного безвременья перед Рождеством; часто приходилось отменять веселье из-за сильных снегопадов, и тем желаннее становились годы вроде нынешнего, когда танцы все-таки должны были состояться. Отец часто туда ходил – или говорил, что пойдет, – и Бет тоже. Мама иной раз захаживала. Как-то вечером она спустилась ко мне на кухню, довольная собой, с заплетенными в косу длинными черными волосами и в синем платье, которого я не видел ни до, ни после.

Понадобился гильдейский кушак, что стало проблемой, пусть и небольшой: Анна быстренько договорилась с вдовой, которая жила в доме позади нашего. Несколько стежков, пару лоскутов взятого взаймы шелка, чтобы избавиться от оставленных молью дырок, – и я заполучил вещь, которая выглядела лучше новой. А привезенное Анной малиновое платье с широким подолом, низким декольте и короткими рукавами – иными словами, совершенно неуместное, – преобразилось благодаря одолженному поясу и принесенной в жертву блузке в более подходящий, скромный наряд, которым гордилась бы любая гильдмистрис Брейсбриджа и один конкретный гильдмастер, который сопровождал Анну Борроуз в нижний город.

Этим вечером на Восточный ярус следовало идти через главные ворота «Модингли и Клотсон» с фризом, изображающим Провидение и Милосердие. Другие рабочие ярусы были закрыты или вверены минимальным бригадам, хотя эфирные двигатели продолжали работать, соединяя Машинный ярус с Центральным, расположенным глубоко внизу. Сделанные наспех указатели направляли тех немногих, кто не знал дорогу под арками из трубопроводов. Те станки на Восточном ярусе, которые можно было переместить, оттащили в сторону. Те, которые нельзя, украсили лентами или изрисовали мелом, покрыли загадочными письменами. Оркестр уже настраивал инструменты – скрипки, аккордеон и барабаны, – и люди танцевали.

Я почувствовал, как свет и звук ошеломили Анну и пробудили сомнения. Она всегда избегала толп, непокорных и неистовых. Я коснулся ее плеча и ощутил, как участилось дыхание моей спутницы.

– Я не умею так танцевать!

Люди прыгали, взявшись за руки, вертелись и кружились около станков. Огромный главный цех Восточного яруса гудел и сотрясался. Я взял ее под руку и мягко повел вперед. Эти мелодии были мне хорошо знакомы – я слышал, как они доносятся из пабов и как гильдмистрис напевают их себе под нос, снимая развешанную стирку.

– Ты умеешь все, Анна, – прошептал я ей на ухо, вдыхая пшеничный аромат.

Однако на этот раз ей понадобилась моя помощь. Подшаги, арки и процессии; руки, за которые надо держаться, и руки, которые следует отпустить; во всем этом была логика, понятная сама по себе, если отдаться музыке. Танцы в Истерли не слишком отличались. Где-то на один оборот больше, где-то на одну танцевальную связку меньше, или ее следовало повторить. Эти мелодии пронизывали всю Англию, и сегодня вечером – ШШШШ… БУМ! – эфирные двигатели работали в том же ритме.

В отличие от той ночи в бальном зале над Темзой, в этих танцах люди постоянно меняли партнеров. Анна, поначалу осторожно вторящая моим подсказкам, вскрикнула, когда ее внезапно унесло в толпу. Но когда я увидел ее в следующий раз, она кружилась с кем-то локоть к локтю, подобрав юбки, и на ее лице сияла улыбка. Вот девочка, которая сидела впереди меня в школе, и Бет, и даже мой отец – ко второму куплету «Любви на воде» мужчины и женщины вечно менялись ролями. Никто не возражал. На самом деле сталкиваться и теряться – все это было частью веселья. Объяснял ли я Анне, в чем суть? Когда мы столкнулись в следующий раз, я коснулся ее груди и почувствовал смех. Потом она скрылась из виду, чтобы позже снова оказаться рядом со мной.

От этих танцев хотелось пить, как будто от тяжелой работы. Я побрел к пивным бочкам на козлах неподалеку от старого токарного станка, за которым когда-то трудился отец. Какой-то гильдеец танцевал со своим фамильяром. Остальные кричали, стучали в такт сабо и башмаками. Анна все еще плясала, ее волосы развевались. Пока я наблюдал за ней, краснолицый попечитель подошел ко мне, пошатываясь, с кружкой пива в руке – судя по всему, далеко не первой.

– Тут про тебя сообщили из Лондона! – крикнул он. – Провалиться мне на месте, я не удосужился отправить им телеграмму. Но они все равно связались со мной.

– Ух ты. – Я медленно отхлебнул пива. – И что им надо?

Он пожал плечами.

– В основном хотели узнать, в Брейсбридже ли ты. «Робби Борроу», – сказали они. Пропустили букву «з» и даже не назвали мастером. Вот такие в центральной конторе работники.

– Ты им ответил?

– Я подумал, лучше сперва поговорить с тобой.

– Нельзя ли денек-другой повременить, мм?

Он коснулся кружкой носа и отошел бочком. Имея возможность выбора, он предпочел поверить мне, а не какому-то высокомерному южанину, однако Анна не ошиблась: наше время в Брейсбридже истекало. Даже этим вечером, когда вокруг меня мелькали знакомые с детства лица, я чувствовал, как они вновь превращаются в воспоминания. Но пока что мистрис Борроуз блистала в свете ламп, и люди отбивали такт, аплодировали. Анна отвесила аккордеонисту шутовской поклон и жестом попросила снять инструмент. Остальные музыканты один за другим прекратили играть, а танцоры – плясать. Впервые за несколько часов на Восточном ярусе не осталось звуков, кроме грохота из-под земли. Анна изучила клавиши. Сжала меха. Раздался нестройный писк. Толпа недоумевала: что она делает? Затем Анна сыграла гамму. Звуки взмыли к потолку, и не успело эхо утихнуть, как им вслед понеслись другие. Лучшие скрипачи ответили неудержимым глиссандо. ШШШШШ… БУМ! Ритм не менялся, но Анна каким-то образом его замедлила, а потом ускорила. Флейтист подхватил ее мелодию. Люди начали хлопать. Вскоре они уже кричали и танцевали. Анна продолжала играть. Мотив был одновременно веселым и грустным. Неукротимым и полным тоски. Затем, почти не замедлив темп, Анна вернула аккордеон владельцу, и тот с ухмылкой продолжил играть. Теперь эти Танцы наливайщиков запомнят навсегда: тот самый вечер, когда придумали новую песню. Она распространится по всему Браунхиту, и история ее появления на свет обрастет всевозможными подробностями.

– Мистрис Борроуз… А где же мистрис Борроуз?..

Люди озирались в поисках Анны. Они нуждались в ней так же сильно, как гильдейцы высокого ранга на том балу в честь праздника Середины лета, на реке. Однако Анна схватила меня за руку и потащила прочь с Восточного яруса, мимо холодных черных машин. У нас осталось слишком мало времени и всего один, последний шанс узнать правду о «Модингли и Клотсон». Но где и как? По темным коридорам, мимо пустых шкафчиков. Через дворы и вверх по лестницам. С западной стороны виднелись огни и дым Машинного яруса. Там продолжалась работа даже во время Танцев наливайщиков, но мы с Анной не могли туда войти и спуститься в лифте на Центральный ярус. Гильдии хранили свои личные секреты даже друг от друга, особенно здесь, вблизи от самого центра. Но должен же быть какой-то способ… И тут мы оказались в коридоре. Он был дешевым, низким и темным, но внезапно оказался очень знакомым. «Наглый маленький ублюдок, да?» Призрачное лицо Стропкока замаячило над зажимом для ручек и коричневым комбинезоном, ухмыляясь мне. Я попробовал открыть первую дверь. Это оказался чулан для канцелярских принадлежностей. Но дальше я нашел тот самый кабинет, куда он меня затащил. В изящных лучах лунного света он как будто почти не изменился: покосившиеся картотечные шкафы, потрескавшееся кожаное кресло. А за креслом, прикрытое чуть ли не той же самой промасленной простыней, стояло кормило, к которому Стропкок заставил меня прикоснуться.

«Это, сынок, мои глаза и уши».

Я изучил его, затем посмотрел на Анну, которая уже тянулась к кормилу. Коснувшись его, она сжала другой рукой мои пальцы, и комната исчезла.

Темные цеха и пустые коридоры. Промерзшие открытые склады. На Восточном ярусе пляшут, в Машинном громадная ось вращается, уходя под землю. Я все это уже видел, такие картины были частью моей жизни, но расположенный глубоко под нами Центральный ярус изменился. Тройные поршни все еще двигались взад-вперед, однако пол, стены и потолок, а также многие приспособления сверкали. Мне открылся грот из машинного льда. Железная громада оков превратилась в сверкающую брошь, и к двигателям не было прикреплено никаких тенёт. Ничего удивительного, что они работали по-другому – им не приходилось преодолевать какое бы то ни было сопротивление. Мы проплывали через камень, из которого высосали весь эфир до последней капли. Потом под нами оказалась сперва вся фабрика, за ней – город чернее ночи; памятник бесплодным усилиям. Кто из местных знал правду или догадывался о ней, кому было не все равно? Мы увидели внизу ровное поле сортировочной станции Брейсбриджа. Даже этой ночью якобы перевозящий эфир состав из длинных вагонов готовился преодолевать снежные заносы. Ветер шевелил солому; в Лондон повезут пустые ларцы и вранье о том, что Брейсбридж все еще производит эфир. А дальше… Я узрел бескрайние ряды цифр из числобуса Стропкока. И корабли в Тайдсмите, остов «Блаженной девы»; пустой, выпотрошенный штормом корабль, перевозящий призрачный товар…

Мы отступили. Кончики пальцев Анны все еще светились.

– Что…

Она прижала палец к губам – светящийся кончик прочертил в воздухе витиеватую линию, – а потом прислонилась к скрипнувшему столу.

– Нам пора. Я устала.

Следующее утро выдалось снежным, и когда мы с Анной, решив, что это наш последний день в Брейсбридже, отправились на вокзал, нижний город утратил четкость очертаний из-за метели. Это был четырехсменник, и даже в ненастную погоду город продолжал трудиться, как обычно, однако мне вдруг показалось, что Брейсбридж превратился в поцарапанную и поблекшую стеклянную фотопластинку с собственным изображением, тонкую и хрупкую. Мы прошли мимо высокой двери гильдейского дома, откуда однажды появился грандмастер Харрат, потом Анна подождала, пока я разыщу немного угля, чтобы покормить ямозверей в загоне. Начальник станции прокричал через арочное отверстие в стекле, пока двери зала ожидания хлопали от сквозняка, что Таттон – всего лишь полустанок. Там уже много лет никто не живет, и если нам нужна каменоломня, то ее закрыли, а Редхаус обветшал и был покинут.

Перейдя по железному пешеходному мосту, мы сели на знакомую скамейку, и рельсы, ближайшие к нам подъездные пути, то проступали сквозь снегопад, то вновь растворялись в нем, а Анна все дрожала и смотрела в никуда поверх намотанного на шею шарфа. Во мне бушевал ураган эмоций. Я был в приподнятом настроении, потому что подозрения насчет Боудли-Смартов как будто подтвердились. Мною овладело нетерпение, я хотел вернуться в Лондон. Еще я беспокоился из-за очевидного истощения Анны. И немного боялся. Подошел поезд. Он тоже был белым, сплошь покрытое инеем железо и клубы пара, и мы забрались в холодный вагон, а кондуктор покачал головой в еще большем изумлении, чем начальник станции, от бессмысленности нашего пункта назначения. Путешествие оказалось короче, чем я помнил, и вот мы вышли на куцую платформу с облупившимся указателем «Полустанок Таттон», а паровоз, пыхтя, вновь скрылся за снежной завесой.

Безмолвная земля. Незримые горы. Колышущийся на ветру остролист, колючая ежевика и пожухлая трава у замерзшей речки. Мы прошли под сенью густого леса и вдоль старой стены до разрушенной сторожки. Редхаус за нею уменьшился в размерах. Крыша окончательно пришла в негодность. Даже машинный лед раскрошился и осыпался, из него вышла блестящая кашица, которую ветер швырял нам в лицо. Дожди проникли внутрь, и повсюду стоял лесной, кислый запах гнили и лисиц, пока Анна бродила по коридорам, влекомая чем-то вроде того самого течения воспоминаний, которое я ощутил в Брейсбридже. Но ей, наверное, было гораздо тяжелее. Дом, где она жила, спала и играла, превратился в груду щебня и балок. От чудесного фортепиано остался скелет с оскалом из клавиш. Огромный стеклянный купол библиотеки рухнул, содержимое книжных полок излилось болотом страниц, и какие-то из них еще трепыхались на сквозняке, словно язычки дыма.

В крыле, где находился старый кабинет мистрис Саммертон, случился пожар, но каким-то чудом вышло так, что детская скакалка все еще висела на том же единственном крючке для пальто, что и однажды теплым днем на исходе лета. Анна рассказала, как во время одной из их с Мисси вылазок в городской мир увидела прыгающую девочку – она как будто танцевала, окруженная чем-то расплывчатым, и позже чудесная штуковина превратилась в обыкновенную скакалку. Анна пристала к мистрис Саммертон, чтобы та раздобыла ей такую же, но в Редхаусе, где вместо подружек у нее была только старушка-подменыш, не сумела разгадать, в чем фокус.

Фонтан, возле которого мы сидели, все еще вздымался буйными белыми струями. Я вспомнил, как другая Анна откинулась назад в лучах солнечного света, как бретелька платья соскользнула с ее плеча. И слова! Прекрасные и древние слова, которые она выучила по отсыревшим книгам из погубленной библиотеки; заклинания человеческой любви, которые мы оба, повзрослев, на свой лад пытались воссоздать и не преуспели. Анна оглянулась на меня и потуже затянула шарф. Спускаясь в долину, мы держались поодаль друг от друга.

Низина была лучше защищена от непогоды; коттеджи возвращались в землю охотнее, чем особняк, – стряхивали машинный лед и облачались в корни и мхи. Однако река замерзла вдвойне; она шипела и потрескивала, как пораженная артритом змея. Упавший церковный шпиль все еще блестел среди надгробий. Как я и предполагал, здесь похоронили мать Анны.

КЕЙТ ДЕРРИ 51–76.

Надпись была вырезана неумело. Когда я присел на корточки, чтобы рассмотреть плиту получше вместе с Анной, я не стал говорить вслух о том, что это было единственное надгробие на заброшенном кладбище, не покрытое полностью засохшей ежевикой и папоротниками.

Тем вечером у нашей задней двери появилась мистрис Наталл и ворвалась в дом, волоча за собой волну холода и дыма.

– Наконец-то вы пришли! – Она смахнула снежинки с лица. – Я весь день заглядывала в окна. – Прошлась внимательным взглядом по гостиной, где повсюду были вырезки из газет и сами газеты, а также гильдейские книги. На диване, где я спал, валялось одеяло. – Я подумала, что вы могли…

– Сбежать? – договорила за нее Анна. Очередная выплата аренды должна была состояться завтра. – Мы всего лишь вышли прогуляться.

– Прогуляться? В такую погоду?

– Мы завтра уезжаем. Весьма благодарны вам за помощь – да, мастер Борроуз?

– О? Конечно… – Все еще требовалось мгновение, чтобы понять, что Анна имела в виду меня. Затем мистрис Наталл исчезла так же стремительно, как появилась, обремененная нашим журналом учета арендной платы и собственным неодобрением происходящего.

– Тебе следует навестить отца и Бет, – предложила Анна после того, как мы разожгли огонь в очаге и съели то немногое, что осталось в кладовой.

– А как насчет тебя?

Она одарила меня непостижимой улыбкой.

Пока я преодолевал короткое расстояние до Брикъярд-роу, снег то и дело летел мне прямо в лицо. Возможно, к завтрашнему утру железнодорожные пути окажутся заблокированы, однако – положившись на погодное чутье местного жителя – я в этом сомневался. Мы с Анной вернемся в Лондон, а потом… Теперь я почти не сомневался, что богатство Стропкока родилось от переработки – наверное, более подходящим словом было «отмывание» – иллюзорных ценностей, якобы привезенных из Брейсбриджа. Уже когда грандмастер Харрат водил меня по Центральному ярусу, с потолка свисали сталактиты машинного льда, и я, конечно, не первым их заметил. Это должно было случиться по меньшей мере десятью годами раньше, когда из-за неудачного эксперимента, которым руководил Харрат, погибли родители Анны. В конце концов, из-за него умерла и моя мать. Стропкок, вероятно, все узнал тем же способом, что и мы, – с помощью той штуки, кормила, – или попросту занимаясь тем, что у него получалось лучше всего, а именно совать нос в чужие дела. Так или иначе, он воспользовался этим знанием и шантажом выбил из Харрата место за тем рождественским столом для гильдейцев высокого ранга. Позже, когда Харрат умер, осведомленность должна была стать для Стропкока трамплином к куда более впечатляющему богатству и славе в Лондоне. Однако далее мои гипотезы делались туманными и зыбкими. Стропкок должен был связаться с кем-то – или чем-то – куда более могущественным, чем грандмастер Харрат, чтобы ему удался этот головокружительный трюк, превращение в грандмастера Боудли-Смарта. Наверное, его поддерживали какие-то гильдии, думал я, добравшись до террас Брикъярд-роу, где березы стонали, раскачиваясь на ветру, и все-таки этого ответа было по-прежнему недостаточно. Мне нужен был один-единственный человек – тот темный гильдиец, о котором упоминал Харрат, чье равнодушное лицо я искал на каждой фотографии, которую нашел в Брейсбридже, чье неведомое имя высматривал в бесконечных списках и который иногда дышал мне в затылок, но вместе с тем оставался дальше самой луны.

Ветер завыл громче, как будто необработанный металл скрежетал по металлу. Я резко обернулся, но за старой калиткой была лишь брейсбриджская ночь, и звучал все тот же бесконечный и бесплодный грохот. Я изо всех сил колотил во входную дверь своего старого дома, пока она не приоткрылась и не выглянул отец.

– А-а, это ты…

Бет не было дома – отправилась к своему другу-учителю, как я догадался по тому, чего отец не сказал. В душной и теплой кухне, где от ветра плясало пламя в плите, он откинулся на спинку своего кресла. Кивнул без тени удивления, когда я сказал, что завтра мы с Анной уезжаем. «Возвращаетесь в Лондон, да?» И газеты, марши… Отец раздраженно затянулся сигаретой. Несомненно, он годами развлекал приятелей в «Бактон Армс» рассказами о том, как хорошо у сына идут дела на юге и как я однажды вернусь в сиянии гильдейской славы. Я его разочаровал, и сколько бы я ни настаивал на том, что не желаю равняться на отца и не стремлюсь ему угодить, меня это задело. Я встал со своего табурета. Попросил отца передать Бет привет. Поодаль стоял фруктовый пирог, который она приготовила для меня. Я положил руку старику на плечо. Не успел он подняться из кресла и запротестовать, я поцеловал его в щетинистую щеку.

Ветер продолжал завывать, когда я вернулся в дом на Таттсбери-Райз с пирогом Бет. Судя по всему, Анна попыталась втиснуть в свой чемодан всю тяжелую и практичную одежду, которую купила или получила в подарок в Брейсбридже, чтобы забрать ее с собой в Лондон, но некоторое время назад сдалась.

– Нам тут больше нечего делать, да? – Она села на кровать рядом со своим открытым чемоданом. Я уже собирался сесть рядом с ней, как вдруг кто-то постучался. Подумав, что это Бет или, возможно, мистрис Наталл хочет пораньше забрать ключи, я распахнул входную дверь, и поначалу мне в глаза бросились лишь тьма и снег. А потом я увидел темный нескладный силуэт, и мое сердце екнуло.

– Кто там, Робби?

Позади меня Анна спустилась по лестнице с лампой в руке. Ее тускловатые отблески, беспокойные и мерцающие, продемонстрировали, кто стоял на крыльце.

– До меня дошли слухи, что вы здесь, – прохрипел он.

Мы оба в изумлении попятились.

От него воняло, как от Редхауса – в основном гнилью и лисицами, немного сажей и человеческими нечистотами, – его кожа покрылась волдырями, посерела, покраснела и кровоточила, в целом выглядела гораздо хуже, чем я запомнил по нашей последней встрече, случившейся много лет назад. Волоча ноги, он вошел в нашу заваленную бумагами гостиную и рухнул в кресло, превратившись в груду исходящих паром тряпок. Когда он размотал шарфы и бинты, закрывавшие голову и лицо, зрелище открылось мучительное. Один глаз был выжженый, мертвый. Другой светился, как красная звезда, что повисла над Брейсбриджем в последние дни жизни моей матери.

– Ты знаешь, кто я? – Он хрипло дышал, в груди что-то клокотало.

– Видел тебя, когда был маленьким. Моя мать, она… – Но я умолк, когда Человек-Картошка поднял руку в лохмотьях и указал обожженным пальцем на Анну.

– Я был твоим отцом, – сказал он.

Человек-Картошка схватил эмалированную кружку с чаем из моих рук и шумно вдохнул пар. Когда жидкость немного остыла, он стал лакать, как собака лакает молоко из миски. У него почти не было губ.

– То есть вы Эдвард Дерри?

– Нет, Дерри мертв.

– Но если вы там были, – проговорил я, – в тот самый день, когда остановились двигатели…

– Прошлое тоже мертво, – проворчал он. – Ты, девочка… – Залпом допил чай и махнул рукой. – Подойди ближе. Я не кусаюсь – видишь, у меня и зубов-то нет…

Анна поднялась с краешка стула. Она не дрогнула, когда его пальцы коснулись ее щеки, повернув лицо сперва к свету камина, а затем в другую сторону.

– Так похожа на Кейт… – Он издал булькающий звук. – И на тех, других. Ты же одна из чертовых фейри…

Он схватил ее за запястье и вывернул его так быстро, что Анна поморщилась. Изучил струп на месте стигмата, потом схватил прядь волос и притянул ее лицо к собственному, всматриваясь в ее зеленые глаза своим единственным красным.

– Но надо отдать тебе должное, хорошо замаскировалась. – Его изуродованный рот искривился. – Сдается мне, было правильным решением оставить тебя с той старой ведьмой в полуразрушенном белом доме. Разве ты смогла бы жить среди людей? – Он наконец-то отпустил волосы Анны. Окинул красноглазым взглядом меня и комнату, озаренную пламенем камина.

Анна моргнула, отпрянула и опустилась перед ним на колени.

– Сколько же в тебе горечи.

Он ткнул в меня своей чашкой.

– Где много горечи, так это в вашем чае – или он, по-вашему, сладкий?

Я положил еще ложку сахара.

– В таком доме… неужто пожрать совсем нечего?

На нашей кухне почти ничего не осталось, кроме лярда и сухарей. Человек-Картошка сгорбился, начал обсасывать то и другое, пуская слюни и бросая на нас подозрительные, опасливые взгляды. Чем больше он согревался у камина, тем сильнее от него воняло. Анна тихо сидела перед ним, наблюдая, сложив руки на коленях. Мы поняли, что Картошка пришел сюда не из-за великого желания повидаться с той, кого назвал своей дочерью, а просто в надежде, что мы его накормим и согреем. Это ужасало куда сильнее, чем его омерзительный внешний вид.

– Какой была моя мать? – в конце концов спросила Анна.

Картошка приподнял свои лохмотья и слизал упавшие влажные крошки.

– Такой, как ты.

– Но… – Она пожала плечами, чуть взмахнула рукой. – Ты же должен помнить.

Он продолжал возиться с остатками хлеба.

– Мы из-за этого и приехали в Брейсбридж, – медленно проговорил я. – Выяснить, что здесь произошло. Ради наших семей… если ты можешь помочь… – Я заметался в поисках выхода из сложившейся ситуации. – Мы дадим тебе еще еды.

Он поднял глаза. Мы могли бы предложить ему деньги, милость и теплоту. Но Картошка слишком долго страдал от холодных ветров Браунхита. Ветер выл в ночи, земля сотрясалась, тяжелый фруктовый пирог Бет кусок за куском исчезал в дыре его рта, и мы постепенно узнавали, каким этот человек был раньше.

Те еще гордецы, бормотал он, вспоминая эфирщиков с Центрального яруса. Как гласила старая-престарая шутка, даром что работали ниже всех прочих, поглядывали на них свысока. Прекрасный английский эфир из Брейсбриджа, лучший в мире. Конечно, у южан были их ветряные мельницы, у валлийцев – грязные копи, у лягушатников и латинцев за морями – что-то свое, если верить слухам, но при транспортировке оно испарялось быстрее, чем смрад от их стряпни. В общем, с какой стороны ни взглянешь, Брейсбридж оставался для всех живущих в нем эфирщиков центром мира. А эфирмастер Эдвард Дерри – ибо никому бы и в голову не пришло называть его Тедом – был молодцом, поскольку сумел многого добиться в свои молодые годы. Милый дом на Парк-роуд, и жена – пусть она еще работала в покрасочном цехе, зато была, по общему признанию, самой красивой из всей стайки девушек. Не секрет, что Эдвард Дерри воображал себя вышмастером. Может быть, в конце концов – подобное случалось если не в городках вроде Брейсбриджа, то хотя бы в его выдуманном мире – грандмастером. Человек-Картошка хрюкнул – ягоды черной смородины разлетелись во все стороны – и скорбно покачал головой. Эдвард Дерри всегда просчитывал следующий шаг, следующий день, следующий такт двигателей, о которых заботился всю свою жизнь. Ох, когда его жена объявила, что беременна, Дерри первым делом подумал, что местная школа будет недостаточно хороша для его пацана. Значит, будут частные преподаватели, а после – какая-нибудь шикарная академия с этим, как бишь его, дортуаром. Дерри к этому времени перешел с ночной смены на дневную и регулярно руководил бригадой, дежурившей в полусменник до обеда. Некоторые из коллег-эфирщиков считали эту вахту самой тяжелой за всю сменницу, но самому Дерри нравилось прислушиваться к работе двигателей в почти полной тишине и осознавать, что за исключением Центрального яруса прямо над ними, с его неумолкающей машинерией, все прочие дурацкие цеха опустели. Когда пропадало все наносное, шумное, смысл существования всей фабрики становился весьма отчетливым, и ему нравилось размышлять со смесью презрения и жалости о том, как члены малых гильдий влачат наверху свою глупую, ничтожную жизнь. О да, этот Дерри был гордецом; и за то время, пока работал с двигателями, запоминая их ритм лучше собственного пульса, он заметил, как этот самый ритм пусть и не изменился, но сделался слегка напряженным, натужным; ну, понимаете – похоже на то почти приятное сопротивление, которое испытываешь, когда приводишь к повиновению неподатливые мышцы.

И вот как-то раз одна из важных шишек, заседающих в отделанных дубовыми панелями кабинетах – грандмастер Томас Харрат, если вам угодно знать, – пришел повидаться с ним. Как обычно, общаясь с такими персонами, Дерри разрывался между желанием подлизаться и стремлением без обиняков заявить, что они ничем не лучше его. Так или иначе, эти двое были примерно одного возраста, амбициозны и разбирались в эфире. Харрат ни разу не сказал, что запасы Брейсбриджа иссякают. Это было не в его стиле. Он сослался на «трудности с добычей». И еще «долгосрочные производственные потребности». Однажды вечером, когда закончилась смена, Харрат отвел Дерри к чугунным воротам, которые открыл каким-то причудливым способом, и увлек по заброшенным коридорам вниз, в комнату с перекошенными полками. Там грандмастер показал эфирщику нечто особенное, нечто массивное, яркое и тяжелое. Халцедон, наполненный магией и спрятанный среди мятых газет в деревянном ларце. План состоял в том, чтобы увеличить производство, сделать Брейсбридж чем-то большим, нежели обычный маленький городок. Харрат непринужденно рассуждал обо всем этом, а Дерри просто таращился на камень. Ибо единственным главным правилом, которое вбивали в сознание каждого ученика, было делать все так, как заведено испокон веков. Ибо эфир был магией. Эфир был опасен. Но разве гильдиям можно доверять в таких делах, думал Дерри, вглядываясь в чудесный свет халцедона. Над Основателем из Пейнсвика насмехались соседи. Даже Христос терпел издевки! Они с Харратом не стали об этом говорить, не было нужды. Все быстро решили. Это будет экспериментальный, новаторский подход. А так называемым начальникам и надзирателям никто ничего не скажет.

Предстояло проделать большую работу. Чтобы внедрить заключенное в халцедоне заклинание в производственный процесс, требовалось вставить его в тенёта между тремя огромными поршнями и оковами, впивающимися в камень. Существующие тенёта были чудом инженерной мысли длиной в ярд, ажурным плетением из металла и машинного шелка высочайшего качества, по форме напоминающим хризалиду, однако камень в эту штуковину не помещался. Поэтому надо было изготовить новые тенёта. Процесс сам по себе и завеса тайны были захватывающими, и Дерри в глубине души не сомневался, что все великие гильдии поглядывают на их труд с одобрением. Однажды из Лондона приехал гильдеец рангом куда выше, чем у Харрата, все выслушал с улыбкой и, выпростав руку из-под темного плаща, положил ее на плечо Эдварду Дерри, который преисполнился уверенности, что так и надо. А сколько сил было вложено в планирование! Даже занимайся они этим делом, этим… внедрением открыто, нельзя было взять и остановить поршни, уподобившись пароведу, который тормозит свой облезлый локомотив. Даже если постепенно снижать давление, в какой-то момент эфир просто рванет назад из пробуждающих бассейнов. Чтобы восстановить напор, уйдут несколько сменниц. Значит, надо было вставить халцедон в промежутке между тактами двигателей.

Организовать рабочий день таким образом, чтобы прочие члены его бригады отсутствовали – это было еще одной частью заклинания, которое они плели. Подчиненные Дерри были людьми нелюбопытными, они обрадовались возможности провести день наверху со своими семьями, а он насладился пустотой на Центральном ярусе. Машинерия была в его распоряжении. Он предвкушал грядущий подвиг в полном одиночестве, когда наконец-то явился Харрат – притащил по заброшенным туннелям из той самой потайной комнаты скрипучую тележку с новенькими тенётами, внутри которых светился халцедон. Всё как договаривались, однако грандмастер привел с собой еще и двух девушек из покрасочного цеха. Эфирщик Эдвард Дерри, будь он еще жив, поклялся бы на заповедях своей гильдии, что именно Харрат, а не он сам принял такое решение. Привести в святая святых свою жену Кейт с ее подружкой Мэри Борроуз в придачу, словно на представление любительского театра… Последним человеком, которому Дерри мог бы довериться, был даже не его собственный вышмастер, а Кейт. Он не то чтобы ее не любил, просто, по правде говоря, куда сильнее любил свои двигатели и нередко чувствовал легкую опустошенность, поднимаясь в мир солнечного света, булыжной мостовой и кухонь, казавшийся ему мимолетным, как греза. Эфирщик прекрасно понимал, что новые тенёта необходимо покрыть всеми необходимыми заклинаниями, прежде чем вставить на положенное место. Разумеется, обычно таким украшательством занимались девушки из покрасочного цеха, но Дерри не сомневался, что у него выйдет по меньшей мере не хуже.

После непроизвольного изумленного возгласа – «А ты что здесь делаешь?» – между двумя мужчинами завязалась перепалка. Но они ощущали друг к другу если не симпатию, то взаимное уважение, и Дерри признал правоту Харрата. В конце концов, работы было много. А девушки на этом собаку съели. Кейт уж точно была одной из лучших в покрасочном цехе, ей даже растущий живот не мешал. Они все сделают быстро и хорошо – ну кого еще Харрат мог выбрать? Пока две подруги стояли на гулком и странно пустом нижнем этаже, обмениваясь озадаченными взглядами, Дерри взял себя в руки и понял: как и прочие события, это еще одна часть заклинания.

Итак, две молодые женщины принялись за работу, окуная кисти в предоставленные Харратом горшочки с эфиром и оборачивая новые тенёта в светящийся гобелен, который, как поневоле признал Дерри, ослабляя болты и шплинты, удерживавшие старые тенёта на положенном месте, был прекраснее всего, что сумел бы нарисовать он сам. Новое устройство, и без того красивое с его точки зрения, стало подлинным чудом, светящимся изнутри благодаря халцедону и снаружи – благодаря начертанным Кейт и Мэри эфирным письменам. Их тени танцевали, пока они работали, беззвучными кометами разлетались по потолку Центрального яруса. Они были прислужницами камня.

Харрат удалился в диспетчерскую – кирпичный купол, который рабочие называли иглу. Благодаря своим стальным опорам и окошкам-иллюминаторам это место было самым безопасным на момент установки новых тенёт; впрочем, Дерри понимал, что кто-то должен там находиться и следить за показаниями приборов. А вот он сам стоял между камнем в оковах и поршнями, держа строп, с помощью которого предстояло одним рывком из временной деревянной люльки, установленной над старыми тенётами, высвободить новые. Кейт и Мэри продолжали трудиться рядом с ним, ибо их заклинания истощались с поразительной скоростью, впитывались, как чернила в промокашку, исчезали, как плевок на горячей плите. Хотя в халцедоне была заключена колоссальная мощь, он всасывал все больше магии через свой плетеный кокон. Кейт была напротив – Дерри испытал мимолетную тревогу, глядя на склонившуюся над механизмом беременную жену, – а Мэри работала с той же стороны, что и он сам.

Дерри бросил взгляд на карманный хронометр: секундная стрелка отсчитывала последние мгновения до трех часов. За грохочущими цилиндрами поршней Харрат показал большой палец в одном из окошек кирпичного иглу. Эфирщик напрягся. Мэри Борроуз почувствовала, что сейчас что-то будет, отпрянула и споткнулась. Кейт продолжила трудиться. ШШШ… БУМ! ШШШ… Наступил идеальный момент – и он дернул за веревку.

В трепещущей паузе между тактами новые тенёта красиво рухнули и вытеснили старые с точностью и четкостью, какие были бы неподвластны банальной силе тяжести. Предыдущее устройство разбилось вдребезги о заляпанный бетон, разлетелось на стальные осколки и обрывки шелка, растаяло, как дым. Их осыпало частицами металла, и Дерри услышал, как Мэри Борроуз тихонько ахнула. Но новые тенёта мгновенно, чудесным образом, встали на место, и халцедон засиял. Момент был полон такого триумфа, что последовавшая за ним тишина показалась чем-то вполне естественным, и даже эфирщик Эдвард Дерри ненадолго оказался во власти чар. Однако она затянулась. Двигатели не замедлились и не сбились с ритма, а просто прекратили работать.

Затем произошло сразу несколько событий одновременно. Три идеальных, сильно эфирированных поршня двигались с размеренностью, превосходящей стрелки его часов. Но они приводились в действие посредством огромной оси, уходящей на Машинный ярус наверху. Когда поршни остановились, направление воздействующей на них силы сменилось на противоположное. Дерри услышал и ощутил, как длинная и прочная ось, идущая сквозь камень до самой поверхности, деформировалась, как ее перекосило и заклинило. Однако многочисленными трещинами дело не ограничилось. Где-то наверху тишину нарушила серия мощных взрывов, от которых все содрогнулось.

Произошло еще кое-что: свет халцедона, и без того ослепительный, усилился. Вырвавшиеся сквозь тенёта лучи были такими мощными, что выглядели твердыми, как полированная сталь. Они не двигались, но вращались вокруг своей оси и пульсировали, и в этом ощущалась некая целеустремленность. Все случилось слишком быстро, чтобы ошарашенный, перепуганный Дерри успел осознать, насколько прекрасное зрелище ему открылось. Затем свечение схлопнулось – с проворством атакующей змеи, с неотвратимостью лопнувшей от натуги цепи, – раздался глухой рокот, и возникла сияющая сфера, новое, невиданное прежде состояние эфира. Она взмыла к потолку Центрального яруса и низринулась на Кейт, так полыхая дивосветом, что Дерри узрел сквозь плоть жены очертания костей, оскал черепа, сеть пульсирующих сосудов и тень ребенка. Затем свет погас. Исчез без следа.

Тишину на нижнем ярусе нарушало только изумленное тиканье приборов. Халцедон почти погас. Кейт просто стояла с потрясенным видом, в то время как Мэри Борроуз посасывала порез на тыльной стороне ладони. Они отпрянули, не в силах отвести глаз от неподвижных поршней, а Харрат, спотыкаясь, выбрался из иглу. Сперва все ринулись к лифту, но тот не работал, и пришлось подниматься по чугунной аварийной лестнице.

В тот июльский день 75 года Третьего промышленного века жители Брейсбриджа забросили все, чем занимались в три часа пополудни.

Залаяли собаки. Заплакали младенцы. С крыш посыпалась черепица. Старая башня канатчиков и несколько других более ветхих зданий рухнули, подняв тучи бледной пыли. Черно-белые клубы дыма поднимались из потрескивающих руин Машинного яруса, когда весь город устремился к знаменитому входу с фризом, изображающим Провидение и Милосердие. Поскольку товарищи по бригаде эфирмастера Эдварда Дерри инстинктивно разыскали друг друга, быстро распространился слух, что он был там один. Но когда из дымящихся обломков, истекая кровью и кашляя, показались первые фигуры пароведов, Эдвард Дерри отмахнулся от вопрошающих и нырнул в разлившийся жар. Воистину, в тот день он действовал как одержимый. Спас то ли шестерых, то ли восьмерых. Голыми руками поднял одну из упавших балок. Он перемещался среди руин как автомат, хотя из-за жара его плоть покрылась волдырями и дымилась, как и у спасенных им. Он вел себя почти героически, и, если верить молве, в конце концов пришлось его привязать к носилкам, поскольку он не верил, что спасать больше некого.

Однако к тому моменту Эдвард Дерри был уже практически мертвецом. В тот самый миг, когда двигатели прекратили работать, он понял, что предал гильдию самым чудовищным из всех возможных способов и ему конец. Проснувшись от въедливой боли в поразительной тишине больницы Брейсбридж-Мэнор, где пахло швабрами и чистым бельем, он уже был Человеком-Картошкой. С ним в палате лежали еще трое мужчин. Они кричали по очереди. Странное дело, Дерри страдал куда меньше, хотя так сильно испугался темной и властной фигуры, возникшей у его постели в лучах летней луны, что и сам едва не вскрикнул. Но это оказался всего лишь грандмастер Харрат.

Харрат плакал и мямлил извинения. Ему, как Кейт и Мэри Борроуз, удалось смешаться с толпой, когда они, спотыкаясь, выбрались из Центрального яруса через аварийный люк. Он чуть не расстался с жизнью, и вскоре его слезы высохли. В конце концов, гильдейские дела есть гильдейские дела, а жизнь есть жизнь, пусть Дерри свою и потратил впустую. Обязательно будет расследование. Но Харрат побывал в своем кабинете, уничтожил некоторые записи и воспользовался – ему пришлось, поскольку проныра каким-то образом обо всем узнал, – помощью некоего старшмастера Гильдии инструментальщиков, чтобы вернуться на Центральный ярус и уничтожить новые тенёта и каким-то образом избавиться от проклятого халцедона. Какие бы улики ни остались, они были в худшем случае косвенными, и ведь у Харрата был приятель-южанин, тот загадочный гильдеец, который тепло и с одобрением положил руку на плечо Дерри. Впрочем, Харрат не знал его имя и должность, попытки связаться ни к чему не привели, но грандмастер все-таки надеялся, что этот человек придет на помощь. Так или иначе, похоже, все можно уладить. Однако придется заплатить определенную цену. Тут Харрат, который, по мнению Эдварда Дерри, никогда не был образцом силы духа, опять заплакал. Человек-Картошка терпел. Гость, не дождавшись слов утешения, опять забормотал, заныл, и постепенно прояснилось, какую именно сделку заключил грандмастер.

Если уж на то пошло, Дерри – человек конченый, ему не спастись. Его вышвырнут из гильдии. Он станет мизером и, вполне возможно, подменышем. Но вчера он сделался еще и в некотором смысле героем, и жители Брейсбриджа, если предоставить им выбор, предпочли бы запомнить его таким. Так, может быть, позволить Эдварду Дерри умереть, взяв вину на себя? Будут похороны, достойное надгробие, прощальные речи. Расследование быстро закончится и забудется, и люди не будут плеваться при упоминании его имени…

Харрат встал со своего места у кровати. У него закончились слова, и слезы снова навернулись на глаза. Где-то открылась дверь. Человек-Картошка всем своим искалеченным телом, уцелевшим глазом и тьмой на месте утраченного ощутил дуновение ветра. Он с трудом поднялся с пыточного ложа. Во всей больнице было на удивление тихо, когда он, прихрамывая, вышел в яркую и тихую летнюю ночь. Харрат уже исчез, превратившись в простой силуэт, спешащий обратно по Уитибрук-роуд в центр города, навстречу жизни, карьере, угрызениям совести и тревогам. Но под деревом, рядом со старым почтовым ящиком, стояли Мэри Борроуз с повязкой на руке и Кейт Дерри, по-прежнему красивая, хотя ее волосы почему-то поседели. Человек-Картошка проковылял к двум молодым женщинам, понимая, что выглядит кошмарно, однако их лица почти не изменились. «Послушайте, – простонал он своим изменившимся голосом, – это наш шанс спастись…» Но Кейт лишь чуть-чуть улыбнулась и промолчала. Дерево превратилось в кружево из теней. Верхушка Рейнхарроу сияла в лунном свете, будто еще одна луна. Глаза Кейт тоже сияли. «Мы можем уйти…» Но она вновь улыбнулась прежней улыбкой. Все равно что разговаривать с призраком, и Человек-Картошка осознал, что жена не разделит с ним ту жизнь, которую он планировал вести. Искренне веря, что растерял последние остатки своего прежнего «я», он попытался на прощание коснуться лица жены. Что-то пошло не так. Кейт, стоя в тени, сияла. Когда его пальцы, изуродованные ожогами и неуклюжие из-за повязок, запутались в ее волосах, пряди начали ломаться и рассыпаться яркими осколками. Чем бы ни было заклинание, заточенное в том камне, оно завладело ею и изменило ее. В тот самый момент – а не когда в последний раз бросил взгляд на темное пятно на своей госпитальной койке – Эдвард Дерри и умер по-настоящему. Человек-Картошка вытер рот. Фруктовый пирог был съеден целиком, а история, судя по его молчанию, полностью рассказана.

– Значит, моя мама отвела Кейт в Редхаус?

Он хмыкнул и вытащил смородину, застрявшую где-то между челюстями.

– Ты пошел с ней? – спросила Анна.

Человек-Картошка покачал головой, всхлипнул протяжно и судорожно, а потом спрятал изуродованное лицо в изуродованных ладонях. Анна попыталась его обнять, но он, отчетливо увидев ее лицо в свете очага, со стоном отстранился. Мы вынудили его погрузиться в утраченную жизнь, и лицо Анны, похожее на лицо Кейт Дерри, которая превратилась в глыбу машинного льда и умерла, вынашивая дочь, оказалось слишком тяжким грузом. Когда Человек-Картошка всхлипнул и съежился, я понял: он сказал правду, Эдвард Дерри действительно умер. Любой желающий мог посетить его могилу на кладбище при церкви Святого Уилфреда.

Мы уговаривали Человека-Картошку провести ночь в тепле нашего очага. Предложили ему одежду взамен затвердевшего от грязи тряпья. Дали бы еще еды, найдись она у нас. Но он встал и поплелся прочь. Ублюдок Харрат тоже умер, верно? Только медленнее… и поди знай, что хуже. Ты, парень! Взмах рукой. Бывал в его доме, да? Так берегись, берегись! Человек-Картошка то ли взвыл, то ли зарыдал. Пламя в камине ослабело, и комната наполнилась трепыханием отголосков его застарелой, скорбной ярости. Потом входная дверь распахнулась, и мои тщательно собранные списки и вырезки разлетелись в разные стороны. И все же я хотел узнать кое-что еще.

– Постой! Пожалуйста, подожди…

Человек-Картошка прищурил свой красный глаз и съежился.

– Этот человек… таинственный гильдеец, о котором говорил Харрат. Ты сказал, что видел его. Ты сказал, он положил руку тебе на плечо… – Я собрал охапку разлетевшихся бумаг и сунул ему. – Ты бы узнал его на фотографии? Может, подскажешь, кто он такой?

Однако Человек-Картошка продолжал пятиться. За хлопающей входной дверью в ночи среди деревьев завывала белая круговерть. Отчаянно озираясь в поисках чего-нибудь, что можно ему дать, я увидел сахарницу. Она блестела, как кучка машинного льда.

– Вот. Держи.

Человек-Картошка прижал к себе новообретенное сокровище. Рассыпая содержимое и тяжело дыша, пробрался назад сквозь хаос бумаг, и его одежда развевалась, как черное пламя. Но что же я мог ему показать? С чего начать? Бесполезная идея. И тут он сам схватил свежий номер «Гилд Таймс», из которого мы с Анной почерпнули новости о судебном процессе над Джорджем.

– Это не… – начал я, однако Человек-Картошка уже обнюхивал страницы.

– Он…– Кратковременные ракельные[8] снегопады умирающего строя. – Изменился, но не сильно. Такие люди не меняются…

Я вырвал у него страницу. Некрологи и бракосочетания – с фотографиями, разумеется; раздутый палец Человека-Картошки уткнулся в некую церемонию, связанную с последними приготовлениями к бракосочетанию грандмистрис Сары Элизабет Софины Йорк Пассингтон, которое должно было стать главным событием сезона в Уолкот-хаусе. Сэди стояла в изысканном платье, приоткрыв рот, словно собиралась что-то сказать; выглядела она официальнее некуда и едва походила на саму себя. Жениха я на фото не обнаружил. Зато там был ее отец: гордо положил руку ей на плечо и стоял рядом, улыбаясь своей утонченной, красивой улыбкой.

– Это он, – подтвердил Человек-Картошка, размазывая типографскую краску большим пальцем. – Тот, кто приходил повидаться с Томасом Харратом.

– Уверен?

Но он уже ковылял прочь, в продуваемую ветром прихожую и мрак за дверью.

В доме было темно и пусто. Огонек лампы захлебнулся в остатках масла, угли просыпались сквозь колосниковую решетку в гостиной. Я оставил себе один драгоценный лист «Гилд Таймс» и решил, что мистрис Наталл может сжечь прочие бумаги. Но то, как она будет сплетничать о нашей жизни с соседками у забора, даже грохот двигателей и завывание ветра над Браунхитом – все уже казалось далеким. От Человека-Картошки осталось слабеющее прогорклое зловоние и ощущение, что он наконец-то принес мне грозную истину, чересчур колоссальную, чтобы я все понял той же ночью.

Теперь, когда мы закрыли двери и ополоснули раковину, дом казался мне чужим. Он смотрел на нас свысока темными пятнами на стенах – пустотами от фотографий, которые мы и не подумали заполнить.

– Знаешь, Робби, до сих пор не знаю, кто я такая, – сказала Анна, закончив выгребать золу из камина в гостиной. – Столько лет прошло, а я до сих пор не имею ни малейшего представления.

Я открыл рот, намереваясь сказать что-нибудь утешительное, но она отвернулась от тусклого света остывающей колосниковой решетки, и я увидел слезы в ее глазах. Она взяла меня за руку.

– Не оставайся сегодня внизу. Понимаешь, о чем я? Просто не хочу быть одна.

Мрачные и сосредоточенные, мы поднялись наверх и убрали чемодан Анны с кровати. Она решила лечь слева, где и всегда, а я справа. Бросив взгляд на потертое покрывало с вышивкой «фитильками» и мокрые снежинки, оседавшие и скользившие по оконному стеклу, я подумал о рыцарях стародавнего Века королей: они клали мечи между собой и девами, которых защищали, в ситуациях, возможно, не столь уж отличающихся от нашей.

Анна распустила волосы и высморкалась. Расстегнула платье, провела руками по бокам, сняла носки и верхнюю одежду, все развесила на стуле у слабо потрескивающего камина. Ее кожа казалась белее нижней юбки и сорочки, которые своим покроем напомнили мне то летнее платье на бретельках, что она носила в Редхаусе, полном надежд и солнечного света, совершенно не похожем на тот, где мы побывали сегодня. Она откинула одеяло со своей стороны и вздрогнула, юркнула в постель. Затем я приступил к скучной, банальной процедуре снятия собственной верхней одежды, а когда улегся на бок, ощутив холодный, слегка влажный хлопок, сообразил, что не задернул шторы.

– Не имеет значения, – сказала Анна, когда я попытался встать. – Все равно нужно проснуться рано, если хотим успеть на поезд.

Она повернулась ко мне на своей серо-белой подушке. Тусклые тени снежинок, скользивших по оконному стеклу, падали на ее лицо. Я задрожал, но холод был совершенно ни при чем.

– Прости, Анна. Я не знаю, что сказать…

– Ничего не говори. Ты здесь. Разве я не говорила Мисси, что хочу узнать правду?

– Я думаю, мы теперь ее знаем.

– Я…

– Что?

– Ничего.

Я поднял руку, коснулся ее мокрой щеки и почувствовал, как она улыбается.

– Не говори больше ничего, Робби. Я просто рада, что ты здесь.

Я чуть приблизился к ней, вдохнул запах ее волос и слез и подумал о мокрых пшеничных полях. Ее подбородок лежал у основания моей ладони. Мои пальцы касались мочки ее уха. Я ощутил движение, когда она сомкнула веки, и перемену в ритме дыхания, когда заснула.

V

– Неужели ты не понимаешь?

Был декабрь, и вокруг нас гудел Норт-Сентрал, необыкновенно яркий в лучах позднего утра, прорывающихся сквозь тучи.

– Неужели? – кричал я Анне. – Ну что тут непонятного?!

Анна качала головой.

Капитал и промышленность, уголь и эфир, импорт и экспорт, деньги и рабочая сила взвивались вокруг нас на этих кишащих людьми улицах. Но я все понял в ту холодную, тихую ночь в Брейсбридже, когда снежинки скользили по оконному стеклу, оставляя за собой влажные следы, а я лежал, прижав ладонь к ее лицу. И понимал здесь и сейчас, глядя на шляпы-котелки, приливы и отливы богатства и бедности. И то, как Анна прищелкнула языком, прежде чем снова отдалиться, лишь подтвердило мою правоту. Так или иначе, я чувствовал свежеиспеченное знание, новорожденную нежность ко всему, и не было во мне чувства сильнее. Я шел вместе с мистрис Борроуз, Анной Уинтерс, Аннализой сквозь неуемное течение норт-сентральской жизни, обоняя лондонский смог, к которому примешивался сладкий, влажный аромат ее волос, – и я хотел, чтобы Анна тоже все поняла. На ней был красный шерстяной берет – тэм-о-шентер, – серый шарф и пальто в елочку; она шла своей медленной, легкой и уверенной поступью, а я двигался сквозь толпу задом наперед, и наплевать, что натыкался на людей, пусть бы она только все поняла…

Я хотел, чтобы Анна осознала: лучший мир, о котором я так долго мечтал, внезапно стал ближе. Я совершенно точно прикоснулся к нему той последней ночью в Брейсбридже, когда по ее спящему лицу скользили снежные тени, и не было им конца. Внешне тот, другой мир напоминал существующий, но внутри был совершенно другим. Не просто Новым веком или реальностью, перекроенной на основе списка дурацких требований, а местом, где звуки уличного движения и чудо переплетались друг с другом. Новый век, который был не просто веком, означал, что никто не будет голодать. А гильдии превратятся скорее в легенду, чем в воспоминание: их статуи уподобятся далеким сарацинским камням, их деяния – хроникам английских королей.

Однако Анна вновь покачала головой, пока мы шли сквозь суетливое норт-сентральское утро. Правда была драгоценной, потаенной, опасной, близкой и неотвратимой. Я знал, что скоро заставлю ее все понять.

Мы остановились в Истерли, далеко от старой квартиры Анны в Кингсмите, которую я осторожно посетил в одиночку утром нашего возвращения и нашел прикрепленное к двери уведомление со штампом Гильдии собирателей. Затем направился на восток, в сторону Ашингтона, где меня загнали в какой-то внутренний двор. Так называемые граждане-помощники уже подумывали пустить в ход дубинки с гвоздями, как вдруг кто-то упомянул гражданина Сола. Итак, меня потащили обратно, не просто в Истерли, а в Кэрис-Ярд, который превратился в окутанный дымом лагерь для граждан всех мастей. В меня полетели комья грязи, когда мы шли мимо колонки, из которой я впервые испил лондонской воды.

Притон Кэрис теперь был скорее революционным ульем, чем логовом правонарушителей, но, несмотря ни на что, мало изменился, и Сол обитал в той же комнате на чердаке с дырявой крышей, где мы провели наше первое лето. Даже вид на Лондон открывался тот же самый, что и в первый раз. Мерцала Халлам-тауэр. По-прежнему высились гильдейские дворцы. Он устроил себе что-то вроде письменного стола из старой двери, когда-то защищавшей нас от ветра. Теперь к запаху нищеты и тухлой селедки прибавился запах фейерверков. В углу, небрежно брошенные рядом с пожелтевшими обрывками какого-то из старых рисунков, я увидел несколько грубых серебристо-серых трубок.

– Какого черта ты здесь делаешь, Робби?

Я потер руки, которые зудели от того, что кровь снова потекла по жилам.

– Я мог бы сказать то же самое о тебе.

Он потерял большую часть веса, который набрал в лучшие годы. Он показался заострившейся и сморщенной версией самого себя, когда подошел и встал рядом со мной у того самого карниза, с которого мы когда-то весело отливали. Пропасть кружила голову куда сильнее, чем я помнил, а на сортировочной Степни было удивительно тихо для середины дня. Там тихонько пыхтело всего-навсего несколько поездов, похожих на игрушечные, а почти у самого здания стайка ворон пререкалась из-за останков какого-то животного.

– Где Блиссенхок?

– Где-то в Уайтчепеле… – Сол махнул рукой. – Мы повздорили. Но он по-прежнему гражданин.

– А мы разве не все такие?

На челюсти Сола дернулся желвак.

– Ты же видишь, каким стал Лондон. Вон там… – он махнул рукой в сторону Норт-Сентрала, – …находится вражеский лагерь. Ты приехал на поезде откуда-то с севера, верно? Значит, видел солдат, кавалерию. Возможно, они ждут нашего прихода. Или придут к нам первыми. Без разницы…

– Но…

Он вскинул руку. Вороны ругались и каркали.

– И вот ты приперся в Истерли, как будто ничего не изменилось. Физическая или моральная сила, значит? И Белозлата, чтоб ей пусто было. – Его лицо сморщилось от улыбки. – И ты… якшаешься с людьми, которые могут быть только нашими врагами. Та блондинка. И старая троллиха в руинах Конца Света. И вышмастер Джордж – но от него, по крайней мере, хоть какая-то польза…

Я кивнул. Одним из самых поразительных зрелищ в преображенном городе было имя Джорджа – гребень приливной волны в море граффити.

Но Сол еще не закончил.

– И даже эта чертова грандмистрис, которая вроде как замуж выходит, ради всего святого! Ты ее знаешь, да? А потом ты отправился на север в какую-то дурацкую поездку и вернулся с блондинкой… как бишь ее зовут?

– Анна… – Я колебался.

– Еще про тебя спрашивали какие-то довольно несимпатичные типы. Дескать, ты что-то разыскиваешь. И теперь ты снова стоишь здесь, как будто ничего не изменилось. Так что, по-твоему, я должен подумать?

– Послушай, Сол… – Я замолчал – теперь я так много знал, так много должен был объяснить. Но с чего начать? – Разве ты не понимаешь… разве ты больше не веришь в мечту?

Сол вздохнул и кивком отпустил стоявших позади него граждан, которые с разочарованным видом затопали по лестнице вниз. Но когда он повернулся ко мне, на его лице по-прежнему отражалось недоумение.

– О чем ты, Робби? О какой мечте?

И вот теперь я с Анной шел задом наперед по невероятно яркому тротуару Треднидл-стрит и пытался объяснить. Теперь мне все было так ясно. Дело не только в прошлом или даже в текущем моменте, когда я пытался пробудить искру понимания в этих блестящих очах, зеленых и прекрасных. Смотри, вон там, впереди – видишь триумфальный изгиб Голдсмит-Холла, эту радугу из камня, настолько большую, что под ней мог бы поместиться близлежащий шпиль собора Святого Петра? Позолота и стекло, Анна, многослойный гильдейский пафос. А под землей – сейфы, сокровищница Англии. Ты можешь представить себе что-нибудь прочнее? Но видишь этот замковый камень, далеко наверху, в слепящем зимнем свете? Можно вытащить этот камень – и все здание рухнет, Анна. У тебя бы получилось, Анна, гораздо лучше, чем у кого-либо. Намного лучше, чем у меня…

Невзирая на явное недоверие Сола, постепенно сменившееся чем-то вроде потворства ради забавы, я отыскал годовые отчеты «Модингли и Клотсон», которые можно было свободно получить в сводчатой и гулкой пещере Публичного читального зала. Книжищи, огромные и тяжелые, как каменные плиты, подтвердили, что единственное действующее предприятие компании – фабрика в Брейсбридже, и каждый месяц одинаковый объем эфира якобы доставляется на сортировочную станцию Степни. Неудивительно, что дела у грандмастера Боудли-Смарта шли так хорошо. Я вырвал страницы и громко чихнул, чтобы замаскировать свой поступок. Оглянулся: пыль дрейфовала в лучах света. Ни души, но на всякий случай я стал менять маршруты, совершая вылазки в Норт-Сентрал. Как ни странно, я теперь чувствовал себя в большей безопасности в Кэрис-Ярде. И все же сегодня… сегодня я просто обязан был заставить Анну увидеть суть. Заставить ее понять. На самом деле правда была настолько очевидна, что нам даже не стоило ехать в Брейсбридж, и мне стало до такой степени наплевать, кто нас видит, что я замахал руками и чуть не упал, споткнувшись о тумбу.

Проезжавший мимо офицер Гильдейской кавалерии – его соратники стали обычным явлением и больше не носили плюмажей на шлемах, – посмотрел на нас сверху вниз со своего коня. Он собирался натянуть поводья и спросить, что мы тут устроили, как вдруг продавщица каштанов прямо перед нами опрокинула свой поднос. Конь встал на дыбы, когда дымящиеся кругляши рассыпались по мостовой, а мы с Анной скользнули в тень под сверкающей аркой Голдсмит-Холла.

Анна, как и я, жила в Кэрис-Ярде, в месте, расположенном недалеко от старых яслей Мод и во многом похожем на них. С подгузников капало, младенцы вопили, малыши постарше ковыляли тут и там, а выселенные из прежних жилищ гильдейки плакали, ссорились и гнали прочь мысли о завтрашнем дне. Мне пришлось ютиться в отдельном сарае, с пукающими и кашляющими гражданами мужского пола. Выборные комитеты были на удивление строги в отношении разделения полов.

Конечно, женщины любили Анну, и она казалась мне такой же, как всегда, но я понял, когда мы шли в толпе под аркой и свет смягчил тень на щеке, которую моя рука баюкала той ночью в Брейсбридже, что, на взгляд стороннего наблюдателя – инвестора, спекулянта, мальчишки-посыльного или секретаря, – спешащего мимо нас в прекрасном костюме с галстуком, она начинала все больше и больше походить на какую-нибудь младшую гильдмистрис – возможно, даже мизерку – из Истерли. А я тем более выглядел мизером, хотя знал, что толика масла и сажи вкупе с белой картонкой способны сделать мои брюки и рубашку достаточно презентабельными, чтобы я часами сидел в Публичном читальном зале. Но теперь я понял все или почти все. Осталось лишь, подумал я, когда мы опять оказались в лучах зимнего солнца на Треднидл-стрит, заставить Анну понять…

После возвращения мы навестили мистрис Саммертон. Темза уже почти полностью замерзла. Через несколько дней – после Рождества, к которому продавцы остролиста и магазины вдоль Оксфорд-роуд готовились с азартом охотника, как будто оно будет таким же, как любое предыдущее, – мы смогли бы прогуляться пешком, а так пришлось потратить последние деньги на билеты на паром с эфирированной жаровней. Изморось и машинный лед. Белые холмы, пустые, словно Колыбель льда. И разрушенные сады рядом с руинами огромных куполов, где розы буйно цвели не в сезон, алели и грозили шипами извилистые плети, будто хранители древнего проклятия. Мы неприятно долго колотили в дверь коттеджа, прежде чем хозяйка высунула голову, как черепаха из панциря. Ее взгляд потускнел с нашей последней встречи, и огонь в очаге еле-еле тлел. Неуклюже разыскивая свой чай и табак, она твердила, что спала, даром что стоял холодный полдень, а потом умудрилась рассыпать найденное. У нее даже появился кисло-сладкий запах, который я замечал у старух, хотя он и смешивался с ароматами специй и трав. Ее лежащие на коленях руки то и дело начинали жить своей жизнью, пока мы рассказывали о Брейсбридже, эфирных двигателях, грандмастере Харрате, Человеке-Картошке.

– Мисси, ты не могла об этом не знать. Но вынудила меня все узнать самой.

– Эдвард Дерри давно умер, Анна. Разве он сам тебе этого не сказал?

– Да, но…

Мистрис Саммертон смотрела на нас с таким видом, будто созерцала свое пустое будущее или давным-давно утраченное прошлое.

– Видели эти розы? Совсем от рук отбились. Сама не пойму, почему я решила, что сумею их укротить… – Она издала медленный, грустный смешок, похожий на звук воды, стекающей в зарешеченную канализацию. – И с чего я взяла, что вообще когда-нибудь что-то контролировала? В конце концов, прошло сто лет плюс-минус малость с тех пор, как это место было молодым. Мы почти ровесники. И исчезаем вместе…

Ее взгляд скользнул к ботинкам Анны, заляпанным грязью и протертым чуть ли не насквозь, затем к носкам, в которых, как мы шутили, было больше дыр, чем шерсти, к прорехе на юбке из молескина и обтрепавшемуся подолу некогда хорошего пальто в елочку. Дальше посмотрела на меня. «Вот… – донесся ее дрожащий голос. – Вот что ты сделал с моей Аннализой…» Не сказанное растворилось в свисте ветра, который бесновался в колючих зарослях снаружи.

– У меня сейчас нет денег, – сказала она в конце концов, наливая нам холодный, кое-как заваренный чай. – Или, по крайней мере, не будет, пока я не продам свою машину.

– Мы здесь не ради денег, Мисси!

– Полагаю, что нет. Но и не жди, что я продолжу рассказ о твоем бедном отце. Или о матери. Она прожила достаточно долго, чтобы родить тебя после того ужасного несчастного случая, и этому мы все должны радоваться. А твой отец мертв – все равно что мертв. Но ты всегда это знала. Тебе не обязательно было ехать в Брейсбридж. Может, хватит? Когда-то я надеялась…

Но мистрис Саммертон так и не сказала толком, на что она когда-то надеялась, хотя явно не на нас с Анной, сидящих в этом домике зимой и смердящих Истерли. Я мог бы поведать ей о многом, об истине и о том, как смогу изменить Нынешний век, но что поймет унылая старушка с руками, похожими на лапки хрупкой птицы? Казалось, лучшее, что мы могли сделать для нее, – укутать в одеяла, подкинуть дров в огонь и посочувствовать из-за сбрендивших цветущих роз, которые рвали нашу одежду, пока мы возвращались к нашему парому и тускнеющим огням города, готовившегося к войне.

День бабочек был летней фантазией. На этот раз мастерские Истерли работали в ритме, не заданном ни одной гильдией. Орала перековывали на мечи – или, по крайней мере, из прутьев ограды делали пики, а из парафина и сахара – бомбы. Даже так называемые «ружья» – грубые и неэфирированные штуковины, которые с одинаковой вероятностью могли оторвать стрелявшему руки и остановить атакующего кавалериста, но, тем не менее, это было оружие, и про соответствующую технологию, как и про электричество грандмастера Харрата, гильдии давно знали, однако подавляли, делая исключение лишь для грохота церемониальных пушек. Сол трогательно верил в свои ружья, но он не выходил в Норт-Сентрал. Он забыл о силе и притягательности этих зданий или никогда по-настоящему их не знал. Он не понимал, с чем на самом деле борется, а именно с эфиром и деньгами – истинной мощью гильдий, которая гудела, не ослабевая, на этих улицах и сияла в жужжащей дивотьме множества телеграфов, царапающих небо – ШШШ… БУМ! – ибо деньги тоже были магией. Как иначе эфирные двигатели Брейсбриджа могли бы все еще долбить землю, если они ничего не производили? Анна показала мне это через старое кормило Стропкока – она могла понять, в отличие от многих. Компания «Модингли и Клотсон», согласно публичным отчетам, производила чуть меньше четверти и чуть больше пятой части всего эфира, добываемого в Англии. Французы и саксы занимались своими собственными отраслями промышленности, тайнами и гильдиями, в то время как эфир из нецивилизованной Фулы, Африки и Антиподов был странный и дикий, как жители этих регионов; его удавалось обуздать с большим трудом.

Я не эксперт по корпоративным делам, Анна, но знаю, что все компании принадлежат акционерам – и что эти акционеры, в основном, гильдии. А контрольным пакетом акций «Модингли и Клотсон» владеет Гильдия телеграфистов. Это основная часть их богатства, Анна! Стропкок, Боудли-Смарт, всего лишь решала, который тратит доходы, которые якобы есть, на воображаемые грузы и содержимое пустых складов. Но председатель правления, Анна – это записано черным по белому, страница до сих пор у меня в кармане, если не веришь, – сам вельграндмастер Энтони Чарльз Лиддард Сид Пассингтон!

Столько лет, почти всю жизнь, меня преследовало это существо, этот образ. Сперва Старина Джек, предавший Белозлату. Потом тролльщик или темный гильдеец грандмастера Харрата. Здесь, в Лондоне, – нищета и деньги, а также места вроде этой улицы, где гильдмистрис носят белые перчатки, демонстрируя, что не касаются грязи. Я его даже пару раз видел, Анна, или мне казалось, что видел. Он соткан из теней и обитает в дальних уголках моих кошмаров. Но на самом деле он не тень, не кошмар – и все сразу. Темный гильдмастер – настоящий, живой человек, который более двадцати лет назад отправился в Брейсбридж с халцедоном в деревянном ящике и использовал грандмастера Харрата в том эксперименте, а также мою мать – и твою мать, твоего отца, – из-за чего погибло и пострадало множество людей. Это он, Анна! Есть документальные свидетельства его выступлений с речами в соседних городках. Он пришел, отдал приказы и ушел, не разделив вины. Даже грандмастер Харрат не знал, кто он такой. Но выяснилось, что он всего лишь человек, Анна, и я, честно говоря, почти разочарован. Однако его можно уничтожить. Ты должна понять. Ты должна мне помочь…

Мы нашли маленький тихий парк с бледными, по-зимнему голыми ивами, сквозь которые медовый камень Норт-Сентрала просвечивал, как пламя камина сквозь гобелен. В холодной тени его стен мы прошлись по пятнистой мраморной мостовой и сели на скамейку. Анна засунула руки в потрепанные карманы. Звуки Лондона отдалились. По ветке пробежала рыжеватая белка.

– Иными словами, мы можем погубить еще больше жизней.

– Это Энтони Пассингтон, Анна! Человек, который уничтожил наших родителей.

– Но я его знаю. Я воспользовалась его гостеприимством, и он всегда был порядочен со мной. Он не похож…

– А на кого, по-твоему, должны быть похожи такие люди?

Она пожала плечами и воздрогнула. Ее губы потрескались. На кончике носа было пятно сажи.

– Он отец Сэди, Робби. Несмотря на все, мне хотелось бы верить в нашу дружбу. И это ее гильдия.

– Как думаешь, почему ее заставляют выйти замуж за вельмастера Порретта? Гильдия маляров – одна из немногих, у которой нет акций «Модингли и Клотсон». Телеграфистам нужно их богатство, чтобы продолжать работать. Именно поэтому маляров и поглощают.

Анна улыбнулась. Тряхнула коленками.

– А Сэди всегда говорила, что все дело в краске.

– Разве ты не видишь, что все это части одного целого? Не здания вокруг нас делают гильдии такими, какие они есть, Анна. Их делают деньги, а деньги – это вера в то, что Англия уже в беде, так что вообрази, что произойдет, если все узнают, что один из ее основных источников эфира вышел из строя и Гильдия телеграфистов обанкротилась?

Она выдохнула серое облачко пара.

– Катастрофа.

– И крах Гильдии телеграфистов, Анна. А также большинства других гильдий, достаточного количества. Разве ты не понимаешь?

– Что в этом хорошего?

– Летом ты сшила то знамя. Я думал, ты веришь в Новый век.

– С той поры много воды утекло.

– Ты видела, что происходит в Истерли. Граждане просто ждут сигнала, чтобы двинуться в направлении Норт-Сентрала. На этот раз они понесут не знамена. Но у гильдий есть заклинания, солдаты, злопсы и кавалерия. Они будут готовы – как ты думаешь, чего еще они ждут? И как думаешь, почему все так называемые великие и добропорядочные люди уезжают из Лондона на свадьбу Сэди? К их возвращению в новом году вся кровь будет смыта. Сол и все остальные граждане – убиты или заключены в тюрьму, а Гильдия телеграфистов – завалена новыми деньгами. Все останется как было, только станет еще хуже.

– Ты говоришь ужасные вещи, Робби.

– Но так не обязательно должно случиться. Мы можем об этом позаботиться. – Я сглотнул. Слова, что вертелись в моей голове, были просты, но я нуждался в ней, чтобы они оказались правдой. – Мы вдвоем, Анна, можем сделать так, что на смену нынешнему веку придет Новый.

Но в ее взгляде все еще были сомнение и ужас, когда она откинула назад волосы; и она встала прежде, чем я успел прикоснуться к пушку на ее щеке, о чем мечтал все утро.

– Что еще я могу тебе показать, Анна?

Я почти сдался.

Анна остановилась как вкопанная, увидев два флюгера, торчащих над зимними печными трубами. Вся ее жизнь была борьбой с местами вроде Сент-Блейтса. Когда она поправила шарф и снова двинулось вперед, мне пришло на ум, что Анна поняла: время обыкновенных людей миновало. Я потянул за цепочку звонка. Раньше не замечал, сколько граффити на длинных и высоких стенах. «Свобода от отдыха». «Прочь, демоны». «Леди (какая-то там) – уродливая тварь». Возможно, даже тролльщики почувствовали себя ущемленными и перестали оттирать это. Маленькая дверь в больших воротах со скрежетом отворилась.

У них было немного посетителей в преддверии Рождества и в конце Нынешнего века, и надзирательница Нортовер даже запомнила меня по визиту к мастеру Мэзеру. Конечно, я мог с ним повидаться. На самом деле он всего несколько минут назад вернулся с работы в своей старой гильдии. Нас провели во двор, посыпанный гравием, где сквозь синие сумерки из главного крыла доносился шелест моря голосов и стояла зеленая крытая повозка без надписей, фонари шипели, а от шкуры возовика шел пар. Водитель спрыгнул на землю, надвинув фуражку и криво ухмыляясь.

Он поднял большой палец.

– Только что вернулся оттуда, где раньше работал – Брэндивуд, Прайс и как бишь его там… Шторы, расшитые золотой нитью, на которые нассала какая-то псина. С такой задачкой только мастер Мэзер справится…

Тролльщик вынул из-за уха недокуренную сигарету и обошел фургон, рассеянно постукивая по его боку. Отпер задние двери, опустил деревянный пандус.

– Давай, дружочек… – Он прищелкнул языком, свистнул. Разыскал в тени цепь и дернул. – Мы дома. К тебе приехали симпатичные гости.

И возник мастер Мэзер: огромный кокон мягкой белой плоти, точно груда сваленных как попало новых простыней, опутанных цепями. С нашей последней встречи он то ли прибавил в весе, то ли покрылся новыми наростами. Кожа вздулась, как волдырь, черты лица полностью разгладились. Только кисти рук – к запястью те резко сужались, словно младенческие или обмотанные резинкой – сохранили узнаваемые человеческие очертания, хотя плоть была невероятно бледной. Он попискивал и скользил, как громадный воздушный шар, в котором болтается теплое молоко. И от него исходил едкий запах растворителя, мыла, отбеливателя. Я заметил на упругой белой складке где-то на его телесах выжженный крест с буквой «П», пусть клеймо и не шло ни в какое сравнение с тем, которое носила мистрис Саммертон или даже мистер Снайт; дела, как постоянно твердила надзирательница Нортовер, шли на лад.

– Узнаёшь своего старого приятеля?.. – проворковал тролльщик.

И тут, напрягая похожие на ласты ступни, туго обтянутые хлопчатобумажными шлепанцами, мастер Мэзер метнулся в сторону Анны, ухватил ее за рукав пальто. Последовала короткая, странная потасовка, потом Анна высвободила руку, а мастер Мэзер громко взвизгнул и попытался юркнуть обратно в безопасную темноту фургона. Стоны и завывания заточенных в главном крыле сделались громче и беспокойнее. Даже в тусклом свете было видно, что левый рукав пальто Анны в елочку стал чище. Надсмотрщик сильно дернул за цепь. Мастер Мэзер захныкал.

– Иногда так делает. Но мы позаботимся о том, чтобы он понял – нельзя. Вы уж поверьте.

– Пожалуйста, – сказала Анна. – Не надо.

Тролльщик сдвинул фуражку на затылок и кивнул. Было что-то такое в тоне ее голоса.

Мы покинули Сент-Блейтс, не заходя в главное крыло и, к большому огорчению надзирательницы Нортовер, так и не оставив записи в книге посетителей. Уже совсем стемнело, как положено в это время года. Велосипедисты пронеслись мимо по одной из темных улиц Клеркенуэлла, как стая черных птиц.

– А есть еще такие места, Робби?

– По крайней мере, несколько.

– Тогда да. Я сделаю то, что ты хочешь.

Как и у всех солдат в огромном войске Кэрис-Ярда, у гражданина Симпсона была своя история. Он работал старшим счетоводом, но его жена подхватила чахотку. Понадобились деньги. А потом… Он опустил взгляд, скорчившись, как горгулья, на замерзающей крыше. Внизу простирался ночной двор, полный света, шума и вони.

– Ну? – спросил Сол. – Ты сможешь это сделать, гражданин?..

Он достал бумажный сверток и, развернув, продемонстрировал маленькое и чуть искрящееся каменное кольцо – новенький числобус, добытый неведомо где. Гражданин Симпсон почти выхватил у него штуковину и пробормотал что-то, отчего ее свет стал бледно-голубым. Внизу – у стены, где когда-то сидели мы с Солом и Мод, – зазвучала смутно знакомая песня. Я достал бумаги, Сол хмыкнул, изучая, а затем передал гражданину Симпсону, который разгладил их на грифельной доске и начал бормотать что-то себе под нос, сжимая числобус в кулаке.

– Итак, – сказал я. – Сколько дней у нас в запасе?

Сол призадумался. Небо заволокла сплошная тьма. Там, наверху, почти можно было разглядеть здания, в то время как голубой смог и огни костров во дворе внизу были похожи на мерцание звезд.

– Так ты действительно собираешься в тот большой дом?

– Сколько людей тебе здесь нужно? Что изменим мы с Анной? Все, что мне необходимо знать, – это день вашего выступления, Сол. И еще я хочу, чтобы ты меня отпустил…

Голос гражданина Симпсона зазвучал тихой песней, и камешек теперь светился в его ладони теплым золотом, излучая всю прелесть эфира. Затем, когда его хрипловатый голос возвысился до финальной трели, вокруг нас всколыхнулся светящийся вихрь иной природы и над площадью заплясали сверкающие мухи.

Сол рассмеялся и раскинул руки.

– Взгляни-ка, Робби! Снег идет!

VI

Когда мы с Анной плелись по Марин-драйв, сдвоенные лучи рассекли метель и сильно удлинили наши тени. Ранним вечером в канун Рождества мы сели на поезд – давка была такая, словно больше ни один состав никогда не отправится из Лондона. И вот наконец мы прибыли в Солтфлитби, а теперь тащили свои старые чемоданы к Уолкот-хаусу. Огромные особняки и даже окружающие их стены исчезли. Осталась только дорога на вершине утеса и метель, которая словно плясала вокруг нас. Лучи расплылись в хромированный оскал. Автомобиль был длинным, черным и приземистым. От него исходили клубы солоновато-горького дыма. Щетка на переднем стекле дергалась из стороны в сторону.

Послышался голос Сэди, и шофер в блестящей фуражке с козырьком, перчатках и ботинках вышел, чтобы открыть нам заднюю дверь. Каким бы большим ни был автомобиль, кабина оказалась куда теснее и ниже, чем в любом приличном экипаже. Сэди была в своем темно-серебристом пальто, шляпе и шарфе в тон. Она приветствовала нас сдержанной улыбкой, изогнув поразительно красные губы; ее волосы приобрели медный оттенок, а на левой руке красовалось огромное кольцо с зеленым камнем. Она как будто стремилась отыграться за все газетные фото в оттенках серого.

– Итак, все-таки решили приехать, – сказала она, пока мы с Анной пачкали салон тающим снегом. – Анна, я бы тебя все равно пригласила, если бы ты не уехала со Стоунли-роуд в такой спешке. И тебя, Робби… вы оба исчезли весьма неожиданным образом. Кстати, как вам моя новая игрушка? Главное, что мне подарили к свадьбе – ну, пока что. К машине прилагается шофер, но стоит признать, от обоих есть толк лишь на приличной дороге…

– Дело не в том, что мы не думали о тебе, – сказала Анна. – Просто… ну, ты видела, что произошло в той церкви с Джорджем. И прости, что солгала, кто я. Но надеюсь, ты хотя бы сможешь понять, что мною двигало.

Сэди пристально разглядывала нас, сидящих в промокшей одежде на глянцевито поблескивающих кожаных сиденьях. Анна изменилась сильнее меня. Ее волосы растрепались, губы потрескались, на шее виднелись следы грязи. И Отметина, ее стигмат – я заметил, как к нему устремился взгляд Сэди, – был всего лишь струпом.

– Нам очень многое нужно объяснить, – проговорил я.

– Но, как подсказывает интуиция, – Сэди опустила стекло, – вы не собираетесь этого делать. – Когда она снова на нас посмотрела, на ее ресницах осели белые хлопья. – Сигаретки не найдется?..

Ворота Уолкот-хауса, которые были распахнуты летом, теперь оказались закрыты, и шоферу пришлось посигналить. Затем появились четыре огромных злопса, волоча за собой сторожей в униформе. Сэди подняла стекло как раз в тот момент, когда один из них прыгнул на дверь машины. Послышался лязг клыков, брызнула слюна. Фонарь направили на нас с Анной.

– Ради бога… – рассердилась Сэди. – Неужели не видно, кто приехал? Я имею право на гостей?!

Огромные ворота из кованого железа, теперь увенчанные колючей проволокой, с грохотом распахнулись. Машина двинулась дальше сквозь метельное кружево. Опять послышался лай, снаружи промелькнули огоньки и постройки, похожие на какой-то временный лагерь, но было трудно сказать наверняка, поскольку гладкая белая дорога становилась все шире и ярче, пока наконец не замаячили впереди огни большого дома. Здесь столько всего изменилось и в то же время осталось прежним. Как и летом, ждали тех, кто прибудет в последнюю минуту, и слуги даже бровью не повели, когда нас им представили в просторном и шумном вестибюле, где горело множество свечей и благоухала ель – такая огромная, что верхушка касалась крыши. Дерево сверкало и переливалось от украшений и разноцветных порхающих птиц.

– О, здесь вечно кто-то порхает, – сказала Сэди с ноткой знакомого пренебрежения, а золотистый попугайчик, прищурив глаз, уставился на меня и Анну с рамы какого-то пейзажа. – Скучно, когда на елке только мертвые украшения, м-м? Я в том смысле, что на севере же ставят дерево на праздник – да, Анна, Робби? Или там все озабочены лишь тем, хорошо ли ты помылся, усердно ли учился и умеешь ли говорить правду о том, кто ты на самом деле – с последним, кстати, кое у кого до сих пор проблемы, ага?

Ей помогли снять шляпу и пальто – кармазинное платье раскрылось, словно цветок.

– Если хотите, можете жить в одной комнате, – прибавила она, а потом окинула нас откровенным, оценивающим взглядом. – Впрочем, вряд ли.

В этот раз нас поселили в восточном крыле, на третьем этаже, с окнами со стороны переднего фасада. Мне досталась четвертая дверь справа, Анне – шестая. Пока мы шли, из других полуоткрытых дверей выплывали клубы сигарного дыма и где-то дети пели рождественский гимн, однако в целом в Уолкот-хаусе этим вечером царило умиротворение. Как ни крути, завтра Рождество, а послезавтра грандмистрис Сэди Пассингтон выходит замуж и две гильдии устроят совместное торжество, пышное и веселое. Пока слуги заносили то, что осталось от наших промокших чемоданов, в выделенные комнаты, я бросил взгляд на Анну, стоявшую в коридоре. Потом вошел к себе. Мне досталась комната цвета небесной лазури, отделанная полированным орехом. На стенах за шелковистыми облаками гонялись ласточки, почти такие же живые и яркие, как попугаи в вестибюле. Я скинул промокшие ботинки и присел на краешек кровати, массируя замерзшие ступни. В большом камине потрескивало полено. Не считая запаха моих ног и отсыревшей одежды, в воздухе в основном витали ароматы ивового дыма и антикварной мебели. Я прикоснулся к чистейшим простыням. Брейсбридж, Лондон, а теперь это место; я ощутил некое растущее чувство, нежное и невесомое, как это нежаркое, сухое тепло… да, я наконец-то почувствовал себя дома. До чего соблазнительной была такая жизнь. Конечно, снаружи, где-то по ту сторону метели, чьи снежные крылья касались моих окон, люди голодали и готовилась кровавая революция. И все-таки я давным-давно не ощущал такого тепла, как сейчас, и не испытывал удовольствия от возможности сбросить с себя всю одежду. Покрутив краны в ванной, я вылил в воду флаконы с маслом и духами. Взметнулась пена, белее машинного льда, чище снега. Я с долгим блаженным вздохом скользнул в нее и почти мгновенно задремал.

Проснулся, кашляя в холодной и противной воде, сознавая, что должен где-то быть, что-то делать – но здесь, в Уолкот-хаусе, еще длился канун Рождества. Я отправился вытираться перед камином, прихватив внушительную охапку полотенец, и все там уронил. Рядом с каминной решеткой совершенно загадочным образом появился единственный ботинок большого размера, который как будто хотели согреть. На ощупь вещь оказалась теплой, легкой и иссохшей; ею мало пользовались, но она была очень старой. Очевидно, меня навестила прислуга; помимо странного ботинка в комнате появилась аккуратно разложенная пижама в тон лазурным стенам комнаты, а еще поднос с вином и сэндвичами без корочки. Я вздрогнул, вспомнив про чемодан. Стащил его со шкафа на пол и распахнул. Впрочем, если кто-то и заглянул внутрь, промокшее содержимое не вызвало интереса, и я почти мгновенно схватил скомканную вощеную бумагу. Перевел дух и отодвинулся от чемодана, мое сердце не унималось. Как же легко здесь заснуть, в прямом и переносном смысле. Я развернул бумагу и прикоснулся к числобусу. В моем разуме пошел снег из холодных цифр. Я-то все знал – я понимал! – но поймет ли кто-то другой? Я опять скомкал бумагу и засунул числобус под подушку. Торопливо съел сэндвичи и выпил немного вина. Мой гардероб был полон черных костюмов и белых рубашек. Еще в нем были гнезда из воротничков с отворотами. Галстуки струились водопадом. Я переоделся в пижаму, погасил лампы и лег.

Тишина. Потрескивание оседающего бревна. Слабый голос ветра. Кровать была такой просторной, такой белой и пустой, такой теплой и одновременно прохладной; просто лежа в ней, можно было потеряться навсегда. Я повернулся на другой бок. Призрак Анны улыбнулся мне с подушки, и я приложил ладонь к ее щеке, но сегодня образа было недостаточно. Я довольно легко заснул в ванне, но гладкая пижама, скользкие простыни – это было слишком. ШШШ… БУМ! Мое сердце глухо стучало о матрас. Ласточки метались по стенам, темные, как летучие мыши. Теплый одинокий ботинок чего-то ждал. Бессонница была роскошью, которая выпадала мне крайне редко, и она казалась особенно нелепой после прожитого дня и с учетом того, что ждало впереди…

Поезда, проносящиеся мимо в темноте. Голоса, долетающие из кухни и сквозь стены. «Ты спишь, Роберт?..» Шелест искр, посыпавшихся в камине. Пение ветра, ночи в моей голове. Когда я услышал, как поворачивается дверная ручка, та часть меня, которая все еще пребывала в Уолкот-хаусе, отреагировала не сразу. Это, конечно, Анна. Кто еще, кроме нее. Шевельнулась тень. Луч света из коридора потревожил ласточек. Я перевернулся, и от вращения простыней у меня закружилась голова, а в это же время тени скользнули по лесу из точеного и полированного дерева.

– Это ты, Анна?.. – пробормотал я.

По ковру волоком протащили что-то тяжелое. Нахлынул лесной аромат одеколона. Я мог бы встать, но застыл, причудливым образом очарованный разыгравшейся сценой. Мужчина в наряде из потрескивающих сухих листьев и в странной маске сидел на корточках перед моим очагом, озаренный светом углей, и возился с ботинком. Его движения были по-птичьи нетерпеливыми, и он, поднявшись, метнул в мою сторону настороженный взгляд сквозь темные отверстия в коре. «Ты кто?..» Но задавать вопросы было бессмысленно, мы с этим странно одетым существом лишь недолго смотрели друг на друга. Затем он удалился, шурша по ковру, и когда щелкнула дверь, закрываясь, я рухнул в сон, как будто упал меж ветвями гигантского дерева прямиком в дебри сумеречного леса.

Рождественским утром коридоры Уолкот-хауса наполнились изумленным смехом. «Он приходил? Вы его видели?» Я вывалил содержимое наполненного ботинка на кровать, и оно поразило своей роскошью. Блокнот с серебряным корешком. Перьевая ручка в коробке. Шоколад. Повсюду носились дети, которые не спали так долго, что к ним приставили вторую смену нянь; мальчики в бронзовых кирасах, девочки в серебряных тиарах. В Браунхите и Истерли редко рассказывали легенду про Владыку Бесчинства, который спускается с луны в канун Рождества, одетый в плащ из листвы, и приносит яблоки и орехи в подарок, а вот в Уолкот-хаусе этот мифический персонаж обрел плоть и кровь. Многие обнаружили на ковриках сухие листья, почувствовали запах древесного дыма или мельком увидели серый силуэт, сопровождаемый шелестом. Снаружи на нетронутом снегу самых высоких крыш виднелись следы в форме полумесяцев. Я посмотрел на них из своего окна и предположил, что какой-то слуга рискнул жизнью ради этих отпечатков – впрочем, в Уолкот-хаусе было трудно судить о том, что случилось на самом деле. Гости улыбались при виде озадаченной физиономии чужака, который бродил тут и там, сонный, но чисто выбритый и в накрахмаленном новом костюме. Да, к ним тоже ночью приходил Повелитель Минувших времен года, о котором знают дети, а взрослые-то понимают, что это сам вельграндмастер явился дарить мечты, пусть у него множество других забот. Орехи были золотыми. В роли яблок выступали серебряные футлярчики для ароматических шариков. Женщины получили духи и браслеты с инициалами, выложенными из крошечных драгоценных камней. Мужчины – сигары. Также изысканно украшенные щетки для волос, если адресат не щеголял заметной лысиной. Я вспомнил, как блестели глаза в прорезях маски из коры старого дерева. Аккуратный и вдумчивый выбор подарков подтверждали ручка и блокнот, которые получил я сам; это одновременно приятно удивляло и вызывало дрожь.

– Могла бы предупредить, – сказала я Анне, когда она, наконец, вышла из своей комнаты в накрахмаленном синем платье, таком же новом, как и мой собственный наряд. Она вымыла волосы и уложила с помощью заколок из черного дерева, усыпанных блестящими камешками. Я догадался, что это подарки из ее собственного чулка.

– Предполагается, что Уолкот – обитель сюрпризов. Кроме того… – она огляделась по сторонам. – Не сомневаюсь, ты же не такой дурак, чтобы оставить кое-что без присмотра – верно, Робби?

Гости со всего дома поспешили на запахи бекона и изысканных специй – туда, где что-то тихонько шкворчало, – и нам пришлось идти против течения.

– Сэди и тебя сюда водила?

Мы стояли вдвоем в конце верхнего коридора центрального крыла, уставившись на пустую желтовато-зеленую стену.

Анна кивнула.

– Она взяла меня с собой, когда я впервые приехала сюда из Сент-Джудса. Думаю, она поступает так с большинством людей, на которых хочет произвести впечатление.

Я погладил гладкую поверхность.

– Я был уверен, что это то самое место…

– О, ты не ошибся.

Она присела на корточки, чтобы осмотреть цельную деревянную обшивку. Когда ее волосы были вот так подняты наверх, на шее над белым воротничком платья виднелся серебристый пушок. От нее пахло по-другому – чрезмерной чистотой, – и я, наклонившись и ощутив этот запах, изумился собственной былой и глупой уверенности в том, что в Истерли она осталась прежней. Затем Анна что-то пробормотала. То ли перезвон часов, то ли песенка колокольчика – и на стене, как будто сквозь метель, проступили очертания двери. Я потянулся к ней, но все тут же исчезло. Анна повторила мелодичную фразу, что-то к ней добавив. На этот раз дверь возникла отчетливее, однако вновь пропала. Мне показалось – я будто услышал, – как что-то захлопнулось со скрежетом.

Анна встала и оперлась рукой о стену. Я подумал, что она собирается попробовать что-нибудь еще, но она просто отдыхала.

– У тебя получится?

– Я не знаю. – Она перевела дыхание. – Уолкот – это не какой-нибудь обычный дом. Эта дверь преграждает путь к одной из тайн великой гильдии. И я проголодалась. Давай что-нибудь съедим, ладно?

Завтрак подавали в том же помещении, что и летом. Гости общались, размахивая вилками во время беседы, улыбались и вытирали сок с лиц белыми салфетками размером с простыню, в то время как из окон лилось сияние заснеженных садов. В зал залетело несколько птичек с рождественского дерева. Они порхали в поисках объедков, и щебет, шелест крыльев умножали шум.

«Очередной-найденыш-Сэди». Не то чтобы кто-то сказал это вслух, пока я сооружал на своей тарелке гору из омлета с грибами, из которой торчала сосиска, но взгляды были весьма красноречивыми. Я же, как ни крути, летом получил свою минуту славы. «Найденыша» приглашали, опекали, выставляли напоказ и пародировали. А потом отсылали прочь. До чего же она очаровательная и скандальная, эта новая выходка дражайшей Сэди: пригласить одно из своих мимолетных увлечений на собственную свадьбу.

Многие из молодых гостей побывали – или утверждали, что побывали, – возле Капеллы защитников в тот вечер, когда вышмастер Джордж обрушил ее песней. «Вы же с ним знакомы, верно? Он всегда был таким…» С точки зрения этой публики, попивающей кофе и мудро посмеивающейся по поводу ночного визита Владыки Бесчинства, вышмастер Джордж Суэйлклифф, узник далекого гильдейского дворца, чье имя превратилось в пароль обездоленных, был все равно что мертв. И потому они обратили свой взгляд на Анну Уинтерс, а может, никогда его не отводили. О чем они догадались? Как много знали? Несомненно, история с разрушением Капеллы защитников была весьма странной, и вряд ли Сэди ни с кем не поделилась своими догадками. Но вот она, Анна Уинтерс, – воскресла перед свадьбой подруги, совсем как в сказке. И как в былые времена, их медленно и неумолимо потянуло к ней. Мистрис Саммертон была права, подумал я, наблюдая, как люди стараются прикоснуться к Анне и на их лицах расцветают улыбки. Анна могла бы продолжать в том же духе, несмотря ни на какие происшествия. Пожалуй, этим блаженным рождественским утром единственной несообразной деталью общей картины была сама Анна Уинтерс. Она изменилась и не изменилась одновременно. Стала другой и осталась прежней. Та Анна, которую я видел сейчас – силуэт на фоне сияющего окна, – казалась более хрупкой и призрачной. В прошлом в подобной ситуации, оказавшись в центре внимания, она могла бы в полной мере воспользоваться шансом стать той, кем ее хотели видеть эти люди. Но сейчас я чуял ее сомнения.

Привлеченные рождественскими мелодиями, гости начали выходить из зала для завтраков, а слуги – собирать и расточительно сваливать в еще теплые кучи сироп и копченую сельдь, сливки и бекон, а ведь жители Кэрис-Ярда набросились бы на эту еду без промедлений, хоть она и представляла собой настоящее месиво.

– Эй, попрошу не трогать!

Не пришлось оборачиваться, чтобы узнать, кто появился с опозданием. Я рассчитывал встретить в Уолкот-хаусе чету Боудли-Смартов. В конце концов, мелкие инциденты вроде случившегося как-то ночью во Фредериксвилле легко забывались, а сам вельграндмастер, как я теперь знал, не без оснований чувствовал себя в долгу у этих людей. Притворившись, что испытываю новый приступ голода, которого не было и в помине, я взял другую тарелку и неторопливо последовал за грандмастером Боудли-Смартом вдоль оставшихся столов с едой. Он слегка улыбнулся, взглянув в мою сторону. Затем понял. Тут как раз появилась его разодетая супруга, сверкая рубинами, однако смущенное выражение ее лица подсказывало, что муж ей про меня ничего не объяснил – как, вероятно, и вельграндмастеру Пассингтону. Тишину, в которой мы втроем накладывали себе еду, нарушал только звон черпаков. Я подумал: именно сейчас он мог бы крикнуть, что я самозванец, опасный шарлатан. Но несмотря на то, что грандмастер Боудли-Смарт много знал обо мне, я знал о нем гораздо больше. Пусть его приспешники и разыскивали меня на протяжении нескольких сменниц, он вряд ли обрадовался, столкнувшись со мной лицом к лицу здесь, в Уолкот-хаусе. Я, во всяком случае, на это надеялся, хотя испытал причудливое родство с этим человеком, пока мы пробирались вдоль фуршетных столов. В конце концов, мы со Стропкоком оба прибыли сюда из Брейсбриджа опасными и витиеватыми маршрутами, и теперь он вел себя точно так, как поступил бы я на его месте: ничего не предпринимал и выжидал. Я вручил свою только что наполненную тарелку слуге и ретировался; в ушах у меня звенело.

Голубое, как цельный лоскут, небо отражалось в снегу, и весь озаренный дивоблеском мир погрузился в мерцание полупрозрачных древесных крон, под которыми мельтешили черные кормила движущихся силуэтов. Вдоль разровненной тропы пылали жаровни. Где-то поодаль компания молодых людей направлялась к большому замерзшему озеру кататься на коньках. Стволы огромных рисклип передо мною напоминали вертикальные мазки огромной кистью. Снег был таким чистым, что скрипел под новыми ботинками, словно каучук.

Конюшни представляли собой скопище болезненно-резких лазурных теней, внутри и вокруг которых собралось около сотни гостей. Было много смутно знакомых лиц, но я никого по-настоящему не узнал и не нашел и следов Анны. Затем откуда-то из-за деревьев донеслось сердитое жужжание. Люди улыбались, потому что эти сани были волшебными; они ехали сами. Внутри сидела Сэди в мехах, а рядом с ней – грандмастер Порретт, который направлял испускавшую дым машину между деревьями. Потом она с грохотом остановилась. Пара выбралась наружу, и грандмастер Порретт, в своем огромном пальто из ярко-рыжего лисьего меха, отвесил поклон, в то время как Сэди просто стояла, принимая аплодисменты. Появился вельграндмастер Пассингтон собственной персоной, и стало очень тихо; в морозном воздухе раздавался лишь шорох упавшего с ветки снега и далекие отзвуки с озера, где перекрикивались фигуристы. Он был одет в простой черный плащ. Его голова была непокрыта, и волосы казались чернее прежнего. Высокий мужчина, подумал я, и как будто создан для этой роли; его любили те, кто оказывался рядом. Конечно, этим утром он выглядел несколько усталым и бледным, под глазами залегли тени после вчерашних визитов, но это лишь добавляло ему серьезности и заботливости. Улыбки, игравшие на устах женщин, нешуточное обожание мужчин; я видел нечто подобное, только наблюдая за спутниками Анны, однако вельграндмастера чтили куда бесстыднее. Он одновременно был человеком и кем-то большим. О да, он был замковым камнем своей гильдии, и я мог убить его прямо сейчас, броситься с криком, размахивая несуществующим ножом. Как и Джордж, я мог заполучить быстротечную и бесполезную известность, пролив кровь на снег. Потом бы меня упекли куда-нибудь, а Нынешний век продолжился без изменений. Кто-то другой взобрался бы на вершину великой земной пирамиды. Чтобы по-настоящему покончить с Пассингтоном, смерти недостаточно. Мне следовало его уничтожить.

«Ко мне пришел некий гильдмастер, – донесся до меня голос грандмастера Харрата. – Однажды вечером выяснилось, что он ждет меня в этом самом доме – стоит в передней, даром что служанки не хотели его впускать. Я сразу понял, что это непростой человек. Его лицо походило на… Роберт, я почему-то не могу вспомнить его лица, хотя он стоял рядом и я чувствовал запах дождя от дорогого плаща…»

Когда мы всей гурьбой направились во внутренний двор конюшни, где ярко-красные кирпичи источали пар в лучах утреннего солнца, я сунул руку в карман новенького пальто и стиснул в кулаке числобус. Окутанная туманом Сэди, взяв гигантские ножницы, перерезала розовую ленту на воротах стойла. Вельмастер Порретт крайне старательно изобразил изумление, когда вывели рыжеватого единорога, большого и плечистого, как возовик, нервного, как годовалый жеребенок. Звездный Всполох, серебристо-вороной скакун Сэди, последовал за ним, два существа заржали и встали на дыбы, как прекрасные статуи, когда мы все собрались перед ними в ожидании фотографической вспышки.

Когда всех вывели на заснеженную поляну за конюшней, подошла Сэди. На поляне росли прекрасные цветы всевозможных форм и оттенков. Но стоило коснуться замерзших лепестков, и они разлетались вдребезги.

– Бедный Всполох, – сказала она. – Придется покататься на нем сразу, как все это закончится, просто чтобы успокоить. Сомневаюсь, что Изамбард когда-нибудь прокатится на втором звере – он предпочитает машины. – Она сняла перчатки, порылась в карманах и вздохнула. – Все сильно изменилось с той поры, как мы с тобой были здесь в последний раз.

– Но ты тогда сказала, что хочешь, чтобы я приехал зимой.

– Правда? Ну… вот ты и приехал. А где Анна?

– Рискну предположить, она катается на коньках.

– Да, у нее это славно получается… И, кстати говоря, нам и впрямь надо поговорить. Для начала о том, почему вы оба здесь.

– Это не…

– Роберт, я уже большая девочка. И в последнее время стала куда проницательнее. Так что, пожалуйста, не пудри мне мозги. Впрочем… – она кивком указала куда-то вперед, где за деревьями виднелся металлический купол здания, с первого взгляда похожего на церковь средних размеров, – …я хотела тебе кое-что показать. Это было единственное, на чем я настояла. Я не от всех семейных традиций откажусь после завтрашней свадьбы.

Кованый железный купол напоминал огромную птичью клетку. Потревоженное нашим приближением существо внутри закаркало и перелетело с одного насеста толщиной со ствол дерева на другой такой же. Знатоки подбирались ближе, благоразумные держались поодаль, и было много разговоров о том, что в этом году Гильдия звероделов в очередной раз превзошла себя. Дракон оказался крупнее единорогов, но, когда он расправил крылья и пронзительно завопил, от скопившейся на дне узилища жижи повеяло тем самым аммиачным смрадом, который я запомнил в десятисменник, когда мы с мамой стояли перед клеткой для кроликов на займищах. Как я понял, охота на дракона была крупным рождественским событием в Уолкот-хаусе, а Сэди и ее отец – одними из самых активных его участников. В идеальном мире их единороги пронзали бы добычу рогами, но на самом деле охотники имели при себе длинные легкие копья. Существо умело летать, но ему собирались подрезать крылья перед тем, как отпустить на свободу, и, к моему вящему разочарованию, оно не могло дышать огнем. Дракон оскалил острые зубы и издал душераздирающий вопль. Когда он ударил о прутья решетки крыльями, с их кончиков сорвались капельки крови. Зеваки отпрянули, и сперва поблизости остались только мы с Сэди, а потом – лишь один вельграндмастер. Он взглянул на дракона, который бил хвостом, и зверь, прекратив вопить, ответил таким же пристальным взглядом. Над толпой повисла странная тишина. Издалека по-прежнему доносились крики фигуристов, где-то лаяли злопсы. И еще… впрочем, Пассингтон повернулся и взмахом руки предложил всем вернуться в большой дом и продолжить празднества. Все-таки Рождество.

В залитых солнцем галереях подавали горячий шоколад. С виду он был вылитая грязь, но с райским вкусом, и я допивал то ли третью, то ли четвертую чашку, когда обнаружил Анну, сидящую на одном из больших диванов у поворота к восточной лестнице. На шее у нее висели коньки. Пряди волос выбились из-под заколок из черного дерева. Лицо было бледным, и лишь на щеках алели маленькие пятна.

– Ты уже видела Сэди?

– Она уехала кататься на Всполохе. Но я получила записку. Она все еще хочет, чтобы я была главной подружкой невесты. Невероятно, да?

– Сдается мне, она и сама в это не верит, – я залпом допил остатки из своей дымящейся серебряной чашки. – Судя по тому, как она со мной разговаривала совсем недавно.

– Но мы планируем предать ее!

– Ты сомневаешься? Я-то думал…

– А чего еще ты от меня ждал?! – Мы умолкли, пока мимо шла какая-то пара. – Это последний день в моей жизни, который я проведу вот так, – продолжила Анна спокойнее. – Что бы ни случилось сегодня вечером, ничто уже не будет прежним. Как думаешь, почему я здесь сижу? Как думаешь, почему я пошла кататься на коньках?

– Прости, – вздохнул я и жестом попросил проходившего мимо слугу принести еще шоколада. – Я всегда… ой! – Слуга выхватил пустую чашку, чуть не вывихнув мне палец, и удалился. – Что это было?!

– Ты-то должен знать, Робби. Большинство здешних тружеников – выходцы из рыбацких семей в Фолкстоне и Солтфлитби, и в коптильнях был локаут, какие-то проблемы с гильдиями. Здесь тоже дела плохи. В сухом остатке он, вероятно, просто рассердился, потому что слугам нравится время от времени слышать «пожалуйста» и «спасибо», как всем остальным, – или ты не в курсе?

Рождественский банкет начался в большом зале в полдень, на шесть часов вечера была назначена служба в часовне, следом за которой примерно в полночь начинался вечерний бал. Казалось нелепым, что на прием пищи отвели целых шесть часов, но я, как всегда, недооценил демонстративное великолепие Уолкот-хауса. Гостей рассадили среди изящных белых колонн, оплетенных остролистом, и предложили то, что неискушенный мог бы принять за полноценное блюдо. Цукаты и конфеты; орехи и ягоды; янтарное, рубиновое, розовое и красновато-коричневое вино. По крайней мере, на этот раз я сидел прямо рядом с Анной, и передо мной не вздымался громадный букет. Мы были далеко от основных столов – среди тех, кого добавили в списки гостей в последнюю минуту, и, похоже, у каждого из наших соседей имелась длинная история с объяснением того, как он сюда попал.

– А как насчет вас – мастер, мистрис?

– О, – Анна бросила на меня быстрый взгляд. – Мы старые друзья из Йоркшира.

Неспешный разговор продолжился, и слуга налил суп в глубокую тарелку, которую поставил передо мной. Я выбрал нужную ложку с внешнего края разложенных приборов, зачерпнул ею с дальней стороны. Не подул на зеленую жидкость и не поморщился, когда она оказалась холодной. Невзирая на прочие заботы, я нашел время изучить руководство по этикету, пока сидел в Публичном читальном зале. Я взглянул на Анну и поднял нужный бокал, беззвучно поблагодарив вышмастера Джорджа за его доброту.

Принесли тушеного тюрбо с майонезом из лосося. Вторые блюда начались с бекаса, за которым последовали ортоланы, рябчик, фазан, утка, вальдшнеп, гусь – и все это перемежалось щербетами, салатами, желе и трюфелями. Но большая часть горячей еды остыла к тому времени, как дошла до нас, а большая часть холодной слегка нагрелась. Возможно, в конце концов, быть богатым не так уж и весело, думал я, глядя поверх лабиринта скучающих, жующих лиц на главный стол. Смуглая лысая голова вельмастера Порретта покачивалась, пока он поедал обжаренное в сливках филе молодого зайца и время от времени бросал почти столь же голодные взгляды на Сэди, а вот сидящий рядом вельграндмастер почти ничего не ел, его жена выглядела еще более увядшей, чем прежде. К этому времени в комнате уже вовсю полыхал закат, и детей давно отпустили побегать по дому. Я сидел и завидовал им, как вдруг подошел слуга, коснулся плеча Анны и моего и поманил нас прочь.

Так называемая часовня, в которую он нас привел, на самом деле была огромной церковью. Здесь прославлялась семья Пассингтон, все ее многообразные деяния, обличья, сделки и альянсы. Вон с того балкона упала и разбилась насмерть жена третьего вельграндмастера, и на этой самой плите осталось пятно ее крови, которое никак не отчистить. Каноник Вильберт, веселый и слегка во хмелю, показывал нам с Анной огромный благоухающий дом Божий, который деловитые члены Гильдии растениеведов украшали к сегодняшней службе веточками остролиста, красными ягодами и яростно полыхавшими фонарницами.

– Конечно, все это уберут к завтрашней свадьбе, когда… Ах, вот и она.

Сэди, одетая во что-то похожее на костюм для верховой езды, в сопровождении подружек невесты, мальчиков-пажей и суетливой оравы служанок, устремилась по проходу между скамьями.

– Грандмистрис, если позволите заметить, завтра утром вам, разумеется, придется идти намного медленнее, чем сейчас. Но потому мы и собрались здесь… – Каноник хлопал в ладоши, жестикулировал, указывал. Свадебная процессия, во всем причудливом многообразии сегодняшних нарядов, выстроилась убывающими рядами. – Так, ты будешь вот тут… – Он схватил какого-то слугу. – А вам следует встать вот сюда…

Я запротестовал.

– Разве нам не следует дождаться вельграндмастера и жениха?

Каноник Вильберт вздохнул.

– А вы как думаете, зачем вас пригласили?

Когда Сэди, Анна и свита толпой вышли из часовни, чтобы снова войти, мне пришло в голову, что Порретт трижды участвовал в подобной церемонии. А вельграндмастер одной из самых могущественных гильдий вряд ли отвлечется от более важных занятий ради чего-то столь простого, как банальная, хотя и чрезвычайно пышная свадьба.

– Где органист? Он уже должен быть здесь. Эй ты! Иди и поищи его в бильярдной.

Я почти пожалел, что не могу вернуться на банкет и наесться несезонных груш, винограда и нектаринов. Но, безусловно, это было странное ощущение – стоять на месте самого вельграндмастера и ждать свою дочь Сэди, которая время от времени появлялась и исчезала под стонущие наставления каноника Вильберта. Тут, а не там! Не так, а вот так! Сэди, наконец, взяла за руки сперва меня, затем лакея, пробормотав что-то, заставившее его улыбнуться и покраснеть. Понадобилось кольцо-реквизит, и каноник снял с толстого пальца огромный перстень, по размеру и весу – вылитая круглая ручка от двери. Завтра за пределами этих стен должен был возобновиться обычный график гильдейского труда. Но здесь будет праздник святого Стефана. Даже если бы не случилось свадьбы Сэди, рождественские торжества в Уолкот-хаусе продолжались бы по традиции до Нового года и после – до так называемого Богоявления.

Наконец – шаг и пауза, шаг и пауза, моя дорогая! – канонику удалось заставить Сэди достаточно медленно идти по проходу; затем она и лакей обменялись клятвами. Вильберт повернулся к алтарю. Открыл серебряный шкафчик, достал потир, преклонил колени и налил себе немного церковного вина.

– А как же мы? – спросила Сэди.

Каноник, по привычке улыбаясь, начал что-то объяснять, но Сэди выхватила у него чашу, залпом осушила до дна и вихрем умчалась из часовни.

Гости принимали ванны, втискивали телеса в наряды и оценивающим взглядом окидывали отражение в зеркале. Шла подготовка к вечернему балу.

– Интересно, что будет хуже? – пробормотала Анна. – Если мы уедем отсюда и ничего не изменится, или… – Она провела рукой по желтовато-зеленым обоям. – Можешь вспомнить что-нибудь из того, что сказала Сэди?

– А ты?

– Со мной это было много лет назад, Робби. Думаешь, я помню каждое заклинание?

Я наблюдал и ждал, оглядываясь на тихий коридор. Анна что-то проговорила. Ничего не произошло. Она прикусила губу.

– Возможно, – предположил я, – мне следует найти кирку.

– Эта стена и башня за ней выстоят и после того, как ты превратишь в пыль каждый камень в здании…

Анна прислонилась к стене, прижавшись к ней ухом. Кивнула и отступила назад, потирая плечо и слегка морщась. Затем надтреснутым голосом, совсем непохожим на привычный, произнесла длинную фразу. Последовала пауза. Дом как будто затаил дыхание. Затем содрогнулся, и Анна отшатнулась; по потолку змеей поползла длинная трещина, осыпав нас гипсовой пылью. Но стена держалась. Дверь оставалась невидимой.

– Теперь она знает, что мы здесь. Потому и сопротивляется.

– Мы не можем просто… – Я осекся. Шепот, визг – что-то огромное и белое неслось к нам по коридору. Это была Сэди в свадебном платье. Несколько швей с булавками во рту мчались за ней, на ходу что-то поправляя и подкалывая.

– А вы что тут делаете? Это мое личное крыло.

Мы с Анной обменялись взглядами, а Сэди рассмотрела место происшествия – и увидела трещину на потолке.

– Кажется, пришло время для того самого разговора. А вы все… – Сэди прогнала столпившихся швей, – …просто оставьте меня в покое! У вас еще целая ночь, чтобы разобраться с этой дрянью.

Она отвела нас в свои апартаменты по соседству, где царил хаос из одежды и подарков.

– Вроде бы вон те – свадебные, – беззаботно сказала она. – А эти – рождественские. Берите, если вам что-то нужно. – Втиснув платье между сверкающими предметами обстановки, она выдвинула верхний ящик комода. – Ах, хвала Господу! – Помахала пачкой сигарет. – Не мог бы ты закурить одну из них для меня, Роберт? Я не могу приблизиться к огню в этом… меня предупредили, что я вспыхну, как спичка.

Она опустилась на огромный диван рядом со сверкающей елкой, и ее платье медленно осело со всех сторон, как сугроб, шелестя и поблескивая. Сэди устало объяснила, что в ткань вплетен ослепительно белый утренний снег – вот здесь, на тесьме, и вот тут, наверху, – а с ним и объединенные заклинания Гильдии телеграфистов и Гильдии маляров. Поразительно огромное, с обручами и жестким корсетом, пропитанное эфиром, оно превосходило всякие заурядные представления о платьях, и когда Сэди затянулась, а потом рассеянно стряхнула пепел с груди, среди этих искрящихся, шелестящих, трепещущих складок у нее сделался потерянный вид.

– Вы слыхали про крупную демонстрацию в Дадли? Двадцать погибших, сотня пострадавших. Главная телеграфная линия, ведущая на север, оборвана.

– То есть никто не может отправлять сообщения?

– Роберт, это так мило с твоей стороны, беспокоиться о делах моей гильдии. Обмен сообщениями не прекратится из-за того, что где-то повалили один жалкий столб. Но все эти бессмысленные разрушения! Все дело в Нынешнем веке, да? Только потому, что наступил девяносто девятый год, каждый мизер и каждый малый гильдеец, похоже, требует перемен. Люди ожидают чего-то нового каждые сто лет! – Она рассмеялась. – Глупость какая!

Мы с Анной сидели и ждали. Сейчас, подумал я, она бросит нам вызов. Сейчас она нас вышвырнет. Но вместо этого Сэди прикурила вторую сигарету от окурка первой и начала рассказывать о вельмастере Порретте. Две из его жен, похоже, умерли при родах – дети оказались мертворожденными, – а третья жива, но не в себе. С личной жизнью не повезло, однако в том, что касалось жизненной силы, он был по-прежнему удивительно молод, если не обращать внимания на лысину и дрожащие руки. Он даже утверждал, что способен зачать ребенка. В любом случае, частью договора между гильдиями было то, что она родит ему детей. А если возникнут проблемы, – Сэди в дыму пожала плечами и прищурилась, – обязательно найдется какой-нибудь выход. Он всегда есть. Во время первого ужина наедине он сказал, что любит на досуге водить кистью, и приятно удивленная Сэди вообразила, что ее жених вопреки всем ожиданиям знает толк в искусстве. Но его слова имели буквальный смысл, связанный с трудом членов его гильдии, которые водили кистями туда-сюда по перилам. Единственный выходной, который они провели вместе, был потрачен на ремонт плесневелых стен одного из его уродливых особняков. Сэди теперь знала заклинание, замедляющее впитывание и образование пузырей при покрытии белого чугуна составом с примесью оксида меди, а еще – вот, взгляните! – она протянула руку над своим белопенным платьем, и оказалось, что под ногтями синеют неизгладимые кобальтовые полумесяцы.

– И теперь вы оба снова здесь, – сказала она наконец, – к тому же выглядите почти как пара. Но это на тебя не похоже, верно, Робби? И на тебя тоже, Анна. Джордж в тюрьме, в Лондоне бардак, я выхожу замуж – и почему-то сомневаюсь, что вы приехали сюда только для того, чтобы отпраздновать. Я пыталась или делала вид, что пытаюсь узнать немного о том, кто ты такая и откуда на самом деле родом, Анна. Но стоит уважать чужие тайны, да? – Она закурила еще одну сигарету и затушила старую в хрустальной пепельнице, которую держала в складках ткани на коленях. Гаснущие искры отразились на ее ожерелье из шептемм. – Чего же вы хотите? Я имею в виду, на самом деле…

– Здесь нет никакой тайны, Сэди, – начал я. – Мы здесь просто потому, что…

– Нет! – перебила Анна.

Платье Сэди зашуршало громче обычного.

– Нет. – Анна смотрела на нас обоих. Если не считать двух красных пятен на щеках и синюшного оттенка губ, ее лицо было совершенно белым. – Я устала от лжи. Мы должны сказать тебе правду, Сэди. А потом ты решишь, что с ней делать…

Сэди докуривала оставшиеся сигареты, пока Анна рассказывала ей о своем детстве с мистрис Саммертон и о том, как она научилась маленьким хитростям, в которых со временем стала так хороша. Затем последовала школа Сент-Джудс и личина Анны Уинтерс, в которую она сама поверила так же сильно, как все остальные. Но прошлое преследовало ее. Вот почему она здесь, вот почему… В этот момент я, отбросив всякую осторожность, начал собственное повествование о первом визите в Редхаус и встрече с Анной, которая тогда была Аннализой, и о том, как наши пути разошлись и сошлись здесь, в Лондоне и Брейсбридже. Наши судьбы сплетались прямо сейчас, пока мы сидели в освещенной камином комнате, и в конце концов настал черед поведать про эксперимент с халцедоном, смерти наших матерей, грандмастера Харрата, человека, который когда-то был Эдвардом Дерри, Боудли-Смартах, работающие вхолостую двигатели Брейсбриджа, утрату эфира – и, наконец, про ключевую роль ее отца во всей этой катавасии.

Свет камина то разгорался, то угасал. Сэди смотрела на нас.

– Что из этого вы можете доказать?

Анна на мгновение задумалась.

– Большую часть.

– Моя свадьба… неудивительно, что это так важно, если наша гильдия на самом деле обанкротилась! И вы знаете, что произойдет, если это всплывет наружу, – но ведь именно поэтому вы здесь, не так ли? Вот почему вы пытались попасть в Поворотную башню…

– Мы пытаемся приблизить Лучший век, Сэди.

– Или разрушить мою гильдию – разве это не так с моей точки зрения, Робби?

У меня закончились слова. Сэди была права. Теперь, как и говорила Анна, ей предстояло сделать выбор.

– Знаете, мой отец… – в конце концов проговорила Сэди. – Он неплохой человек. Если он сделал что-то дурное, если пострадали люди, значит, у него были на то причины. К тому же веские, и все случилось так давно. Ты сам сказал, что эксперимент с халцедоном провалился – то есть никто не хотел, чтобы случилось то, что случилось. Ты говоришь о моем отце, Робби, будто он дьявол во плоти. Он не такой. А ложная отчетность фабрики – разве это преступление, поступать таким образом, чтобы люди в родном городе были здоровы и счастливы? В твоих устах все звучит слишком просто – лишь человек, который прожил жизнь вне гильдий, может так говорить. Вот скажи, откуда взялось заклинание в халцедоне? Ты действительно думаешь, что, ткнув пальцем в моего папу, доберешься до самой сути?

Я ничего не сказал. Всю свою жизнь – или, как теперь казалось, большую ее часть – я искал своего теньмастера. И я знал, что не позволю Сэди с ее двусмысленными речами отнять его у меня.

– Анна, вообрази, что окажешься по соседству с монстрами в Сент-Блейтсе – ты, такая милая и прелестная? Что произойдет, если я попытаюсь дернуть вон за ту сонетку и позвать охранников? – Сэди покачала головой, проверила содержимое пустой пачки из-под сигарет и швырнула ее в огонь. – Как ты поступишь, Анна? И насколько сильно ты постараешься остановить меня, Роберт? У тебя хватит духу убить человека? – Медленно, с трудом и громким шорохом, она встала. Коснулась ожерелья из шептемм. – Насколько сильно ты хочешь этого, Роберт, – чего бы ты на самом деле ни хотел? Потому что тебе нужна не Анна и уж точно не я, и ничто и никто другой в этом доме или в Лондоне… – Она медленно направилась к сонетке с кисточкой, а потом, сердито скривив губы, дернула нить на шее. Одна из шептемм блеснула у нее на ладони и со стуком упала на низкий столик.

– Сэди, я…

– Не благодари меня, мастер Роберт! Ничего не говори! Я делаю это не по причинам, которыми стоит гордиться, и не из-за ваших гребаных граждан – я так поступаю, потому что грандмистрис Сара Пассингтон – закоренелая эгоистка.

Она унеслась из комнаты, словно белая метель.

Этот фокус известен многим гильдейцам. Мы, дети Кони-Маунда, собирались на краю какой-нибудь стройки или у дверей литейного цеха, который летом превращался в настоящее пекло, и ждали, когда какому-нибудь штукатуру или железчику достаточно наскучит работа, чтобы немного нас развлечь, пока бригадир не видит. Гильдеец брал опилки или стружку из банки или чаши, а еще полгорсти сухой земли, плевал, месил, творил что-то маленькое, аккуратное, твердое своими большими проворными руками, не переставая бормотать загадочные слова. Затем с театральным жестом – ну-ка, ребята! – нам показывали собачку, цветок или, если хватало смелости, обнаженный женский торс. Иногда позволяли потрогать штуковины, которые казались легкими, горячими и колючими. Частенько творцу приходилось объяснять, что собой представляет творение, но я все равно был заворожен, и самая интересная часть представления приходилась на конец, когда гильдеец отбирал у нас игрушку, вновь прятал в ладонях и дул, словно на уголек из костра. Фьють! Мастер разводил ладони и смеялся, а нам, детям, оставалось лишь чихать в облаке бесплодной пыли.

Из чего-то в ничто. Дуновение воздуха, шелест заклинания – и распад, разрушение. Вот чем были для меня тот числобус и гильдии Англии в то Рождество в Уолкот-хаусе. Я знал, что в Лондоне и множестве других городов люди вскоре получат сигнал: пора выступать. На самом деле уже не имело значения, будем ли мы действовать втайне или открыто. Это зима, а не праздник Середины лета, и теперь граждане нанесут удар Норт-Сентралу в спину и мягкое подбрюшье, а еще подожгут, словно порох, фабрики, сортировочные станции и машинные дома. Возможно, ружья Сола что-то изменят. Или сама по себе готовность революционеров к насилию, которая заставит призадуматься охранников, полицейских и самих гильдейцев, также пострадавших. Но поди знай. А тем временем те, кто отдавал приказы, готовились к полуночи и Рождественскому балу, который, как и кровопролитие, продолжится и после рассвета.

Когда мы с Анной покинули апартаменты Сэди, в коридорах было оживленно. Было бы неосмотрительно отпирать дверь в Поворотную башню, даже с шептеммой Сэди, к тому же оговоренный с Солом час еще не настал. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в свои комнаты и притвориться, что мы готовимся к балу. Костюм распростерся на моем покрывале, как прекрасный труп. Я сел. Я встал. Я посмотрел из окна на засыпанный снегом парк. Решил не наливать себе еще одну ванну. Потрогал ласточек на стенах. Все это, так или иначе, у меня отнимут утром. Отель, общежитие, гражданский университет, руины без крыши, увитые плющом… в Грядущем веке Уолкот-хаус может стать чем угодно, однако не изменит своей истинной сути, и я его запомню таким, какой он сегодня вечером. Пусть люди, спешащие на бал по коридорам, и были столь же неприглядными, вызывающими разочарование, как худшие обитатели трущоб Истерли, сам особняк являл собою эталон красоты и соблазнов богатства, с которым, как я признался самому себе, будет трудно расстаться.

Надев фрак и белый галстук, я взял шептемму Сэди, и Уолкот-хаус дохнул на меня шелестом остролиста и тьмой. Я подумал о здешних веснах, которых никогда не увижу, и об озаренных пламенем камина осенях, о бесконечной веренице дней и ночей, исполненных грез. Прямо сейчас – в тот момент, когда распорядитель в бальном зале начал объявлять гостей, – он клубился от света и красок. Поклоны и улыбки, манящая музыка, шелест малиновой и зеленой тафты…

Раздался резкий стук в дверь.

– Робби? Ты там?

Анна тоже переоделась. Я моргнул и сглотнул: она была в алом бальном платье с открытыми плечами.

– Ты выглядишь…

– Давай просто покончим с этим делом, ладно? Пока кто-нибудь не узнал или мы оба не передумали.

Но кто бы заподозрил нас, такую холеную, красивую и гордую пару, чье отражение я мельком увидел в зеркалах, пока мы шли по опустевшим коридорам.

На потолке над зеленовато-желтой стеной осталась трещина, и это нас почти удивило.

– У тебя есть числобус и шептемма Сэди?

Анна забрала у меня то и другое, а я бросил взгляд на пустой коридор, ощутив внезапную уверенность, что кто-то или что-то нас вот-вот застукает; я этого почти хотел, а вот она решительно стиснула шептемму и начала говорить. Дверь появилась и начала открываться еще до того, как Анна закончила заклинание. Мы нырнули внутрь, а когда дверь у нас за спиной захлопнулась, помчались вверх по каменной винтовой лестнице. Анна спешила впереди меня, и на мгновение показалось, что я вернулся в тот отель, в тот праздник Середины лета, когда мы вдвоем искали всего лишь приличный комплект одежды. Но затем нам открылась вершина Уолкот-хауса.

Облаков не было, луна стояла высоко, и свет струился по земле, рисуя четкие тени. Замерзшее озеро сияло, а за южными стенами на фоне звездного неба вырисовывалась темная, живая громада моря. Вон в той стороне снег запятнали лагеря охранников с их злопсами, а в другой вдоль Марин-драйв протянулся блеск Солтфлитби, такой отчетливый нынче вечером, что можно было сосчитать черепицу на крышах и стеньги кораблей, пришвартованных в маленькой гавани. Еще дальше раскинулся во все стороны Фолкстон, крупный и сверкающий. В глубине побережья, за огромными и замысловатыми завитками садов, маячили деревни, фермерские дома и прочие признаки жизни, тянущиеся вплоть до излучающей сероватое свечение массы, похожей на догорающее пепелище, – ею, несомненно, был Лондон…

Я посмотрел на Анну, а она посмотрела на меня. В воздухе между нами повисли облачка пара. Мы уже дрожали. В бальном зале внизу зазвучала музыка, и длинные треугольники падающего из окон света устремились вглубь заснеженных садов. Часы пробили полночь. Начался трехсменник. Если все пойдет так, как надеялся Сол, отряды граждан выступят, пустив в ход «подсадных уток» и прибегнув к отвлекающим маневрам. Но я о силе гильдий знал больше, чем он. В Лондоне заступят на дежурство полноценные бригады телеграфистов, сменив минимальные, грезившие вместе с Англией на протяжении рождественских торжеств. Они уже должны были подняться на Доклендскую телеграфную станцию и тысячи других узлов связи рангом пониже. Наверняка успели отложить в сторону сумки с инструментами, отбросить шутки и взяться за кормила. Внизу, на Треднидл-стрит, мальчишки-посыльные делятся сигаретами у жаровен перед громадными торговыми домами.

В лунном свете кормило Поворотной башни выглядело совершенно черным. Белея плечами и шурша платьем, Анна обошла заиндевевший парапет, разглядывая рогатую штуковину. Она не отбрасывала тени.

– Я бы хотела, чтобы ты мне помог.

– Как именно?

– Не знаю.

Она протянула мне числобус. Наши пальцы сомкнулись вокруг него, и я снова ощутил страницы, которые выпевал мастер Симпсон. Неудивительно, что Сол улыбнулся. Все было таким простым и очевидным. После нашего долгого путешествия, после всего, что я как будто узнал, мы обошлись двумя документами, которые мог раздобыть любой мизер. Одним из них оказался отчет о погоде в Брейсбридже в последние десять зим, где перечислялись многочисленные сменницы, когда дороги к югу от Рейнхарроу были завалены снегом. Другим документом, охватывающим тот же период, была страница из годового отчета для акционеров «Модингли и Клотсон», где подробно расписывалось получение эфира на сортировочной станции Степни. Они противоречили друг другу; эфир, который никак нельзя было отправить, получили в пункте назначения. Я хотел рассказать всю правду, однако Анна убедила меня ограничиться простейшими фактами. Она сказала, что люди не способны воспринять избыток сведений. И они не глупы – они способны делать собственные выводы и проводить собственные изыскания, гораздо лучше наших. Но теперь все это казалось полной ерундой; две туманные страницы и небольшое противоречие, пусть и переданные с наивысшим приоритетом через первоклассное кормило, отмеченное печатью и заклинаниями Гильдии телеграфистов и Уолкот-хауса.

Мы вдвоем подошли к кормилу, и Анна его коснулась. Я ожидал чего-то мощного, жуткого, сбивающего с ног, но вместо этого мгновенно погрузился в нежную песнь. Ни преград, ни баррикад. Нас знали, нас ждали… Когда мое бытие умножилось и переплелось с тысячами других, я подумал: разве могло быть иначе? Ибо телеграфы ведали, телеграфы понимали, телеграфы пели. Я объял всю Англию, – с лачугами и дворцами, мастерами и мистрис, даже мизерами, – она была прекрасна и полна простых стремлений, которые никогда не приходили мне на ум. Не было никаких гильдий, или, скорее, существовала одна великая гильдия, и мы все были ее приверженцами. Мы воспевали эфир, уже плавая в околоплодных водах; наш последний вздох был его заклинанием. Танцоры в бальном зале внизу – о да! – тоже были частью целого, как и спящие фермеры, как и замерзшие сердитые мужчины, собирающие оружие в Кэрис-Ярде, как и телеграфисты, металловеды, капитаны кораблей, торящие свой путь мимо айсбергов. В других странах, на иных широтах, на незнакомых языках и посреди чужих жизней, меж рабов, дикарей и нерожденных, вечно и неизменно звучала одна и та же прекрасная, невинная песнь…

«Робби! Ты должен мне помочь…»

Кормило также было Анной. Мы запросто и без особых усилий преодолели врата и шлюзы, помчались по дороге из телеграфных столбов, уходящей через скованные морозом поля в Лондон и паутину Норт-Сентрала, где даже в столь поздний час все продолжало гудеть. Я ощущал наш числобус как нечто маленькое, твердое и четкое. Мы проникали сквозь каменные стены гильдейских дворцов, стекло и штукатурку, бумагу и чернила. Сильно эфирированные жернова телеграфных контор перемалывали сообщения для биржевых маклеров, банкиров и инвесторов. Время от времени какой-нибудь гильдеец вздрагивал и поднимал глаза, когда мы проносились мимо на незримом ветру, однако нас с Анной волновало лишь то, как бы оставить содержимое числобуса везде, где только можно… Голдсмит-Холл с его сейфами и торговыми залами, где бесчисленные златые волны богатства вздымались все выше, объял нас; тем временем слова и цифры зажили своей жизнью и начали разлетаться повсюду в виде значков скорописи и букв и цифр на тикерных лентах, написанные под копирку и отпечатанные на стенотайпах с трескучими аккордовыми клавиатурами; при этом те, чьи пальцы касались клавиш, работали слишком быстро, чтобы вникнуть в слова, ибо эти гильдейцы и гильдейки также были частью единого механизма, единой песни, в которую влилось и наше послание, пока его снова и снова размножали, пришпиливали к доске, вкладывали в конверт, лизали клапан и отправляли почтой…

Вновь передо мной проступили заснеженные крыши Уолкот-хауса. Анна больше не прикасалась к кормилу. Внизу по-прежнему играла музыка. Царил ужасный холод. Окрестности заливал лунный свет.

– У нас получилось?

Она покачала головой.

– Не знаю.

– Где числобус?

– Вот. – Она протянула обугленный комочек.

– Кажется, это было чересчур… – Легко? Но Анна стучала зубами, стряхивая пепел с ладоней в снег.

– Давай просто спустимся отсюда, а?

В особняке было тихо, зато в блистающем бальном зале играл оркестр, кружились пары. Мимо прошествовал слуга с серебряным подносом. Анна схватила два бокала, затем еще один и выпила все до дна; отблески хрусталя мелькнули на ее горле.

– Уверена, что нам стоит быть здесь?

– А что нам теперь терять? – Она подавила отрыжку – это было так не похоже на Анну. Ее лицо побледнело. Глаза сверкали. – Давай потанцуем!

Потолок кружился, люстры вертелись, лица и платья то надвигались на меня, то удалялись прочь, и сперва был лансье, потом – кадриль. Бешеный галоп и степенные обороты, ноги, руки и ступни, удары и броски; ну разумеется, с Анной я был способен на все. Лихорадочный жар тела и горячий пшеничный аромат проникали сквозь ткань ее платья. Она была бледна, ее лицо сияло, а плечи покрылись мраморными разводами пота. «Давай, Робби. Ты же этого всегда хотел, верно?» Но происходящее в ярком радужном свете люстр, сиявших на потолке, смахивало на безумный ярмарочный аттракцион. Я в конце концов сдался, но Анна по-прежнему была настроена решительно. Она схватила за руку одного из старых приятелей – тех, кого я видел той ночью на пирсе, – и потащила за собой, не успел он и головой покачать. Я проковылял к стене, еле дыша. Ничего не изменилось. Никогда не изменится. Но потом я заметил, – и поначалу решил, что все дело во влажной от пота одежде, – что стало прохладнее, как будто где-то открыли окно.

В танцах наступило затишье. Оркестр сменился струнным квартетом, и гости разбрелись к краям бального зала, где сервировали ужин на столиках со львиными лапами. Я взглянул на часы с херувимом. Стрелки-крылья перевалили за половину третьего. Анна отыскала тарелку и новый бокал вина. Я двинулся следом, недоверчиво наблюдая, как она накладывает себе котлеты с горошком. Сегодня вечером ее руки были совершенно обнажены. Раньше она казалась мне безупречной, и я не заметил, что Отметина на ее левом запястье исчезла без следа. Я наклонился к ней.

– Разве ты не должна…

– Ах это. – Анна сразу поняла, что я имею в виду. Но говорила достаточно громко, чтобы люди по обе стороны от нас прислушались. – Разве такая мелочь теперь хоть что-то значит? – Она взмахнула сервировочной ложкой, подчеркивая свою точку зрения, и забрызгала подливой мою манишку. – О боже! – Она хихикнула и схватила салфетку. – Надо поплевать.

Потеряв дар речи, я покачал головой.

– Ну и ладно. – Все взгляды устремились на то, как Анна прижимала ткань к моей груди. Пятно исчезло. – Вот и все. – Она окинула их взглядом. – На что уставились, черт бы вас побрал?

Все начали шушукаться. Весть разлетелась. Не стоило забывать, что слухи об Анне Уинтерс ходили с той самой ночи у Капеллы защитников. Чокнутый бедолага, вышмастер Джордж, кричал в ее адрес совершенно жуткие слова… А теперь взгляните-ка на нее! Но тут церемониймейстер как раз объявил, что следующий танец поведут вельграндмастер и его дочь-грандмистрис. По крайней мере, на некоторое время в центре всеобщего внимания оказались не мы, а мужчина и женщина, возникшие на противоположных сторонах сияющего и пустого пространства, отведенного для танцев.

Сэди была в узком и довольно строгом платье грозовых серо-синих оттенков. С нашей последней встречи она почти не поменяла прическу и макияж, и все-таки выглядела великолепно по сравнению с окружившим ее чрезмерно пышным цветочным бордюром из шелестящих нарядов, и такое же впечатление производил сам Пассингтон. Возможно, подумал я, эти люди действительно особенные – в конце концов, разве мы не должны так думать? Затем вздохнула скрипка, зазвучала первая нота, и пара закружилась, высокая и элегантная, изящная, как и сама мелодия. Сомневаюсь, что я оказался единственным, кто в тот момент взглянул на вельмастера Порретта: было трудно не подумать, что он неподходящий партнер для нее. Этот мужчина – этот теньмастер – и Сэди, они явно были парой. То, как он держал ее, положение его рук на ее спине, его лицо, прильнувшее к ее волосам – подобное поведение отца и дочери могло бы вызвать скандал, не будь они теми, кем были, и не кажись любой их поступок таким правильным. Неудивительно, подумал я, что он убедил грандмастера Харрата и Эдварда Дерри пойти на риск, и они ему подчинились. Неудивительно, что даже сейчас, кружась с Сэди по бальному залу, он как будто парит над собственным стройным отражением.

Тем временем действительно похолодало. Некоторые дамы кутались в накидки, и пар изо рта вельграндмастера повис в волосах Сэди, когда его рука коснулась шептемм на ее шее, пальцы скользнули по ним, словно перебирая четки в такт некоей чувственной молитве. И музыка изменилась. Мелодия достигла пика в выражении щемящей боли. Кисть теньмастера, ласкающего шею дочери, замерла среди шептемм, и я увидел, как его глаза слегка расширились, а пальцы напряглись, нащупав пустоту. Танец продолжился, и он что-то пробормотал Сэди на ухо – вопрос, ласковое слово, заклинание, – и она ответила, а потом что-то прибавила, и они продолжали шептаться, пока не закончился медленный, степенный танец. Никто, кроме нас с Анной, не догадался бы, что они говорили не о любви. И все же в завершении их танца было нечто странное и шокирующее. Музыка стихла, и двое танцоров отошли друг от друга. Кто-то начал хлопать, но жидкие аплодисменты лишь подчеркнули стук каблуков вельграндмастера, который резко повернулся, пересек бальный зал и скрылся из вида.

Наступила пауза. На окнах замерзли струйки конденсата. Сэди стояла в одиночестве. Затем раздался звон столового серебра и начала кричать какая-то гильдмистрис. Она стояла у сервировочных столиков, и в воцарившейся вокруг нее суматохе все узрели удивительное зрелище: крышка большой серебряной супницы куда-то ползла сама по себе, оставляя коричневый след. Наконец один из гостей подскочил и поднял штуковину. Под нею, вымазанная подливой, но безошибочно узнаваемая, обнаружилась громадная драконья вошь. Храбрый гильдеец топтал ее до тех пор, пока она не сдохла, а затем, ввиду отсутствия поблизости слуг, умудрился подобрать останки супницей; кое-кто поспешил ретироваться, борясь с приступом тошноты.

Вновь грянула музыка. Становилось чертовски холодно – что еще делать, если не танцевать? Свечи оплывали и гасли одна за другой. Я бродил по краю бального зала, наблюдая, как Анна кружится, вертится, хлопает в ладоши. Все слуги давно исчезли, но подносов с напитками было по-прежнему в избытке, и Анна была в числе многих, кто в ночь последнего бала Минувшего века воспользовался ими без стеснения. Трудно сказать, в какой момент все поняли, что бал не просто не удался. Я заметил, как многие гильдейцы постарше собираются группами и возбужденно переговариваются, но не видел теперь ни Пассингтонов, ни вельмастера Поррета. Однако музыка продолжалась; каждый раз, когда музыканты пытались остановиться, им кричали продолжать. Танцы сменяли друг друга, стрелки-крылья херувима описывали круги по циферблату часов, музыка становилась все более пронзительной и нестройной, а огни тускнели и гасли, пока бальный зал не оказался освещенным лишь лунным светом, который отразился на снегу. Танцоров осталось совсем мало. В паузах между номерами, когда оркестр молил о пощаде, отчетливо раздавался вой и визг злопсов. Но Анна все еще танцевала. Анну было не остановить.

– Робби! – Она снова схватила меня. Запавшие глаза сверкали, лоб побелел, как мел. – И остальные! Ну же!

Кто-то повернулся и что-то пробормотал. Анна впилась в меня ногтями, склонила голову.

– Что, простите?!

– Я просто… – Но тут говорившего отбросило назад, он рухнул на пол и захрипел.

– Ну же! Вы, остальные…

Неохотно, слегка испуганно, закружились другие пары. Но теперь шептались громче, и в какой-то момент люди начали замечать бесстыдную наготу левого запястья моей спутницы. «Анна-подменыш…» «Анна-тролль…» И все-таки она влекла меня дальше, кричала и звала, и измученный оркестр утратил важность, потому что сам особняк, скрипя и грохоча, заиграл печальную мелодию. Часы с херувимом остановились. С потолка посыпались кусочки штукатурки и позолоты.

– Чего вы все боитесь?

Анна закружилась, взметнулось красное платье. Но к этому моменту нами действительно завладел страх. Окна во всем доме были распахнуты или разбиты, внутрь ворвался леденящий холод. Восточные гобелены стремились улететь. Люстра со скрежетом сорвалась со своей розетки и рухнула на паркет, во все стороны полетели осколки и брызги крови. В вестибюле от оставленных без присмотра свечей заполыхала огромная елка, и несколько находчивых гостей потушили ее струями пены из бутылок с игристым. Дерево превратилось в мокрый, дымящийся, вонючий труп. Разлетевшиеся попугайчики кружили по бальному залу, когда мир снаружи внезапно начал бледнеть и светлеть.

– Да что случилось?

Но даже Анна опомнилась и принялась озираться, стоило теням измениться. Прошествовав по сверкающим лужайкам, колоссальная, белая заря Нового века насквозь пронзила погрузившийся в хаос бальный зал. Она вспыхнула где-то за деревьями, и особняк застонал: из-за горизонта показался краешек светила – и в тот же миг копье из света ударило в одно из окон бального зала, отчего стекла – справа налево, одно за другим – начали лопаться, превращаясь в сияющие плюмажи осколков.

На некоторое время все стихло, кроме плача и кашля, звука падающих обломков. А потом взгляды вновь устремились на Анну. «Тролль…» «Ведьма…» Однако теперь она, усыпанная пылью от штукатурки и осколками стекла, выглядела маленькой; безвредной, беспомощной и увядшей. Я помог ей удержаться на ногах. Ее глаза превратились в темные провалы, торопливое дыхание отдавало кислятиной. Она казалась невероятно горячей и легкой. Как люди могли винить ее… в этом? Но они один за другим поворачивались, медленно приближаясь к нам с ненавистью на губах и нуждой обвинить кого-нибудь или что-нибудь. «Тролль…» «Ведьма…» Я потащил ее прочь между столами, однако нас оттеснили почти в угол, как вдруг сквозь разбитые окна донеслись крики. «Конюшни!» и «Вельграндмастер!», что-то в этом духе. Странные гильдейцы и гильдейки, будто сомнамбулы, моргнули, повернулись и отправились туда, сперва медленно выбираясь через пустые оконные рамы, а потом – по снегу, усеянному яркими тельцами попугайчиков.

Мы с Анной последовали их примеру. Все побежали, и морозный воздух наполнился отдаленным лаем злопсов, запахом дыма. Когда я оглянулся на Уолкот-хаус, он все еще был белым и нетронутым, но темные, глубокие провалы окон зияли, как глазницы черепа. Я побрел дальше, спотыкаясь. Анна шла позади все медленнее, пока не увязла в глубоком снегу, опершись на дерево. Волосы облепили ее лицо.

– С тобой все в порядке?

Она закашлялась и сперва покачала головой, потом кивнула.

– Ты иди.

Я колебался, но суматоха впереди, в лесу, нарастала. Гости столпились у конюшен. Что-то со свистом рассекло воздух. Над головой промелькнула тень. Мне на шею рухнул целый сугроб с какой-то ветки. Женщины кричали, люди вокруг указывали вверх. Тень снова заколыхалась, превращаясь в нечто гигантское и крылатое. Зеленый геральдический дракон восседал на верхушке рисклипы, которая от тяжелой ноши тряслась и раскачивалась. Зверь разинул пасть и каркнул, взмахнул крыльями и чуть приподнялся, затем снова опустился. Сперва показалось, что он единственная причина суеты и криков, но когда я попятился, то почувствовал, что вокруг опустевшей клетки собралась еще более возбужденная толпа.

Дверь была распахнута. Но кто-то был внутри, кто-то стоял на коленях в сернистой жиже. Это была Сэди: опустив голову, она баюкала то, что я сначала принял за длинный кусок мяса. Люди шептались и жестикулировали, прижимаясь к прутьям клетки. Многие мужчины плакали. Казалось, никто не понимает, что делать, и потому я вошел в клетку, спотыкаясь, направился к Сэди. Затем я понял: у того, что распростерлось у нее на коленях, было лицо. Он еще дышал.

– Ты мне не поможешь, Роберт? – Сэди гладила черный скальп, свисающий с обнаженного черепа вельграндмастера, и я отвел глаза. – Чтоб ты знал, это все моя вина.

– Вовсе нет. Это я виноват.

Ее пальцы пробежались по тому, что осталось от его глаз и носа. Она поцеловала его в разорванные губы.

– Мне так жаль, папочка, – пробормотала она. – Я была глупой эгоисткой. Все из-за какой-то дурацкой свадьбы. А теперь уже слишком поздно.

Я присел на корточки рядом с ней. Попытался заглянуть в глаза вельграндмастеру. Но там не на что было смотреть, а затем брызнула кровь, влажно хрустнули кости – и он умер. Я положил руку на плечо Сэди, однако она ее стряхнула и встала. Как многие заметят позже, она выглядела в своей окровавленной одежде собранной и грозной, стоя в драконьей клетке рядом с телом отца.

– Что ж… – Сэди вытерла руки о платье. – Он мертв. Всем следует вернуться в дом.

Гости, теперь уже совершенно безмолвные, начали расходиться.

– Где Анна?

– Осталась среди деревьев. Люди говорили…

– Я знаю, что они говорили, Робби. Она же не может здесь оставаться? И ты не можешь. Уверен, что с ней все в порядке?

Мы отыскали Анну, которая сидела на корточках у того же дерева, обняв руками колени.

– Смотрите… – Она улыбнулась и указала на что-то. Мы увидели, как дракон, посильнее взмахнув крыльями, оторвался от рисклипы, поднялся, развернулся и уменьшился в размерах, улетая на север.

Я наклонился к Анне и приподнял ее. Она не помогала и не сопротивлялась.

– Я бы отдала вам дурацкую машину, – сказала Сэди, – только вы далеко не уедете.

– Мы могли бы пойти пешком.

Она покачала головой.

В конюшнях царили безлюдье и покой, когда Сэди повела нас в тот же двор, где мы вчера – в Прошлом веке – фотографировались. Открыла дверь в стойло Звездного Всполоха. Единорог вышел – такой огромный и красивый, словно его мышцы были пропитаны светом. Она обняла его за мощную шею.

– У меня нет для него сбруи и прочего. Я катаюсь просто так, но тебя он знает, Анна. Справишься?

Анна, которая когда-то могла справиться с чем угодно и стать кем угодно, стояла и молчала.

– Ты не можешь так поступить, – сказал я.

– Почему бы и нет? – Сэди запустила пальцы в густую черную гриву зверя. Он ткнулся в хозяйку носом. – Разве ты не слышишь злопсов? Как долго, по-твоему, Всполох продержится здесь? Предпочитаю, чтобы он просто ушел и забрал с собой мою Анну, пока я не передумала.

Она открыла соседнее стойло, и рыжеватый единорог, который был ее подарком вельмастеру Порретту, заржал и выскочил.

– Какой славный. Он был бы здесь бесполезен – при любом раскладе, даже если бы я вышла замуж. Уж лучше ты его забирай, Робби. – Ступая между двумя огромными единорогами, Сэди подвела их к каменной подножке для тех, кто намеревался покататься верхом. – Ну же…

Я держал зверя за гриву, а Сэди приостановилась и молча обняла Анну, затем помогла ей забраться на спину зверя. Настала моя очередь. Там, наверху, казалось до нелепости высоко, но, по крайней мере, спина у единорога была широкая. Сэди взглянула на нас – или, скорее, пристально посмотрела на Анну.

– Куда ты пойдешь?

Анна покачала головой.

– Не знаю.

– Нам нужно вернуться в Лондон, – сказал я, покачиваясь и вцепившись в гриву единорога. – Сомневаюсь, что поезда ходят. А как насчет тебя, Сэди?

– Чего ты от меня ждешь? Останусь здесь. Я в долгу перед этим домом, моим отцом и бедной матерью, гильдией…

– Теперь все изменится.

Сэди не потрудилась ответить.

– Если надо, чтобы единорог пошел быстрее, бейте пятками, медленнее – тяните за гриву. Слева или справа – без разницы, но не так усердно, как ты это сейчас делаешь, Робби… относись к ним с уважением и прежде всего заботься об Анне. В противном случае я приду за тобой. И возьми это… – Она сунула мне в руку несколько скомканных банкнот. – Тебе понадобятся деньги, если они еще чего-нибудь стоят.

Я посмотрел на Анну.

– Готова?

Она кивнула.

Я уже собирался тронуться, как вдруг Сэди потянула единорога обратно.

– Моя шептемма, – сказала она. – Она мне нужна, чтобы защитить дом.

В моем кармане что-то всколыхнулось: свет, утраченная музыка, бесконечные танцы. Я не без внутреннего сопротивления бросил ей штуковину, которая излучала дивотьму. Сэди поймала. Хлопнула зверей по заду, и мы покинули конюшню рысью.

– Поезжайте к главным воротам! Сверните на Марин-драйв!

Когда я оглянулся, Сэди уже скрылась из виду. Она была права насчет этих удивительных созданий; они оказались весьма неглупыми. Почувствовав мою неопытность и усталость Анны, перешли на плавный аллюр по заснеженным утренним садам, покачивая рогатыми головами, и мы ощущали их теплый запах, дыхание, а снежная корка хрустела под тяжелыми копытами.

VII

Марин-драйв опустела, и во всем городке Солтфлитби самым громким звуком был плеск прилива у опор пирса. Магазины на главной улице, которые летом выставили бы наружу вертушки с карамельками, открытками, книжными новинками, а также ведерками и лопатками, были закрыты и заколочены. Впрочем, они наверняка так выглядели каждую зиму. Изменился ли мир? Наступил ли Новый век? Так или иначе, я замерз, у Анны посинели губы, она тряслась, нам нужна была одежда потеплее. Я отыскал лавку, над которой болтались золотые ножницы Гильдии галантерейщиков, неуклюже спешился и изо всех сил колотил в дверь, пока за стеклом не появилось мужское лицо, сонное и настороженное.

– Знаете, который час? – Отодвигая засовы, галантерейщик задавал успокаивающе простые вопросы. Потом взглянул на Анну и наших скакунов. – На вашем месте я бы здесь надолго не задерживался… вы знаете, как обстоят дела.

– А как они обстоят?

Но галантерейщик уже поплелся к вешалкам в глубине магазина. Он подыскал Анне брюки для верховой езды, а нам обоим – плащи, теплые кофты, и ботинки. Уставился на одну из двадцатифунтовых банкнот Сэди.

– Что-нибудь другое есть?

– Сдачи не надо.

– Да что вы говорите… – Он рассмеялся. – Ладно, возьму. Может, вставлю эту дрянь в рамку и буду детям показывать…

Когда мы выезжали из города, я обратил внимание на черные телеграфы – не дивотемные, а просто мертвые.

Солнце скрылось из виду. Сгустился плотный белый туман. Единороги, сотворенные для быстрой и недолгой погони, неуклюже плелись. Мои бедра покрылись ссадинами, спина и ягодицы болели, а Анна то и дело падала на шею Звездному Всполоху.

Через темную живую изгородь на дорогу выскочил мальчик. Единороги вздрогнули, но слишком устали, чтобы встать на дыбы.

– Вы его видели? Видели?

– Кого?

– Дракона! Вон там, на поле.

С сияющими от изумления очами он указал направление. Но я увидел лишь туман.

В первую ночь путешествия в Лондон мы остановились у кузнеца, подковывающего лошадей, неподалеку от Норт-Даунс. Конюх покачал головой, увидев состояние наших скакунов. Что нужно, так это седла. Подпругу бы подогнать, и все дела. Нет-нет, никаких денег – теперь ими осталось разве что зад подтирать. И можно бесплатно переночевать на сеновале. Той ночью, не столько засыпая, сколько теряя сознание от усталости, я совершенно точно почувствовал запах дыма и услышал крики, вопли. Единороги и другие животные в конюшне под нами вели себя беспокойно. Я придвинулся ближе к Анне, но она оказалась зыбкой и тихой, почти неосязаемой. А потом я тоже исчез, канул во темноту, хотя по-прежнему слышал внизу негромкое тревожное ржание, взволнованное пыхтение, скрежет пилы; в конце концов, проснувшись, обнаружил, что мы с Анной покрыты пылью и инеем.

Внизу, в грязном дворе, наши скакуны уже были оседланы. Звездный Всполох пытался укусить за руку конюха, который его держал, и на боках единорога вздулись волдыри. Судя по всему, конюхи попытали счастья с уздечками, но звери их не приняли. Гнедой подарок вельмастеру Порретту дрожал и исходил паром, как будто уже проскакал дюжину миль по бездорожью. На лбу у него истекал кровью обрубок.

– Это ж просто лошади, понимаете? – Конюх вел себя с той же непринужденной вежливостью, что и вчера. – Чертова штука просто взяла и отвалилась.

Он одарил нас улыбкой и дерзким взглядом.

На второй день нашего путешествия туман еще сильнее сгустился, наполнился запахом гари, и мы мельком видели языки пламени на руинах. Тем не менее никто толком не знал, что происходит в Лондоне, помимо того, что поезда не ходили, а телеграфы отключились. Седла немного помогали держаться, но утренние часы сменяли друг друга, дрожь моего скакуна усиливалась, и кровь без остановки текла из раны на его лбу. Капли падали в грязь, летели на меня. Единорог наполовину ослеп от боли. Я спешился и попытался вести его в поводу, но ближе к вечеру животное остановилось как вкопанное, изрыгнуло поток желчи, рухнуло и испустило дух. Нам пришлось оставить единорога там, где он упал; это был не первый труп на обочине.

Я шел пешком. Анна ехала верхом. Вторую ночь мы провели в темноте на краю поля. Огней не было, из звуков – лишь капание талой воды. Мне с большим трудом удалось расстегнуть замысловатые застежки на седле Звездного Всполоха, и я позволил ему пастись. Затем собрал ветки, расчистил место посуше на камнях и попытался разжечь костер с помощью огнива.

– Позволь мне.

Анна наклонилась ко мне, кутаясь в плащ. Сказала что-то, потом еще что-то. Дешевая коробочка, почти не эфирированная, продолжала бестолково тикать. Анна полчаса бормотала и дышала на эту штуковину, и когда в конце концов вспыхнуло пламя, в неровном свете ее лицо выглядело осунувшимся. Костер давал мало тепла, огонь метался на ветвях, как ненормальный, безошибочно сообщая всему миру о месте нашего привала. Я почти обрадовался, когда он погас.

Я прислонился к Анне, прикорнувшей под деревом. Мы оба промокли. Я чувствовал, как она дрожит, скрежеща зубами.

– По-твоему, это правда Новый век?

– Нам нужно попасть в Лондон.

Она хихикнула, потом закашлялась.

– А почему в Лондоне будет по-другому?

По веточке пробежала последняя искорка.

– Ты не могла бы приблизиться? – спросил я. – Ради тепла.

– Я близко.

Но она была далеко.

Ночь объяла нас, снег шелестел и таял, и откуда-то – звук был отчетливый, но далекий, как промчавшийся за горизонтом поезд, – совершенно точно донеслось биение гигантских крыльев.

«Чего ты на самом деле хочешь, Робби? Сэди была права, когда сказала, что не меня…»

«Но той ночью в Брейсбридже, Анна, когда ты позволила мне лежать, прижав руку к твоей щеке…»

«Я спала. Я даже не помню. И что теперь?»

«Хотел бы я знать».

Утром снова был туман. Но не такой плотный, и подтаявший лед на ветках снова замерз, превратившись в красивые драгоценные камни. Огромный вороной единорог осторожно пробирался по сверкающим тропам, его рог блестел. Анна все еще спала, закрыв лицо руками, и казалась такой спокойной…

«Чего же ты на самом деле хочешь, Робби?»

Отзвуки ее голоса еще долетали сквозь мои сны. Я не стал ее будить, и мир сверкал, а единорог стоял на страже, пока она спала.

Новое утро. Гнилая, дымная вонь усилилась.

Темза все еще была покрыта льдом. Измученные голодом и усталостью, мы забрались слишком далеко на восток, едва коснувшись южных окраин Лондона. Действительно ли дети бегали рядом с нами, распевая, что Анна была Белозлатой, что она вновь прибыла верхом на единороге, чтобы спасти город? Я не знал. Звездный Всполох страдал, и ремни подпруги – хотя я сомневался, что Анна смогла бы проехать так далеко без седла, – впились ему в плоть. Я помог ей спешиться. Мы стояли подле крутого спуска к реке. Лед выглядел довольно прочным, но имел водянистый отблеск. Он мог выдержать нас, но тяжелого единорога – вряд ли. Я расстегнул пряжки и прогнал Звездного Всполоха в туман.

VIII

Лондон, Лондон, град надежд моих, в начале Нового века сделался небывало опасным. Мы с Анной достигли дымящихся окраин Истерли и узрели такое, по сравнению с чем померкли все предыдущие картины. Воистину – насколько я сумел разобраться в случившемся, – великий поход на Норт-Сентрал в ночь Рождества увенчался успехом или, по крайней мере, не провалился. Да, гражданин, все гильдейские ворота распахнуты, и можно грабить дома грязных богатеев, ежели имеется такое желание… ну, те дома, которые не сгорели дотла. Дети дефилировали в цилиндрах и пальто на шелковой подкладке, а вокруг Кэрис-Ярда метался щебечущий сонм одичалых, выпущенных на волю фамильяров, что ужасно раздражало тех немногих граждан, которые все еще там обитали. Занавески из флока, изящные эмалевые табакерки и награбленные предметы обстановки, похожие на огромных морских чудищ в золотой чешуе, – что угодно можно было приобрести за гроши, только вот деньги были никому не нужны, в отличие от еды и воды, которой не хватало, поскольку насосные станции не работали, и сквозь решетки стоков уже сочилось подмерзшее содержимое канализации.

Мы с Анной медленно брели в тумане вдоль мертвых трамвайных путей посреди Докси-стрит. С фонарных столбов свисали трупы, в сточных канавах над серыми ошметками падали с визгом дрались коброкрысы, крупнее и наглее всех, каких мне случалось видеть. Висели перекошенные двери, из разбитых витрин высыпалось содержимое. Вездесущая вонь дыма и дерьма, а также отголоски чьих-то рыданий стали привычной частью обстановки, на которую уже никто не обращал внимания. Мы увидели еще светящийся, но оборванный телеграфный провод; мальчишка в возрасте подмастерья стоял босиком на морозе и сжимал этот провод, который корчился и сиял, шепча сбившиеся с курса послания своей гильдии. Лошади и возовики бродили повсюду, одичалые и голодные, как и граждане, которые пытались их поймать. Я обрадовался, что мы выпустили Звездного Всполоха на другом берегу Темзы. Помимо фамильяров из Кэрис-Ярда по городу шаталось немало других брошенных существ. Западную часть Докси-стрит рассек огромный дымящийся провал, который окружила толпа зевак. На дне провала, то ли зарываясь в землю, то ли выбираясь из нее, сидел ямозверь колоссальных, невиданных размеров. И Сент-Блейтс был открыт – ты когда-нибудь катался верхом на тролле, гражданин? Впрочем, в лечебнице никого не осталось, ее безнадзорные постояльцы рассеялись по всему Лондону, где им предстояло бродить много дней…

В начале этого Неназванного века многие охотились друг на друга и многие сошли с ума. В церквях появились драконьи вши. Заброшенные фабрики поросли кукушкиной травой. Какие-то дети вломились на сортировочную станцию Трипп и сумели запустить один из больших локомотивов. Однако нужных заклинаний у них не было, и двигатель взорвался, а гигантское облако перегретого пара убило и покалечило десятки людей. Столько происшествий, столько историй.

Я уже тогда догадывался, что в исторических хрониках эти дни опишут совсем по-другому. В домах и дворцах малых гильдий, как ни крути, случались собрания и дебаты. Там говорили о свободе. Многие стремились что-то изменить в жизни города. Гильдейские навыки могли признать полезными, если ими не кичиться и работать, как все. А что касается богатства, то оно на самом деле не слишком отличается от бедности: и то и другое – бремя, которое следует сбросить в обмен на права, одинаковые для всех граждан. И сменодни – их по-прежнему можно было изменить. Я удивился, заслышав такие разговоры в окрестностях игольной фабрики в Хаундсфлите. В безумии первых дней нашлось место доброте. И все-таки безумие преобладало. Армии граждан-помощников все еще бродили по улицам, вооруженные дубинками и пистолетами.

Я опасался упоминать Сола или Блиссенхока. Лондон явно находился в состоянии войны с самим собой, и я не хотел привлекать внимание к себе и Анне. Многие главные улицы были перекрыты баррикадами, и парни – шалопаи, какими были мы с Солом, когда я впервые приехал сюда, – провозгласили себя стражниками. Остаток денег Сэди их не заинтересовал, но плату за проход они все равно потребовали.

– В какой гильдии вы состояли? – спросил меня «стражник» после того, как я отдал ему свой плащ.

– А разве это теперь имеет значение?

Мне не понравилось, как он смотрел на Анну. Даже пряча лицо под капюшоном, она выглядела причудливой, хрупкой.

– Да так, просто интересуюсь. Ты не похож на мизера. Она тоже.

– Ну, тем не менее мы были мизерами. Теперь-то граждане, как все?

По другую сторону улицы обнаружили нетронутый мародерами погреб пивной – наверное, единственный такой во всем Лондоне, – и оттуда как раз вытаскивали первый бочонок. Внезапно веревки лопнули, и находка разлетелась на куски, облив пивом тротуар. Один из парней заплакал, держась за руку, вывернутую не туда.

– Люди говорят, там видели гражданина Сола… – пробормотал я, кивая в направлении Норт-Сентрала.

– А-а, так вы к нему. – Моя осведомленность не впечатлила юнца, и к тому же его теперь интересовало совсем другое. – Вам надобно совсем в другую сторону. Идти придется до самого Тайдсмита…

Повезло, что один из мужчин, перехвативших нас с Анной у доков, возле ворот, когда-то был коллегой-продавцом «Новой зари». Сопровождавшие его граждане с трудом волокли опутанного цепями злопса. Один имел при себе ружье Сола; он лишился кисти. Троица выглядела одновременно опасной и комичной, но я понимал, что улыбаться не стоит. Мы устало, отрешенно переговаривались, пока шли к массивному зданию Доклендской телеграфной станции. Солтфлитби, значит? А у нашего Стэна есть братишка, который там работал… В те дни люди верили в любые истории – и непомерно банальные, и слишком причудливые.

Там, где мы шли, туман сгустился из-за дыма и близости реки. Безмолвные здания, мимо которых мы с Солом бегали в мое суматошное первое лето – и тот самый склад, пропахший чаем, – мелькнули и исчезли во мгле. Вокруг смердело, как и повсюду, но запахи усилились, когда мы наконец-то достигли мощного круглого основания большой телеграфной станции. Злопес в цепях завыл и зарычал, и ему ответили другие, запертые поблизости в кое-как сколоченных загонах. Воняло, будто в склепе, и подле здания серой массой копошились чайки, кричали и хлопали крыльями. Я поскользнулся в жиже, под ногами хрустнули кости. Потом пришлось подниматься по бесконечным извилистым лестницам, ибо никто так и не сумел запустить машины, приводящие в действие лифты. У меня болели ноги, Анна все больше уставала. Мелькали опустевшие конторы, оставленные без присмотра кормила, застывшие пишущие машинки, похожие на головы насекомых; еще недавно здесь царила великая гильдейская суета.

Наконец мы добрались до верхних этажей, которые архитектор, поддавшись финальному всплеску вдохновения, расширил и наполнил стеклом, так что здание заливал серый зимний свет. Последний лестничный пролет – и мы оказались среди деревянных панелей и гладких серых ковров, которые тянулись от окон, словно завитки тумана. Затем попали в кабинет, где обосновался Сол. Балконные двери были открыты, он стоял снаружи. Вокруг повисла дымка. Он встрепенулся, заслышав наши имена.

– Вы вернулись!

Я испытал облегчение, увидев, что Сол как будто обрадован нашим появлением. И его наряд – сам факт, что он нашел приличный костюм, и даже с жилетом, оказавшимся ярче его привычной одежды, – также обнадеживал. Сол выглядел почти как в старые добрые времена.

– Вы оба измучены. Садитесь…

Мы так и сделали, хотя кожаные кресла из-за тумана покрылись конденсатом и были скользкими. На самом деле вся комната – пока Сол поздравлял нас с прибытием и с тем, что мы устроили в Уолкот-хаусе, как он выразился, какую-то чертовщину, – влажно и холодно поблескивала. Блеск то усиливался, то ослабевал в унисон с движениями тумана, струившегося с балкона, а Сол все рассказывал о лондонской рождественской ночи, качая головой, как старик, потрясенный всплывшим из глубин памяти воспоминанием. Было много жертв, и обстановка оставалась непростой, но в целом все произошло гораздо лучше, чем ожидалось. Да, повстанцы встретили сопротивление, однако ружья помогли, к тому же многие солдаты и охранники перешли на другую сторону, стали гражданами, просто сбежали. Ключевые пункты Норт-Сентрала и дворцы великих гильдий рухнули поразительно быстро. Войти в них оказалось не сложнее, чем толкнуть незапертую дверь. Несколько богатых банкиров на Треднидл-стрит даже покончили с собой быстрее, чем граждане успели до них добраться.

– Да уж, грандиозное было зрелище. Вы уже побывали в Норт-Сентрале?

Я покачал головой.

– Ну, следовало бы. И Голдсмит-Холл… Это ведь ты мне говорил, что здание можно снести, не повредив ни единого камня? Ну, дело в том, что одна его стена обрушилась целиком – это произошло в первый же день, около полудня. Да уж, тебе точно стоит пойти и взглянуть, Робби… вместе с Анной, разумеется.

Сол присвоил огромный письменный стол из камнекедра – в том смысле, что положил на него несколько ручек и нарисовал в блокноте каракули, похожие на деревья, однако когда он сел в кресло, повернулся и продолжил рассказывать, до чего безупречная база получилась из этого здания, как удобно разместить здесь командование и защитить его, я как будто увидел школьника, который прокрался за учительский стол и начал там хозяйничать. Еще я поймал себя на том, что поглядываю в сторону двойных дверей, словно вельграндмастер Пассингтон мог в любой момент проникнуть в кабинет темным и целеустремленным сгустком тумана. Я взял фото в латунной рамке и провел ладонью по стеклу, стирая росу. Сэди, удивительно юная, счастливая и шикарная, позировала фотографу в студии. Возможно, именно это платье было на ней в тот далекий праздник Середины лета.

– Странно, да? Мы очутились не где-нибудь, а здесь. – Сол кивком указал на портреты, написанные маслом. – И вы наверняка видели Пассингтона. Говорят, ублюдок покончил с собой. Скатертью дорожка, ему и всем его собратьям, мать их за ногу…

Я опустил рамку и взглянул на Анну: волосы потускнели, худые плечи торчат, взгляд устремлен в никуда. Я подумал о нашем долгом путешествии и о том, зачем притащил ее сюда. И откуда взялось дурацкое чувство утраты? Разве я не желал погубить, уничтожить моего теньмастера больше всего на свете? Но, в конце концов, как сказала Сэди, он был всего лишь человеком и поступал не лучше и не хуже многих. В тот последний вечер, когда отец с дочерью танцевали, Пассингтон скользнул по мне взглядом, в котором не было даже тени узнавания. Настоящий теньмастер и настоящая правда почему-то по-прежнему ускользали от меня даже сейчас, когда я встал, снял плащ с вешалки и, вдохнув аромат одеколона, накинул на плечи.

– Итак, – проговорил я, чувствуя, как вещь садится по фигуре, делаясь легкой и как будто сливаясь со мной. – Что ты собираешься делать дальше?

Сол еще раз крутанулся в кресле.

– Для начала нужно навести порядок в этом городе, а еще – наладить связь с прочей Англией. Пока что мы довольствуемся слухами. Но Престон – определенно гражданская республика. Как и Бристоль, и большая часть запада. Ходят слухи о битве с какими-то рецидивистами на южном берегу, как раз рядом с теми местами, где вы побывали, и мы все еще не уверены насчет чертовых французов, хотя молва твердит, что беспорядки и перевороты произошли почти по всей Европе. Так или иначе, прямо сейчас у нас ничего не работает. Нужно запустить поезда, трамваи. Даже телеграфы… – Он взмахнул рукой. – Наверху, на последнем этаже, торчит гигантское черное кормило. В отличие от остальных, оно, кажется, все еще действует. Попросил одного из моих парней попробовать – он утверждал, что разбирается в таких вещах, а теперь может только лепетать. В общем, полагаю, нужно захватить несколько настоящих телеграфистов и притащить сюда, чтобы они разъяснили нам основные заклинания. Но кругом сплошной дефицит. Сигар и тех днем с огнем не сыщешь. И эфир… я-то думал, его в хранилищах более чем достаточно. Однако я ошибался.

– В этом весь смысл, Сол, нашего с Анной поступка.

– Серьезно? А я думал, дело в деньгах. Кстати, этот твой городок на севере, куда вы ездили… как бишь его, Брысьбридж?.. я слыхал, там прекратила работу фабрика.

– Она и не работала. Уже много лет.

– Ну, вот тебе и весь старый режим. Ложь и иллюзии. Теперь все будет по-другому.

За открытыми балконными дверями тускло светились в клубящемся тумане обвисшие телеграфные провода. Остаток Лондона как будто исчез, и мир сжался до того, что мы могли видеть, обонять и слышать.

– Вы останетесь, верно? – спросил Сол. – Раз уж пришли. Ты и Анна. Мне бы не помешали несколько заслуживающих доверия граждан, чтобы компенсировать тот бесполезный сброд, который есть в нашем распоряжении прямо сейчас.

Он закончил вертеться в кресле и уставился на Анну. Она не шевельнулась, не издала ни звука и при этом как будто отдалилась. Взгляд Сола сделался озадаченным. Он набрал воздуха, собираясь задать вопрос.

– Где Блиссенхок? – спросил я.

– Хм, он в Норт-Сентрале. Пытается подобрать правильные заклинания, чтобы запустить печатные станки для «Гилд Таймс». Ну, конечно, теперь мы эту газету так не называем. Кстати, ты же говорил, что вы проехали через Кент? – Он изучил мокрое пресс-папье. – Случайно не повстречал Мод?

– Прости, Сол. Кент больше Лондона. Это целое графство.

– Да я просто спросил. Так или иначе… – Он осторожно опустил пресс-папье обратно на полированный камнекедр. – Столько дел! Через два дня Новый год, и вы удивитесь, узнав, сколько граждан спорят, следует ли официально начать Век с него. Но тогда получается, что мы все еще пребываем в Былом веке? Кое-кто твердит, что отсчет подобает начать с Дня бабочек. Как по мне, это простая формальность.

– Несомненно.

– И все же, если вдуматься, странно получилось. Те зацикленные на датах люди, которые все твердили – Века, Века! Они-то и оказались, в общем-то, правы. Сотня лет плюс-минус день, как будто нами руководила некая высшая сила. Я бы назвал ее судьбой, если бы верил в подобные вещи.

– Но ты не веришь…

– С какой стати? Я человек Нового века, Робби, когда бы он официально ни начался и как бы ни назывался. Однако нас окружают суеверия. Самые разные. Болтают про дракона – не уродца с ярмарки, а огромную тварь, хоть верхом катайся. Дескать, кружится над Халлам-тауэр. – Он усмехнулся. – А еще Конец Света. Многие граждане планируют отправиться туда сегодня вечером. В конце концов, именно там и начался Былой век…

Взгляните-ка на меня и на гражданку Анну: вот мы кубарем скатываемся с Доклендской телеграфной станции и спешим сперва на запад, потом на юг в тусклом свете того последнего вечера, когда солнце впервые за много дней показалось на небосводе – и было оно меньше, бледнее и холоднее луны. На набережной царит праздничная атмосфера. Обгорелые остовы паромов лежат, накренившись, в ледяной каше. Дымоходы напоминают стоячие камни-сарсены, мачты – рухнувшие церковные шпили. Руины недавнего прошлого восстают из замершей реки. Блестит красивый латунный каркас кровати, цветные покрывала распростерлись прелестными крыльями. Повсюду снуют крошечные, замысловатые тени. Дети играют в футбол и катаются на санях, но основной людской поток, следуя по покрытому лужами, коварному льду, направляется к Краю Света. Люди тащат подносы для спуска с белых холмов и корзины для пикников, хотя последние кажутся подозрительно легкими. Вероятно – впрочем, наверняка – это те же семьи, которые я видел весной на ныне утонувшем пароме.

Мы с Анной пересекли реку, ненамного опередив толпы. У нас была цель, и мы знали дорогу. Пока люди выволакивали скамейки со льда или ради забавы протискивались через турникеты рядом с открытыми калитками, мы воевали с розами и жестянками, продираясь к домику среди отдаленных руин Конца Света. На двери все еще висело дозволение Гильдии собирателей. Я оторвал его, когда мы принялись стучать, но на досках остался темный прямоугольник с отвратительными следами ржавчины от гвоздей.

– Что ж, – проговорила старушка, в конце концов показавшись на крыльце. – По крайней мере, вы оба еще живы.

– Нужно уходить отсюда, Мисси, – сказала Анна.

– Ты права. – Весь коттедж заскрипел и как будто вздохнул. – Я должна была уйти давным-давно. – Она вернулась внутрь, и у нас не было другого выбора, кроме как пойти следом. На этот раз очаг не горел.

– Вы выглядите уставшими. Могу я предложить вам чаю?

– Мисси…

Но подменыш, действуя с неторопливой уверенностью, заставила нас сесть и подождать, пока она прогреет примус и наполнит котелок. Снаружи доносились крики и звон стекла, и все-таки мистрис Саммертон полностью завладела нашим вниманием; мы с Анной оказались в ловушке в ее домике.

– Итак, Лондон изменился? Он похож на место, о котором вы мечтали, м-м? Все плохие гильдейцы исчезли или стали хорошими?

Она протянула мне чашку с блюдцем, придерживая то и другое большим пальцем, похожим на ванильный стручок. Наблюдая, как она садится в низкое кресло у темного, потухшего примуса, я подумал, что ей не нужен огонь – она излучала жар в той же степени, в какой Анна теперь излучала холод. Из окна струился белый зимний свет, в нем плясали частицы пыли и инея, на полках над головой мистрис Саммертон поблескивали шеренги старых консервных банок. В сумерках это место чем-то напоминало комнату в Редхаусе, куда она привела меня и мою мать при нашей первой встрече. «А ты, конечно, Роберт… С минуты на минуту появится Аннализа…»

Мистрис Саммертон раскурила трубку и выпустила из ноздрей струи дыма.

– Пассингтон мертв? На самом деле очень жаль, хотя, полагаю, мы все не вечны. Он многое вам рассказал?

Дым оседал слоями. Снаружи раздался громкий треск. Маленький домик тряхнуло. Она опять затянулась, и остаток табака в трубке вспыхнул.

– Мисси? – Анна подалась вперед. Луч света упал на ее лицо. – Ты о чем?

– Во всей Англии заканчивается эфир – ты, Роберт, еще как следует не осознал этот простой факт? Гильдии высосали из земли все до последней капли. Он заканчивался уже в те времена, когда я родилась. И все-таки в той мрачной оксфордской тюрьме, которую вы решили посетить, я мечтала. Мечтала о мире, который будет несравнимо могущественнее и мудрее… – Мерцающий свет угасал, в комнате темнело. Солнце садилось. – Однако вместо этого я прожила жизнь, исполненную обязательств. Жизнь, в которой был только тяжкий труд. Эфир сделал меня такой, какая я есть, эфир меня уничтожил – не в силу факта своего существования, а потому что его было мало! Схемы и чертежи чулочных машин, на починку которых мне приходилось тратить свое драгоценное время. Приборы, которые не желали работать. Бестолковые декоративные растения. Неуклюжие гильдейские заклинания. Вот такое наследие эфира! Вот такую жизнь я прожила! Потом, когда я начала уставать, когда я выгорела и силы мои истощились, меня наконец-то привезли в Редхаус, где тарахтел умирающий двигатель, добывая вещество. Разумеется, там жили такие же тупицы, как везде, но они оказались еще и необыкновенно доверчивыми. Ты, Роберт, знаешь эфирщиков. Взять хотя бы отца Анны. Итак, когда двигатели начали ломаться и перегреваться, когда добыча упала – что ж, они должны были перепробовать все возможное… – Она выдержала паузу. – А потом эти чокнутые оптимисты обратились ко мне. Их двигатели работали на последнем издыхании – но, по сути, они просили меня как-то обратить вспять процесс истощения эфира! По правде говоря, я им солгала, потому что мне было удобно под прикрытием возни с их машинами создавать собственные заклинания. И эта симпатичная деревня с прекрасным особняком, который уже тогда нуждался в новой крыше, эти коттеджи у реки – подумаешь, двигатели стучат и скрипят. Ко мне относились почти уважительно. Эти люди, они были почти добры со мной, а это лучшее, что человечество может предложить существам моего вида. Ну, разумеется, они все равно называли меня троллихой…

Скрипнул стул. В трубке булькнуло. Свет зимнего заката облачил ее в темную мантию.

– Ты всегда запрещала мне употреблять это слово, Мисси.

– А разве есть другие слова? Подменыш – эльф, гоблин, фея или ведьма? И все же у тебя в жизни все сложилось удачно – не так ли, моя гордая, моя дорогостоящая Аннализа? Ты, вероятно, этих слов и не слыхала, разве что в шутку. В тебя не плевали сквозь прутья клетки, не шептались за твоей спиной, и ты не знаешь, каково это – слышать проклятия со всех сторон, пока тебя ведут по проходу между станками в цехе, будто ручную мартышку. Я ненавижу это слово лишь потому, что оно истертое, бесполезное, пропитавшееся злобой. Но самое ужасное в том, что оно отражает нашу суть. Мы уроды, все без исключения – от раздувшихся монстров из Сент-Блейтса до тебя, Аннализа. Мир любви, жизни и счастья у нас отняли, не дав ни единого шанса понять, что он собой представляет. Это не наш Век, Аннализа, и следующий тоже не будет нашим. Выгляни наружу. Прислушайся. Все, что я чувствовала в последние дни, когда ехала из Лондона через реку, – смрад дерьма и дыма…

«Дерьма и дыма…» Даже сейчас у голоса мистрис Саммертон было эхо, и ее слова звучали веско.

– Все меняется, но становится хуже, а не лучше. Вот вам и мудрость Веков, Роберт и бесценная моя Анна. Я должна была понять это давным-давно. Возможно, тогда я бы ни за что на свете не задумала и не воплотила в жизнь то заклинание.

– О чем ты, Мисси? Какое еще заклинание?..

Но я понял.

– Халцедон.

– Браво, Роберт! Возможно, ты все-таки не бесталанный. Да, в Редхаусе был халцедон, который гильдейцы купили на последние деньги. И они доверили его мне, поскольку думали, что я могу спасти их деревню от гибели, хотя к тому времени колокольня уже побелела, а простыни на кроватях покрылись инеем. Я, конечно, не могла – но вложила в камень все до последней крупицы, все, что добыли двигатели, содрогающиеся от предсмертных конвульсий. Я знала, что мое творение совершенно и способно изменить наш прогнивший мир, пусть и ценой гибели отдельно взятой деревни…

Анна молчала, но ее лицо блестело. Последние лучи солнца, выпутавшись из розовых кустов снаружи, проникли сквозь окно и заблудились в лабиринте слез на щеках.

– И там, в Редхаусе, ко мне явился… он. Неторопливый, как вода в запруде, как смена времен года. Он был словно предчувствие, предзнаменование. Иногда стоял рядом со мной и нашептывал инструкции – да, в такие моменты его близость была весьма ощутимой. Он подсказал, каким должно быть заклинание, пусть даже я понятия не имела, с кем имею дело и что творю, – я лишь знала, что происходящее выходит за рамки воображения тупых деревенщин. Я видела свет. Временами, вглядываясь в свой камень, я думала, что в нем заключена сама суть того, чего меня лишили в тюрьме…

Мистрис Саммертон горько усмехнулась.

– Настал день, когда водяное колесо наконец-то остановилось, и великие гильдии забрали мой халцедон, а я почему-то не воспротивилась. Редхаус опустел, умер и побелел, а я во многих отношениях чувствовала присутствие камня, хотя и знала, что он хранится в помеченном ящике где-то на отдаленном складе. Про мою скромную персону все забыли – тролльщики наконец-то перестали меня замечать, и это тоже было частью заклинания. Камень продолжал со мной говорить, и я знала, что в нужный момент он заговорит и с другими. Те мелочи, что случились со мной на протяжении долгих лет бесплодного ожидания – визиты твоей матери, Роберт, когда она была еще малышкой, – все они были фрагментами того же колоссального, непостижимого заклинания.

Однажды я услышала, что в Брейсбридж прибыл гильдейский сановник, некто Пассингтон, и как будто бесплотный голос прошептал, что камень вернулся – я поняла, что близится нечто странное, волшебное. Завела привычку шнырять по городским окраинам. Однажды даже видела молодого вельграндмастера, который стоял в сумерках у сарсенов – его прекрасный черный плащ был очень похож на твой, Роберт. Я даже подумала, что он и есть та загадочная сущность, которая некогда меня наставляла, но приблизилась и поняла: это всего-навсего обычный человек, такой же слуга камня, как я сама. И я ощутила момент остановки тех двигателей, как остановку собственного сердца. Я думала… ну, я была слишком стара, чтобы вообразить, как рощи мгновенно просветлеют, солнце начнет плясать, тучи рассеются. Но должно было случиться что-нибудь – хоть что-нибудь! – и я ждала весь долгий день, пока не увидел двух женщин, ковыляющих по тропинке к моему полуразрушенному дому. Это была твоя умирающая мать, Анна. Халцедон пронзил ее своими чарами, и она превращалась в ледяную статую прямо на ходу, и твоя мать, Роберт, ее сопровождала… а твой отец, Анна, уже осознал свой крах и ушел. Итак, Кейт Дерри была беременна. И я сообразила, пока мы вели бессмысленный разговор о том, как за ней ухаживать, что заклинание подарило мне не Кейт, а тебя…

Ты появилась на свет, Анна, примерно через сменницу, когда твоя мать испустила дух. Я заглянула в твои глаза и мысли, Анна, и увидела, что заклинание наконец-то воплотилось. Ты как будто явилась из древней сказки: безупречное человеческое дитя и подменыш одновременно. Угасающий эфир сотворил тебя, а я и другие слуги ему помогли. Ты была изумительной, Анна! О да, изумительной. Я любила тебя, как люблю сейчас. Я бы отдала что угодно, сделала что угодно, лишь бы ты жила той жизнью, которую у меня отняли. Я стала ухаживать за тобой, Анна, как за цветком. Я вырастила тебя, дарила любовь, была такой щедрой… я все растратила, моя Аннализа, но сомневаюсь, что ты задумалась об этом хоть разок. Я надеялась, что за мою веру и надежду ты отплатишь взаимностью.

– Надежда! Любовь! Мисси, ты словно обсуждаешь контракт.

– Разве я не позволила тебе жить так, как ты хотела? Разве я не поверила, что заклинание само знает, когда ему надлежит сработать? Я потратила все свои деньги ради твоего удобства… я даже вернулась в этот жуткий город, прямиком к тролльщикам в лапы, и все ради тебя, Аннализа! Так что не говори мне о надежде, контрактах, долге и любви. Я сделала для тебя все, что могла, и даже больше. Но, возможно, я ошиблась. Взгляни-ка, куда это нас завело, м-м? Послушай, как они орут. Несмотря на то, что это место в руинах, они все равно хотят его уничтожить. И вот я смотрю на тебя сейчас, Аннализа. Ты как тот камень, как твоя бедная матушка – полностью истощена. Ради чего все это было, а? Только ради политики, ради наступления Нового века?

Анна отодвинулась от света, спрятала лицо в ладонях и тихонько расплакалась.

– Я любила тебя, Мисси.

Взметнулся сноп искр – мистрис Саммертон выбила трубку. Голоса снаружи сделались громче. Там дергали. Тащили. Горланили песню. Что-то ударилось о крышу.

– Мы не можем здесь оставаться… – проговорил я.

– Конечно! В этом бедламе, который вы сами и устроили! – Мистрис Саммертон встала и вобрала в себя тусклый свет, какой еще оставался в комнатке. – Пойдем к моей машине.

Последние лучи солнца пламенными копьями пронзали тучи, порождая огромные, длинные тени. Река обернулась глубоким желобом, а город на другом берегу надел огненный венец. Благодаря некоему оптическому обману Халлам-тауэр сияла, однако то же самое приключилось с Доклендской телеграфной станцией, шпилями всех церквей, подъемными кранами Тайдсмита и медными куполами гильдейских дворцов. Лондон покрылся золотом. Затем его колокола запели, как будто город что-то праздновал, и радостный звон непрерывно нарастал, пока мы следовали за мистрис Саммертон по тернистому лабиринту, между потрясающими розами. Я слышал крики детей, а также стоны и грохот умирающих руин. Нам, однако, повезло – никто не заметил, когда мы спешили мимо высохшего озера для катания на лодках, сломанных качелей и указателей с надписью «Тропики».

– Это здесь.

Мы выбежали из-за деревьев и остановились как вкопанные. На машину под гофрированным навесом вскарабкались дети. Две женщины в шляпках с цветочками, прихорашиваясь и смеясь, делали вид, что куда-то едут. Несколько панелей уже содрали. Я подумал, что даже если мы прогоним этих людей – этих ликующих разрушителей, не уделивших нам внимания, – машина вряд ли заведется. Схватил Анну за руку и потащил назад к деревьям, но мистрис Саммертон шагнула вперед.

– Это мое, негодяи! – раздался ее жуткий визг. – А ну пошли прочь!

Наступила тишина, которую нарушил скрип рессор. Разрушители повернулись к незваной гостье. Вдалеке по-прежнему звенели лондонские колокола.

– Убирайтесь немедленно!

Она зашагала по зимней траве, словно воплощение сгущающихся сумерек.

Женщины переглянулись и выбрались наружу, в то время как мальчишка, оседлавший помятый капот, начал сползать вниз, но при этом его ботинок надавил на резиновую грушу клаксона. Раздался долгий гудок. Кто-то засмеялся. И когда все взгляды вновь устремились на мистрис Саммертон, они уже были другими.

– Да ладно? Твое, говоришь?

– А ты, собственно, кто?

Теперь им было нетрудно поставить под сомнение чье-то право собственности.

– Ты кем себя возомнила?

Клаксон издал еще один вопль. Очередной взрыв веселья быстро утих. Голоса и автомобильный гудок привлекали все новых граждан. Они же слышали, что на Краю Света кто-то – или что-то – обитает. И эти чертовы розы, проклятые жестянки! Почему тролльщики не повесили где-нибудь уведомление? Но, по правде говоря, эти люди не задавались такими вопросами, поскольку проклинающая их мистрис Саммертон – с непокрытой лысой головой, с обнаженным иссохшим лицом, с руками, похожими на ветви зимних деревьев, – выглядела именно той, кем была.

– Ведьма…

– Тролль…

– Подменыш…

Я все еще стоял с Аннализой возле деревьев, ничуть не сомневаясь, что мистрис Саммертон убежит от шипящей, скандирующей, растущей толпы. Однако она зашагала навстречу, и я схватил Анну за руку, не давая ей сделать то же самое. «Ведьма!» Би-бип! «Тролль!» Би-бип! Парнишка оторвал клаксон от кузова машины и сжимал грушу в такт голосам. Вдалеке еще звенели лондонские колокола, а угасающие лучи солнца рассекали небосвод, превращая его в разбитый витраж. «Кто-нибудь, поймайте эту тварь! Хватайте, пока не сбежала!» Первый из детей с диким воплем бросился на мистрис Саммертон. Она отшвырнула его, подкинув высоко в воздух. Приземлившись, он с визгом схватился за ребра. Небо темнело, и сила теней вливалась в нее – второй нападавший был отброшен назад так же запросто, как и первый. «Ведьма!» Би-бип! «Тролль!» Би-бип! Она становилась сильнее с каждой новой насмешкой. Но толпа кружила, скандировала, и людей становилось все больше. Нас с Анной, которая пыталась отстраниться от меня, толкали и пихали локтями. «Ведьма!» Би-бип! «Ведьма!» Би-бип! Мы тонули, не в силах сопротивляться волнам, которые нахлестывали одна за другой. Где-то далеко впереди граждане ринулись к мистрис Саммертон, как прилив. Ее подняли, словно извивающийся сверток тряпья. Уронили, снова подняли. Скандирование и автомобильные гудки продолжались. Анна сопротивлялась, но в кои-то веки я оказался сильнее. Так или иначе, теперь мы оба были беспомощны, ведомые волей толпы.

Тело мистрис Саммертон вздели над головами. Выше, чем прежде. «Ведьма!» Би-бип! «Ведьма!» Би-бип! Но что же делать с такой добычей? Ответ был только один. В конце концов, здесь хвороста более чем достаточно. И эти чертовы розы – от них тоже следовало избавиться. Даже не найдись повод в виде ведьмы, которую можно сжечь, в тот вечер пламя бы все равно вспыхнуло на Краю Света. Однако теперь толпой овладела смесь ликования и целеустремленности, иной раз такое случается. Я это уже видел и чувствовал, но ужаснее всего оказалось то, как мы с Анной влились в действо – стиснутые чужими телами, стремились вперед, пребывая во власти чудовищного любопытства.

Мимо указателей и витрин. Мимо стеклянных холмов, сверкающих в сумерках. Толпа несла над головой балки, доски и огромные охапки колючих роз, уподобившись армии муравьев. Небо темнело, руины растворялись во мраке. Я споткнулся, посмотрел себе под ноги, при этом чуть не потеряв Анну, и увидел, что мы тащимся вверх по склону из машинного льда. Впереди толпа возносилась темным приливом, покоряя белые волнистые холмы. Я уже не видел мистрис Саммертон, но догадывался, где она, по сообразному сгущению целеустремленных граждан. Потом я уловил запах дыма, и скопище людей ахнуло в унисон, громко и жутко. Мы двинулись дальше. Когда свет падал на лица во всем их изобильном разнообразии, я видел то же самое, что и на протяжении предшествующей жизни. Кривоногих женщин, которые таскали бадьи со стиркой по ступенькам заднего крыльца. Мужчин, которые курили и читали газеты в ожидании, пока гильдейский дом найдет им работу. Детей, с которыми мы сидели в школе за длинной партой. Стариков, игравших в домино в полуденных сумерках паба. Они все там были, смеялись и толкались, пока мы с Анной пробирались навстречу усиливающемуся запаху дыма и треску пламени.

Мы каким-то образом оказались ближе к центру событий и узрели сцену, будто скопированную с гравюры из старой книги. Мистрис Саммертон примотали розами к выломанному деревянному шесту – покосившемуся указателю «Тропики» – и водрузили посреди груды натасканных деревянных обломков. Воздух мерцал. Языки пламени плясали, лизали балки и доски, подбирались к сердцевине. Проснулся обрадованный ветер, взметнул снопы искр, а толпа начала свистеть и улюлюкать. Мы опоздали. Если до того мистрис Саммертон пыталась сопротивляться, теперь в приближении огня чувствовалась необратимость. Не считая роз, которые с шипением корчились в пламени, топливо было сухим, как трут, и когда нас обдало жаром, я сказал себе, удерживая Анну, что мистрис Саммертон наверняка уже не дышит, потому что в сердцевине костра не осталось воздуха…

Ветер крепчал. Он раздувал пламя, и машинный лед у нас под ногами зашипел. От внезапного порыва погребальный костер взметнулся до небес и воссиял. Мистрис Саммертон превратилась в извивающееся, почерневшее нечто в огне. Я подумал, что иллюзию движения творят жар и странный ветер, но она закричала. Крик длился и длился, никак не заканчивался. Люди зажимали уши. Никто из тех, кто побывал там и спасся, никогда не сумеет его описать, и никто из тех, кто не был, никогда не поймет. Этот звук проникал в разум. Вгрызался под кожу. Заставлял нас разделить ее боль. А обжигающий ветер дул все сильнее, завывая в унисон, сдувая ледяную пыль прямиком в ее костер, и в конце концов в мире не осталось ничего, кроме беспощадного жара и жуткого предсмертного вопля.

Ветер теперь был таким сильным, что порыв за порывом со свистом выдували блестящий песок прямо у нас из-под ног, и казалось, что сама земля тает и рассыпается. Люди, ссутулившись, поворачивались к нему спиной, пытаясь как-то уберечь глаза и уши. Однако вопль продолжал нарастать, превосходя всякие мыслимые границы, оборачиваясь чем-то грандиозным, рухнувшим на наши головы с небес, задетых пламенем костра. Возможно, для тех, кто стоял в отдалении, или для тысяч зевак на противоположном берегу Темзы зрелище было красивым – этакий вихрь, сочетающий в себе свойства библейских столпов, облачного и огненного, – но нам, непосредственным свидетелям, пришлось нелегко. Ослепшие и беспомощные люди метались и кричали, не в силах спастись от растущего хаоса ветра и пламени.

А потом ветер прекратился так же внезапно, как начался. Крик тоже утих, пламя обернулось заурядным явлением, сопровождающимся светом и теплом. Кашляющие, покрытые блестящей пылью граждане взглянули друг на друга. Кто-то сумел даже улыбнуться, и все вместе они кое-как пришли в себя. Пока разыскивали приятелей, повсюду с тихим шелестом оседал мелкий радужный снежок из частиц сажи и машинного льда. Вроде бы стало чуть светлее. Однако костер еще не догорел, останки в его центре шкворчали и светились. Мы запоздало поняли, что земля – холм из машинного льда, на котором мы все еще пребывали, – продолжает оседать, и многих уже было не спасти.

Сол, наблюдавший за происходящим с крыши Доклендской телеграфной станции, прибыл в числе первых и привел с собой множество граждан-помощников с дубинками и ружьями. Задолго до этой вспышки безумия он и его соратники поняли, что городом сможет управлять лишь тот, кто для начала сумеет его укротить. Сдается мне, он в числе первых понял истинную суть произошедшего, пусть и не осознал ее в полной мере. В конце концов, невзирая на безгильдейское происхождение – которым он в конце концов начал похваляться, – Сол оставался сыном своей матери. В доме грез, которым управляла Маман, он часто видел флаконы с веществом, светившимся гораздо ярче, чем тусклые масла и активаторы, с которыми работало большинство гильдейцев. Он лучше многих был знаком с дивоблеском эфира – и именно его узрел на белых холмах Края Света, где давным-давно обернулось прахом все, кроме неостывшего пепла.

– Робби! Робби!

Он нашел меня. Люди – не только дети, но и взрослые, коим следовало быть умнее, – резвились посреди лабиринта из ослепительно сияющих ручейков, вьющихся под ногами. Приседали у растущих луж, набирали вещество в ладони, наблюдали, как оно сочится сквозь пальцы, и под воздействием творящего иллюзии газа смеялись, как чокнутые, не замечая, как плоть покрывается гнойниками и кровоточит.

– Послушай… – Сол встряхнул меня, схватив за плечи. – Надо установить здесь оцепление. Надо увести людей. – Затем наступила пауза. В его глазах на миг отразился дивосвет, струящийся из земли повсюду вокруг нас. – Ты же понимаешь, что это значит, Робби? Понимаешь, что это нам даст?

Ибо эфир наделяет властью даже в большей степени, чем магией, и те, кто ринулся по тающему льду через реку – те, кто не утонул, – в благоговении узрели ослепительное сияние белых холмов Конца Света. Тысячи упали на колени. Миллионы сочли это знамением. Все мы – а также все, кто услышал новость, распространившуюся сперва по Англии, а затем и по всему миру, – поняли, что Новый век наконец-то начался. И был он Светлым веком.

Я отшатнулся от Сола, попятился от светящегося дыма и пепелища в тот самый момент, когда значительная часть холма зашипела и осыпалась, а нечто внутри погребального костра – сгоревшая спичка, все еще отдаленно напоминавшая мистрис Саммертон, – наконец сгинуло в сияющем пепле. Голова моя гудела, будто колокол. Из-за дурацкого ступора и в суматохе, вызванной появлением Сола, я на несколько минут выпал из потока времени. А потом начал озираться, невесть почему вообразив, что Анна окажется где-то рядом.

Часть шестая

Дети Нового века

I

Ниана выпрямляется. На разрушенном мосту давно стемнело, хотя небо над головой и река под ее логовом сохранили стальной отблеск, который они никогда не теряют в Лондоне. И я вижу огни – теперь вдали всегда много огней.

– Да, – шепчет она, вторя бесконечному шелесту воды под нами. – Я помню ту ночь, грандмастер. Пламя, толпы… должна признаться, я думала, что крик вырывается из моей собственной глотки. Конечно, я была всего лишь ребенком, которому представилась возможность прогуляться по замерзшей реке, сбежать из разрушенного города, пережившего несколько жутких дней. Так или иначе, помню свой старый жестяной поднос для катания с горки, одеяло-подстилку и скользкий лед. Помню даже запах гнили и дыма, гудение того автомобильного клаксона, пусть я и приняла его за трубу. Сколько же мне было лет, если я там побывала и все запомнила? А мои родители, моя семья – интересно, что с ними приключилось?

– Возможно, в их судьбу вмешался тот же злой рок, что и в твою.

– «Злой рок»? Ты правда думаешь, что это был он? И, грандмастер, ты по-прежнему зовешь нас троллями и подменышами, хотя существуют куда лучшие слова.

– Слова – всего лишь заклинания.

– А заклинания нужны для того, чтобы творить магию. – И вот она предо мною, холодная и серая, как дымка над ночной рекой. – Что касается той унылой старой твари… о который ты все время говорил и которую мы, граждане, в конце концов сожгли… я понятия не имела, что она настолько невинна и вместе с тем виновна в случившемся. Но, грандмастер, кем бы она ни была, думай – если ты вообще обо мне думаешь, – что я Дитя Нового века. Вот кто мы такие – те, кто подобно тебе вернулся с сияющих холмов, не изменившись внешне, и те, с кем вышло иначе…

Дети Нового века; до чего милое, безобидное словосочетание. И все же она права. Прозвище подходит Ниане и ее собратьям по несчастью – тем, кто был преображен во время первого неистового излияния обновленного эфира той ночью, – как никогда бы не подошло мистрис Саммертон или даже Аннализе. Внезапно я причудливым образом осознаю, насколько это существо моложе меня. «Должно быть, старею, – тотчас же приходит на ум, – если даже тр… – нет, в нынешний Просвещенный век я не должен произносить это слово ни мысленно, ни вслух! – …кажется молодой». Нынче мы стали куда терпимее. В ту первую ночь появилось на свет множество этих Детей, и впоследствии они продолжили появляться, ибо запасы обновленного эфира оказались обширными. А еще эти существа кажутся мне иными. Добродушные и не от мира сего, чудные и бледные; с ними куда сложнее общаться, труднее постичь. Они и впрямь плоть от плоти Нового века.

Но скажи, Ниана, что принесли дальнейшие дни, которые мы, вопреки всем разговорам, продолжили исчислять согласно двенадцатеричной системе? Спонтанный катализ машинного льда повлек за собой открытие новых, обширных запасов эфира чуть ли не в самом сердце города, а затем и в любом другом месте, где хранилось это вещество; как следствие, катализации подвергся и юный государственный режим. Чтобы контролировать удивительное новообретенное богатство, требовались граждане-помощники, а также граждане, обладающие тайными навыками, необходимыми для укрощения эфира. И еще граждане, способные командовать ямозверями для рытья траншей; граждане, работающие с древесиной и железом; граждане, управляющие двигателями; и, разумеется, граждане, охраняющие заборы, которые пришлось возвести, чтобы отгородиться от всех прочих граждан. Далее по списку следовало возобновить работу телеграфов, поездов и трамваев.

Сначала этих тружеников называли слугами нации. Помнишь, Ниана? Как бывших гильдейцев снова принимали на работу и вознаграждали дополнительным пайком, при условии, что они будут выполнять свою жизненно важную работу? А что касается объединений, тех разномастных союзов старых врагов и новых приятелей, которые возникали в барах, на кухнях и в разграбленных гильдейских дворцах, то их мы называли униями. Я тоже это помню. Но как-то так вышло, что, когда тощий скелет старого Лондона начал, следуя своему обыкновению, дымиться и грохотать, словечко «гильдия» украдкой вернулось в обиход. Сперва они были «новыми гильдиями» или «нон-гильдиями», а их члены – гражданами-гильдейцами, и когда кто-нибудь выкрикивал эти слова очередным утром на заре новой весны, вероятно, подразумевалась всего-навсего шутливая отсылка к дурным старым временам. Но да, Ниана, слова – это заклинания. Конечно, и сегодня иной раз можно увидеть в заголовке письма или на гильдейской вывеске уточнение «новая» или «преобразованная». И я знаю, формально все мы – по-прежнему граждане, даже безнадежные мизеры, ибо так постановили грандсудьи Ньюгейта в тот день, когда никого не вздернули.

О да, все изменилось и все осталось по-прежнему, а я теперь понимаю, что такова закономерность, предопределенная самой жизнью. Непокорные дети, проклинающие родительский уклад, вскоре кончают тем, что бредут, насвистывая, к той же самой фабрике, и новые доходные дома, возведенные на месте старых трущоб Ашингтона и Уайтчепела, уже сами превратились в трущобы. В наших умах, в земле, воздухе и эфире обретается некое заклинание, и мы никогда не сможем от него избавиться. Взять, к примеру, Брейсбридж. После того как остановились двигатели и выявилось давнее мошенничество директоров «Модингли и Клотсон», стоило ожидать, что городу придет конец. Но, Ниана, если ты отправишься туда сегодня, то обнаружишь, что он такой же оживленный и уродливый, каким был. Пруды-отстойники по-прежнему светятся, и длинные вереницы устланных соломой грузовых платформ с эфиром грохочут под тем же чугунным мостом – возможно, какой-нибудь сбитый с толку, сердитый паренек за ними наблюдает. Сильнее всего в Брейсбридже изменилась Рейнхарроу. Холм превратился в кратер, где кипит работа: окутанные облаками серой пыли механизмы извлекают въевшийся в породу машинный лед. И каждую четверть часа, днем и ночью, земля сотрясается – БУМ! – от взрыва, выворачивающего очередной пласт. Работой руководят из тех же коридоров и кабинетов, в которые можно попасть через арочный вход, украшенный фризом, на котором были изображены Провидение и Милосердие. Итак, ритм жизни остался неизменным, и мой отец то улыбается, то хмурится над пивом, подрабатывая в «Бактон Армс», а Бет отчитывает учеников, размешивает чернила и загадочно улыбается, мечтая о конце сменницы и своем коллеге из Харманторпа.

Редхаус изменился сильнее. Вряд ли такой приз мог остаться бесхозным в Новом веке, когда гильдмистрис осматривают швы рабочей одежды мужей, чтобы собрать драгоценные щепотки блестящего вещества и отдать местному скупщику, и даже из пыли, витающей в больших цехах, извлекают суть. Поезжай туда сейчас и увидишь, что старый особняк и все деревенские коттеджи превратились в щебень под колесами больших машин, добывающих эфир из машинного льда, хотя странным образом на маленьком пятачке за основными выработками сохранилась статуя – часть фонтана, подле которой когда-то сидели мы с Аннализой. Однако сейчас там слышны только скрежет камня и стук молотков. Они заглушают журчание воды; впрочем, река все равно изменилась и стала грязной.

Выходит, Ниана, я могу ошибаться, думая, что все по-прежнему. И ты уж прости, если я отклоняюсь от темы и, похоже, меняю свои убеждения. Подобное поведение, как я недавно заявил грандмастеру Боудли-Смарту, представляет собой прерогативу привилегированного статуса вкупе с возрастом. Рональд, сам будучи человеком из низов, потратившим немало сил, чтобы сделаться старшмастером, и осознавшим после потери ребенка, что в банальном усердном труде нет никакого толка, занявшимся сперва шантажом грандмастера Харрата, а позже – оборотом воображаемых денег Гильдии телеграфистов, не будет иметь ничего против, если мы назовем его олицетворением всех правильных и неправильных свойств старого Века. Нынче он живет достойно, почти отошел от дел, лишь изредка занимается кое-какими инвестициями, как и положено тем, кто сколачивает состояние с нуля, а его жена чувствует себя как рыба в воде в том, что сама называет «социальным водоворотом». Ей приходится принимать лишь каждое десятое приглашение, и мы с грандмастером Боудли-Смартом смеемся, попивая виски и гадая, кому повезет на этот раз, в то время как приемный сын, которого они назвали Фрэнки, играя снаружи, по-простецки зовет няню. О да, мы оба заметили небольшую перемену: теперь грубый говор считается в обществе приемлемым. Недавно я побывал в Уолкот-хаусе, и там многие представители «золотой молодежи» старательно подражали провинциальной речи. В отличие от прочих светских львов и львиц, они иной раз называют друг дружку гражданами, но исключительно шутя.

И все-таки должен признать, что иной раз я ощущаю легкую дурноту при мысли о нашей дружбе с грандмастером Боудли-Смартом, когда бросаю взгляд на его владения из окон своей сверкающей новой машины, прежде чем погрузиться в море струящихся огней этого города с его многоцветьем, грандиозными новыми зданиями, ходкими поездами и трамваями. Я бы не назвал это тошнотой, Ниана, ибо чувствую, что, отрекаясь от старшмастера… точнее, грандмастера Боудли-Смарта, я отрекусь от части самого себя. Это, скорее, легкая дезориентация, головокружение, которое я испытаю, если проживу достаточно долго, чтобы взойти на вершину нового зиккурата, строящегося в центре Большого Вестминстерского парка, – мне сказали, по высоте он посрамит Халлам-тауэр, а по ширине и глубине – любой из крупнейших гильдейских дворцов. В конце концов, в Новом веке смятение – роскошь, доступная богатым старикам; чувство, которое можно холить и лелеять, когда пресытился всем прочим.

Ты удивишься, Ниана, учитывая высокое положение этого человека, но нынче мне приятнее всего общаться с вельграндмастером Реформированной гильдии телеграфистов, архитекторов и смежных профессий. Больше, чем кто-либо другой – при условии, что найдется время поразмышлять на абстрактные темы, – он способен признать, что мечтал о совершенно другом Новом веке. Он говорит, что иной раз все еще вздрагивает, когда просыпается и чувствует себя чужаком, карликом в огромных апартаментах, осознавая экстраординарную траекторию своей судьбы. Однако народ его по-прежнему любит, почти так же сильно, как в тот январский день, когда освободил из комфортабельной тюрьмы и на руках пронес по улицам Истерли. Граждане были так рады его видеть. Он стал символом, объединяющим невинный Новый век и все былое. «И больше никаких церквей, разрушенных пением?» – спросили они. Джордж остался верен себе, он ответил смущенной улыбкой, и то же самое произошло бы сегодня, если бы кому-то хватило смелости задать подобный вопрос. По сравнению со мной, Солом и даже старшмастером Стропкоком его взлет, несомненно, оказался самым головокружительным. С другой стороны, у Джорджа была лучшая позиция на старте. И брак с Сэди… ну, они давно знали друг друга, легко находили общий язык, и для союза реформированных гильдий это было совершенно необходимо. К тому же Сэди сама пользовалась немалым уважением после эффектной обороны Уолкот-хауса от – как все чаще говорят – сброда.

Я даже думаю, что они были счастливой парой. Только в прошлую сменницу стоял с вельграндмастером на ее могиле возле конюшни, где также похоронен ее любимый Звездный Всполох. Что? О да, Ниана, единорог вернулся в Уолкот-хаус, но для езды верхом больше не годился. А это была главная радость Сэди в оставшиеся годы жизни. Так она и погибла. Трагически рано, конечно, и все-таки позже мы с Джорджем, стоя под сенью шелестящих листвой рисклип, согласились, что ей бы ни за что не удалось постареть красиво. Он по-прежнему хранит тайну их брака, твердя, что они были искренне преданы друг другу. Не сомневаюсь, у Сэди были любовники, очередные «найденыши», но еще я уверен, что самыми дорогими людьми для нее навсегда остались муж и Анна Уинтерс.

Вельграндмастер теперь лысый и краснолицый, совсем не тот высокий молодой человек, каким был двадцать пять лет назад, и чем-то напоминает вельмастера Порретта, если бы тот был дороднее. Внутренне, я думаю, он остается прежним вышмастером Джорджем. Боль и страдания обездоленных по-прежнему заставляют его скорбеть. К тому же он еще не утратил надежду. Я часто думаю, что именно поэтому народ столь многое терпит в этот Новый век, и его, в основном, все еще любят, несмотря на неудавшееся покушение бомбиста прошлой зимой. Ниана, я сомневаюсь, что когда-либо испытывал надежду, подобную той, которую испытывает Джордж, и все же думаю, что он достаточно мне доверяет, чтобы внять предупреждению: про его забавы вскоре узнает куда больше людей, чем сейчас. У народа есть четкое представление о вельграндмастере, и роль распорядителя оргий в него никоим образом не вписывается.

Впрочем, Блиссенхок наверняка уже готовит новость к публикации. Он, как ни странно, остается верным бунтарскому духу Былого века, даром что начинал свою карьеру гильдейцем и никогда по-настоящему не отказывался от печатного ремесла. Хочешь верь, Ниана, хочешь нет, но нынче люди коллекционируют старые издания «Новой зари», помятые и потемневшие, заполненные моими бессвязными, полуграмотными бреднями. Я видел их разложенными в стеклянных витринах. Коллекционеры утверждают, что это бесценные исторические документы и прекрасные инвестиции, хотя, по правде говоря, последние публикации Блиссенхока мало чем отличаются. Недавно я наткнулся на одно издание, и оно показалось мне оскорбительным как в сексуальном, так и в политическом плане. Оно, конечно, запрещено, однако я уверен, что его такой расклад абсолютно устраивает.

В житейском смысле мудрейшим из нас оказался Сол. В самые темные дни последней зимы Былого века он сделал многое из того, что было, по-видимому, необходимо. Но годы шли, соперничающие группы граждан окапывались на знакомом поле боя, вкладывая в укрепления все новые и новые богатства, и Солу удалось отойти от дел. Вновь приударив за Мод, он действовал столь же терпеливо и решительно, как и планируя Рождественское восстание. И все-таки я удивился, когда узнал, что они и впрямь переезжают в сельскую местность. Поначалу я часто навещал их. Стал гильдкрестным первенца, который, вероятно, уже достиг возраста, когда можно заводить собственных детей. Следуя моде, мы обмениваемся открытками на Рождество и День бабочек, лаконично обещая в наступающем году обязательно встретиться. Как бы то ни было, я рад, что в его жизни по-прежнему есть Мод, а также лошади, долги, проблемы с урожаем и артрит, все сильнее терзающий поясницу и кисти рук. Он больше не рисует – впрочем, разве у кого-то в Новом веке находится время для подобных занятий?

Что касается меня, Ниана, полагаю, я неплохо устроился. Как видишь, я богат – перебирая свои числобусы, сбиваюсь со счета, и в ресторациях меня встречают как родного. И все-таки частенько тянет в прошлое. Например, до сих пор во снах является Энтони Пассингтон. Он скользит по коридорам немыслимо огромного особняка, а потом кладет руку мне на плечо; но ни разу этот темный призрак не сказал ни слова. Проснувшись, я испытываю тоскливое разочарование от того, что мы с ним так и не познакомились по-настоящему. В конце концов, он поступил достойно, когда понял, что иллюзия богатства его гильдии вот-вот исчезнет без следа. Уже в молодости, наткнувшись на халцедон, который смастерила мистрис Саммертон, он понимал, что запасы эфира иссякают. И откуда ему было знать, что эксперимент, организованный ради того, чтобы обратить процесс вспять, обернется такой бедой? Что толку брать вину на себя? Вот он и продолжал жить по-прежнему, а двигатели медленно выходили из строя, и их поломка повлекла за собой ложь – в глубине души он не мог не понимать, что она-то в конце концов его и погубит.

В общем, я в некотором смысле скучаю по старому вельграндмастеру, который сказал мне всего лишь несколько коротких фраз и никогда не был тем монстром, каким я его вообразил. Истинный теньмастер вовсе не был банальным существом из плоти и крови. Теперь я в этом не сомневаюсь, а еще уверен, что в Энтони Пассингтоне имелась его частица – как и в грандмастере Харрате, Эдварде Дерри, моей матери, мистрис Саммертон, возможно, даже в Анне… и уж точно во мне. Теньмастер тоже является до сих пор. Насколько позволяет слабеющее зрение, я замечаю его в отражениях витрин на Оксфорд-роуд и в маске с запавшими глазами, которая смотрит на меня из множества окон долгими электрическими ночами. В тебе я его тоже вижу, Ниана, а еще в деяниях гильдий и во всем, что происходит в этом новом, этом Светлом веке. Ибо теньмастером был эфир, и это он тайком соединил наши жизни в единый механизм, чтобы с его помощью переделать себя, обрести былое могущество. Одно заклинание породило множество заклинаний. Ну разве это не самый естественный из всех мыслимых процессов?

Черно-белый дивоблеск эфира вездесущ, Ниана. Я вижу его в ослепительном сиянии полудня и в темнейших уголках ночи. Он поселился в моих воспоминаниях и чаще всего принимает облик мистрис Саммертон, которую я люблю и ненавижу за все, чем она была и не была, в точности как вынужден любить и ненавидеть тебя за то, что ты такая же и одновременно другая.

Смутно ощущаю, как ветер пронизывает меня насквозь, но, как выясняется, я уже не способен дрожать, даже когда Ниана проводит по моему лицу невероятно холодными пальцами. Тени клубятся. Я вижу иллюзии.

– Но что произошло, – спрашивает она, – с бедным мистером Снайтом?

Я пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Когда я в последний раз его разыскивал, выяснилось, что он уже покинул склад. Есть люди, которым удается просто проваливаться сквозь трещины в мироздании…

– А-а-а… – То ли ее пальцы проникают сквозь своды моего черепа, то ли под ними гуляет ветер. – Теперь ты называешь его человеком.

– Разве он не человек?

– Ну… да, нет, быть может. Я-то думала, он еще появится в твоем повествовании, в той его части, которую мы как раз проживаем. Я думала, он сумел добраться до того легендарного места… до Айнфеля.

Айнфель. В ее устах слово звучит иначе. С придыханием, как заклинание.

Ее пальцы чуть отодвигаются, затем ласкают мои глаза.

– Хм-м. Так вот во что ты по-прежнему веришь?

– Конечно, верю! – говорю я. – Ездил туда поездом всего-навсего в прошлый четырехсменник…

II

Айнфель.

Вот оно, слово, о котором я мечтал: написанное на вывеске с названием станции в Сомерсете, начертанное краской на пожарных ведрах, высаженное белыми цветочками на маленькой клумбе под ними. Айнфель. В глубине души я ожидал, что деревянная платформа растает, как дым. Денек был теплый, Ниана, солнечный, не чета сегодняшнему. Вдоль заросшей дороги стояли облицованные камнем дома, на живых изгородях лежала пыль, всюду витали звуки и запахи скота. Айнфель. Птицы пели.

Указатель, за ним еще один. С поезда сошло несколько человек, включая женщину, которая – я обнаружил это со странной неловкостью, свойственной подобным случаям, – шла в том же направлении. Она меня чуть опередила, и мою память странным образом бередили ее походка вразвалочку, косынка на седых волосах, выцветший и потерявший форму «горошек» на платье. Она была полненькая и запыхалась, раскраснелась на этой залитой солнцем тропе, когда в конце концов повернулась ко мне и с улыбкой спросила:

– Тоже туда идете?

Остаток пути мы прошли вместе, поначалу рассеянно болтая о том, как добрались. Она несла на полусогнутой руке большую плетеную корзину, накрытую ситцевым кухонным полотенцем, и я вообразил, что внутри еда, а потом полотенце зацепилось за веточку ежевики. Под ним были баночки и упаковки с различными фирменными мылами и чистящими жидкостями.

– Как вас зовут? Надеюсь, вы не сочтете мой вопрос за грубость…

– Вовсе нет. Я мистрис Мэзер. Мой муж… ну, он там.

Пока мы шли к воротам Айнфеля, мистрис Мэзер рассказала мне, как они с мастером Мэзером, если вторить ее словам, «повздорили» из-за его чрезмерно долгого рабочего дня в «Брендивуд, Прайс и Харпер» и одержимости трудом. Да уж, глупая история, но в молодости всякое бывает. Она уехала жить к сестре в Дадли и была совершенно уверена, что он приедет за ней через несколько дней или, по крайней мере, пришлет телеграмму. Но застенчивый мистер Мэзер истолковал ее уход совсем не так, как следовало бы. Она нашла работу, но через пару сменниц забеспокоилась о том, что скажут соседи, если мистрис Мэзер вернется домой. Вот такое бремя мы на себя взваливаем, да? Потом, годы спустя, она услышала про Сент-Блейтс. Но здесь… здесь-то все совсем по-другому, верно?

– Часто приезжаете в Айнфель?

Мне все еще было странно слышать эти слова из собственных уст.

– Так часто, как только могу. – Мы подошли к воротам, и оказалось, что мистрис Мэзер знает, где звонок, который вызывает привратника. – Мы с сестрой переехали в Бристоль, чтобы я была поближе. Не то чтобы у нас с ним все стало по-прежнему, но жизнь есть жизнь, и надо смириться, да?

Я мог только подтвердить ее абсолютную правоту. Затем ворота открылись, и меня задержали, в то время как мистрис Мэзер разрешили проковылять по аллее рододендронов к залитым солнцем зданиям с плоскими крышами.

– Мы не разрешаем здесь ничего эфиросодержащего, сэр, – объяснили мне, и я заверил привратника, что подобного при себе не имею, однако мне подсунули список, отпечатанный на потрепанной картонке.

– А как насчет чистящих средств?

– Мистрис Мэзер внимательно читает состав на упаковке.

Расставшись с булавкой для галстука, авторучкой, перочинным ножом и запонками – вероятно, повезло, что не пришлось избавляться от туфель, пиджака и аромата одеколона, – я, наконец, направился к входу в главное здание. Шел через парк, под высокими деревьями. Пахло скошенной травой. Вдали бродили силуэты, слишком неясные, чтобы я сумел разглядеть в ярком солнечном свете, были ли это Дети Нового века. Пройдя через вращающиеся двери, я представился медсестре в регистратуре и обнаружил, что меня действительно ждали. В многочисленные окна вдоль коридоров лился солнечный свет. Пахло, как в безупречно чистом отеле.

Наконец мы подошли к двери, пронумерованной, как и все прочие, и медсестра повернулась ко мне.

– Вы знали ее, не так ли?

Я пожал плечами.

– Было дело.

– Я имею в виду, в прошлом, – уточнила она с тем легким отвращением, с которым люди теперь часто говорят о Былом веке. – На вашем месте я бы не тратила слишком много времени на воспоминания. Она стала другой. Она святая, но своенравная. Любит смотреть только вперед.

Медсестра зашагала прочь по сияющему коридору, цокая каблуками.

Затаив дыхание, в растерянности, с колотящимся сердцем, я на мгновение подумал о том, чтобы постучать – и просто открыл дверь.

– Ах, Робби… – Солнце светило ей в спину, пока она обходила стол, чтобы протянуть мне руку. На ней была та же униформа, что и на медсестре. Картотечные шкафы, календарь; в ее кабинете не было ничего непрактичного. Ни единого растения в горшке. – Ты появился немного раньше, чем я рассчитывала. Иначе я бы…

Она все еще протягивала мне руку. На ощупь ладонь была грубой, теплой, деловой.

– Впечатляющее место.

– Так все говорят. – Из-за того, что свет из окна падал ей в спину, я не мог разглядеть, встретили меня с улыбкой или нет, а еще не понимал, что она сделала с волосами. – Садись. – Она вернулась за стол. – Путь из Лондона довольно неблизкий. Хочешь чаю? Думаю, и что-нибудь поесть найдется.

– Все в порядке, спасибо. Название станции… оно меня, э-э, потрясло.

– Дурацкое, правда? Но руководить таким заведением очень дорого. У нас есть официальное наименование, однако местные жители, похоже, не возражают против выдуманного, и иногда приходится играть на предубеждениях людей, прежде чем удастся их изменить. Искусство компромисса – не моя сильная сторона, и все же пришлось привыкать. Сестра Уолтерс устроила тебе экскурсию?

– Привела меня прямо к тебе.

– О? Ну, возможно, позже. – В голосе Анны промелькнули нотки удивления.

Была ли это первая трещина в броне – осознание того факта, что ее подчиненные увидели во мне нерядового гостя?

– Честно говоря, я приехал повидаться с тобой, Анна. Встретил одну женщину, когда шел со станции. Просто невероятное совпадение…

– Мистрис Мэзер? Ты забыл, Робби. Ты же сам отвез меня в Сент-Блейтс. Я приложила некоторые усилия, чтобы их свести. Все отлично сложилось.

– Что он здесь делает?

– Просто живет – как и мы все. Насколько это в его силах.

Сестра Уолтерс была права насчет Анны. Все мои планы, все, что я собирался сказать и сделать… Я медленно полез во внутренний карман и извлек узенький листочек, который оформил вчера в одном из крупных банков, расположенных в перестроенном здании Голдсмит-Холла. Дрожащей рукой положил на стол и подтолкнул к Анне. Воцарилась тишина. Мои глаза немного привыкли к свету, который лился из сада за ее спиной, и теперь я увидел, что она не подстриглась коротко, как показалось сперва. Она заплела волосы в косу, которую собрала в тугой, неаккуратный пучок. Из него выбились пряди. Они мерцали серебром, и теперь ее лицо напомнило мне лицо ее матери, увиденное давным-давно, хотя Анна сейчас была намного старше, чем Кейт Дерри незадолго до смерти; бедняжка могла бы стать такой, если бы ее жизнь продолжилась, если бы Анна родилась нормальным ребенком и жила со своими родителями в том доме на Парк-роуд. Но ее отец был эфирщиком, а мой – всего лишь слесарем-инструментальщиком. По меркам Брейсбриджа нас все равно разделяла бы непреодолимая бездна.

– Это… – Анна взяла чек и поднесла к глазам, изучая сумму. – Совершенно неожиданно. И невероятно щедро.

Я знал, что у Анны имелись собственные средства – она была в некотором смысле состоятельной, хотя наверняка не любила это слово. Всему причиной долгое пребывание мистрис Саммертон в Редхаусе, обеспечившее права на землю, которые в ходе эпохального судебного разбирательства – я знал, что Джордж и Сэди на него весьма повлияли, – перешли к Анне. Дети Нового века теперь могли владеть собственностью. Впрочем, Анна в том, что касается официального статуса, всегда была совершенно нормальной. Вероятно, она побывала в Редхаусе, прежде чем продать там все до последнего акра, и я подумал, пока она изучала мой чек, стоит ли упомянуть, что наш фонтан уцелел. Но это прошлое. К блузке Анны были приколоты часы. Тик. Так! Тик. Так! Механизм работал исправно.

– Я подумал, тебе они пригодятся больше, чем мне.

Анна медленно положила чек обратно на стол. Кожа ее рук потрескалась, покраснела – так бывает, если слишком долго и слишком часто стирать белье в кадушке.

– Возможно, ты прав. Мы в вечном поиске пожертвований. Но это чрезвычайно большая сумма. И я знаю… – Тик. Так! Тик. Так! – По моему опыту, к непрошеным подаркам всегда прилагаются какие-то условия.

– Это почти все мое состояние.

– Пример невероятной щедрости. Впрочем, сдается мне, твои счета пополняются прямо сейчас.

Она не ошиблась, но это уже были детали; я бы отдал ей и вновь заработанные деньги тоже. Я бы отдал ей все. Снаружи деревья и лужайки переливались в роскошном свете поздней весны. Наверное, угодья тянулись на многие мили, и вдали виднелись места, где рощицы сливались, превращаясь в густой лес. Не напрягая воображение – и в целом не напрягаясь, – я узрел Анну, которая в сумерках шла сквозь заросли и по этим коридорам с лампой в руке, в сопровождении странных и прекрасных существ, в мельтешении крыльев из света.

Я кашлянул.

– Знаешь, Анна, Белозлата не была настоящей исторической личностью. Я заплатил грамотным людям, которые изучили документы. Конечно, в Первом веке случались восстания и войны, но не было никакого единого предводителя, никакого всеобщего марша. Обгоревший фрагмент мостовой на той площади в Клеркенуэлле не старше двухсот лет. Нет никакой гробницы, и она никогда не собирала войско, чтобы низринуться на Лондон с Кайт-хиллз.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Она взглянула на чек; ее глаза были подернуты изумрудной дымкой и окружены тонкими морщинами, которые возникли от привычки хмуриться, улыбаться, а может, изредка смеяться. Вероятно, опасаясь, что я неверно истолкую чек, лежащий сам по себе, она снова протянула к нему левую руку.

И я схватил ее за эту руку, как только пальцы коснулись бумаги.

– Я люблю тебя, Анна!

Между нами повисла тишина. Я продолжал держать ее за руку. Тик. Так! Тик. Так! Мои пальцы впились в теплую, мягкую кожу, и я все ждал, что что-то произойдет, что она оттолкнет меня или шагнет ближе – что мир изменится.

– Мне нужно позвать кого-нибудь на помощь? – наконец спросила она.

– Нет. – Я разжал хватку, откинулся на спинку стула. Мое сердце бешено колотилось. Мои пальцы запомнили очертания ее костей.

Она вздохнула и потерла запястье.

– Так и думала, что этим все закончится.

Я посмотрел на нее. «Я люблю тебя». Я продолжал об этом думать, мысленно кричать.

– Я уже не та, что была, Робби. Взгляни… – Снова, но на этот раз осторожнее, она протянула левую руку. Я увидел красные отпечатки собственных пальцев, а ниже, на запястье – стигмат, струп, Отметину. – Мне теперь не нужно ее имитировать. Я такая, какая есть – и рана не заживает. Я обыкновенная. Я бы сказала, такая же, как ты, Робби, но не думаю, что ты когда-либо был обыкновенным. Вероятно, все дело в той последней ночи в Уолкот-хаусе, когда я дотронулась до кормила и отправила сообщение. Израсходовала большую часть того, что было во мне… а потом растратила остаток. И, честно говоря, рада. А кто бы не был рад?

– Но это значит…

– Это не значит ничего, кроме того, что ты видишь прямо сейчас. Это не значит, что я могу любить. Единственным человеком, которого я когда-либо любила, была Мисси, но она в прошлом. Конечно, я иногда наблюдаю за парами, которые приезжают на нашу станцию и прогуливаются по нашим дорожкам в бессменник – им это кажется романтичным из-за названия, будь оно неладно. Но это не вызывает в моей душе отклика. Никогда не вызывало. И не вызовет. Мне жаль, если я не могу объяснить яснее. Сестра Уолтерс могла тебе кое-что сказать, но она ошибается – я думаю о прошлом. Однако из него каши не сваришь.

«Каши не сваришь». Сказала бы Анна в былые времена что-нибудь настолько обыденное? Я не знал. Я никогда по-настоящему ее не знал.

– Детишки в Истерли читают стишок про Мисси, когда прыгают со скакалкой, – проговорил я вместо этого. – Дескать, она «близко-шмизко», хочет «косточки глодать». Как думаешь, она была бы против?

Теперь я ее отчетливо видел – мою Анну, Аннализу, в ореоле солнечного света. «Я люблю тебя, Анна». Но она не услышала. Она просто улыбнулась.

– Да не особенно. И разве это так плохо, быть героем детского стишка?

Я улыбнулся ей в ответ.

«Я тут подумал, Анна: вот что можно сделать. Я это давно спланировал, гораздо лучше и тщательнее, чем сегодняшний дурацкий жест – отдать тебе свое состояние. Я открыл флакон с эфиром, налил его в серебряную чашу и смотрел на него долго до глубокой ночи, вынуждая себя… Я люблю тебя, Анна. Я люблю тебя так сильно, как не любил никого и ничто другое. Но, возможно, этого недостаточно…»

– Все не так плохо, – услышал я ее голос. – Я хочу сказать, взгляни-ка на себя. Взгляни на этот Новый век. И на то, что случилось со мной. То, каким образом я утратила свою суть, предвещает будущее. Оно означает, что многие физические процессы, заставляющие людей меняться, можно обратить вспять. Мы это изучаем. Вот почему у нас полный запрет на эфир.

«Когда ты умрешь, Анна, тебе поставят памятник за то, что ты сделала здесь, в Айнфеле, и за то, что ты сделала для воцарения Нового века. И ты возненавидишь его».

– Разве новые гильдии не просят…

– Мы неизменно отказываем. Больше никаких жутких темно-зеленых фургонов, понятно? О да, я знаю, все еще существуют беспризорники и бродяги. Вероятно, они будут всегда.

– На недостроенном мосту у Роупуолк-Рич в Истерли, возле свалки, живет Дитя Нового века.

– Она наверняка клянчит эфир, а это худшее, что можно придумать. Или люди вроде тебя приносят ей вещество ради тех фокусов, на которые она, вероятно, способна.

– Или деньги.

– Ну, почти так же плохо. Однако у нас в Айнфеле двери открыты. Скажи об этом Ниане, когда увидишь ее в следующий раз. Мы примем любого и позволим снова уйти, если захочется. Например… – Кратчайшая пауза. – Эдвард Дерри. То приходит, то уходит.

– Ты назвала ее Нианой, Анна. Видимо, ты…

– Я слышала о ней, Робби, только и всего. Мне не нужно читать твои мысли, чтобы знать, о чем ты думаешь. Я никогда их не читала. Все всегда было написано на твоем лице. И еще есть байки и слухи – Светлый век в этом смысле ничем не отличается от прочих. Я лишь считаю своим долгом выслушивать их, пусть зачастую они представляют собой полную ерунду, и отделять зерна от плевел.

«Зерна от плевел». От этого образа я проваливаюсь в прошлое. Запах бескрайнего поля пшеницы. Оконное стекло перечеркивает струящийся снежный свет. Моя ладонь касается щеки Анны. Айнфель. Теперь я знаю. Я в нем побывал, там и тогда.

Она встала.

– И мне жаль. Правда, жаль… – На этот раз она не протянула мне руки. Я тоже встал. Дневной свет окружил ее лучами-лепестками, лаконичный, простой и прекрасный – прекраснее любой магии. – Что ж… Прощай.

И я увидел перед собой дверь. Она открылась, как будто сама по себе.

– Э-э, Робби?

Я тотчас же обернулся.

– Да?

– Твой чек… полагаю, мы можем оставить его? Ну, деньги и впрямь нужны.

– Конечно. Они все твои.

И я очутился в коридоре. Дверь закрылась.

III

Ниана теперь еще дальше от меня.

– Итак… – Она прихорашивается, кокетничает, вьется, скалит зубы – ей кажется, что я хочу ее видеть именно такой. – Знаменитая Анна Уинтерс слышала обо мне и не одобряет. Она бы заперла меня в больничной палате и попыталась обучить важным вещам – риторике, чистописанию, а также тому, как не пугать людей.

– Она не такая, Ниана.

Ночь на разрушенном мосту – тяжкое бремя. На этот раз у Нианы нет ответа.

– Люди бывают такими черствыми, да? – бормочет она в конце концов. – Ага. И вместе с тем такими добрыми.

– Такова величайшая из всех тайн.

Мы снова замолкаем, потрясенные тем, как много у нас общего.

– Что ж, грандмастер. Ты не можешь сидеть здесь вечно.

– Нет… – Я встаю, и кости ноют, а дощатый пол аляповатого жилища покачивается и сверкает, удаляясь. Так или иначе, я не хочу возвращаться домой, если и сумею разыскать свой дом.

– Знаешь что, грандмастер. – И снова Ниана ястребом кидается к одному из своих ящиков, роется внутри. – Прими это от меня. О, не отказывайся! Сумма-то пустяковая. Думаю, ты лучше всех знаешь, на что ее потратить.

Деньги. Настоящие деньги. Несколько купюр, которых, вероятно, хватит на флакон с эфиром.

– Нет, неправильно. – Она почти забирает свой подарок.

И вот я иду прочь, мимо опор, по мосткам, которые от лондонского тумана покрылись маслянистой пленкой. Зловонная река. Затем мусорные горы, от чьего потаенного смрада ночной воздух мутнеет. Вскоре добираюсь до тусклых огней Истерли. Лай собак, плач младенцев. Тяжкий дух селедки. Кэрис-Ярд опустел, на старой колонке висит предупреждающий знак о непригодности воды для питья, и все равно я пускаю затхлую струю себе в лицо, пью, пью, потом озираюсь. Никого и ничего. Лишь знакомые старые здания, как всегда полные надежд и безнадеги. Иду дальше. Через Ашингтон и высокие дома цвета плоти, некогда овеществленные мечты нового вельграндмастера, а ныне разрисованные граффити, источающие запахи отбросов и мочи. Докси-стрит ярче и оживленнее, а когда она была другой? Вдоль Чипсайда, мимо Клеркенуэлла, и вот исчезают скрежещущие трамвайные пути. Мимо проносится новый трамвай – раскаленная добела греза сыплет искрами из-под антенн на крыше. Здесь нет и газовых фонарей. Воздух пахнет иначе, чем-то острым – и я замираю, у меня перехватывает дыхание при виде растянувшейся впереди тени, это внезапное, мучительное и вместе с тем сладостное чувство, как будто из раны вынули нож. Но тень – всего лишь мой собственный образ, отрисованный на тротуаре сияющими лампами, что пылают на новеньких фонарных столбах. «Электричество, Роберт! Оно определит наше будущее!» И он был прав. Определило. Однако я вижу лишь призраков.

Последний поворот приводит меня к месту, куда я, кажется, стремился всю жизнь. К дому в конце тупика, где похожая на тучу живая изгородь из бирючины, как и много лет назад, нуждается в стрижке. Снаружи пара экипажей и припаркованное авто, однако дом едва освещен. Моя тень падает на дверь, и приходится долго, сильно стучать, прежде чем мне отвечают.

– Мы закрыты. Это… – Из приоткрытой двери выглядывает молодое лицо. Тут она понимает, кто я и что я, и отодвигает засовы. Зевая и поправляя сползающий халат, ведет меня вверх по ступенькам, которых гораздо больше, чем я помнил, в дальнюю комнату на верхнем этаже.

– Мастер Роберт…

Маман – медленно, но верно – поднимается с диванчика у окна и кланяется мне. Я испытываю неимоверное облегчение от того, что она укоротила мой титул. Это возвращает меня в прошлое, и мне нравится кисловатый маслянистый запах старушечьего тела, который становится сильнее, когда она меня обнимает, и к нему примешивается горьковатая дымная нотка. Я высвобождаюсь из объятий, сажусь в привычное кресло. Маман приноровилась носить кудрявый парик поверх того, что осталось от волос, и выпуклые суставы на ее руках, похоже, еще сильнее поражены артритом, чем у сына, который ее не навещает. И все-таки ей удалось сохранить некий отблеск гильдейской грации, с которой она и ковыляет по неровному ковру, открывает защелки на шкафчике из маркетри, подцепив коричневым ногтем, достает семена и коробочки. Мы с нею как два пожилых актера, играющие роли, с которыми в Былом веке справлялись намного лучше. Но это единственные роли, которые нам осталось сыграть.

– Мы так давно не виделись. Там, внизу, твое имя почти забыли…

Я откидываюсь на пружинящую, мягкую спинку, пока горшочек пузырится и горит синее пламя, и ее хрипловатая болтовня, как всегда, успокаивает – эта неизменная реприза предназначена для того, чтобы внушить мне самому, будто я прихожу сюда гораздо реже, чем на самом деле или чем стоило бы. Дальше – сияние эфира, поворот шляпной булавки. Я мог бы все сделать сам, но не стану. Мне слишком нравится бывать здесь, нравится ее присутствие и то, как от предвкушения наполняется слюной рот, как с первым легким веянием светящегося дыма набухает язык. Ее гильдия, по крайней мере, не изменилась. И никогда не изменится. Пусть века обратятся в прах, умрут герои, угаснет величайшая любовь – мы не покинем эту комнату. Но потом, когда Маман морщит губы на мундштуке длинной трубки, наступает самый важный момент. Я лезу в карман. Я отдаю ей деньги, Ниана. Все, что имею. Маман подносит мятый цветок из банкнот к лицу и вдыхает аромат, прежде чем засунуть в специальную банку. И улыбается.

– Ты сегодня необычайно щедрый, мастер Роберт. Давай посмотрим, что можно сделать. Куда бы ты хотел отправиться – в какое особое…

– Ты и так знаешь.

– Да. – Она внимательно смотрит на меня, ее щеки трясутся, потускневшие глаза вспыхивают. – Видимо, знаю.

Затем – ну наконец-то – она снова подносит трубку к губам, вдыхает светящееся заклинание и наклоняется вперед, опираясь дрожащей рукой, пока сухие губы не прижимаются к моим. Она целует меня. Я целую ее. Вдыхаю. И лечу. Парю.

Века облетают шелухой, и я оказываюсь в том времени и месте, которые для меня навсегда реальнее прочих. Сижу в маленьком поезде, направляющемся по одноколейке из Брейсбриджа как-то раз на закате лета, и мама улыбается мне, когда за рябым стеклом проплывают огромные холмы, а мы покачиваемся из стороны в сторону. Рейнхарроу, Скарсайд, Фариден и Хэллоуфелл. Я знаю, что у нас билеты всего лишь до какой-то малоизвестной местной станции, но в моих мыслях мы насовсем покидаем Брейсбридж, устремившись вдвоем навстречу невероятным приключениям, которые приведут нас к конечной истине, от которой, как я всегда чувствовал, зависит вся моя жизнь.

До сих пор не ведаю, в чем заключается эта истина, но уверен: когда я ее найду, она окажется чудесной.

Об авторе

Йен Р. Маклауд – автор книг «Светлые века», «Дом бурь» (The House of Storms), «Великое колесо» (The Great Wheel) и множества рассказов и повестей. Роман «Песнь времени» (Song of Time) в 2008 году получил премию Артура Кларка. Роман «Красный снег» (Red Snow) стал финалистом премии «Локус» в номинации «Лучший хоррор».

Примечания

1

Сарсены, или сарацинские камни,– куски песчаника, имеющие ряд особых геологических свойств; постледниковые отложения, встречающиеся в некоторых районах Англии, иногда в виде языческих святилищ и мегалитов.– Здесь и далее примеч. пер.

2

«Компендиум ведьм» (лат.).

3

Малые половые губы (лат.).

4

Пещеристые тела (лат.).

5

RSVP (Répondez s’il vous plaît; фр. «Пожалуйста, ответьте») – аббревиатура из области этикета светских мероприятий, означающая необходимость как можно скорее сообщить отправителю приглашения, принято ли оно.

6

Кайт-хиллз (Kite Hills)– холмы воздушных змеев (англ.).

7

Ливрея – жаргонное наименование цветографической схемы железнодорожного, а также авиационного транспорта, обозначающей его принадлежность к той или иной компании или государственному ведомству.

8

Ракельная печать – полиграфическая технология, позволяющая создавать качественные изображения с плавным переходом тоновых градаций, состоящие из множества точек (растров).

Content

Йен Р. Маклауд
Светлые века

Часть первая Грандмастер

I

Часть вторая Роберт Борроуз

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Часть третья Робби

I

II

III

IV

Часть четвертая Гражданин

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Часть пятая Анна Борроуз

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть шестая Дети Нового века

I

II

III

Об авторе

Примечания