Кристина Робер

Преданные. Белое с кровью

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Робер К., 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Плей-лист

Потрачено – TRITIA

You’re The First, The Last, My Everything – Barry White

Разбуди меня – Ночные снайперы

Молчу – Асия

Одиночки – TRITIA

Control – Zoe Wees

Over – Lindsay Lohan

The Kill (Bury Me) – Thirty Seconds to Mars

Take on me – a-ha

Lonely – Nathan Wagner

Walking The Wire – Imagine Dragons

Chasing Stars – Rupert Pope, Giles Palmer

Decode – Paramore

All I Need – Within Temptation

Ты – Обе-рек

I Miss You – Nathan Wagner

Born Without a Heart – Faouzia

https://music.yandex.ru/users/chr-p.neganova/playlists/1003

Магия, проникающая под кожу, эмоции, выворачивающие наизнанку, кинематографичные декорации и герои, которым невозможно не сопереживать, – в этой книге есть все! Она стала той самой историей, которой я отдала частичку своего сердца. И, покрываясь волнительными мурашками, прожила еще одну жизнь.

Ксения Лозовая, блогер, @lozovsbooks

Во второй части трилогии Кристина Робер пересняла «Игру престолов» с актерским составом «Элиты» и тем самым сместила спектр проблематики в сторону New Adult. Но, несмотря на все династические распри, «Преданные» остаются прежде всего эмоциональными качелями для читателей и главной героини, на которую сваливается все больше испытаний. Разбираться с внешними проблемами – сложно, но копаться внутри себя – труд непомерный. Все фантастическое к тому же здесь пропущено через призму восприятия ребенка нулевых, а потому каждый, в меру начитанности и насмотренности, ощутит характерный и приятный привкус молодежных сериалов, романов. Он, долго остающийся на губах, придает дерзости и свежести классической истории поиска себя и борьбы за любовь по принципу «нет повести печальнее на свете».

Денис Лукьянов, писатель, книжный обозреватель

Читателям канала @anti_rober.

За то, что всегда готовы выслушать

Детство прошло, умчалось,

Растаяло без следа,

А песня в душе осталась,

И, кажется, навсегда.

Несется собачья стая

Мильоны веков вперед.

И я, как в детстве, гадаю:

Куда они? Кто их ждет?

Какая их гонит тайна

Средь стужи и тишины?

А вдруг они там отчаянно

Ищут во тьме хозяина,

С которым разлучены?

Эдуард Асадов. Созвездие Гончих Псов[1]

Пролог

Terra ignis, замок Стамерфильда.

Август 1999 года

С тяжелым вздохом Рита откинулась на подушки и прижала ладонь к мокрому лбу. Ведьма была права: эта ее чудо-трава («колдовская сон-трава» – так она ее назвала) облегчила процесс, хотя в какой-то момент Рите все же показалось, что мелкая чертовка решила на всю жизнь обосноваться в чреве и пить ее молодость, пока не иссушит до дна.

– Все закончилось, Харт-Вуд, – шептала Рита в потолок, – этот ад закончился.

Полчаса назад она родила ребенка. Девочку – ее билет в жизнь, которую ей обещали с рождения. Ребенка унесли сразу же, но Рита не возражала. Более того, сама хотела этого: никогда не видеть существо, воспользовавшееся ее телом.

Рита скользнула рукой к вялому животу и стиснула зубы. Ничего-ничего, она еще приведет себя в порядок.

С отцом ребенка, Николасом, у них с самого начала было соглашение: наследница в обмен на безбедную жизнь. Все просто. Родит живую, здоровую девочку – получит бездонный счет и может катиться на все четыре стороны. Хотя Николас, конечно, никогда такого не говорил. Кажется, он действительно ее любил, но порой Рита с трудом в это верила. Да и не была ей нужна никакая любовь: она сама по себе; и теперь у нее будет все, чтобы каждый чертов день ни от кого не зависеть.

Рита сжала кожу на животе и закрыла глаза, свободной рукой скидывая на пол подушки, которыми для удобства обложила ее ведьма-повитуха. Было душно, и от кислого запаха к горлу подкатывала тошнота. На мгновение Рита даже пожалела, что так быстро прогнала ведьму: ей бы не помешала помощь – открыть окна, например. Ну да ладно. Отлежится день-другой и покинет этот сучий мир навсегда…

Веки налились тяжестью; сон утягивал ее, через кожу под рукой на животе пробивался пульс, и Рита вдруг улыбнулась, сонно пробормотав:

– Успокойся, маленькая бунтарка. Подожди пару лет – куплю тебе пуанты…

Рита резко распахнула глаза и отдернула руку от живота. В голове непрошенно возникло воспоминание: девочка вышла из нее, повитуха держит на руках окровавленное тельце, взглядом сверлит беззащитное личико и сама Рита, забыв о пережитых муках, едва дышит и бесконечные секунды, как полоумная, шепчет:

– Закричи, закричи. Пожалуйста, закричи…

Но девочка не кричит. И кажется, сам мир останавливается, пока они обе ждут. А потом морщинистое лицо повитухи преображается, тонкие губы растягиваются в кривой улыбке, и она говорит – тихо и торжественно:

– Дышит.

Цепляется за взгляд Риты, оборачивает ребенка в пеленку и быстро идет к двери, а Рита смотрит им вслед и все еще не понимает, как же она дышит, если не кричит. И зачем-то ей так хочется услышать этот крик, но ребенок упрямо молчит.

– До сих пор молчит.

Рита нахмурилась, не понимая, почему это так сильно задевает ее. Ну молчит и молчит – может, и такое бывает. Да и ведьма же сказала, что дышит. Значит, все закончилось, вариантов нет. Рита невольно покосилась на дверь и прислушалась: нет, все тихо, как в гробу.

Может, ее унесли в другую часть замка. Здесь такие стены: будут убивать – не услышишь. Сама же помнишь, как вы тогда с Николасом под носом у его мамаши…

Стиснув зубы, Рита хлопнула себя по щеке. И в этот момент дверь тихо открылась. Николас зашел в спальню, мягко ступая по ковру, и, если бы не сверток в его руках, Рита бы непременно позволила себе в последний раз полюбоваться им. Сейчас ей уже нечего скрывать, и сама себе она могла признаться, что в физическом плане он сводил ее с ума.

– Как ты, милая? – со сдержанной улыбкой спросил Николас, остановившись рядом с кроватью.

– Я же сказала, что не хочу видеть, – процедила Рита, борясь с желанием зажать нос. Что это за запах? Что за запах источает этот ребенок?

– Знаю, – устало вздохнул Николас и без спросу присел на край кровати. Рита скрестила руки на груди и уткнулась в них взглядом. – Хотел сказать, что благодарен тебе. Ты никогда не верила в наши пророчества, и эта земля ничего не значила для тебя, но ты поверила мне однажды, поэтому поверь еще один последний раз: то, что ты сделала, – это чудо, которого мы ждали несколько веков.

Я тебе не поверила, а продала свое тело, вот и все.

От напряжения свело челюсть, и Рита задышала глубоко и часто.

– Почему она не кричит?

Николас заглянул в лицо ребенку и улыбнулся. Так, как раньше улыбался только ей.

– Она спит.

Николас поправил одеяльце и перехватил взгляд Риты. По его лицу скользнула хмурая тень.

– Твои глаза – один в один, представляешь?

Рита фыркнула и зажмурилась. Нет, почему этот ребенок так навязчиво пахнет! Ее тошнило. Николас тихо поднялся, и Рита мысленно подгоняла его. Уходи. Проваливай. Живо! Но рука против воли потянулась к нему.

– Покажи.

Рита держала глаза закрытыми до последнего. Чувствовала, как Николас снова опустился на кровать, и запах этой девочки – сладкий, теплый и невинный – ударил в нос сильнее прежнего. Она ощутила ее близость и протянула руку, но в последний момент замерла.

Да что со мной не так?! Это всего лишь ребенок.

Николас помог: взял ее за палец и приложил к щеке девочки.

– Это всего лишь ребенок, – прошептала Рита, не сразу осознав, что говорит вслух. Распахнула глаза и как завороженная всматривалась в это странное, молчаливое личико, а когда девочка внезапно открыла глаза, даже дернулась от неожиданности. Николас был прав: один в один. Синие – такие синие, что в природе и цвета такого не существует. Ее мать говорила: «Неповторимые». Надо же, похоже, она была неправа.

Сердце забилось чаще, перехватило дыхание. Все вокруг вдруг оказалось таким неважным, незначительным, словно и не было больше ничего. Что это? Материнский инстинкт? Глупости. В прошлый раз такого не было. В прошлый раз все закончилось в тот же момент, когда ту, другую, унесли. Но эта… Эта… Рита неосознанно водила подушечкой пальца по мягкой щеке, не в силах отвести взгляд от странных и таких знакомых глаз. Не «эта», а ее дочь. Ее! Может, повитуха была права. Может, все они были правы, говоря, что в жилах Риты течет кровь прародительницы ведьмовского клана и что эти самые гены, смешанные с генами Стамерфильда, способны даже в ней пробудить любовь.

С этой связи все началось. Ей же все и закончится.

– Красивая, – голос Николаса прозвучал мягко, и, когда Рита посмотрела на него, он грустно улыбнулся, но в его карих глазах застыл вопрос.

И в другой раз Рита бы возненавидела его, потому что никогда и никому не позволяла играть на своих чувствах, но… какая теперь разница? Она замерла, уставившись на Николаса, а он вдруг поднялся, и ее палец соскользнул со щеки дочери. Рита схватилась за рукав его рубашки и с силой потянула на себя:

– Не отдам, – прошептала она. – Никки, пожалуйста…

– Она моя, Рита.

Взгляд лихорадочно блуждал по его сосредоточенному лицу, и Рита решила, что возненавидит и его, и себя как-нибудь потом, потому что в то самое мгновение поняла как никогда: без нее она не сможет. Почему так вышло – не понимала, совершенно не понимала, но точно знала, что умрет, если не останется с ней.

– Наша, – тихо сказала Рита.

Николас недоверчиво посмотрел на нее, и Рита одними губами добавила:

– Пожалуйста.

– Наша?

Она закивала, из глаз потекли слезы, и Рита нетерпеливо стирала их свободной рукой, а другой держала Николаса.

– Может, это все ваша чертова магия, а может, это то, о чем я всю жизнь мечтала, просто не знала об этом. Моя дочь, наша дочь. Я хочу ее, и тебя. Хочу нашу жизнь.

Николас несколько раз моргнул и прищурился, словно не верил ей и хотел высмотреть правду на ее лице. И Рита знала, что ему не в чем ее подозревать, потому что, пожалуй, впервые за несколько лет их знакомства она говорила правду. Так верила в нее, что считала единственной правдой, которая могла быть.

Когда Николас передал Рите дочь, она бережно прижала ее к себе и улыбнулась маленьким внимательным глазам. Он лег на кровать рядом и обнял Риту, и та откинула голову ему на плечо и блаженно закрыла глаза, думая о том, что притворяться ей больше не нужно. Удивительно, но она там, где и должна быть.

– Моя маленькая бунтарка, – прошептала она и посмотрела на Николаса: – Наша. Теперь мы можем пожениться. По-настоящему. Да?

В одном я убежден: эти трое не родились с такими глазами. Те изменили цвет, когда на землю пришла магия. Или магия была всегда, но именно эти трое зажгли ее в своих душах, заставив глаза поменять цвет. Потому что магия отражает душу, а глаза – ее зеркало. Два сводных брата и их названая сестрица. Ведьма, храбрая и могущественная, но расчетливая, с глазами синими-синими, как ледяное пламя, призванное не калечить, но утаивать значимое. Звали ее Харута. Преданная братом, но до последних дней преданная себе.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 1. Завеса Полосы

Terra caelum, военная база «Стания».

Ноябрь 2018 года

Алекс лежал на кровати, отгороженной тканевой белой ширмой. Левая рука жутко болела, и сквозь толстые слои бинтов проступали пятнышки крови. Он усиленно растирал запястье, будто это могло помочь прогнать боль, и думал лишь о том, когда сможет уйти.

Как несправедливо! Завтра его группа отправится на разведку. Он так ждал этого, готовился, изучал, а теперь из-за одного заносчивого кретина вынужден торчать здесь, напичканный обезболивающими и с двумя сломанными пальцами. Одно радует: у Кира Сфонова сломаны ребра и оклемается он гораздо позже, чем Алекс.

Парень сделал глубокий вдох. На улице уже стемнело, медсестры приглушили свет внутри. В госпитале было тихо и пахло лекарствами. Хотелось только провалиться в сон и проспать до полного выздоровления. Жаль, что его тело не обладало такой же способностью к регенерации, как у нее. У Ники… Алекс раздраженно ударил здоровым кулаком по одеялу. Полгода прошло, а по ощущениям – целая вечность. Невыносимо…

Послышался звук отодвигаемой шторки, и Алекс нехотя открыл глаза.

– Еще один прием – и вы можете идти, обещаю, – робко сказала медсестра.

У нее были светло-карие миндалевидные, как у лисы, глаза, веснушки на светлой коже и вздернутый румяный нос. Голову девушки покрывал белый платок, но Алекс однажды видел ее без убора: под ним пряталась копна великолепных огненно-рыжих волос в мелкий завиток. Красавица Севиль.

– Придется тебе поверить, – Алекс заставил себя улыбнуться и сесть. Кровать под ним жалобно скрипнула.

Щеки Севиль вспыхнули, и Алекс тактично отвел взгляд. Не то настроение, чтобы флиртовать. Девушка достала из кармана халата ампулу и набрала жидкость в шприц. Сделала укол.

– Кира Сфонова положили в отдельную палату, – зачем-то сказала она. – Там охрана.

Алекс скрипнул зубами. Неужели она думает, что он, как последний трус, в ночи захочет пробраться к нему и отомстить?

Алекс прижал палец с ватой к месту укола на руке и, одернув футболку, поднялся. Севиль отвернулась к процедурному столику и принялась разбирать лекарства, скопившиеся за вечер. В другой раз Алекс бы поблагодарил, но ее замечание про Сфонова задело его.

– Александр… – донесся ее тихий голосок.

Он обернулся. Лицо Севиль пылало от смущения, отчего веснушки, как ни странно, стали заметнее.

– С днем рождения, – запинаясь, прошептала она. А потом внезапно потянулась к нему и, чмокнув в щеку, вложила в руку небольшой сверток. – Свежие, без изюма.

Вот черт. Алекс невольно расплылся в улыбке. Севиль юркнула за ширму. Он развернул подарок и с удовольствием вонзил зубы в ароматный творожный кекс.

Terra ignis, окрестности Морабата.

Декабрь 2018 года

Ника скинула рюкзак и без сил повалилась на землю. Столбик термометра опустился ниже нуля, и изо рта валил пар, но из-за долгой ходьбы тело пылало, и свитер противно лип к спине. Ника расстегнула куртку и глубоко вздохнула, утирая со лба капли пота. Упрямство в очередной раз вышло ей боком. Давид Дофин, командир Алой Розы, предлагал транспорт, но Ника наотрез отказалась и отправилась пешком. Шла не меньше часа от крепости Шейфиля в поисках этой чертовой Полосы Туманов, а тумана все не было…

Ника на коленях подползла к краю вершины. За спиной – необитаемая деревня с домами, такими ветхими, словно их построили несколько столетий назад, а впереди – голая земля, обезвоженная, высохшая, с глубокими трещинами и без единой травинки. Она была красной, как будто усыпанная кирпичной крошкой, и тянулась на сотни километров вдаль. Давид Дофин говорил, что за холмом начинаются владения ведьм. Видимо, он забыл сказать, что до этих владений еще пара суток пути…

Ника заломила руки за спину, и кости жалобно хрустнули. Она вытащила из рюкзака булку с маком и попыталась отломить кусочек, но та была твердой как камень.

– Да чтоб тебя. – Ника запустила испорченной булкой в сторону красной земли и угрюмо наблюдала, как окоченелый комок прыжками достиг низины. Желудок осуждающе заурчал.

Ослица ты, Харт-Вуд.

Ника откинулась на холодную землю и несколько минут пролежала с закрытыми глазами. Пошарив в кармане куртки, выудила серебряную флягу. Хотя бы в ней что-то осталось… Сделала глоток, только чтобы горло смочить: чай давно остыл и совсем не грел.

Лучше бы ты мне термос подарил, Домор.

Ника лежала на земле, прижав к себе холодную флягу, и пыталась уловить хоть какой-то звук. Мертвая тишина. Ни шелеста листвы, ни криков птиц. Ни-че-го. Наверное, даже ведьмы сюда не заглядывали. Если бы Ника умерла, ее бы никто не нашел. Идеальное место, чтобы исчезнуть.

Убрав флягу обратно в карман, она стянула перчатку с левой руки. На внутренней стороне ладони, в самом низу, виднелся блеклый рисунок: две маленькие звездочки, соединенные пунктирной линией по диагонали. Гончие Псы, их созвездие. Ника сделала тату несколько месяцев назад, когда возвращалась в Лондон, чтобы посетить часовню, в память об их с Алексом апрельской ночи на причале. Она перевела взгляд на небо: грязно-голубое, затянутое волокнами удручающих облаков. Тошно. Скоро стемнеет, но Ника знала, что даже ночью, скорее всего, ничего не изменится: в terra ignis звезд почти никогда не было видно, равно как и солнца днем. Местные говорили, что все из-за тумана: небо он давно затянул и лишь вопрос времени, когда под ним скроется земля.

Она устало опустила руку и поднялась на ноги, подхватила рюкзак за лямку и побрела вниз по склону. Каждый ее шаг эхом отдавался в пустоши. Минуты превращались в часы, а вокруг ничего не менялось: одинокая земля за спиной, одинокая земля впереди – на несколько километров.

В какой-то момент Ника закрыла глаза и просто шагала на ощупь. Наверное, Алекс бы посмеялся над ее необоснованным упрямством. Удрать из замка без цели и стать скитальцем на незнакомых землях в поисках… чего? Полосы Туманов? Звучит как бредни сумасшедшего. Пожалуй, Алекс мог бы вправить ей мозги, сказать, что сначала стоит наладить отношения с отцом и установить контакт с его приближенными, а потом обязательно улыбнулся бы и заботливо поцеловал в макушку… Ника вспомнила его улыбку и невольно повеселела.

И вдруг она резко остановилась и распахнула глаза. Ничего. Все та же красная пустошь. Но Ника ясно ощутила преграду перед собой, как будто должна была наткнуться на стену. Как странно… Что-то внутри резко дернулось и попросилось наружу. Ника сделала несколько глубоких вдохов, призывая существо успокоиться. Здесь что-то не так, она и сама знала.

Ника плотнее сжала лямку рюкзака и свободной рукой потянулась к пустоте. Ничего. Она осторожно подалась вперед и вдруг на кончиках пальцев ощутила холод, будто коснулась льда, а потом ее кисть просочилась сквозь невидимую преграду, а вокруг запястья, как мерцающее желе, сгустился воздух.

– Портал… – завороженно прошептала Ника и смело шагнула вперед. Тело вмиг окутал ледяной воздух, и пространство вокруг заполнил вязкий глухой шум.

Ника узнала уже так много об этом мире, но всякий раз, когда случалось что-то из ряда вон выходящее, удивлялась как ребенок. Удручающий пейзаж красных земель исчез, и теперь она стояла посреди небольшой поляны, в окружении исполинских дубов и пышных елей. Под ногами похрустывала высохшая трава, покрытая тонким слоем первого снега. И на плечи опустилась тишина – но не тревожная, а, наоборот, притягательно спокойная.

Ника оставила рюкзак на земле и сделала несколько неуверенных шагов вперед. Изо рта и носа валил густой пар. Здесь было в разы холоднее, чем за стеной портала. Настоящая зима. Присев, Ника зачерпнула пальцами рыхлый снег и улыбнулась: коснувшись разгоряченной кожи, он тут же растаял, оставив на пальцах легкое покалывание. Она чувствовала, что почти у цели. Наконец-то ее бегство обретало смысл!

Треск. Ника резко обернулась, затаив дыхание. Сердце болезненно ударилось о ребра. Настороженно осматриваясь вокруг, она медленно попятилась. Треск. Тишина. Снова треск. И еще. И еще. И вдруг что-то резко обернулось вокруг ее лодыжки. Не успела Ника среагировать, как взмыла вверх. В воздухе мелькнули золотые нити. Еще мгновение – и они сплелись вокруг нее в кокон.

Существо яростно заметалось в груди. Тяжело дыша, Ника попыталась высвободить ногу, но делать это, повиснув вниз головой, да еще и в непонятном коконе, было крайне неудобно. Нить-ловушка была ей незнакома: искрящаяся, словно вылитая из золота, а на ощупь – странная смесь лески и бечевки. И при попытке порвать впивалась в пальцы и резала кожу – самой не выбраться. Ника выругалась и обессиленно повисла.

Послышались шаги. Ощетинившись, Ника прищурилась, пытаясь разглядеть источник звука сквозь небольшие просветы в коконе, но кровь прилила к голове – и все вокруг стало размытым. Кто-то приближался к ней, ступая тихо, мягко. Крался, как шпион. И вскоре Ника увидела очертания высоких силуэтов. Неизвестность пугала, и даже существо внутри притаилось. Оставалось надеяться лишь на одно: если на нее нападут, оно сможет драться.

– Девчонка? – Агата удивленно посмотрела на тело в своей ловушке и перевела недоверчивый взгляд на сестру.

Миккая нахмурилась. Давно у них не было незваных гостей. Никто не мог пройти через завесу, если ведьмы не открывали ее намеренно. И в ловушках не было нужды – держали их больше по привычке, да и чтобы лишний раз преподать урок мелким кровососам Тао. Их ведьмы, конечно, отпускали, но перед этим изрядно запугивали, чтоб не шлялись где попало.

– Убьем ее? – прошелестела Агата.

Миккая взглянула на сестру и в который раз поразилась тому, как светятся ее серые глаза, когда та готовится к очередной расправе. Мерзость.

– Что ты мешкаешь, Миккая? – шипела Агата. От возмущения она скинула капюшон, обнажая лысую голову. – Девчонка прошла через портал: она либо ведьма – не наша, – либо еще какой черт опасный. Безликая, может, раз человеком прикинулась?

Отмахнувшись, Миккая медленно двинулась к кокону, и Агата последовала за ней.

– Ты чувствуешь? – останавливаясь, прошептала Миккая. В кровожадных глазах Агаты мелькнуло непонимание. – Отбрось злость, зажмурься.

Сестра беспрекословно подчинилась. Ведьмы стояли в нескольких шагах от золотого кокона с плотно сомкнутыми глазами, отрешаясь от лишних звуков и запахов, позволяя ментальному телу ухватиться за суть.

– Не может быть, – прошептала Агата и с опаской покосилась на сестру. – Чувствую ее. Джей Фо… Но…

Миккая разделяла замешательство сестры. Джей Фо давно покинула ведьмовские земли; и все они решили, что волчица умерла. И она точно не была человеком… Так в чем же дело? Подойдя к кокону, ведьма уставилась на пленницу, болтавшуюся вниз головой: ее черные волосы свисали меж нитей ловушки. Мелкая, в мешковатой одежде, какую Миккая видела лишь на мальчиках из окрестных деревень. Девчонка закрыла глаза и мирно дышала, скрестив руки на груди, как будто висеть вверх тормашками в ведьмовской ловушке и было ее планом на этот вечер.

Издевается, что ли?

Миккая отступила на шаг и взлетела. Оказавшись наравне с петлей, соединяющей ловушку с веткой дерева, она взмахнула ножом и одним движением перерезала крепление. Кокон упал на землю. Прежде чем Агата успела подойти, Миккая опустилась на одно колено рядом с пленницей.

Девчонка внутри перевернулась и потянулась к петле на ноге.

– Ты кто такая? – сурово спросила Агата.

Девчонка замерла и дерзко посмотрела на ведьм. И Миккая едва удержала рот закрытым: ярко-синие глаза цвета пламени Харуты – такие ни с чем не перепутать!

– О, – выдохнула Миккая, – я знаю, кто это.

– Где Джей Фо? Я же чувствую ее, – не унималась Агата. – И ты чувствуешь.

– Джей Фо? – подала голос девчонка. Она говорила с акцентом – как те, из мира простаков, пришедшие из европейских городов.

– Освободим и возьмем с собой, – сказала Миккая.

– Но…

– Агата, это Николина Стамерфильд, – Миккая усмехнулась, когда брови сестры поползли вверх.

Девчонка метала на них разъяренные взгляды. Маленький хищник, загнанный в клетку и готовый немедля броситься – только повод дай. И она явно не понимала их речь, лишь реагировала на знакомые слова.

– Не дергайся, а то я тебя порежу, – нетерпеливо бросила Миккая на ломаном английском, присаживаясь на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

Девчонка коротко кивнула.

Первым братом был Факсай – огненный воин, яркий и пышущий силой. Его разрушительный огонь разливался по земле, отражая закат на небесах. Сердце его было суровым, но справедливым, а сила призвана уничтожать то, что невозможно исправить.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 2. Айтаны

Лес Морабат, на границе с Полосой Туманов

Ника сидела на теплой циновке, скрестив ноги, и прислушивалась. Поймавшие ее ведьмы шептались за дверью. Говорили они на рибелите, языке мятежников, – дикой смеси латыни и черт знает еще чего: в наречие столетиями привносили слова и правила мигранты из разных народов мира простаков. И хотя за полгода жизни в Огненной земле Ника здорово поднатаскалась в рибелите, она все равно и половины не понимала. А ведьмы еще и наверняка специально использовали диалект…

В круглом шатре было очень тепло, хотя кроме свечей Ника не заметила ни одного источника обогрева. На полу перед ней стоял низкий стол с глиняными чашками, за которым лежал односпальный матрас, видимо служивший ведьмам кроватью. По периметру к опорам на небольшой высоте лепились деревянные полочки со свечами, книгами и фигурками незнакомых животных. С потолка свисали амулеты, медные колокольчики и полые трубочки всевозможных размеров. Ника выпрямилась и дотронулась до ближайшей: она соприкоснулась с соседними – и шатер наполнил мелодичный звон.

– Не трогай, ты не у себя дома, – раздался за спиной голос ведьмы.

Ника фыркнула и пожала плечами. Зашла женщина – та, что повыше, с длинными черными волосами и такими же темными глазами. На ней были зеленое платье в пол свободного кроя и объемный тюрбан. Ника не могла определить, сколько ей лет: увидев впервые, подумала, что сорок, а сейчас – что все восемьдесят; хотя вот она дернула головой, часть лица осветилась – и ведьма вдруг стала необычайно молодой. Ее звали Миккая, и, со слов бабушки, она была главной.

– Лидия немного рассказывала о вас. Точнее, о вашем… хм… нраве, – беззаботно отметила Ника, сложив руки за спиной.

Миккая прищурилась. Наверное, ее воинственный вид наводил на кого-то ужас, но отчего-то Ника вовсе не боялась. Душа в ее теле была настороже, но сама она успокоилась: будет драться, если нападут, но изображать из себя напуганную девчонку – хренушки, не дождутся!

– Наглая и дерзкая – ничего интересного, – спокойно отметила ведьма и, пройдя вглубь шатра, присела рядом с маленьким столом.

– Вы говорили о Джей Фо. Знаете ее?

Ника села напротив ведьмы и требовательно уставилась на нее. Вместо ответа Миккая достала из кармана платья смартфон.

– Ты обронила, пока резвилась в коконе, – ведьма сверкнула глазами, и ее губы дернулись.

Ника начинала злиться. Она схватила телефон и сунула в карман джинсов.

– Зачем тебе эта штука? Здесь все равно нет связи, – Миккая с деланым безразличием принялась разливать по пиалам какую-то дымящуюся жижу. – Отправляешь эти… как вы их называете? – ведьма одарила Нику коротким веселым взглядом. – СМС, да?

– Это моя штука, больше не трогайте.

Миккая рассмеялась – легко и игриво. И от ее смеха колокольчики под потолком всколыхнулись и выдали короткую музыкальную партию.

– Значит, некто Маркел, – ведьма протянула ей дымящуюся пиалу. – Любовь и все такое? Да бери ты, пей, – нетерпеливо добавила она, поймав подозрительный взгляд Ники.

Та нехотя приняла пиалу и осторожно понюхала: в нос ударил запах спирта.

– Я не пью алкоголь, – фыркнула она. Это было скорее далекой целью, нежели абсолютной правдой, но кто проверит?

– У тебя же фляжка в рюкзаке.

– Там чай, что за стереотипы?

Миккая вновь рассмеялась:

– Мы тоже не пьем алкоголь. Настаиваем травы, а они со временем дают этот запах.

Ника сдалась и, закатив глаза, сделала глоток непонятной жидкости: действительно, на вкус никакого спирта, только дерущая горло горечь с примесью мяты и еще чего-то кислого. Она поморщилась, но, к своему удивлению, спустя пару секунд почувствовала тепло и приятную слабость в конечностях.

– Я бы поела, если честно.

– Поешь позже. – Миккая отпила из своей пиалы.

– Тогда Джей Фо?

Ведьма вдруг поднялась и проплыла к полкам – туда, где сосредоточилось больше всего деревянных статуэток. Казалось, все тут откликается на ее движения – шевелится, шепчет, издает едва слышные мелодичные звуки. Как будто шатер и был самой Миккаей… Жуть.

– Айтаны, – ведьма едва коснулась пальцем одной из статуэток. Ника поставила свою пиалу и подошла к ней. – Наши защитники, из семейства псовых. Мои предки говорили, что когда-то они были людьми и могли менять облик, но мы до сих пор не знаем, так ли это. Их давно никто не видел.

Ника уставилась на статуэтки. А ведь действительно, все они в той или иной степени походили на собак, и складывалось впечатление, что создавал их неопытный мастер: кривые, непропорциональные, с конечностями разных размеров и неумело вырезанными глазами. Ведьма взяла одну из фигурок и протянула девушке.

– Эту я видела сама, – задумчиво сказала она.

Статуэтка была необыкновенно холодной и изображала тощую черную волчицу с такими же черными глазами, выделенными едва заметным белым контуром. На теле виднелись следы серой краски, смахивающие на проплешины в шерсти.

– Волчица? – уточнила Ника, рассматривая вытянутую морду животного. Что-то внутри резко дернулось и оборвалось. Против воли она глубоко вздохнула.

Миккая криво усмехнулась, гипнотизируя взглядом фигурку, а затем забрала ее и вернула на полку.

– Она пришла к нам в начале прошлого тысячелетия, – тихо сообщила ведьма. – Обычно айтаны являются определенному существу, а она – ко всему клану сразу.

– Ничего себе, какая вы с… кхм… взрослая. И совсем не выглядите на свой возраст.

Миккая одарила ее снисходительной улыбкой, и взгляд ее темных глаз отчетливо говорил: «Ты дурочка, но я уже привыкла иметь с такими дело». Ника непринужденно пожала плечами. Подумаешь.

– А… с чего вы взяли, что она айтан?

– Глаза – они как у людей, – просто ответила ведьма, и ее взгляд резко стал пытливым. Ника едва сдерживалась.

Знает же ответы! Какого черта, интриганка херова.

– Ну, пришла, и что дальше? Что они вообще делают – эти ай-та-ны?

Миккая несколько минут так сосредоточенно смотрела на нее, что Ника непроизвольно отступила. Она уже хотела отойти к столу, как вдруг ведьма резко подлетела к ней (точно подлетела – Ника могла поклясться, что видела, как ее ноги оторвались от пола!) и, нависнув, словно свирепый коршун, шепнула прямо в губы:

– Ты чувствуешь ее? Чувствуешь?

Дыхание ведьмы обожгло ледяным холодом, и губы от него ощутимо закололо. Наверное, если бы мертвые могли дышать, они бы делали это именно так. Ника слегка отклонилась, не смея отвести взгляд. У Миккаи были слишком черные глаза, совсем как у нее, когда вторая душа рвалась на волю, – такие же свирепые, сверкающие и без зрачков.

Где-то вдалеке раздался перезвон колоколов, и Миккая отпрянула. Она неловко одернула платье и быстро прошла к вешалке у входа.

– Пора ужинать. – Миккая взяла плащ и устремилась к двери.

Ника не двинулась с места: бегать за ведьмой по первому зову она уж точно не собиралась. Останется здесь, злая и голодная, пока та сама не придет к ней и не соизволит ответить на вопросы. На ее условиях.

В подтверждение своих намерений Ника уже собиралась сесть на циновку, но вдруг Миккая обернулась.

– Волчицу звали Джей Фо, кстати, – обронила она и скрылась за соломенной дверью шатра.

– Старая сука, – процедила Ника и, схватив пуховик, бросилась следом.

Ведьмовские шатры – странные конструкции, сплетенные из веток и кусков всевозможных тканей, – рассыпались по периметру поляны и парили над землей на небольшой высоте. Свет от свечей просачивался через зазоры между прутьями, отчего в сумерках они напоминали диковинные фонари. К дверям шатров вели хлипкие лесенки, сбитые из брусков, и, спускаясь по такой, Ника едва не полетела вниз головой – такими шаткими были ступеньки.

Оказавшись на земле, она огляделась. В центре поляны прямо на высохшей траве раскинулись деревянные столы, заставленные кухонной утварью. Из казанов и медных чанов валил густой пар, насыщая воздух ароматами тыквы, куриного бульона и свежего хлеба. Ведьмы наполняли тарелки едой, поднимались в воздух и, скрещивая ноги, зависали над землей и начинали трапезу.

Ника невольно открыла рот. Сколько же их тут? Сто, больше? Молодые и старые, с длинными волосами и совсем лысые, в плащах и разноцветных платьях, татуированные и в веснушках… Женщины смеялись, шутили, спорили, что-то напевали; их голоса сливались в гул единого улья, и улей этот не пугал ее, не грозился ужалить – наоборот, манил, звал стать его частью.

Одна из ведьм, оставив тарелку висеть в воздухе, взмахнула рукой – и из темноты леса выплыл небольшой шар голубого света. Женщина зафиксировала его пальцем над тарелкой и продолжила ужин.

Ох-ре-неть!

Когда Ника впервые попала в terra ignis, она удивилась, насколько земля за чертой портала похожа на Лондон – город, в котором она провела почти всю сознательную жизнь, – и испытала разочарование. Но это… Морабат был частью Огненной земли, но в это с трудом верилось, потому что лес оказался самым что ни на есть настоящим, сошедшим со страниц бабушкиных сказок. Он был пронизан магией, дышал ей. Именно так Ника и представляла другой мир – и сегодня, наконец, увидела его.

Она глубоко вздохнула, и желудок жалобно заурчал. Ладно, сначала еда, восторги потом. Ника поискала глазами главную. Миккая пританцовывала у стола, беззаботно болтая с другими ведьмами, и девушка поспешила к ней.

– Это игра такая, да?

Миккая одарила ее ничего не выражающим взглядом и повернулась к сестрам. Одна из ведьм – с зелеными волосами и молодым лицом, татуированным блеклыми серыми звездами, – возмущенно вскинула брови и без стеснения оглядела Нику с ног до головы.

– Я ее чувствую, довольны? – девушка скрестила руки на груди, пряча смятение. Рядом с этими величественными женщинами она ощутила себя беспомощной малявкой: им стоит лишь повести рукой – и она растворится.

– Отнюдь. – Миккая протянула ей глиняную миску, наполненную густым сливочным супом. – Асури, – она обратилась к зеленоволосой, – это Николина Стамерфильд, представляешь? Она любезно решила навестить наш клан.

Молодая ведьма хмыкнула и едва заметно качнула головой в знак приветствия. Звезда на ее правом виске сверкнула, как новогодний огонек.

– Расскажите мне все, – потребовала Ника. Нос вдыхал аромат бульона, и желудок заурчал еще сильнее.

Вместо ответа Асури и Миккая направились вглубь поляны – туда, где было меньше всего ведьм. Ника не отставала. Пока они шли, парящие в воздухе женщины с нескрываемым любопытством рассматривали ее, и Нике стоило больших трудов не пялиться в ответ. Кто знает, что у них на уме? Похожи на коршунов: один неверный взгляд – и заклюют…

Асури и Миккая расположились на невидимых подушках в полуметре от земли и как ни в чем не бывало принялись за ужин. Нику так и подмывало выдать саркастическую тираду в адрес их издевательского поведения, но она заставила себя сдержаться и с равнодушным выражением запустила ложку в миску с супом. Садиться на холодную землю она не решилась.

– Когда к кому-то из нас приходили айтаны, мы становились сильнее, – наконец сказала Миккая. – Они мудрые, они оберегают нас, предупреждают об опасности и остаются до тех пор, пока нужны нам.

– Какая опасность подстерегала вас, когда пришла Джей Фо? – спросила Ника. Желудок благодарно отзывался на горячую еду.

– Это было незадолго до образования завес, отделяющих наши земли от той, откуда ты пришла. Война близилась к концу, но мы еще не знали этого. Мы были жестокими. И тоже воевали… за нашу сестру – Харуту.

Джефа Харута была женой Стамерфильда, основателя terra ignis и прародителя ее династии, – об этом Ника узнала летом, когда изучала генеалогическое древо семьи. Она кивнула словам Миккаи. Асури скептически ухмыльнулась, скользнув по ней взглядом.

– А теперь вы не жестокие? – вопрос сорвался с губ сам собой, хотя спросить Ника хотела о другом.

– Мы потеряли многих в бою, нас было около тысячи. К седьмому году войны мы хоронили людей больше, чем отправляли в битву. И когда пришла волчица, мы поняли, что должны остановиться, – голос Миккаи дрогнул, и на время она замолчала, задумчиво уставившись в тарелку.

Ника выжидала, игнорируя навязчивый ком нетерпения, застрявший в груди, и молча ела.

– Через три года волчица покинула нас и примкнула к Стамерфильду. Он дал ей имя в честь своей погибшей возлюбленной – нашей сестры и матери династии Стамерфильд. Синеглазая Харута, сестра Саквия.

– Сестра кого?! – воскликнула Ника. Несколько ведьм метнули в ее сторону грозные взгляды, но она проигнорировала их. – Подождите-подождите… Харута была сестрой Саквия – того, кто породил династию Саквильских? Она же была любовницей…

– Избранницей!

– Да плевать. Если она моя прапра, а Саквий… мы же не… мы же…

– Не кровь и плоть, а душа. Названая сестра, – терпеливо уточнила Миккая.

– Мы называем друг друга сестрами, потому что все мы – одно целое, мы были одной семьей, – довольно резко вступила в разговор Асури. В мягком свете шатерных огней татуированные звезды на ее лице засверкали сильнее. – Вы, люди, считаете друг друга врагами. Мы же не можем еще раз так ошибиться!

– Ой, блядь, я никого не считаю врагом! – рявкнула Ника. – Я просто хочу понять, что со мной происходит! – Она обратилась к старшей: – Хотите сказать, вы не знали, что внутри меня живет это существо. Джей Фо, да?

Миккая оставила миску в воздухе и, пока Ника говорила, слушала ее со снисходительной улыбкой на лице.

– Харута успела родить Стамерфильду детей – мальчика и девочку, – спокойно продолжила она.

– Не говори ей ничего, сестра, – буркнула Асури, но Миккая продолжила:

– Мальчик остался в замке – расти и править дальше. Девочку спрятали в мире за завесой, якобы чтобы Саквий не смог отомстить. Харута предала его, разделив постель с врагом. И девочка продолжила род синеглазых в том мире, где выросла ты. Насколько мне известно, сегодня в живых остались двое истинных потомков – ты и твоя мать, Рита Харт-Вуд.

– Моя мать и я… мы тоже ведьмы? – недоверчиво уточнила Ника.

– В ваших жилах течет ведьмовская кровь, но силы она не имеет, – нехотя ответила Асури. – Магию нужно развивать, холить и лелеять, как ребенка. А вы лишь носители силы синего огня. Это единственное, что связывает нас с вами.

Ника проигнорировала выпад, потому что внезапно вспомнила имена в списке Алекса. Анна и Виктория Харута. Наверняка фамилия Риты под влиянием времени изменилась так же, как местный язык. Но у убитых сестер попадание сто из ста, и в такие совпадения Ника не верила. Значит ли это, что в списке были потомки той ведьмы? А что Рея Лим? А Дэвис Джордан? Или та первая девочка, о которой Алекс рассказал в пансионе?

– Что значит «истинный потомок»?

– Тот, кому передалось ее пламя. По линии Харуты сила давалась только девочкам. Если рождался мальчик, а затем у него появлялась дочь, то дочери этой ничего не доставалось.

И понять, истинный ты или нет, можно только по глазам.

Дэвис точно не был истинным, а вот девочки… Ника мысленно разозлилась на себя за то, что не догадалась в свое время найти фотографии убитых, и уже потянулась к телефону в кармане, но с досадой вытащила руку: связи нет, Алексу она не напишет. В душе зарождалась тоска – впрочем, как и всегда, когда она думала о нем, – и Ника поспешила переключиться, лишь бы не проваливаться в свою печаль.

Ведьмы постепенно заканчивали трапезу. Они опускались на землю, относили тарелки к столу и, все еще разговаривая или напевая песни на непонятном для Ники языке, расходились по своим шатрам.

– Миккая, – позвала она. – А у нас… в смысле в столице и других… Короче, помимо Морабата люди знают обо всех этих истинных потомках, синих глазах и прочем?

Миккая посмотрела на нее так, словно Ника впервые за весь день сказала что-то действительно умное.

– Мы не печатаем это в газетах и учебниках, если ты об этом. Но твоя семья в курсе. И семья Саквия тоже.

Ника задумчиво кивнула. Знать наверняка она не могла, но за идею зацепилась, пообещав себе, когда вернется, поделиться мыслями с отцом или Михаилом: Долохов избавлялся от потомков Харуты, не зная про различия между истинными и неистинными, – а иначе как еще объяснить список Алекса? Только зачем ему это нужно? Может… Ника нахмурилась. А что, если это просто месть ее потомкам за предательство брата? И тогда Долохов не просто советник Саквильского, а его родственник и работают они сообща?

Не мели чушь, Харт-Вуд. Отец Алекса, конечно, подонок, но чтобы уж настолько… Да и столько лет прошло – с чего бы они сейчас проснулись со своей местью? Полный бред.

– Уже поздно, – в ее мысли ворвался голос Миккаи. – Сегодня можешь спать не работая. Но если останешься, будешь вкалывать наравне со всеми.

Ника удивленно посмотрела на нее и едва сдержала улыбку.

– Я останусь.

Terra ignis, замок Стамерфильда.

Май 2018 года

В ту ночь, когда Домор вытащил ее из мясорубки с Алексом, Ника позволила увезти себя в замок отца. Она и слова не сказала – сидела в машине рядом с мужчиной, до немоты в пальцах вцепившись в край куртки Алекса. Мимо проносились уже знакомые пейзажи, показались исполинские ворота замка. Затем лестница, зеленый коридор и спальня. Ника не помнила, сама ли дошла до кровати или ей помогли.

Кажется, кто-то шепнул: «У нее шок». А может, она сама себе прошептала? Тогда она ничего не помнила и не понимала. На несколько дней ее мир погрузился под воду, все вокруг приглушилось, поблекло и сузилось до светлого потолка над головой. Ника лежала на спине, завернувшись в эту чертову куртку, и смотрела, смотрела, смотрела, изредка проверяя зубы кончиком языка. Клыков не было. Может, их и тогда не было, и сейчас она себя накручивает… Ну что ж… Возможно, у нее и вправду шок – кто знает?

В какое-то утро (вечер? день?) пришла Лидия. Даже удивительно: еще недавно Ника хотела встретиться с ней, задать кучу вопросов, но сейчас, увидев ее краем глаза, ничего не почувствовала. И только резко тряхнула головой, когда женщина прикоснулась к ее волосам.

– Мы можем поговорить?

Ника молчала.

– Пожалуйста, милая. Мы можем поговорить?

Голос Лидии звучал незнакомо. Ника была уверена, что вспомнит его даже спустя столько лет, но увы: эта женщина казалась чужой. Ника щурилась, мысленно рисуя на воображаемом холсте потолка тот забытый образ бабушки, читавшей ей сказки в лондонском парке, и этот образ был куда ближе, чем та, что примостилась на краю ее кровати.

– Николина…

Не дождавшись ответа, она ушла.

Спустя время, очнувшись от очередной дремы, Ника выудила из кармана куртки Алекса телефон, включила его (батарея еще держала заряд), вставила наушники и запустила плейлист.

Touch my neck and I’ll touch yours…[2]

Блядство. Ника отбросила телефон, и он улетел к противоположной стене. Она резко села, хватаясь за голову: комната поплыла, в затылке словно активировалась барабанная установка. Ника слезла с кровати и, пошатываясь, побрела в ванную. В зеркало не смотрела – из опасений наткнуться на взгляд монстра или увидеть всю глубину отчаяния, в которое она так старательно проваливалась минувшие дни. Плеснула в лицо холодной водой, промокнула глаза рукавом куртки и вышла.

Коридор, обитый какой-то зеленой плюшевой дрянью, был пуст – только лампы-бра зловеще обозначали периметр противным тусклым светом. Ника втянула голову в плечи и пошла вперед, к широкой мраморной лестнице, по которой уже когда-то спускалась на новогодний бал. Высокие веерные окна холла были зашторены – видимо, на улице царила ночь. Нике очень хотелось не двигать ногами, а просто шаркать по полу, но пришлось прикладывать усилия, чтобы ступать тихо и медленно. Не хватало еще наткнуться на обитателей этого замка… Из рассказов Михаила она помнила, что тут живут воины элитного отцовского отряда, вдобавок где-то прячется толпа обслуги – не сам же Его Величество оклус жрать готовит!

Спустившись в холл, Ника глубоко вздохнула и на мгновение зажмурилась. Найти бы кофе… Справа от лестницы – высокие черные двери в праздничный зал. Вряд ли там есть кофемашина… Ника плотнее закуталась в куртку, костями чувствуя холод огромного безлюдного пространства без единого предмета интерьера – мебели и прочих побрякушек. По сравнению с этим замком пансион «Форест Холл» казался уютным деревенским домиком.

Послышались шаги. Ника не успела отреагировать: откуда-то из-за лестницы вышли две девушки в черных платьях и с подносами в руках. Их взгляды встретились, незнакомки округлили глаза, но Ника выставила ладони вперед, призывая к спокойствию. Девушки незамедлительно присели в реверансе, насколько позволяли подносы. Ноздрей коснулся запах вожделенного кофе.

– Ваше… Ваше…

– Кухня там? – прочистив горло, перебила Ника и кивнула в ту сторону, откуда вышли девушки.

Незнакомки молча таращились на нее.

– Не тупите. Да, нет?

Одна из девушек кивнула, и Ника пошла в указанном направлении, на ходу показав «класс». Реверансы… Ебануться. Видит бог, к такому жизнь меня не готовила…

За лестницей оказался небольшой коридор, освещенный напольными лампами, с дверью в конце. Ника толкнула ее и попала на кухню: справа – зона для готовки, просторная, со светлой мебелью, техникой и начищенной утварью; слева – зашторенное окно и несколько обеденных столов, за одним из которых сидели Лидия и Илан Домор. Ника на мгновение замерла в проходе, подумывая уйти, но ее уже заметили, так что она оперлась на дверной косяк, скрестив руки на груди и изо всех сил изображая непринужденность.

– О… Николина, – прошептала женщина, вставая.

Домор поднялся следом.

– Спасибо за чай. – Он поклонился Лидии и направился к выходу. – Госпожа, – поравнявшись с Никой, кивнул он.

– Стой, – шепнула Ника. – Ты им рассказал?

– На вас с наследником напала безликая, я помог спастись от нее. Об этом речь? – тихо ответил Домор. Не лицо, а каменная маска, равнодушная и до жути спокойная. Вот только светлые глаза казались мрачными: от недосыпа или еще чего – неважно, но взгляд давил, и Ника опустила голову.

– И… и все?

Он едва заметно кивнул.

– Спасибо, – одними губами поблагодарила она.

Домор ушел, и Ника нехотя взглянула на бабушку. Лидия дернулась в ее сторону, но девушка предупреждающе замотала головой.

– Есть кофе?

Лидия разочарованно поджала губы, но кивнула и придвинула кофейник, затем достала из шкафа за спиной большую белую кружку с черной розой, сложенной из геометрических элементов. Ника хотела подойти, сесть за стол, но внезапно ноги налились тяжестью – она даже шагу ступить не могла. Лидия заговорила, но Ника невольно абстрагировалась от ее голоса и просто смотрела. Бабушка была миниатюрной, может, чуть выше нее самой, с коротко стриженными высветленными волосами, макияжем заметным, но не кричащим, подчеркивающим карие глаза – такие же, как у Николаса. Легкий брючный костюм оливкового цвета был словно только что выглажен и, скорее всего, сшит на заказ – так хорошо он сидел, даже несмотря на сгорбленную спину женщины. И Ника невольно поморщилась, припомнив гардероб матери, которому та уделяла куда больше внимания, чем всему остальному.

– Вас просто не было…

– Что? – Ника моргнула, поймав сосредоточенный взгляд бабушки.

– Полгода мы вас искали. Каждый божий день. Во всех доступных нам землях.

Ника отбросила гордость и через силу подошла к столу, взяла протянутую кружку и сделала глоток спасительного кофе, а потом попросила повторить начало прослушанного рассказа.

Оказалось, Лидия решила не ходить вокруг да около и сразу поведала тайну детского кладбища, которое Ника нашла в прошлом году недалеко от пансиона. Девушка ни за что бы не произнесла вслух, но мысленно поблагодарила ее за опущенные формальности встречи и, сев за стол, принялась слушать. В 2000 году обе семьи встретились в одну из ночей на территории terra caelum, в церкви Святого Саквия, для освящения наследников и заключения официального перемирия между землями (двойные крестины? Ника поперхнулась кофе, но от комментариев воздержалась), а после остались во дворце Саквильских и пережили свое самое страшное утро: наследников похитили. А вместе с ними еще больше сотни детей обеих земель, включая дочь Михаила Кравского, пятилетнюю Аэлину, которую он взял с собой на «крестины перемирия».

– Похитили из дворца? – не выдержала Ника. – У них там вообще охраны нет?

– Стефан помешан на охране, а его дворец, как и наш замок, сплошь покрыт ведьмовскими печатями, поэтому, как это случилось, никто так и не понял до сих пор. Разразился скандал, твоя мать собственными руками обещала линчевать Саквильских, была уверена, что он специально нас заманил.

– Его сына же тоже похитили, – хмыкнула Ника.

Лидия едва заметно закатила глаза, и лицо ее посуровело.

– С него станется, – прошептала она и сделала глоток чая.

Что есть, то есть. На лице Алекса красовался бессмертный след отцовской любви, а сам Алекс подписал контракт на убийство пяти человек, лишь бы сбежать из дома, хотя из-за дряни, прописавшейся в их телах, мог легко дать папуле отпор. И если еще недавно Ника думала, какой Алекс молодец, раз решил не испытывать свою ярость на родном отце, то сейчас всерьез считала, что ее парень – идиот, и лучше бы он откусил Стефану ухо или двинул в челюсть пару раз. Корону бы не получил, зато не стал бы убийцей.

Господи, как же все сложно. Тупо и сложно.

Ника скрестила руки на столе и уронила на них голову.

– И что дальше? Как я понимаю, перемирия не получилось?

– У ваших с Александром отцов очень сложные отношения, – Лидия осуждающе цокнула языком. – Им есть что делить. Порядки и правила, веру, убеждения, передающиеся по наследству. Во многом они никогда не найдут общий язык, но главное, в чем они сходятся, – это мир, который обоим хочется сохранить. Поэтому как бы твоя мать ни психовала, какими бы сложными и безрезультатными ни были ваши поиски, Николас никогда не рассматривал вариант причастности Стефана к похищениям. Но да, ты права, официально никто никакой союз не признал.

Ника хмыкнула. Своего отца она не знала и, кроме глупой, щенячьей тоски недолюбленного ребенка, ничего к нему не испытывала, но все равно ощутила приступ тошноты, узнав, что Николас действительно поддерживает дружеские отношения с таким человеком, как Стефан Саквильский, пусть даже и во имя политики, суть которой она не понимала. Да и не хотела сейчас понимать, что уж.

– И что же дальше? Как мы вернулись?

– Мертвых детей мы нашли на том месте, где сейчас кладбище. Спустя пару месяцев. А вот вас там не было. – Лидия тяжело вздохнула и закашлялась. А затем, прочистив горло, тихо добавила: – Клементина Алиат вас вернула.

Ника вытаращилась. От Алекса она знала, что мать Доминика, их одноклассника из «Форест Холла», была съехавшей с катушек ведьмой-провидицей, но и подумать не могла, что, возможно, обязана ей жизнью. Или же…

– Нет, она не причастна к вашей пропаже. По крайней мере, лично я в это верю. Спустя полгода после похищения она появилась на нашем пороге с вами на руках, сказав, что нашла подкидышей у завесы Морабата. Тогда Клементина жила с матерью в Севваре – это деревушка недалеко от ведьмовских лагерей. Но Николас не поверил. Его воины несколько недель держали ее в камере и допрашивали. Тогда на месте Давида Дофина отрядом руководил Трапини – жуткий тип, мастер дьявольских зелий. Мне не рассказывали подробностей, но, по слухам, он изготовил какую-то дрянь, способную лишить человека воли. Собственно, Клементина поэтому и умом тронулась, да так ничего и не рассказала. Нашла, и всё тут.

Лидия задумчиво постучала ногтем по пустой чашке и посмотрела на Нику:

– Это я настояла на вашей могиле. Хоть и мертвых, но их нашли, а вас – нет. Эстелла отказывалась верить в смерть сына, а я… Я просто хотела упокоить вас.

– И почему же ты оставила ее?

Голос показался ей чужим, жалким и сломленным, но Ника просто сдалась. Сил бороться, изображать из себя горделивую наследницу, которой плевать на семью и свое прошлое, больше не было. Ей правда не плевать. И пусть Лидия знает об этом.

– Вы все бросили меня. Столько лет молчания, – тихо сказала она, не дав бабушке ответить. – А потом – спасибо, что хоть не в один день, – приходит Михаил, затем твое письмо, и это кладбище… Как думаешь, каково мне было видеть свою могилу? Как мне все это воспринимать?! Как общаться с вами? Как поверить, что вы снова не выки… снова меня не…

Голос сорвался на крик, и она вскочила со стула. Пальцы сводило от напряжения, глаза защипало от яростных слез. А Лидия отпрянула. Вжалась в спинку стула и таращилась на нее, приложив пальцы ко рту. Ника резко тряхнула головой и отвернулась, осознав, как выглядит сейчас. Какого цвета стали ее глаза… И провела языком по зубам, чтобы убедиться, что никаких клыков нет.

– Я ее для себя оставила, – с мольбой сказала Лидия. – Честное слово, Ника, для себя. Чтобы никогда не забывать. Случилась трагедия, а потом чудо. И это чудо вытеснило бы все плохое. А я не могла позволить себе забыть, как просто оказалось потерять тебя!

– И поэтому не навещала меня десять лет, – прошептала Ника, утирая слезы. Лидия только вздохнула. – Как же я вас всех ненавижу…

Вторым был Саквий – рожденный стать вестником мира и хранителем покоя. Его глаза были зелены как изумруды, и огонь его был призван излечивать то, что искалечено. Вид он имел набожный и нравственный, и магия его выглядела чистой, но сердце – сердце, увы, было завистливо и коварно.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 3. Не каждая ведьма бессмертна

После разговора с Лидией о похищении и детском кладбище Ника стала выбираться из спальни поздними ночами. От няни Дорис (к слову, единственной, кому девушка позволяла навещать себя) она узнала, что охрана в замке выставлена только у ворот и черного входа. За основную безопасность отвечала ведьмовская магия – какие-то «скрытые символы, нанесенные потайными чернилами» (точнее Дорис сказать не могла, потому как «в этой их магии не разбираюсь и никогда не хотела разбираться») на земле в саду, на полах и стенах внутри замка; и эту защиту мог обойти лишь ограниченный круг лиц, одобренный самим оклусом. Ника злорадно ухмылялась, ловя в интонациях няни неприкрытое пренебрежение в сторону Николаса и его свиты, хоть и понимала, что сердобольная Дорис по поводу и без готова обвинить любого в ее бедах, потому что слишком печется о ней.

Поэтому Ника решила выходить хотя бы на улицу в надежде привести голову в порядок и наконец понять, что ей дальше делать.

Двери в холле вели на просторную галерею, опоясывающую замок. Все здесь было выполнено из темного камня, грубого и шершавого на ощупь: гроты и вазоны, колонны, подпирающие балконы верхних этажей, перила, балясины и даже лестницы. Одна вела к дороге до парадных ворот, остальные были рассредоточены по всей длине галереи и спускались в яблоневый сад, усеянный мелкими, звонко журчащими фонтанами с хмурыми статуями волков, коваными лавочками и фонарями с металлическими чашами-розами.

Спрятав голову под капюшоном, Ника бродила по безлюдным дорожкам, скрывалась за деревьями, если замечала кого-то из обслуги или жителей замка, тихо наблюдала за ними и никак не могла отделаться от мысли, что и за ней все время наблюдают из сада или окон, пестрящих пугающими зыбкими тенями.

Девушке полюбилась скамья на задворках сада под раскидистой благоухающей яблоней. Ника часто забиралась на нее с ногами, включала телефон Алекса (каждый раз опасаясь, что батарейка вот-вот сдохнет и отнимет у нее последнее материальное, что связывало ее с Маркелом и тем миром) и слушала треки, под которые они коротали последние ночи в «Форест Холле». Ночи – такие нежные, полные любви и глупых надежд, ужасно далекие, но счастливые. Возможно, самые важные в ее жизни ночи… И Ника цеплялась за эти воспоминания, борясь с приступами паники всякий раз, когда не могла в мельчайших деталях воспроизвести какой-то разговор. Боялась, что существо внутри решит и этой памяти ее лишить, поймает, когда ей будет больнее всего, и заберет, не спросив…

Ника с тоской смотрела на темное небо и считала невидимые звезды. Она бы всё отдала, чтобы вернуться в прошлое и на повторе проживать эти дни, снова и снова, потому что ей ужасно понравилось жить моментом. Понравилось любить монстра. Понравилось побеждать его.

Внезапно ноздрей коснулся сигаретный дым, и Ника вздрогнула, распахнув глаза. Рядом сидел темноволосый мужчина и, под стать ей, смотрел на небо. На лице, изъеденном шрамами, похожими на оспины, играла лукавая улыбка. Клепки на кожаных штанах и куртке отражали свет фонарей, в ушах и носу поблескивал пирсинг. Ника сверлила его взглядом, но мужчина мастерски не обращал на нее внимания, и она быстро решила опустить формальности. Сил изображать негодование или возмущение у нее не было. Ника убрала наушники и, заметив на лавочке между ними пачку сигарет, утащила из нее одну.

– Дадите прикурить?

Незнакомец щелкнул зажигалкой и повернулся к ней. На его шее слева Ника заметила татуировку – розу, составленную из геометрических фигур.

– И где я вас видела?

– На новогоднем балу, вероятно, – хмыкнул он, убирая зажигалку.

Карие глаза лукаво косились на нее, и Ника вспомнила. В прошлом году на балу она подслушала разговор мужчин, в котором все как один осуждали решение оклуса вернуть дочь в Огненную землю, а Илан Домор даже назвал ее мать шлюхой, намекая, что и она такая же, и только этот человек вступился за нее.

– Вспомнили меня?

– Ага. Вы что, мысли читаете?

– Лица. Вы как Домор, наша светлая розочка: мордашка каменная, но, если что озарит, – все на лице, как открытая книга. Вас обоих легко понять.

– Не думала, что у меня с Домором есть хоть что-то общее. На том балу ваш патлатый друг презентовал меня друзьям не в самом выгодном свете, а вы поставили его на место. Спасибо, кстати.

Незнакомец хохотнул:

– Хорошо получилось, да? Наш малыш такой серьезный и правильный, наверняка даже в мыслях такого себе не позволяет. Это я его убедил разыграть представление перед Германом. Это который толстый. Один из советников вашего отца. Хотели посмотреть, чью сторону он примет. Честное слово, я слышал, как скрипят слова на зубах Илана, когда он произносил их.

– Вот как? Ну ладно, больше не буду на него злиться, что уж.

Затянувшись, Ника блаженно закрыла глаза. Надо бы раздобыть денег и выяснить, есть ли здесь супермаркет…

– Или отдать распоряжение прислуге, – мужчина снова хохотнул. Ника закатила глаза. Никакой приватности с таким! – Дочь оклуса и все такое, да еще и восставшая из ада, если верить слухам. Вам принесут что угодно, лишь бы побыстрее отделаться.

– Хорошо быть дочерью оклуса. Не придется убивать за фиш-энд-чипс[3]. Я Ника, кстати. – Она, конечно, понимала, что все и так знают ее имя, но решила сразу задать правила игры. Потому что еще одну «Николину» или «госпожу» она не выдержит. – И можно на «ты», лады?

– Инакен Фернусон, воин отряда Алой Розы, – мужчина протянул ладонь, и Ника пожала его длинные изящные пальцы. Кожа у него была горячая и шершавая. – Мы по пятницам зависаем у демона, картошечка там вполне неплохая.

– У какого еще демона?

– «У Де Мона», – повторил Инакен по слогам и снова рассмеялся. – Это название такое.

Прищурившись, Ника выдохнула дым. Мужчина опять рассмеялся и внезапно поднялся, протягивая ей пачку сигарет:

– Мой вклад в твое безоблачное будущее в стенах этого прекрасного замка. А к «Де Мону» советую заглянуть. Картошечка хороша, эль отбивает желание жить или умереть, а уж сплетни, сплетни… – Инакен поднес к губам сложенные щепотью пальцы и смачно поцеловал воздух над ними. – Тебе не помешает послушать.

– С чего ты взял, что мне это интересно?

– Поспорим?

Засунув пачку в карман джинсов, Ника поднялась. Какой непробиваемый, самоуверенный сукин сын!

– И как я туда найду дорогу? Вряд ли кто-то рот при мне откроет.

– О, это ерунда. Я проведу, – Инакен самодовольно улыбнулся и протянул ей руку. – Лады?

Ника фыркнула, но на рукопожатие ответила. Ну нравятся ей фамильярные придурки! Что поделать, у всех свои слабости… Пообещав ждать ее завтра здесь в одиннадцать вечера, Инакен откланялся и ушел через сад, на ходу прикурив сигарету, которую прятал за ухом, и насвистывая незнакомую ей мелодию.

«Я проведу», – пообещал Инакен Фернусон и следующим вечером с видом школьника, нарисовавшего портрет матери, протянул Нике розовый парик до плеч с длинной челкой.

– Мне просто любопытно: в какой момент я дала понять, что люблю розовый? – прошипела Ника, брезгливо держа вещицу двумя пальцами на почтительном расстоянии от своего лица.

– В этом-то вся суть! Никто и никогда не поверит, что дочурка оклуса из ада надела это. Даже при всех слухах о ее поехавшей крыше.

– Смотрю, у вас тут не принято церемониться с правящей семьей. – Ника собрала волосы резинкой и нахлобучила на голову розовое безумие.

Фернусон поправил парик, беспардонно дернув его вправо, и, отступив, присвистнул:

– В оправдание своего бесстыдного поведения спешу заметить, что теперь ты просто ожившая эротическая фантазия половины обитателей «У Де Мона». Еще бы живот оголить, а то есть там один, который с ума сходит…

– Захлопнись, – прорычала Ника, тем самым наконец развеяв в пух и прах остатки формальности между ними.

Фернусон хохотнул и застегнул рот на воображаемый замок.

Вглубь Огненной земли от ворот замка вела дорога, обрамленная высохшими деревьями и статуями гаргулий. По земле стелился туман, а темное небо, затянутое грязно-серыми облаками, словно грозилось рухнуть на голову.

Так могла бы выглядеть дорога в ад, по которой я вернулась из мертвых…

Фернусон курил, беззаботно что-то напевая себе под нос. Ника молча шла рядом, засунув руки в карманы черной толстовки и периодически запуская пальцы под парик, чтобы почесать раздраженную кожу головы. Внезапно «адская» дорога вывела к проспекту. Современные многоэтажки тонули в городских огнях, неоновые вывески призывно мигали, бликуя в панорамных окнах и отражаясь в лужах, оставленных вечерним дождем. Гудки машин, гул голосов прохожих – перед ними вырос город, которому точно здесь не место: уж слишком контрастным он выглядел на фоне мрачного замка, в котором Ника упрямо заперла себя. Она застыла, растерянно моргая.

– Мы же не…

– Нам сюда.

Фернусон кивком указал налево, и Ника свернула за ним в переулок – безлюдный и плохо освещенный, как и несколько других, которые им пришлось пройти, прежде чем Ника наконец увидела разрекламированный бар «У Де Мона». Кем бы ни был этот Де Мон, он явно питал страсть к американскому кантри, потому что в своем баре воплотил мечту любого техасского ковбоя класса люкс: это было массивное здание из кирпича и дерева с арками и огромной, ярко освещенной террасой у входа, на которой стояла компания мужчин с пивными кружками и сигариллами.

– Через пару часов здесь будет не протолкнуться, – сообщил Фернусон, на ходу давая пять одному из мужчин.

Ника поймала на себе несколько заинтересованных взглядов и невольно вжала голову в плечи. Они поднялись по лестнице, ее спутник толкнул входную дверь и закинул руку ей на плечо. Ника дернулась, но воин только усилил хватку. Она ткнула его локтем в бок, а потом поймала за ворот куртки:

– Прекрати трогать меня, а иначе я отрежу твои наглые яйца и заставлю сожрать при мне!

На мгновение на щербатом лице Фернусона отразилось недоумение, а потом он вдруг расплылся в широченной улыбке:

– Рекомендую сначала пройти мастер-класс у Домора. Малыш у нас спец в скармливании чужих яиц.

– Чего?

Фернусон наклонился к ней и заговорщически прошептал на ухо:

– А ты как-нибудь спроси между делом, за какие такие заслуги эта благородная птичка попала на службу к твоему отцу. Зуб даю, удивишься.

Ника тряхнула головой, и Фернусон отступил от нее.

Внутри играла негромкая музыка – гитара и клавишные, что-то приглушенное, ни на что из слышанного ранее не похожее и, судя по эху, словно записанное на живом выступлении. Стены из камня и дерева, низкий потолок с открытыми балками, кожаные диваны с потертыми подушками, пледами и шкурами и россыпь столов всевозможных высот и размеров – будто здесь ждали всех, от гномов до великанов. Народу было немного: три компании в разных углах да несколько одиночек за баром. Ника машинально потянулась к парику, но Инакен шикнул на нее:

– Хватит дергаться.

– Я выгляжу как дура. И чешется так…

Фернусон скорчил рожу и кивнул в сторону барной стойки: мужчина за ней с энтузиазмом натирал пивной бокал, качая головой в такт гитаре. Головой с яркими синими волосами. Завидев воина, он махнул ему, а потом улыбнулся Нике.

О-оке-ей.

Инакен повел ее к компании, занявшей дальний стол с массивными деревянными креслами. Лицом к ним сидел здоровяк, телосложением, объемной рыжей шевелюрой и бородой напоминавший викинга. Рядом – худощавые близнецы, коротко стриженные и русоволосые, курносые и с раскосыми глазами, такими черными, что зрачков было не видно. Напротив них расположился смуглый мужчина – статный, подтянутый, с орлиным носом и осанкой, которой позавидовала бы любая начинающая балерина. На шее каждого красовалась татуировка-роза – такая же, как у Инакена.

– Дамочки, смотрите, кого я к вам привел! – торжественно объявил Фернусон, и Ника метнула на него уничтожающий взгляд. Она думала, их план – слиться с местным контингентом, а не объявлять во всеуслышание о визите легендарного исчадия ада.

– Розовый – цвет королей, – заключил рыжий здоровяк, с видом эксперта осмотрев ее с ног до головы.

– Это каких таких королей?

– Которых мы сами выберем, – ответил смуглый и поднялся, отодвигая для нее свободное кресло возле себя. – Добро пожаловать.

Его неожиданно теплая улыбка немного сняла напряжение. Ника с благодарностью кивнула и села за стол.

– Это Агвид Берси, – упав в кресло рядом с близнецами, сказал Фернусон, лениво указав пальцем на рыжего. – Вот эти цыпочки…

Один из близнецов сжал кулак и с жутким прищуром покосился на Инакена. Тот округлил глаза и показательно прокашлялся:

– Вот эти достопочтенные уважаемые джентльмены – Броди и Кайло Райкеры. По сей день им предлагают самые высокие проценты в домах удовольствий, потому что, ну, сама понимаешь, на вкус и цвет, но близнецы всегда в… Ой!

Один из близнецов воткнул вилку в стол в пугающей близости от пальцев Инакена, и тот откинулся на спинку кресла, хватаясь за сердце. Ника хмыкнула и почувствовала, как расслабляется. Если Фернусон – местный шут гороховый и ведет себя так не только с ней, можно не переживать. Так только лучше: его много, он шумный и отвлекает всех от ее загадочной персоны. Вон даже подозрительные близнецы, поначалу сверлившие ее убийственными взглядами, видимо, забыли про свою враждебность, переключившись на коллегу.

– Я Давид Дофин, отец и мать этого балагана, – воспользовавшись заминкой, представился смуглый.

– Я вас видела на…

Он кивнул, предупреждающе выставив ладонь; и, поджав губы, Ника кивнула в ответ. Его она тоже видела на новогоднем балу – в компании смешливой женщины с ярко-рыжими волосами, – но Давид прав, вслух об этом здесь говорить не стоило.

– А та-ам, – вдруг воскликнул Фернусон, – наша сладкая розочка воркует со своей дамой сердца и всячески делает вид, что не имеет к нам никакого отношения!

Проследив направление его взгляда, Ника обернулась и за маленьким столиком возле окна увидела пару: блондинку в элегантном светлом платье, с блестящими локонами и кожей, белой и гладкой, как фарфор, и мужчину в черной рубашке и классических брюках, с вьющимися светлыми волосами, собранными в низкий хвост. Поймав ее взгляд, он замер, не донеся до губ бокал. В светло-серых глазах мелькнуло удивление. Ника отвернулась. Илан Домор был единственным из всех присутствующих, кто знал о ее секрете, и ей оставалось лишь надеяться, что он будет держать язык за зубами не только перед ее семьей, но и перед воинами Розы.

– Значит, за встречу! – вдруг воскликнул рыжий здоровяк Берси и пододвинул к ней рюмку с бордовой жижей. Ника принюхалась и тут же закашлялась: крепкая дрянь, аж глаза заслезились. – Фирменная настойка Де Мончика. Один раз за вечер, но залпом. – Ника скептически посмотрела на него, и широкое лицо Берси растянула утонувшая в бороде улыбка. – Смелее, мисс. Вечер только начинается!

И это был очень странный вечер. Впервые за последние дни Ника нормально поела и умудрилась не думать о том, почему вообще оказалась здесь, на этой земле. Настойка хоть и опалила горло, но бдительности не усыпила, и Ника ни на секунду не забывала, что сидит инкогнито в компании незнакомых ей людей, хоть те вроде бы и служат ее отцу верой и правдой. И она наблюдала за каждым, но делала это украдкой, фальшиво улыбаясь и гримасничая. Не заметила, как бар наполнился гостями, как новоприбывшие компании запестрели цветными волосами и нарядами под стать детищу «Де Мончика». Смеялась, когда Берси с десятого раза докричался до кого-то, чтобы сыграли его самую любимую песню, и искренне удивилась, когда этот кто-то оказался карликом-гитаристом с пухлыми пальцами и орлиным носом – музыкантом из плоти и крови, все это время сидевшим за их спинами в тени фикусов в напольных кадках.

Первые звучные аккорды зависли над головами, наступила мертвая тишина. Ника невольно ощетинилась, готовясь к худшему, но вдруг гитарист проворно забренчал лихую мелодию, и посетители бара взорвались криками, свистами и смехом. Несколько мужчин в ковбойских шляпах подсадили своих спутниц на барную стойку. Девушки вскочили на ноги и заплясали вразнобой, размахивая подолами длинных юбок и горланя слова, которые Ника в жизни бы не разобрала.

– Давай! Тебе тоже надо!

Фернусон вдруг забрался на стол и с широкой улыбкой, осветившей щербатое лицо, протянул ей руку. Ника вытаращилась, запротестовав, но Инакен наклонился, бесцеремонно поднял ее за талию и поставил на стол.

– Не глупи, принцесса. Просто повеселись и покажи нашим, что ты здесь не надзиратель, – шепнул ей Фернусон и, расхохотавшись от недоумения на ее лице, схватил за руку и покружил.

– Что… что нужно делать? – прокричала Ника.

– Это вольная песня, нет никаких правил! Ори что хочешь, танцуй как хочешь! – И застучал каблуками по столу, горланя: – Я бы умер в подворотне, но мне лень вставать с дивана!

Вокруг творилась вакханалия. Голоса, мужские и женские, перебивались топотом ног, люди танцевали на столах и креслах, прыгали, кружились и отплясывали на месте, и на бесконечные минуты этот странный бар превратился в огромный улей, напрочь лишенный синхронности, но пораженный одной заразой: бесконтрольным, ничем не оправданным весельем. Ника не запела, но оставаться на месте не могла и невольно начала копировать хаотичные движения Фернусона, который исполнял нечто среднее между полькой и джигой Безумного Шляпника. Тарелки летели в стороны, сотрясался потолок, от улыбки сводило челюсти, от разноцветных париков и металла на одежде ее партнера рябило в глазах. И когда Ника уже готова была согнуться пополам, лишь бы немного отдышаться, над сумасшедшим весельем прогремело хоровое «всё!». Музыка резко смолкла, а потом раздались свисты и хлопки. Инакен с самой счастливой улыбкой выставил кулак вперед, и Ника из последних сил стукнула кулаком в ответ, а потом позволила Берси спустить себя вниз.

– Как я справился, малыш? – лениво протянул Фернусон, и Ника только сейчас заметила Домора за их столом.

– Слушал бы тебя на сон грядущий, да ты все никак не пришлешь мне запись, – с непроницаемым лицом ответил тот. Ника перехватила его взгляд и вскинула брови, и Домор неожиданно отзеркалил ее мимику. Берси и Фернусон заржали, и даже угрюмые близнецы удостоили ее сдержанными улыбками.

Вскоре спутница Домора вернулась из уборной, и воин-эльф увел ее из бара. Ника какое-то время смотрела им вслед, раздумывая о том, что на самом деле представляет собой Илан Домор. Да, их знакомство не задалось, но эльф извинился за сказанное без объяснения причин, хотя, как выяснилось, мог бы легко оправдаться, и с тех пор не сделал ничего, что хоть немного задело бы ее: в пансионе не отсвечивал, но появлялся в самый нужный момент. А еще сохранил ее секрет – а это дорогого стоило… И Ника не могла понять, делал ли он это по своей инициативе, неправильно истолковав приказ отца охранять ее, или же в этом и крылась суть приказа? И что за магией он обладал? Магией, которая появляется из ниоткуда и пронзает людей, как решето? А намеки, которые бросал Фернусон в его адрес? Ника поджала губы и, повернувшись к столу, поймала любопытный взгляд Давида Дофина.

– Я могу ему верить? – тихо спросила она.

– Больше, чем себе.

В тот вечер обещанных сплетен о себе Ника так и не услышала, хотя на выходе, пока Фернусон прощался с компанией курильщиков в ковбойских шляпах, уловила обрывки разговоров про «возвращение дочери» и «где он ее прятал», но не придала этому значения. В кармане толстовки позвякивали глиняные бутылочки с настойкой, которые она втихаря утащила со стола, в голове все еще звучала мелодия вольной песни. Ей было хорошо. Слишком хорошо от того, что она не пошла на поводу у своего упрямства и доверилась Фернусону, расслабилась и впервые со дня побега из «Форест Холла» думала о чем угодно, лишь бы не о том, что недавно случилось и что с этим делать дальше…

Инакен проводил ее до замка, проследил, чтобы она поднялась на веранду, и откланялся, сославшись на срочные «дела сердечные». Окинув взглядом мрачные входные двери, Ника решила, что еще не готова вновь окунуться в свое бесцельное заточение, а потому осталась на улице. Выудила из кармана бутылочку и, попивая на ходу, медленно побрела вокруг замка, прислушиваясь к слабому плеску фонтанов в тишине теплой ночи.

Дойдя до одной из лестниц, ведущих в яблоневый сад, Ника юркнула в альков: перед ней, привалившись к перилам, стояла пара. Мужчина прижимал спутницу к себе, одной рукой зарывшись в светлые локоны, целуя фарфоровую шею, а она, смущенная так сильно, что даже в темноте был заметен румянец, тихо постанывала, пытаясь то ли оттолкнуть его, то ли занять позицию поудобнее.

– Кэт, милая, – прошептал Домор, скользя губами по ее шее вверх. – Расслабься.

Ника замерла, так и не донеся бутылочку до рта, и с любопытством разглядывала их. Скованное выражение лица блондинки и ее топорные, деревянные движения показались Нике совершенно неподходящими для такой элегантной, изысканной внешности. Руки Домора пристроились на лице и талии девушки, рубашка на широких плечах натянулась, и мышцы внушительно играли при каждом движении. Ника инстинктивно облизала высохшие губы и несколько раз моргнула, борясь с желанием ударить себя по щеке. Глотнула из бутылочки и пообещала, что с завтрашнего дня пить в этом замке больше не будет.

– Не козел, а жеребец, – прошептала она.

Блондинка распахнула глаза, резко посмотрела на нее и так вытаращилась, словно ничего страшнее в своей фарфоровой жизни не видела. Домор тоже обернулся, и его спутница, воспользовавшись моментом, ловко выскользнула из его объятий, на ходу присела в неуклюжем реверансе и была такова – только затихающий цокот каблуков напоминал о ее присутствии.

– Определитесь уже, госпожа, – холодно сказал Домор, поправляя воротник рубашки.

– Не разбираюсь в парнокопытных. – Ника привалилась к стене и оглядела его с ног до головы, а потом небрежно указала рукой с бутылочкой на его брюки: – Ширинку застегни.

Домор как ни в чем не бывало дернул молнию вверх и, скрестив руки на груди, оперся спиной на перила. И Ника удивилась, как спокойно он выглядел для мужчины, которому только что испортили весьма многообещающий вечер. А еще внезапно разозлилась, потому что впервые встретила человека, который на любом чемпионате по невозмутимости брал бы Гран-при, оставляя ее саму далеко позади. Так они и стояли какое-то время, сверля друг друга взглядами, пока в ее бутылочке ничего не осталось.

– Значит, вы освоились? – спросил он.

Ника пожала плечами, игнорируя совершенно неуместный укол разочарования от этого «вы». Она было решила, что тайна, которая теперь их связывала, отбросит эти официозные игры. Так ей стало бы куда проще поверить в то, что Домор эту тайну сохранит, потому что доверия к тем, кто обращается к ней на «вы», она никогда не испытывала.

– Оклус не отзывал приказ вас охранять, поэтому, если вам захочется выбраться, дайте знать. Я всегда в вашем распоряжении.

Ника скривилась, закатив глаза.

– Слушай, а возможно… ну, не знаю… Хотя бы теоретически – возможно не ездить мне по ушам этой херней с выканьем, приказами и прочим? Было бы очень круто!

Взгляд Домора оставался непроницаемым, а вот губы неожиданно тронула легкая улыбка:

– Как прикажете.

Говнюк.

Сцепив зубы, Ника вытащила вторую бутылочку и, отсалютовав эльфу, опрокинула в себя половину. Жаль, что в таких количествах алкоголь на нее никогда не действовал так, как хотелось бы, и пустой треп не приносил никакого удовольствия.

– Почему ты никому не сказал? Неужели оклус не приказывал докладывать обо мне?

– Не приказывал, – просто ответил Домор, внимательно изучая ее лицо. Нике вдруг стало не по себе, но она не сдалась и взгляд не отвела.

– Вот как. И все же, почему не сказал?

Домор какое-то время молчал, а потом вдруг глубоко вздохнул и провел рукой по волосам.

– Это твой секрет, а у меня нет цели выслужиться перед оклусом. – Он оттолкнулся от перил. – Если ты не опасна для себя и окружающих…

– Не опасна, – перебила его Ника.

– Тогда доверься мне и будь спокойна. – Домор запустил руку в карман брюк и выудил небольшую серебряную флягу. – Только не пей из этой дряни, – он кивнул на бутылочку в ее руках. – Видел, как их разливают, – полная антисанитария.

И протянул флягу ей.

Лес Морабат, на границе с Полосой Туманов.

Декабрь 2018 года

Миккая проводила Нику в отдельный шатер – меньше, чем у нее, без полок со всякой всячиной и отдельной чайной зоны, зато внутри было тепло, а на полу лежал мягкий матрас с подушкой.

Ника сбросила верхнюю одежду и легла. Закрыла глаза и несколько минут прислушивалась к приглушенному пению, доносившемуся с улицы, не думая ровным счетом ни о чем. А потом потянулась к пуховику, выудила из кармана пачку сигарет и, закурив, уставилась в потолок.

В Лондоне, с матерью, Ника сменила несколько роскошных квартир, а когда убежала из дома Риты, жила на улице или кантовалась у знакомых. Потом появился Джейсон Айсейкс, и почти два года они делили крохотную квартирку в Глазго. Затем, вплоть до возвращения в terra, крышей над головой ей служила общая девичья спальня в пансионе. А теперь ею стал шатер – маленький и безликий. Она не построила его и не купила, и наверняка Миккая могла прогнать ее в любой момент. Но отчего-то Ника почувствовала себя дома. Хотя бы на одну ночь.

– Мое, – шепнула она, выпуская дым, и улыбнулась.

Хоть ведьмы и на половину ее вопросов внятно не ответили, но все же рассказали достаточно. Значит, ее вторая душа принадлежала волчице с человеческим именем. Джей Фо. Последнее имя в списке Алекса. Конечно, он не убьет ее. Даже если разлюбил. Даже если забыл и даже если не вспомнит при встрече. Ника вдохнула едкий сигаретный дым и закрыла глаза. Мысли об Алексе все еще причиняли ей боль и утягивали в тоску.

Жаль, что тебя здесь нет. Тебя бы удивило это место.

Ну а Долохов? Ему-то зачем понадобилась Джей Фо, если все остальные имена из списка относились к роду Харуты? Или же ее догадка неверна? Ника сделала затяжку. Черт разберет, что за всем этим кроется, но, так или иначе, если Долохов узнает, что Джей Фо обитает в ее теле, уж точно церемониться не будет и убьет. Пока он не знает, ей как минимум нужно выяснить, как душа тысячелетнего айтана попала в нее и какое отношение ко всему этому имеет существо, живущее в теле Алекса.

Раздался едва слышный перезвон. Затушив сигарету о пачку, Ника вытащила из кармана джинсов смартфон: значок заряда батареи мигал. Зарядку она, конечно, по привычке взяла с собой, но толку от нее – как от фена в пустыне. Ника открыла папку сообщений и бегло пролистала все, помеченные значком «Не доставлено»: «Как вы живете без связи?», «Отвратительный кофе в замке», «На небе нет звезд. У вас так же, «Маркел, я так скучаю по тебе…». Ника задумчиво смотрела на последнее сообщение, пока экран не погас окончательно. Теперь точно без связи и ниточки в прошлую жизнь…

Ника спрятала телефон под матрас и свернулась калачиком. В темноте созвездие Гончих Псов на ее ладони едва виднелось. Джей Фо из семейства псовых. Какое совпадение… Ника закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на внутреннем голосе. Кто же ты, животное? Зачем ты им нужна? И почему нашла именно меня?

Душа волчицы спала. Может, она тоже чувствовала себя как дома?

Ника проспала недолго, а когда проснулась, еще какое-то время просто лежала с открытыми глазами, наслаждаясь тишиной. Ночью выпал снег, и на улице было светло и морозно. Белые хлопья тонким слоем покрывали ведьмовскую поляну и тихо хрустели под ногами. Женщины в шерстяных плащах суетились у столов, готовя завтрак. Когда Ника спустилась на улицу, никто не обратил на нее внимания. Наверное, Миккая запретила им. Она же главная. Вот бы Николас мог сказать своим подданным, чтоб никто на нее не смотрел…

Самой Миккаи нигде не было. У одной из ведьм, молодой на вид и с пушистыми белыми волосами, Ника спросила, где их предводительница, но та покачала головой и на ломаном английском ответила, что сестры сегодня не будет. Ника тихо выругалась и оглядела поляну.

С приходом утра магия ведьмовского штаба рассеялась, и все вокруг казалось обычным: шатры не светились, в воздухе никто не зависал. Словно и не ведьмы здесь жили, а так, участники исторических реконструкций – только что проснулись и пытались позавтракать после бурного празднества накануне.

– Я могу помочь, – предложила Ника, наблюдая, как блондинка водружает на стол корзину с картошкой.

Ведьма окинула ее удивленным взглядом и, немного помедлив, пожала плечами и протянула нож. Ника принялась за картошку, искоса поглядывая на женщин: те делали вид, что и вовсе не замечают гостью, но нет-нет да и поглядывали в ее сторону, старательно пряча усмешки.

– Фрея, – неожиданно сказала блондинка. Она отерла руки о фартук и протянула ладонь.

– Ника, – девушка ответила на рукопожатие. Кожа у ведьмы была горячая, как хорошо прогретая батарея.

Блондинка смущенно улыбнулась и кивнула. Только сейчас Ника заметила очертания серебристых звезд на ее лице. Их было не так много, как у Асури, а может, они просто блекли при дневном свете, но сияла только одна звезда – на подбородке.

– Почему вы не используете свою магию для этого? – Ника кинула очередную очищенную картофелину в чан с водой и схватила следующую.

– На такую ерунду? – усмехнулась Фрея. – Никогда. Магию нужно беречь.

– Ты так говоришь, будто у нее есть срок годности.

Фрея снисходительно улыбнулась и бросила мимолетный взгляд на одну из сестер. Ника вздохнула и продолжила молча чистить картофель. Ни черта не понятно, что у них на уме, у этих ведьм! Одни ухмылки и загадочные переглядывания.

С картошкой девушки расправились за полчаса, водрузили чаны на металлические сооружения над кострами (Ника заключила, что тут уж без магии точно не обошлось, они ведь тяжеленные) и принялись нарезать хлеб.

– А что значат символы на твоем лице? – наконец спросила Ника.

– Я – аликуат, – ответила Фрея и, поймав растерянный взгляд, добавила: – У меня несколько жизней.

Ника замерла с ножом в руках, и блондинка звонко рассмеялась. Две ведьмы усмехнулись, разом посмотрев в их сторону.

– Чтоб вы понимали, я не знаю ни-че-го и буду счастлива, если для особо одаренных вы начнете расшифровывать свою абракадабру.

– Ты очень нервная, – фыркнула одна из женщин – высокая, с огромным лбом и яркими синими волосами. Ника скорчила гримасу.

Фрея протянула ей большой поднос с нарезанным хлебом, взяла себе такой же и кивком поманила за собой к соседнему столу, где уже дожидались свежие овощи и ароматные травы.

– Нас таких, аликуатов, очень мало. Каждая получает в распоряжение несколько жизней и, умирая, может возрождаться, пока хватает пламени звезд, – сказала блондинка, поставила поднос на стол и ткнула пальцем себе в подбородок. – Сияние – это количество жизней. У каждой из нас – разное.

– И сколько вас таких?

– Сейчас всего двое – я и Асури. И у каждой одна жизнь осталась. – Фрея перестала улыбаться, и задор в ее серых глазах угас.

– Но у Асури было больше…

– Она их подкрашивает, чтобы лишний раз не напоминать себе… Наш дар – наше проклятие. Мы невезучие, словно притягиваем смерть. Природе нужен баланс.

Факсай видел изъяны в сердце брата, но закрывал на них глаза, ибо считал, что желание сохранить на их землях магию и всех существ, в чьих душах плещутся искры, важнее чистого сердца и праведных помыслов. Но не учел Факсай, что цели Саквия уже были иными. Тот хотел абсолютной власти – стать единственным магом – и за спиной брата нещадно избавлялся от других.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 4. Существа из Полосы

Terra ignis, замок Стамерфильда.

Октябрь 2018 года

Ника разложила полотно с генеалогическим древом на полу и уселась в центре. Сотни красных линий, переплетающихся между собой, и каждую венчает каллиграфическая надпись – имя члена династии Стамерфильд. В развернутом виде полотно занимало треть кабинета, но по факту информации содержало минимум: только имена, годы жизни и правления.

Ника и сама не знала, что хотела понять. За несколько месяцев в terra она отчаялась найти сведения о двойственных душах и решила, что для начала неплохо бы изучить историю земли.

Итак, основатель династии – Стамерфильд. Странно, но на древе был указан только год его смерти – 1063. Ни даты рождения, ни жены, ни полного имени. Из прочитанных историй Ника знала, что Стамерфильд выиграл войну и в возрасте тридцати пяти лет с помощью ведьм воздвиг границы отвоеванных земель, а спустя пятнадцать лет умер от заражения крови. Далее династию продолжил его единственный сын Харт. Откуда взялся Стамерфильд, кто его родители – неизвестно. В некоторых источниках отмечалось, что первый правитель terra ignis пришел из северных земель; и Ника предположила, что речь могла идти о Скандинавии.

В одной из книг встретился изображающий его набросок: статный мужчина в рубахе, с развевающимися темными волосами; одна рука сжимала рукоять меча, упертого острием в землю, другая – лежала на голове черной собаки. Эту же собаку Ника увидела еще на нескольких иллюстрациях, и везде – рядом с основателем династии.

Казалось, часть истории – о войне, появлении земель, жизни после разделения народов – канула в Лету: так мало было упоминаний в книгах, лишь обрывки и предположения. Как будто жители terra ignis не просто забыли, а никогда и не знали свою историю.

Ника перемещалась в низ полотна, бегло читая имена. В каждом поколении рождались мальчики – единственные дети либо старшие братья, – и им по наследству передавалась корона. В самом низу древа Ника увидела имя своего отца – Николаса Стамерфильда. От его имени вниз вела красная линия: «Николина Стамерфильд, 1999–2000».

– Не обновлялось с тех самых лет, – раздался голос.

Вздрогнув, Ника обернулась: в дверях стоял отец. Невысокий, коренастый, каштановые волосы с едва заметной сединой, тяжелый взгляд, простые джинсы и джемпер.

– Ты говорил, что я могу сюда приходить. – Ника поднялась с колен, одергивая толстовку.

– Конечно, сколько угодно, – Николас скованно улыбнулся и закрыл за собой дверь. – Древо обновляется автоматически, его создавали ведьмы.

– Почему тогда надпись про меня не изменилась?

– Оно отслеживает важные события из жизни наследников: рождение, смерть, обет на престол. – Николас скинул туфли и ступил на полотно. – Если бы не случилось той трагедии, здесь бы не стояла дата смерти. Оно считает, что ты… Что принцесса мертва.

– Что такое обет на престол? Коронация?

– Не совсем. – Николас подошел ближе, и Ника уловила аромат табака. Она глубоко вдохнула, убеждая себя, что просто хочет заглушить собственное желание покурить, а не запомнить этот запах. – Когда наследник достигает отрочества, он может пройти обряд посвящения и получить титул принца или принцессы. Таким образом, он дает обещание народу, что, вне зависимости от того, как сложится в дальнейшем его судьба, будет выполнять свои обязательства перед terra, а земля, в свою очередь, дает ему защиту.

– Как защиту замка? Со всеми этими невидимыми символами?

– Да, ведьмовские печати. Отводят напасти. Конечно, если кто-то будет стрелять в упор, от смерти не спасут, но многое способны предотвратить. Увести от беды. Как оберег от смерти и несчастий.

Ника поджала губы. Жаль, что ей никто не предложил эту защиту в прошлом.

– Ты сказал, что наследник может принять титул. Может, но не обязан?

– Верно, – Николас вновь улыбнулся. – Любой член династии может отказаться от обязательств.

Ника удивленно вскинула брови.

– Сложный выбор, когда тебе тринадцать, – саркастично отметила она.

– Согласен. Но когда ты рождаешься наследником и с детства готовишься к престолу, у тебя, по сути, и мыслей нет о другом. Выбор очевиден.

Скажи это Алексу. Ее друг, парень, которого она любила, был наследным принцем terra caelum, но совсем не мечтал о престоле.

– И что дальше? Титул принца влечет за собой корону?

– Тоже нет. Мы никогда не заставляли своих детей занимать престол. Но пока никто от него и не отказывался.

– Значит, коронация не привязана к какому-то времени и на престол можно вступить в любом возрасте?

– Верно. Но только если престолонаследник официально не отрекся от короны.

– Типа выступил с заявлением?

– Все несколько иначе. – Николас оживился, будто был рад поговорить на безопасную тему, не требующую увиливать от ее вопросов. – Выступить перед народом – дело второе. Отречение происходит при свидетелях через обряд, который придумали еще во времена Стамерфильда и скрепили ведьмовской магией. Люди тут хоть и не были язычниками, но верили в силу стихий и считали, что только свидетели неба, огня, воды и воздуха способны единым рукопожатием вызвать силу, которая не позволит отрекшемуся взойти на престол, как бы дальше ни сложились обстоятельства.

Ника скептически хмыкнула. Она уже несколько месяцев жила в замке, защищенном магическими печатями, ходила по одной земле с ведьмами и еще какой-то нечистью, несколько раз путешествовала через портал, своими глазами видела магию Илана Домора, но так до сих пор и не поверила в то, что все это реально существует. Возможно, первый визит в terra настолько не оправдал ее ожиданий, что магия, которую в глубине души она хотела увидеть, для нее так и осталась фантазией, и все, что говорил сейчас Николас, звучало как пересказ очередной истории из бабушкиной книги сказок. И она слушала и слышала, но не воспринимала всерьез. И не понимала, как это возможно – держать ее имя в списке мертвых, ссылаясь на какую-то там ведьмовскую магию.

– Не понимаю… Что эта сила сможет сделать со мной, если я отрекусь? Сяду на трон и поджарюсь заживо?

– Было бы логично, если учесть жестокость, с которой велась политика наших предков. Но нет. Корона дает знания, о которых мы не имеем права говорить вслух. Дает только законному владельцу.

Ника неуверенно кивнула. Она уже слышала про Центр отслеживания и привилегированный доступ к нему, но расспрашивать не стала. Тайны династии шли рука об руку с доверием, а между ними его не было. Николас, словно прочитав ее мысли, перестал улыбаться, и его взгляд стал задумчивым.

– Нам с тобой придется строить всё заново, – тихо сказал он. Ника открыла было рот, но он перебил: – Подожди, дай договорить. Я никогда не пожелаю, чтобы ты снова ушла от нас, даже если решишь отказаться от титула. Но тебе рано или поздно придется что-то решить. И нам нужно понять, как быть друг с другом. Почти полгода уже прошло.

Николас дернул рукой, будто хотел дотронуться до нее, но в последний момент передумал и сжал пальцы в кулак.

– Помоги мне понять тебя.

Ника сглотнула. Ей внезапно стало неуютно в своей нелепой безразмерной толстовке. Стоять босой на старинном полотне, считающем ее мертвой, в этом величественном кабинете среди сотен книг и дорогой мебели, рядом с человеком, которого язык все еще не поворачивался назвать отцом…

Отчего-то вспомнились слова Мари о том, что нельзя просто злиться и ничего не предпринимать. Но ведь Ника уже не злилась. Ей просто было комфортно оставить все как есть: изредка ужинать вместе, поддерживать ненавязчивый разговор с Лидией и Михаилом, иногда пересекаться в коридорах необъятного замка и, преодолев мимолетную неловкость от встречи, расходиться в разных направлениях.

– Я… я не знаю… – растерянно сказала она. – Наверное… да… нужно попробовать. – Ника посмотрела на полотно – туда, где было написано ее имя. – Здесь дата смерти, – едва слышно сказала она.

– Мы найдем способ, как это исправить.

Ника поджала губы и взглянула на отца, в очередной раз задаваясь вопросом: а ей точно нужно все исправлять?

Terra caelum, военная база «Стания».

Декабрь 2018 года

Алексу казалось, что он слышит каждый шорох листвы, каждое дуновение ветра – настолько обострился его слух. Через просветы между ветвями кустарника открывался неплохой обзор на поляну. Землю застилал туман, зелень вокруг покрылась инеем, и изо рта валил пар. Чтобы не выдать себя, Алекс натянул горло водолазки на нос. Тихо. Его группа рассредоточилась по периметру поляны и тоже притаилась в кустах. Новые защитные костюмы-хамелеоны показали себя хорошо: сами по себе светло-зеленые, они при контакте с любым предметом перенимали его оттенок, так что воинам оставалось лишь замаскировать лица.

Алекс неотрывно смотрел перед собой. Прошел уже час, а тараначи так и не появились. На прошлой неделе командир Али Ши инициировал очередную разведывательную операцию. Он выслеживал этих мерзких созданий последние два месяца и наконец определил, где они бывают по утрам. На этой поляне, в нескольких километрах от лагеря, было много зайцев – их любимого лакомства.

«Завтракают они, ублюдки», – цедил Али Ши, смачно сплевывая на землю.

Сегодня перед группой Алекса стояла единственная цель – поймать одного из тараначи и притащить в лагерь. Али Ши обязался доставить его Совету оклуса для допроса.

«Только как его допросить? – возмущался командир. – Они же по-нашему ни в зуб ногой! Перебить бы их всех, выродков».

Раздался треск. Алекс вздрогнул и пригнулся еще ниже. Снова треск. Что-то темное мелькнуло на другой стороне. Он было дернулся, готовый идти на звук, как вдруг увидел это. Двухметровое существо с мощными задними лапами, как у кенгуру, покрытое густой черной шерстью от паха до кончиков пальцев на ногах и совершенно лысое выше, со смуглой человеческой кожей от торса и до головы. Нет, даже не смуглой, а бурой, словно вымазанной в саже или вовсе обожженной. Нос – лепешка, и непонятно, намеренно ли его размозжили или это замысел природы. Алекс стиснул зубы, не смея отвести взгляд. Тараначи устремился влево и, неожиданно пригнувшись, прыгнул и свернулся калачиком. А спустя несколько секунд выпрямился, в одной из лапищ держа серую разодранную тушку. Во рту существа торчал кусок шерсти, по подбородку стекала кровь. Оно огляделось и юркнуло в кусты.

Все произошло так быстро, что Алекс даже растерялся. Никто из его группы не подал сигнала к наступлению, а создание уже скрылось. Где его искать теперь?

Алекс готов был выбежать из укрытия и броситься по следам тараначи, как вдруг нечто большое и невероятно сильное вытолкнуло его из кустов на поляну. Не успел он осознать произошедшее, как длинные пальцы впились ему в горло и стали душить, дергая вверх-вниз. Его голова ритмично билась о землю. Все поплыло, из глаз посыпались искры. Алекс глотал ртом воздух, пытаясь сбросить с себя напавшего. Глаза тараначи – мерзкие, узкие, заплывшие слизью – свирепо вперились в него, рот кривился в зверином оскале. Кое-как извернувшись, Алекс пнул существо коленом в пах и ослабил хватку. Неведомая ярость заполнила нутро. Ему удалось перевернуть создание на спину и оседлать. Одной рукой он схватил тараначи за горло, а пальцами другой надавил на глаза – тот заскулил, как псина. Воспользовавшись растерянностью твари, Алекс щедро осыпал его морду ударами.

Вдалеке слышались шаги. Крики. Но адреналин в крови играл со страшной силой, и он забыл обо всем. Бил, и бил, и бил. Кто-то схватил его за руки и попытался оттащить, но парень резко дернул локтем в сторону. Ругань. И глухой удар о землю. Алекс плохо видел, но хорошо чувствовал запах крови, и это лишь раззадоривало его. Существо под ним уже обмякло, но он не замечал этого.

– Саквильский, чертов ты садист, остановись! – рявкнул кто-то. – Ну же!

Несколько пар рук с огромным усилием оттащили его от тараначи и бросили на землю. Тяжело дыша, Алекс поднялся на локтях и прищурился: голову заполнил туман, в ушах гудело. Команда окружила тело создания. Сидя на корточках, мужчины тихо переговаривались.

– Дело дрянь, – кто-то присвистнул.

– На хрена ты его убил?

Один из парней протянул ему руку и помог подняться. Алекс повращал головой, разминая шею: кожа все еще горела от рук существа. Он посмотрел на тело и непроизвольно вздохнул. Мертвый. Вместо лица – кровавая каша: ни глаз, ни ноздрей, ни рта не различить.

– Не знаю… он хотел убить меня, – буркнул Алекс. В горле застрял ком. Парень перевел взгляд на руки и на мгновение зажмурился: костяшки содраны, пальцы в крови.

– Ши тебя порвет, – угрюмо сказал боец и сделал затяжку. Это был Идак Мафирик, назначенный главным в их операции.

Алекс старался игнорировать недоумевающие взгляды солдат. Они поместили тело тараначи в полиэтиленовый пакет и плотно обвязали веревками. Алекс поднес кулак к носу и вдохнул запах инородной крови. По телу пронеслась волна праздного удовольствия, и он чуть не закричал от отчаяния. Чья это радость – монстра внутри или его собственная, – Алекс уже не понимал.

На другом конце terra caelum, в пяти часах езды от «Стании», Мари перевернулась на другой бок и, прижав к лицу подушку, заорала. Голова раскалывалась. Боль давила на глаза, по щекам текли слезы, лицо горело. В горле першило – она сглатывала соленую слюну, боясь высунуть язык и взглянуть в зеркало. Уже второй раз за месяц она прокусила щеку до крови. Но это не помогало… Голова все болела и болела, от таблеток развилась изжога, и девушка уже несколько дней ничего не ела. Да и хотелось ей не есть, а просто умереть.

Как же я тебя ненавижу, братец.

Али Ши жил в деревянном доме недалеко от казармы. Всего две комнаты: скудно обставленная личная спальня и общий зал с длинным столом и громоздкими стульями для собраний и трапезы в узком кругу. Воин по натуре, он всегда стремился в бой. Вечно побитый, со страстно пылающими темными глазами; казалось, он мог убедить в своей правоте даже самого заядлого скептика. Али Ши был из тех, кто с твердой уверенностью рассказывал о планах по завоеванию мира, а тебе оставалось лишь кивать и собираться с ним в поход. Он жаждал сражений и разжигал такую же жажду в подчиненных. В лагере поговаривали, что раньше Али Ши входил в Совет оклуса, но Стефан Саквильский лично отослал его к черту на кулички, лишь бы не выслушивать его заразительные идеи.

«Не в то время он родился, наш командир», – говорили воины.

Алекс сидел за столом в полном одиночестве и хмуро рассматривал содранные костяшки пальцев. Тело убитого тараначи лежало в пакете у входа. Пока они возвращались из леса, воины не проронили ни слова, но Алекс постоянно ловил на себе осуждающие взгляды. Тошно. Существо же убило бы его, если бы он не…

– Так ты, значит.

Али Ши вышел из спальни и сердито посмотрел на Алекса. Он был небольшого роста, поджарый, с лысой головой и впалой правой щекой (кажется, последствие одной из драк, где ему выбили зубы и сломали челюсть).

Алекс устало взглянул на него. Да будь что будет.

Али Ши зажег лампу на столе – и комната озарилась тусклым желтым светом. Мужчина выдвинул один из стульев и уселся напротив Алекса, опершись локтями в колени и скрестив пальцы.

– От того, что в пакете, толку ноль, – командир бросил мимолетный взгляд в сторону двери. – Голова – месиво, даже лица не рассмотреть. – Али Ши прищурился и несколько секунд сверлил его взглядом. – Тебе понравилось?

– Что? – опешил Алекс.

– Убивать понравилось?

– Это была необходимость, – процедил Алекс. Сердце застучало сильнее.

Али Ши разочарованно цокнул языком.

– У нас с оклусом разные подходы к этим тварям, – спокойно сказал он. – Господин под влиянием Стамерфильдов желает изучить их, предложить мир. Он наивен. Не зря мы сотни лет изгоняли всю нечисть с нашей священной земли. Сейчас тараначи жрут наших животных, но разве они этим удовлетворятся? Знаешь, почему у них такие носы? Их ломают в детстве, чтобы запах не мешал восприятию на слух. Потому что носом стук сердца не услышать.

Алекс растерялся. К чему клонил Али Ши? Он не собирался его наказывать?

– В «Стании» живут женщины и дети. Думаешь, будет правильно посадить их в клетки, лишь бы эти твари спокойно питались и не трогали нас? – глаза Али Ши сверкнули совсем не по-доброму.

– Не думаю, – прохрипел Алекс и кашлянул, прочищая горло.

Али Ши криво усмехнулся и, придвинувшись ближе, зашептал:

– Ты сделаешь гораздо больше для своего народа, если поможешь истребить всех тварей. Сколько их обитает в лесах? Мы постоянно слышим об убийствах. Люди пропадают, гибнут. А ведьмы давно не помогают нам. Кто-кто, но ты не имеешь права быть равнодушным. Или ты думаешь, что, сидя на троне, в теплом замке, сделаешь мир безопасным?

– Оклус не одобрит.

– Иногда нам нужно идти против воли господина. Он не был в боях, он не знает этих детей так, как я. Для него они просто народ, восполняемый ресурс, а для меня – семья. И для тебя тоже. Может, не сейчас, но в будущем.

Али Ши ни на секунду не отвел взгляд. Он был уверенным. Гипнотизировал. Точно знал, о чем говорит.

– Ты убил одного. Думаешь, они не захотят отомстить? Наш лагерь стоит на пути к столице; и, если падем мы, сколько времени им понадобится, чтобы пойти дальше? Наши земли магия не охраняет, мы сами по себе.

– Нас больше. И они до сих пор не нападали.

– Я видел несколько десятков этих тварей. Они паслись в пяти километрах от нас – там, у оврага, куда любят ходить наши девушки в выходные дни. Ты убил одного, и теперь нам придется лишить женщин свободы перемещения, ведь они не смогут постоять за себя так, как ты. Хочешь этого?

Алекс растерянно смотрел на командира, и сердце бешено стучало в груди. Али Ши резко отодвинулся от него и направился к входу.

– Выдвигаемся ночью, через три дня. – Мужчина открыл дверь, и Алекс, к своему удивлению, увидел Кира Сфонова – того самого солдата, с которым сцепился несколько недель назад.

Потерев еще ноющие ребра руками, парень прошел к столу, не удостоив Алекса вниманием. Он был ниже его на полголовы, но куда шире в плечах, со светлыми короткими волосами и вечно сердитым взглядом.

– Сфонов идет со мной, – отрезал Али Ши. Скрестив руки на груди, командир остановился у дверей и перевел взгляд с одного на другого. – Если ты с нами, приходи через два дня сюда после отбоя. Дам инструкции.

Избегая смотреть на Сфонова, Алекс неуверенно кивнул. Внутреннее чутье подсказывало, что он угодил в ловушку. Но кто-то более смелый в его голове убеждал в обратном.

Лес Морабат, на границе с Полосой Туманов.

Январь 2019 года

Ника проснулась внезапно, словно от резкого толчка. За стенами шатра – тишина. Значит, ведьмы разошлись на ночь. Укрывшись с головой, Ника попыталась снова уснуть, но необъяснимое чувство тревоги не позволило. Как будто часть ее чего-то ждала и навязчиво манила наружу.

Протерев глаза, Ника накинула куртку и вышла в морозную ночь. Падал снег. Тихо, спокойно, большими хлопьями. Он искрился в воздухе, словно подсвечиваемый огнями шатров, да только они погасли… Ника посмотрела на небо и непроизвольно охнула: звезды! Она не видела их уже полгода, с последней ночи в Лондоне. Удивительно! Ника вышла на середину поляны и, спрятав руки в карманы, несколько минут с улыбкой смотрела на небо. Снежинки падали на лицо, задерживались на мгновение и растворялись, оставляя на щеках бодрящее покалывание.

Созвездие Гончих Псов висело прямо над лесом – там, где ведьмы установили свою ловушку.

– Ну привет, – прошептала Ника и вздрогнула от внезапного легкого касания чьих-то пальцев к ее руке. Она резко оглянулась: никого. Сердце заныло, и Ника сжала кулак, желая сохранить ощущения от дурацкой непрошеной иллюзии.

Как ты там, Алекс? Видишь ли то, что вижу я?

Она в Морабате уже месяц, но еще ни разу не выходила на улицу ночью. На третий день, когда Ника набросилась на Миккаю с очередными «как» и «почему», ведьма недвусмысленно дала понять, что у них тут не справочное бюро и ответы нужно заслужить. И если Ника поумерит пыл, будет слушаться, исправно работать и не шататься где попало без спроса, так уж и быть, Миккая сжалится над ней и ответит на вопросы. Вот она и слушалась, и, если бы не странное ночное чутье, так бы и сидела в шатре, не узнав, что в Морабате такое небо.

Ника пересекла поляну и нырнула в лес. Остановившись, она непроизвольно вытянула левую ладонь вверх и едва не рассмеялась. В какой-то момент ей даже показалось, что две звездочки на руке заискрились так же ярко, как и те, что сияли в небе.

Ника прошла мимо ведьмовской ловушки и устремилась в чащу. Деревья здесь росли плотным строем, подпирая небо острыми макушками. Девушка шла, подгоняемая звериным чутьем, и вот что странно: страшно ей не было – наоборот, казалось, она впервые доверяла инстинктам волчицы, возможно потому, что теперь знала, кем она была.

Ника осторожно отодвигала ветки, возникшие на пути. Снег хрустел под ногами, мороз мягко кусал за щеки. И вдруг она увидела туман – почти прозрачный, едва различимый, робко стелющийся по земле. Дальше он становился плотнее и поднимался выше. Ошибка природы, невозможное явление в морозную ночь… Неужели это – та самая Полоса Туманов?

Душа волчицы заметалась внутри, стало невыносимо тревожно, и чем ближе Ника подходила, тем сильнее болело в груди.

Дай мне минутку. Ну что ты…

У подножия Полосы девушка увидела темные камни странной формы – расплывшиеся, как застывшая лава, – но, приглядевшись, вытаращилась и инстинктивно отступила: не камни это были, а застывшие тела! Ползущие по земле, с лицами, замершими в немом крике, тянущие руки вперед, как к свободе, или вцепившиеся в землю – да так и оставшиеся…

Затаив дыхание, Ника всматривалась в жуткие статуи, а душа волчицы металась в груди, то ли оттаскивая ее, то ли, наоборот, подталкивая.

Странно. Алекс говорил, что раньше существа могли выбираться из Полосы.

Игнорируя метания волчицы, Ника, как завороженная, смотрела на каменные тела, и с каждой секундой ее скептицизм давал все больше трещин.

Неужели это все правда? Неужели там, за туманом, действительно обитают души?

– Ка-а-ак…

Внезапный шепот сбросил с нее оцепенение, и Ника юркнула за дерево, приложила ладонь к груди, будто так могла унять разошедшееся сердце. В нескольких метрах от нее, в тумане выше человеческого роста, стояла темная фигура. Ее голову покрывал объемный капюшон плаща.

Ника почувствовала тошноту и невольно согнулась пополам, прижимая руки ко рту. Тело бил озноб. Душа волчицы толкала ее вперед – сомнений нет, – и Ника изо всех сил стиснула себя за плечи и прижалась головой к стволу.

– Скажи мне, скажи… – шепот был настойчивым; и Ника не сразу поняла, что говоривший использовал латынь.

Жгучая боль в спине. Она едва не закричала и скорчилась еще сильнее. Душа волчицы неистово стремилась на волю. Нет, не просто на волю… Она хотела в туман – откуда-то Ника знала это.

Прекрати же, ну… Я не пойду туда… не пойду…

– А-а-а! – крик сорвался с губ. Ника упала на четвереньки и часто задышала, зарывшись пальцами в землю. Ладони стали темнеть, и, к своему ужасу, Ника увидела шерсть…

– Остановись!

Фигура в плаще обернулась, и Ника едва различила то, что стояло в тумане, – высокий сгусток воздуха, темнее, чем всё вокруг, с блестящими белесыми огнями на месте глаз. Прежде чем Ника отключилась, существо посмотрело на нее в упор, и над туманом завис скрипучий шепот:

– Факсай.

Братья любили Харуту, оберегали ревностно и благодарили небеса за посланную сестру. Но если любовь Факсая была настоящей и братской, то Саквий любил ее эгоистично и завистливо, мечтая сделать своей женой, лишь бы ее магия не досталась чужаку, с которым она вознамерится разделить постель.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 5. Ритуал продолжения рода

Ника резко села на матрасе и тут же поморщилась: тело изнывало от недавней агонии. Кто-то снял с нее одежду, а грудь и живот плотно перевязал бинтами. В ее шатре откуда-то появились свечи. Они ярко горели и отбрасывали огромные тени на стены, отчего казалось, будто вокруг матраса суетятся люди. Однако рядом находилась лишь Миккая. Ведьма сидела на циновке и отрешенно смотрела в пустоту. Рядом с женщиной небрежно валялся большой черный плащ.

– Ты там была? – прохрипела Ника и поднесла ладони к лицу. Ни-че-го. Но она же видела шерсть!

– Я-то была, а ты что там делала? – недовольно бросила ведьма.

– Ваша Джей Фо привела меня туда. Это Полоса Туманов? С кем ты говорила? – Голова раскалывалась, и хотелось на воздух. Ника скинула с себя одеяло и попыталась встать, но подвернула ступню и рухнула на пол. – Твою мать! – Ника ударила кулаком по матрасу и, нетерпеливо откинув с лица волосы, исподлобья посмотрела на Миккаю.

– Да, это Полоса Туманов. – Ведьма равнодушно наблюдала за ней.

Кряхтя, Ника села на полу и натянула одеяло на ноги.

– Полагаю, Джей Фо бывала там множество раз и была бы не прочь остаться там, а не возвращаться на землю снова и снова. Поэтому рядом с Полосой она становится сильнее, а ты едва сопротивляешься ей.

– Ништяк, значит, мне там делать нечего.

– Как знать, Николина. Как знать. – Что-то во взгляде Миккаи – что-то задумчивое и грустное – зацепило ее.

– Хренушки. Думаешь, я здесь торчу, чтобы сдохнуть в этой Полосе? Если ей надо, пусть валит.

– А что ты тут делаешь?

– Хочу понять, что ей надо в моем теле и как избавиться от нее. Ты же знаешь. Может, расскажешь уже?

Миккая вскинула брови. В магическом свете свечей она выглядела старой и уставшей.

– Что же ты делала все эти годы, если только сейчас задалась этим вопросом?

– Охреневала от чудес, – буркнула Ника.

Да пошла ты. Тоже мне психолог сраный!

– Всего я не знаю. Никто не знает, – вдруг сказала Миккая. – Знаю лишь, что держит Джей Фо на этой земле. Она умирает и перерождается снова. Видимо, незаконченное дело. Или проклятие. – Скрестив руки на груди, ведьма впилась взглядом в Нику. – Проклятие – очень страшная штука, и никакая воля не способна пойти против него. Полагаю, что душа Джей Фо устала, она стремится к Полосе за упокоением, но не может его получить. Это роскошь в наше время.

– Вторая душа ее здесь держит, вот что, – буркнула Ника. Услышав это, ведьма нахмурилась. – Есть еще один человек с другой душой, и они с Джей Фо каким-то образом связаны.

– Еще один айтан? Кто?

Ника фыркнула. Ага, сейчас. Миккая закатила глаза и обронила что-то похожее на «ребенок».

– Полоса Туманов – что это вообще такое?

– Пристанище для погибших существ, все просто. Если ты не человек или в тебе есть хоть капля ведьмовской крови и тебя вдруг убьют, твоя душа окажется там и выбраться самому невозможно, – последние слова Миккая протянула задумчиво, сверля взглядом стену перед собой.

– А эти статуи… я видела на земле…

– Ты видела то, что бывает с теми, кто не верит. Выбраться невозможно, Николина.

Какое дурацкое место. Зачем тебе туда, глупая волчица?

– Кто же так ненавидел магов, раз создал ее? Саквий?

– Ненавидел? – глаза Миккаи опасно сверкнули. – Она хотела дать нам всем второй шанс возродиться с опытом прошлых ошибок, чтобы, наконец, жить мирно, свободно и…

– Полосу создала Харута? – выдохнула Ника и тут же прикусила губу, чтобы не засмеяться под убийственным взглядом ведьмы.

Ей сложно было понять, как можно ради каких-то вторых шансов пожелать кому-то мариноваться в загробном мире, как в консервной банке. Ника открыла рот, чтобы высказаться, но Миккая ее опередила:

– Ты должна поговорить с ней. С Джей Фо.

– Это как? Помедитировать?

– С твоим-то хаосом в мыслях?

– Уж извините, что я такая, – огрызнулась Ника. Миккая прищурилась, и девушка ответила тем же. – Может, научишь меня? Ты же крутая ведьма, по идее, все знаешь. Или в чем прикол? Думаешь, что Джей Фо вернулась к вам в моем теле ради какой-то спасательной ведьмовской миссии?

По взгляду ведьмы Ника поняла, что попала в точку.

– А ты готова остаться наедине с собой, со своими мыслями, со всеми своими воспоминаниями? Ведь тебе придется полностью отделиться от Джей Фо, – губы Миккаи дернулись.

– Если это вытащит ее из меня, то да, готова, – процедила Ника. – Боли я не боюсь.

– Физическая боль – такая пыль по сравнению с тем, что творит с нами наша память… Тебе ли не знать. – Миккая поднялась, прихватив с собой плащ. – Завтра у нас важный день, ты можешь присутствовать. Я познакомлю тебя с тем, кто поможет.

– Подожди. – Ника резко вскочила. Кости в теле хрустнули, и она невольно поморщилась. – Кто такой Факсай?

Миккая нахмурилась.

– Я отлично помню все, что там было. – Завернувшись в одеяло, Ника подошла к Миккае. – Ты говорила с кем-то, а оно сказало это слово.

– Факсай – старший брат Харуты и Саквия. Он был очень могущественным ведьмаком, и Харута убила его и сожгла всех его отпрысков ради Стамерфильда, – тихо ответила Миккая.

Ника выпучила глаза. Да эта ведьма была той еще сукой!

– И что же он сделал?

– Не знаю. Я о нем не спрашивала – о Джей Фо хотела разузнать, да ты помешала! А я столько сил потратила на то, чтобы хоть одну душу выманить к порогу!

– В следующий раз повесь табличку «Занято».

Миккая обреченно вздохнула и накинула плащ.

– У меня нет сил с тобой препираться.

– Ладно-ладно, извини. Давай договорим, – затараторила Ника, пока Миккая завязывала тесемки на плаще. – Эта твоя душа все же назвала его имя. С чего бы? Может, он как-то связан с ее проклятием?

– Вряд ли. Обычно проклятие разрушается со смертью существа, наложившего его. А Факсай умер – в этом можно не сомневаться.

Ника смерила ведьму скептическим взглядом, а потом поплелась обратно к матрасу. Она так устала выуживать из семьи, из ведьм, да вообще из любого знающего человека информацию… Она получала жалкие крупицы, пыталась сопоставлять их, располагать последовательно, не в силах побороть невесть откуда взявшееся убеждение, что рассказы этих людей и существ обрывочны не просто так. Есть правда, которую ей почему-то не хотят говорить. И даже эта дряхлая книга из могилы, якобы содержавшая в себе ответы, которую Ника таскала с собой в рюкзаке, не желала открываться ей.

Что ж, Джей Фо, может, хоть ты будешь со мной честна… Должна же ты заплатить за комфортабельную жилплощадь, в конце концов!

Ника привыкла, что любые раны на ее теле затягиваются молниеносно. В прошлом году она сломала руку, и кость срослась всего за два часа. Но раны, открывшиеся ночью у подножия Полосы Туманов, заживали плохо. На следующее утро к ней пришла Фрея и помогла сменить бинты. Чтобы отвлечься от неприятной процедуры, Ника попыталась разговорить блондинку и узнать, о каком таком важном дне говорила Миккая, но ведьма-аликуат лишь застенчиво хихикнула и отмахнулась.

Вдобавок Ника испачкала одежду. Из запасных вещей у нее был только свитер, и Миккая одолжила ей один из своих костюмов: брюки и свитшот на молнии цвета хаки, смахивающие на военную форму. На вопрос Ники, а зачем ведьмам такая одежда, Миккая не ответила.

До заката девушка провела время за рутиной: помогла приготовить завтрак и обед, перекинулась парой слов с незнакомыми ей ведьмами, но, кроме Фреи, никто не горел желанием говорить, поэтому Ника решила хоть что-то выведать у блондинки:

– Слушай, а можно вопрос про твои звезды?

Фрея кивнула, с необъяснимой легкостью переставляя чан, до краев нагруженный чищеным картофелем.

– Раз у тебя одна звезда осталась, значит, ты уже умирала?

– Умирала.

– И попадала в Полосу Туманов?

Фрея быстро взглянула на нее, и на хорошеньком невинном лице промелькнула хмурая тень.

– А меня никто не убивал. В Полосу только так попадают. Если… если тебя убьют.

Ника разочарованно поджала губы, понимая, что ничего интересного не узнает, и уже начала оглядываться в поисках какого-нибудь занятия, но вдруг Фрея наклонилась к ней и прошептала:

– Асури убили. Давно, лет двести назад.

– И что? Что там в этой Полосе? Правда, души всех убитых?

– Всех убитых существ и ведьм, – кивнула Фрея. Лицо ее сделалось отстраненным. Какое-то время она молча перекладывала картофель из одного чана в другой, а потом вдруг тяжело вздохнула и тихо добавила: – Нехорошо это. Держать их там.

Она залилась румянцем и робко улыбнулась:

– Есть поверье: обязательно настанет день, когда истинная наследница Харуты откроет врата Полосы, и…

– Истинная? – удивленно переспросила Ника. Миккая же говорила, что истинных наследниц у Харуты осталось двое: она и ее мать.

Фрея робко кивнула.

– И как она должна это сделать?

– Мы не знаем.

Ах, ну конечно.

– И что будет, когда врата откроются? – Ника попыталась замаскировать свой скепсис.

– Когда наследница откроет врата, все убиенные вернутся в наш мир. Получат шанс прожить еще одну жизнь. Но разве… разве это правильно? Они же…

Фрея запнулась, и Ника подошла к ней почти вплотную:

– Что они?

– Устали…

– Фрея!

Обе резко вздрогнули и обернулись: а вот и фурия! Асури шла к ним с другого конца поляны как лишенная грации пантера: полы темного платья зловеще развевались, от подкрашенных звезд на лице отражался морозный свет.

– Не говори никому, что я тебе рассказала про наследницу, и… не все как я…

В тот день ужинали раньше, до темноты. После трапезы ведьмы разбрелись по шатрам, а Ника осталась сидеть у деревьев, лениво докуривая сигарету, которую начала еще в обед. Когда поляну осветили ведьмовские фонари, ее новые соседки одна за другой, укутанные в едва осязаемый шлейф магии, сопровождаемые приглушенным торжественным гулом из десятков и сотен голосов, стали выплывать наружу. Они изменились, словно… словно обнажились. Больше не было сомнений, кто из них молодая, а кто старая. На лице Миккаи проявились морщины, и если раньше этот облик ведьмы пугал, то сейчас воспринимался как само собой разумеющийся. Фрея же, наоборот, казалась еще моложе: ее кожа сияла, словно фарфоровая. Ника спешно рассматривала остальных ведьм и лишь по некоторым отличительным знакам вроде шрамов на лицах или особенностям походки узнавала тех, с кем сталкивалась целый месяц. Большая часть женщин во главе с Миккаей облачилась в длинные изумрудные платья с воротником-стойкой и яркие золотые плащи, а их волосы были собраны в замысловатые узлы на затылках; остальные, как Фрея, предстали волшебными нимфами в струящихся белых платьях, с волосами, распущенными и безупречно гладкими, украшенными венками из сочной зелени и ярких синих ягод, в причудливых меховых сандалиях на босых ногах.

Стараясь никого не задеть, Ника пробралась к Миккае и осторожно дернула ее за край золотого плаща:

– Это что, свадьба?

– Веди себя тихо и смотри, – едва шевеля губами, ответила верховная. – Когда церемония закончится, никуда не уходи. Познакомлю тебя с Нукко.

Нукко?[4] Это аниме такое?

Ника прикусила язык. Не время для ее профессионально глупых шуток.

Ведьмы в плащах выстроились дугой лицом к лесу, «невесты» остановились за ними, и гул, доносившийся из их плотно сомкнутых губ, усилился. Ника вынырнула из строя и заняла место сбоку, чтобы лучше видеть происходящее.

И в тот момент, когда за деревьями начали мелькать тени, пошел снег – такой же крупный, как минувшей ночью, бархатный и блестящий. На поляне показался мужчина – высокий, с длинными волосами цвета воронова крыла, заплетенными в косу, одетый в простецкий ярко-синий костюм с рубахой, подвязанной бечевкой. Его широкие плечи укрывал красный плащ. За ним вышли и другие мужчины – в таких же одеждах, но у части плащи были белыми. Они встали плечом к плечу перед женщинами, и высокий мужчина выступил вперед. В тот же момент гул ведьмовских голосов смолк, и на мгновение над поляной повисла волшебная, звенящая тишина.

– Миккая, сестра моя, – мужчина склонил голову.

– Нукко, брат мой, – откликнулась ведьма, делая шаги навстречу.

Ника не сразу поняла, что они похожи. Ведьмак по имени Нукко выглядел хоть и взрослым, но, по сравнению с Миккаей, еще совсем юнцом. Однако оба были статными, черноволосыми, с глазами-жуками, гордо и с достоинством созерцающими все вокруг.

Ника сверлила взглядом собравшихся, сгорая от нетерпения узнать, что происходит.

– Пусть сегодняшняя ночь принесет нашему роду великое продолжение, – провозгласил Нукко, раскидывая руки в стороны.

Старшие ведьмы расступились, и «невесты» прошли между ними. На лицах девушек застыли горделивые улыбки, и стало совершенно ясно, что отведенная им роль – очень почетная.

А потом ведьмы запели, и Ника невольно поежилась. Слова звучали на рибелите, но она все-все поняла – так, словно учила язык годами или вовсе родилась с этим знанием:

Долети, долети до нас,

Согрей души теплыми пальцами.

Пепел стелется по земле,

Словно снег. Это предки-скитальцы.

Один из мужчин, на вид совсем юный, с добродушной улыбкой и непослушными русыми волосами, вышел из строя и направился к Фрее. Он протянул ей руку, и ведьма вложила в нее свою.

В вольный дом, в темный дом проходи,

Возроди в мертвых сердцах доверие.

Помоги. Прекрати отречение,

Чтобы больше не сбились с пути.

Юный ведьмак и Фрея проплыли к деревьям и скрылись в темноте. Ника округлила глаза. Пока следующий мужчина пересекал поляну, она подкралась к Миккае и, дернув ее за плащ, прошептала:

– Это что за купля-продажа? А где «берешь ли ты ее в жены и будешь любить до скончания веков»?

– Какая ты старомодная. Кому вздумается жить с кем-то до скончания веков? – шепнула Миккая. – Это не свадьба, глупая.

– А что? – не унималась Ника. Стоявшая рядом Асури шикнула, и девушка, насупившись, замолчала.

Верный пес, старый пес,

Отдохни у костра, дай уверовать.

Мы слабы, значит, надо уйти?

На земле наше место утеряно.

За чертой, за порталами звезд

Мы отыщем Плеяды. Терпение

Нам даруй. Для людей в царстве грез

Мы останемся. В пепле и с верою.

На платьях невест и плащах их суженых морозная ночь расцвела тысячами искр. Одну за другой мужчины в белых плащах уводили девушек в темноту леса, пока на поляне не остались только старшие ведьмы, Нукко и его взрослые братья.

Асури взмахнула руками – и за их спинами неожиданно вспыхнули три костра, а из чанов, зависших над огнем, повалил густой пар.

– Вы же не используете магию ради такой ерунды, – едко заметила Ника.

– Ты как заноза в заднице, – хмыкнула Асури. – Вот же terra повезло с такой занудной предводительницей.

Ведьмы засмеялись, и Ника скорчила им рожу. Память невольно ворвалась в настоящее голосом Мари: «Лучше быть упырем, чем так занудствовать». Тем временем, тихо переговариваясь, ведьмы и ведьмаки подошли к котлам и, наполнив пиалы горячей красной жидкостью со сладким ягодным запахом, разбрелись по поляне. На Нику никто не обращал внимания, но ей было плевать: забрав свою порцию, она прилипла к Миккае и нарочито громко прихлебывала напиток (к слову, очень пряный и ягодный, как глинтвейн), наслаждаясь красными пятнами, проступившими на бледном лице Асури.

– Терпение, – едва слышно бросила Миккая.

Подошел Нукко и без стеснения оглядел Нику. От его придирчивого взгляда она невольно сделала шаг назад. Какой властный и высокомерный засранец! На долю секунды она даже поймала себя на мысли, что ведьмак напоминает ей Владислава Долохова. Фу!

– Красивая, – одобрительно кивнул он, обращаясь к Миккае. – Хороший ген для продолжения рода. Жаль, что Харута.

– Отчего бы? – фыркнула Ника. Ей совсем не нравилось, что Нукко относился к ней как к товару.

– Порченый род синеглазых, от вас одни беды, – взглянув на нее свысока, пояснил он. – Ни один из наших мужчин не хотел бы иметь потомка от Харуты.

– А-а-а, теперь понятно, что тут забыло грустное полчище потомков Харуты с раздвинутыми ногами. – Ника оглянулась и, картинно округлив глаза, приложила ладонь к губам: – Ой, никого нет. Показалось.

Нукко вскинул брови, Ника в ответ прищурилась.

– У нас с братом расходятся взгляды на значение Харуты в истории народов, – со сдержанной улыбкой Миккая подмигнула ведьмаку.

– Но вы продаете им своих сестер, ну да. – Ника закатила глаза и сделала глоток из чаши.

– Для нас честь – продолжать род с женщинами клана Миккаи.

– То есть у вас за лесом сейчас массовое… э… – Ника запнулась, пытаясь подобрать корректное слово.

– Природа давно не балует нас детьми. И ночь зачатия, или ночь продолжения рода, – это наш шанс на потомство.

Миккая и Нукко медленно двинулись вдоль столов, и Ника последовала за ними, пытаясь вспомнить, видела ли в лагере хотя бы одного ребенка.

– А если родится мальчик?

– Мальчики остаются в клане Нукко, девочки – у нас.

– И никто из них не имеет права на двух родителей?

– Мы не скрываем прямое родство, но мужчины и женщины живут отдельно, – отрезал Нукко. – Любовь дезориентирует, дает много ложных надежд и пустые мечты о защищенности, преданности и безграничной силе.

Ника с сомнением повела бровью. В вопросах любви она, конечно, экспертом не была, но в словах ведьмака даже для нее оказалось многовато цинизма.

– Вы рассуждаете так, будто любовь делает из человека фанатика, – заметила она.

Нукко и Миккая переглянулись и, усевшись на воздушные подушки, скрестили ноги. Ника смахнула с лица снежинки и уже хотела опуститься на промерзшую траву, как вдруг ведьма небрежно махнула рукой – воздух молниеносно сгустился, образовав подобие подушки, зависшей в полуметре от земли.

– В эту ночь мы позволяем себе использовать магию, – ответила Миккая на давно заданный вопрос.

Ника пожала плечами, мол, какая, к черту, разница, и села. По ощущениям – вполне мягко и удобно. Чудеса.

– Любовь по умолчанию заставляет человека слепо следовать за своим избранником, игнорируя рациональный выбор, – продолжил Нукко, обращаясь к Нике. Он стал серьезным и больше не смотрел на нее оценивающе. – Это удел простых людей. А когда в твоих руках судьбы миров, ты обязан мыслить здраво, у тебя нет права быть эгоистом.

– Можно совмещать, – сказала Ника, лишь бы поспорить.

– Откуда ты знаешь? – усмехнулся он. И возможно, Нике только показалось, но Миккая стрельнула в брата недовольным взглядом.

Ника еще раз с нарочито громким звуком отхлебнула из чаши. Конечно, она ничего ей не скажет. Чувства к будущему правителю Небесной земли – так себе достижение для наследницы terra ignis. Эти ведьмы сочтут ее глупой, обозлятся, и добиться от них правды станет невозможным. Ведь помимо сомнительных заслуг Саквия у его потомков есть целый ворох своих минусов. Знают ли ведьмы, что натворил Алекс? Знают ли, кто такой Долохов и в чем его миссия? Как они относятся к этому?

– Значит, для вас, – Ника кивнула в сторону леса, – это просто сделка?

Нукко и Миккая рассмеялись, и девушка невольно улыбнулась. Возможно, когда-нибудь она поймет рациональность их действий, но сейчас происходящее выходило за рамки ее восприятия.

Какое-то время они молча пили ягодный напиток и смотрели на звездное небо. Снег медленно падал на землю и больше не таял, укрывая лагерь тонким слоем искрящегося белоснежного бархата. Ника больше не удивлялась окружающей ее магии: парящие шатры и ведьмы, зависающие в воздухе, мерцающие звезды и ясное морозное небо, чудеса по мановению рук, – сегодня это казалось таким обыденным, будто всегда сопровождало ее в жизни. Волшебная ночь, не поспоришь.

– Миккая рассказала о том, чего ты хочешь. Я готов помочь.

– Почему ты? – удивилась Ника.

Ведьмак усмехнулся, бросив лукавый взгляд на верховную:

– У моей сестры слабость к страдающим людям, она не выдержит.

Миккая поджала губы, изобразив улыбку:

– Это не слабость. Не люблю, когда вопят от боли.

Ника скривилась. Вашему пафосу позавидует любая столичная штучка. Жили себе сотни лет в рутине, заскучали, наверное, а тут (какое счастье!) свежая кровь сама в руки прыгнула. Издевайся – не хочу!

– Мы не шутим, – очень серьезно сказал Нукко, поймав ее недовольный взгляд. – Чтобы помочь тебе поговорить с душой Джей Фо, нужно отделиться от нее. Это больно морально, – ведьмак постучал себя по виску, – тем более если вы жили в одном теле столько лет, и…

– Когда начнем? – перебила Ника.

Terra ignis.

Октябрь 2019 года

В тот день шел мелкий, противный дождь. Михаил еще шутил, что это природа по-своему сочувствует им, отдавая дань уважения трагедии.

Нахлобучив на голову капюшон, Ника стояла рядом с мужчиной и хмуро смотрела на скудный мемориал: глянцевую плиту из серого мрамора, блестящую от капель дождя, со списком из черных букв. На восьмой строке – «Аэлина Кравская, 1995–2000». Больше сотни имен и фамилий, больше сотни дат рождения и смерти, разбитых на два симметричных столбца. Правда, сейчас два имени в конце списка отсутствовали.

Это был День памяти детей, погибших после того ужасного похищения, суть которого до сих пор никому не открылась. Каждый год, с утра до вечера, на эту площадь, скрытую от глаз общественности ведьмовской завесой – такой же, что ограждала Морабат от всего мира, – стекались родственники погибших. Михаил рассказывал, что в первые годы их было много: приходили семьями, приводили друзей, часами сидели на земле, говорили, плакали или просто молчали. А потом как-то все сошло на нет. Кто-то умер, кто-то захотел забыть. И они решили закрыть мемориал от посторонних глаз – поддаться воле большинства, позволить миру вычеркнуть трагедию из памяти.

– Не забыть, конечно. Разве такое забудешь? – поправился он. – Скорее… не напоминать. Раны ведь не заживают – так, схватываются краями. Нечего лишний раз их открывать.

Ника не стала спрашивать, но поняла без слов: Михаил ни одного года не пропустил. Рану свою открывал – и терзал, терзал, наверное, потому, что наказывал себя. Не усмотрел. Не защитил. «Виноват не тот, кто убил, а тот, кто не уберег» – эту фразу Ника услышала в детстве от одной из матерей из балетной школы. У той дочь погибла, попала под колеса и скончалась на месте. Мать винила себя и еще много дней после приходила в школу ко времени окончания занятий и тихо сидела на лавочке, мертвым взглядом смотря на входную дверь.

Конечно, понять всю глубину трагедии Михаила Ника не могла, но, осознав, куда Михаил направляется, попросилась с ним, в компанию к Илану Домору и Агвиду Берси.

– Снести бы его к чертям, – послышался голос Берси. Ника обернулась к нему, и огромный рыжий воин недовольно цокнул языком. – Народ забыть пытается; вон, вдова Грей в этот день все окна и двери запечатывает, лишь бы не видеть сочувствующие взгляды. Да как забыть, когда такая махина стоит и подсвечивает? Тоже мне честь!

– Она же скрыта, – заметила Ника.

– Думаешь, чтобы видеть, нужно перед глазами держать?

Ника с сомнением хмыкнула и вернулась к мемориалу. У подножия плиты лежали цветы и горели свечи, предусмотрительно укрытые прозрачными колпаками. Спрятав руки в карманы куртки, Ника вплотную подошла к мемориалу. На том месте, где отсутствовали имена, остались следы, и даже в сумерках любой с хорошим зрением мог прочесть: «Александр Саквильский, 1998–2000», «Николина Стамерфильд, 1999–2000». Ника дотронулась пальцем до этих следов, и что-то горькое кольнуло в сердце.

– Вчера убрали, да?

Вокруг по дороге курсировали машины, где-то вдалеке слышались голоса посетителей кофеен, и ее слова, будто отразившиеся от невидимых стен завесы, прозвучали громче, чем хотелось бы. Краем глаза Ника заметила, как Домор втянул голову в плечи и хмуро посмотрел на Кравского.

– А смысл? – снова спросила она. – Лишний раз напомнить всем, что нас тоже могли убить, но повезло?

Ника нетерпеливо сняла капюшон, игнорируя усиливающийся дождь. Лицо пылало, и стало совсем жарко.

– А вы еще удивляетесь, почему я не хочу ни с кем знакомиться, – тихо продолжила она. – Была в списке мертвецов много лет. А вы взяли и убрали. Зачем? Наверняка лишили многих покоя, всколыхнули несбывшуюся надежду.

– Не говори ерунду, никто и не заметил, – резко ответил Михаил.

Ника холодно рассмеялась:

– Вы обещали мне помочь, если я вернусь. Вернулась, вот же! – Девушка раскинула руки в стороны. – Мертвая здесь, – она ткнула пальцем в плиту, – мертвая на древе. Везде мертвая! А для кого не мертвая, так то шлюха по матери, то демон из ада! Зашибись перспектива! А вы тут ходите каждый год и оплакиваете этих несчастных, вместо того чтобы разобраться, что случилось-то! Легче от этого? Может, заодно и меня оплакивать станете, а? Какой бы я могла быть, но уже никогда…

Михаил ударил ее по щеке. Домор дернулся, но Берси удержал товарища за локоть. Ника стиснула зубы.

– Ты дура, Николина! Вернулась сюда за решением своих детских проблем. И тебе на всех плевать! Мир не будет вертеться вокруг тебя, эту привилегию нужно заслужить! – голос Михаила сорвался на хрип, и старческие глаза загорелись злостью. – А ты думала, легко будет? Ты никому не будешь нужна, пока сама нас не выберешь! Ходишь украдкой, изучаешь всех, кто плохой, а кто хороший, а сама палец о палец не ударила, чтобы хоть немного узнать, кто мы, что мы и чем живем! Да откуда тебе понять, от чего мне легче, а от чего – нет, что я пережил, что пережили все мы? Ты эгоистка. Лучше проваливай отсюда со своим цинизмом! Преданно служить такой, как ты, я никогда не буду!

Метнув в сторону Михаила яростный взгляд, Ника бросилась прочь. Кто-то окликнул ее, кажется Домор, но она проигнорировала. Большой ошибкой было вернуться в замок, к незнакомым людям! Она никому не нужна, и без нее весь этот мир вновь вздохнет спокойно. Нужно разобраться, что за дрянь сидит внутри нее, решить проблему и свалить к чертям!

Не Харута привела Стамерфильда, а Факсай. Встретив пылкого воина с горячим нравом во время странствий, тот пригласил его в семью в надежде склонить на свою сторону и обратить в их веру. А верили трое огненных магов в то, что, раз на земле проявилась чародейская сила, ее во что бы то ни стало должно сохранить, как и всех, кто ей наделен, и убедить людей, что нет в этой силе опасности. Сама по себе она не возносит носителя на пьедестал и не ставит выше других. Сила дарована, чтобы хранить в здравии мир и всех его существ.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 6. Серый кардинал

Terra caelum, военный лагерь «Стания».

Декабрь 2018 года

– Александр, вы простудитесь, – Севиль подошла к нему и робко протянула плед.

Алекс встрепенулся и удивленно посмотрел на нее – впрочем, как и всегда, ловя мимолетную мысль, что Севиль по ошибке оказалась рядом с ним, да и вообще в этом мире. Слишком светлая, непорочная, правильная. Все в ней было слишком… слишком не таким, как надо, чтобы жить на этой земле.

– Спасибо, ты хорошая, – Алекс натянуто улыбнулся и, развернув плед, небрежно набросил на плечи. – И не надо выкать.

И без того яркие от веснушек щеки девушки вспыхнули. Потупив взгляд, она опустилась на колени рядом с ним и плотнее запахнула пальто.

Они сидели на краю обрыва: за спиной – лиственный лес, отделявший их от лагеря; впереди, под свисающими ногами Алекса, – мелкая речушка. Сюда редко кто приходил, разве что звери. Севиль призналась, что пару раз видела оленя и часто слышала волчий вой, но Али Ши не уставал распинаться, что звуки издавали тараначи. Декабрь наступил, однако снега совсем не было. Их окружала лишь пожухлая трава, как поздней осенью.

– А что… что это? – Севиль указала пальцем на место за его левым ухом, и Алекс дернул головой.

– Да так… одно воспоминание, – отмахнулся он и машинально потер кожу костяшками пальцев: татуировка из двух звезд проглядывала за мочкой уха. Людям, не видевшим толком настоящего неба, никогда не понять, что это значило для него. – Зачем ты ходишь за мной? Ребята пустят слухи.

– Не знаю, просто с тобой спокойно, – не задумываясь, ответила Севиль и покраснела пуще прежнего. – Мне все равно, что думают другие. И я… я бы хотела… – девушка запнулась и нахмурилась. – У меня есть просьба. Наверное, это прозвучит странно, но… когда ты вернешься домой… мог бы ты… мог бы… забрать меня с собой?

Алекс вскинул брови.

– В качестве кого?

– Прислуги, помощницы для твоей сестры или еще кого, неважно! – с жаром выпалила Севиль. Ее глаза загорелись, и она на коленях повернулась к Алексу. От ветра огненные пряди волос танцевали на голове, как языки пламени. – Я устала от этого места и мечтаю выбраться в столицу! Мне здесь плохо, правда. И я очень хороший работник, никакими делами не брезгую. Получится ведь, да?

Алекс рассмеялся, впечатленный ее энтузиазмом.

– А как насчет правды? – улыбаясь спросил он.

Глаза Севиль потускнели. Она обняла себя руками за плечи и с грустью уставилась в пустоту.

– Не хочу, чтобы меня нашли. Здесь открытая местность и много странных существ, сложно отследить новые порталы.

– Та-а-ак, – выдохнул Алекс. Обычная медсестра просто ларец тайн, оказывается. – Выкладывай.

Севиль поджала губы и помотала головой, как ребенок, который отказывался разглашать свои секреты. Алекс нетерпеливо закатил глаза и коснулся ее руки:

– Я смогу тебя защитить, только если ты расскажешь правду. Веришь мне?

– Я… я… – взгляд Севиль забегал из стороны в сторону, но, видимо, подходящей отговорки она не нашла и, вздохнув, сказала: – Ты же слышал: есть еще одна земля, хоть мы мало о ней знаем. Но она есть, и люди в ней опасные, они хотят нам смерти.

– Ты уверена?

– Уверена! Я чувствую, что это так, хоть и не знаю почему, – неожиданно в ее глазах блеснули слезы. – Они что-то ищут у нас и, пока не найдут, будут скрываться.

– Да с чего ты…

– Они думают, что мой отец поможет им. Но он прячется! И остаюсь я.

Севиль сцепила руки на груди и, съежившись, отвернулась, словно ей стало стыдно от сказанного. От реки поднялся сильный ветер. Он столбом ударил вверх, и Алекс невольно откинулся, едва успев упереться ладонями в землю, чтобы не упасть.

– Почему именно твой отец? – он искоса взглянул на Севиль. – Кто он?

– Гидеон… его зовут Гидеон. Он маг. Необычный маг. Бессмертный… точнее, он проживает обычную жизнь в двадцать, тридцать, шестьдесят лет – всегда по-разному, – умирает, а потом его душа возрождается в новом теле, и к совершеннолетию он вспоминает все прежние жизни.

Алекс опешил. Его знания о ведьмах были очень поверхностны, но отчего-то он был уверен, что таких необычных бессмертных среди них не встречается.

– И ты такая же?

– Нет, я простая. Но эти люди думают, что отец в одной из своих жизней видел то, что нужно им, и рассказал мне, – в глазах Севиль застыла мольба. – Пожалуйста, возьми меня с собой, я не хочу к ним…

– Ты даже не знаешь, что за «они», – буркнул Алекс. Столько фантастической и бесполезной информации! Он даже разозлился.

– Именно поэтому мне страшно.

– Звучит как сказка.

Севиль вдруг зло сжала губы и сдвинула брови. Видимо, неверие Алекса задело ее.

– Как будто ты ни разу не видел, как сказки становятся былью!

Алекс какое-то время задумчиво смотрел на нее, а потом молча поднялся и побрел в сторону леса. Севиль тихо окликнула его, но он не отреагировал. Солнце клонилось к закату, и у него оставалось несколько часов, чтобы принять решение относительно предложения Али Ши.

Сказки, ставшие явью? Нет, такого он не видел, но вдруг вспомнил страницу с упоминанием Джей Фо, которую дала ему Ника в пансионе. Правда или вымысел, но это имя было и в книге сказок, и в его жестокой реальности. Глупо списывать все на совпадение. А если Севиль права и еще одна земля действительно существует? И жители ее, кем бы они ни были, – возможно, Блодвинг, Долохов, тараначи – все эти твари проникли в его terra в поисках… Чего? А сколько их еще? Есть ли среди его знакомых подобные безликой? И почему тогда отец бездействует?

В задумчивости Алекс споткнулся о камень и едва не упал. Выругавшись, пнул его ногой, а потом остановился и посмотрел вверх: там, среди мощных макушек, виднелось безмятежное серое небо, тронутое блеклыми красками заходящего солнца. Небо, умирающее в клубах тумана Полосы.

– Получается, Али Ши прав, – прошептал он, – и мы сами должны действовать.

А иначе какой толк от моего наследия?

Кто-то внутри ликовал.

Лес Морабат, на границе с Полосой Туманов.

Февраль 2019 года

Ни парящих шатров, ни огней, ни ощущения магии в воздухе – здесь все было по-другому. Обычные деревянные дома и протоптанные дорожки между ними, кухня под навесом и костры для приготовления пищи – мужская аскетичность, скорее даже вынужденный минимализм, будто эти ведьмаки утратили веру в силу волшебства.

В тот день наступила настоящая зима: снег укутал все вокруг, плотно осел на ветвях деревьев и крышах, спрятал землю под пушистым покровом. В полном молчании Нукко провел Нику через лагерь. Он походил на хищника, шествовавшего по своим владениям, и казалось, что даже в воздухе все замирало от его присутствия. Втянув голову в плечи, Ника семенила следом.

За деревянными домами открылась глухая пустошь, застланная кристально чистым, еще не тронутым снегом. Дойдя до середины, Нукко остановился и обернулся к Нике:

– Ты должна подумать, что для тебя значит эта душа. Что она дает тебе и на что влияет. Ты должна очень хорошо подумать об этом и сказать мне, иначе я не смогу ничего сделать.

Ника вскинула брови: что-что, а откровенничать с напыщенным ведьмаком она точно не собиралась.

– Мне нет дела до твоих секретов, – отвернувшись, продолжил Нукко. Мужчина выставил руки перед собой и стал медленно двигаться по кругу. Нике даже показалось, что она уловила вибрации воздуха в тех местах, где проходили его ладони. – Я должен понять, с чего начать. Или ты передумала?

– Нет, – выдавила Ника, расстегивая пуховик: ей вдруг стало жарко.

Нукко криво усмехнулся и, усевшись на землю, скрестил ноги. Девушка опустилась напротив.

– Она стирает мою память. Я мало что помню из детства, все очень размыто, – сказала Ника. Прищурившись, ведьмак впился в нее взглядом, но от этого ей лишь стало легче говорить. – Еще она глушит мои эмоции: я знаю, что сделала, но по ощущениям – просто смотрю со стороны. Много лет я почти ничего и никогда не чувствовала кроме… кроме злости, настороженности и… – Ника запнулась, проглотив эти последние и самые противные слова. Грусть и одиночество. Нукко кивнул. – Возможно, именно она лечит мои раны со скоростью света. А еще… Я точно не знаю, это лишь предположение одного человека… Когда моя человеческая часть пытается выйти из-под контроля вопреки ее воле, на теле появляются шрамы. На спине. Всегда на спине. Они долго заживают. Странно, почему именно на спине, да? Как наказание какое-то.

Ведьмак снова кивнул. Мускулы на его лице напряглись, и, несмотря на то что он ни на секунду не отвел взгляд, Ника была уверена, что он сосредоточенно обдумывает услышанное. Стало совсем жарко. Девушка сняла куртку и закатала рукава рубашки. За спиной Нукко показались блики – из ниоткуда, в пустоте: они переливались всеми цветами, то исчезали, то возникали вновь. И Ника наконец поняла, что своими действиями ведьмак окружил их невидимой стеной – наверняка для того, чтобы изолировать от лагеря.

– Ты должна понимать, что все, чего лишала тебя душа айтана, вернется одновременно: воспоминания, эмоции, боль от каждой раны – все, что ты не смогла своевременно почувствовать, – сказал ведьмак. – Чтобы не сойти с ума и выбраться, ты должна научиться сосредоточиваться на одном воспоминании и переходить к следующему только тогда, когда разберешься с первым. Твоя память будет сопротивляться, но ты должна пережить все, что забыла, от начала и до конца. Пережить и выбросить, чтобы расчистить дорогу к ее памяти.

Ника неуверенно кивнула. Она вспомнила, как было больно оказаться рядом с Полосой Туманов, и по телу невольно пробежал холодок.

– Но прежде ты должна понять, что заставило твою человеческую душу выйти наружу, – черные глаза Нукко сверкнули.

Ника вздохнула и зажмурилась. Первая мысль была простой и категоричной. Алекс. Сначала он был убийцей, и Ника впервые по-настоящему испугалась, что окажется такой же. И это чувство ощущалось таким же сильным, как и жалость, вызванная смертью его последней жертвы. А потом Алекс открыл их общие детские воспоминания и то, что изуродованного, никчемного, потерянного человека тоже можно полюбить. И она, казалось, полюбила и получила любовь в ответ.

Ника впервые за последние месяцы представила его лицо – серьезное, с грустными зелеными глазами, волевым подбородком, с той родинкой под ним – и непослушные волосы с дурацкой челкой… Девушка открыла глаза и едва не задохнулась от увиденного: он сидел перед ней, на том самом месте, где минуту назад был Нукко. Смотрел на нее растерянно, и в любимых чертах читалась знакомая, привычная усталость.

Дыхание сперло, и она хрипло выдавила:

– Ты…

Ника хотела коснуться его, подалась вперед, но внезапно повалилась на землю, и стало запредельно больно. Хотелось кричать. Снова кости горели огнем, и казалось, будто кто-то внутри прорывается сквозь ее тело. Силуэт Алекса расплылся окончательно, и последнее, что она увидела, – едкий туман, обволакивающий прозрачные стены, созданные вокруг них ведьмаком.

Яркая вспышка света ударила в глаза. Белая спальня, разбитое стекло. Тяжело дыша, Ника поднесла руки к лицу: пальцы были в крови, ладони – в мелких порезах. Она истерично стала тереть их об одежду, и почему-то вместо брюк и свитера на ней оказалось розовое платье. Голову наполнил противный звон. Ника попятилась на четвереньках и наткнулась на что-то мягкое. Тело мужчины. Он распластался на спине, в луже багровой крови, с разодранной грудиной – как будто на него напал хищник.

– Ради меня.

Голос, знакомый и ненавистный, самый любимый и самый болезненный голос – ее матери – звучал отовсюду, наполнял ее изнутри; и Ника, обхватив голову руками и закричав, калачиком свернулась на земле. Она как будто чувствовала осколок в ладони и снова видела, как била его – озверевшая и нечеловечески сильная. И в то же время пыталась оттащить себя от тела, ведь не хотела же убивать, но не могла остановиться. Плакала и била, плакала и била.

– Из-за тебя… из-за тебя я такая!

Ника ворвалась в светлую спальню со звонким смехом, и тут же на нее налетел черноволосый мальчишка. Они в обнимку прыгали по комнате, выкрикивая понятные лишь им двоим рифмы. Слова тонули в противном фоновом шуме, Ника чувствовала, что готова вот-вот потерять сознание, как вдруг мальчик остановился, положил руки ей на плечи и с серьезностью зрелого мужчины сказал:

– Ты – мой лучший друг, не забывай.

И мальчик вдруг стал взрослым, а его яркие зеленые глаза налились чернотой. Он стоял на заснеженном крыльце, держа у окровавленных губ свою руку.

– Ты же мой друг, – шептала Ника, – не делай этого, пожалуйста…

– Какая разница, – откуда-то послышался другой голос, – он убьет нас. Он зло…

А Алекс еще сильнее оскалился и прильнул губами к запястью. Нику вырвало, и она обессиленно сползла по стене того дома в старом лондонском переулке, накрывая голову руками. И вдруг ее ступни пронзила жгучая боль. Она спешно скинула ботинки и стянула носки: пальцы на ногах опухли и покрылись мозолями, ногти посинели, а на подъемах рассыпалась сетка из вздувшихся вен. Трясущимися руками Ника дотронулась до стопы, и вдруг раздался хруст. Она закричала, и к горлу вновь подступила тошнота.

– Хватит… хватит… не могу больше…

Ника не соображала, она ли это говорит или один из голосов в голове. Воспоминания рвали ее на куски, и образы перед глазами мелькали так быстро, словно кто-то со скоростью света переключал телевизионные каналы. Ника уже не понимала, что видит и что чувствует. Хотелось забыться, отключиться или просто умереть, лишь бы все прекратилось, лишь бы…

Ника лежала на земле, уткнувшись лицом в снег. Тело бил озноб. Гул в голове постепенно рассеивался. Она заставила себя подняться. Нукко по-прежнему сидел напротив и сосредоточенно смотрел на нее. Не отдавая себе отчета, Ника бросилась к ведьмаку и, схватив его за грудки, впилась взглядом в черные глаза.

– Он был здесь, – прошептала она и облизала сухие губы. – Я видела. Где он?

Нукко не реагировал. Ника отпустила его и поднесла руки к лицу: ни изъянов, ни крови. Она непроизвольно взглянула на ноги: ботинки на месте. Пошевелила пальцами: ничего не болело, лишь немного покалывало – так бывает, когда из холода попадаешь в тепло. По щекам покатились слезы.

– Не смей закрываться, – тихо сказал Нукко.

– Не хочу это помнить. Я столько всего сделала…

Всхлипнув, она села на землю, подобрала колени к подбородку и только сейчас заметила, что они по-прежнему сидят на той самой поляне за лагерем. Вокруг все тот же прозрачный кокон и никакого тумана. Ника вопросительно взглянула на Нукко.

– Магия Полосы пробуждает душу айтана, – спокойно ответил ведьмак. – Вопрос лишь в том, кто обладает такой мощной силой, что способен разбудить твою настоящую душу. Кого ты представила?

Ника потупила взгляд, и ее охватила тоска. Всего лишь представила… Она и не думала, каким сильным может быть разочарование, так же как и не думала, как сильно скучает по Алексу. Он бы не стал донимать вопросами. Он бы понял и обнял – и боль бы ушла.

– Еще один человек с душой айтана, – буркнула она, уткнувшись лицом в колени. В горле защипало.

– Любовь? – в голосе Нукко послышалось удивление.

– Я… я так думаю.

Нукко хмыкнул, и на какое-то время оба замолчали. Пошел снег. Он медленно падал на землю, обволакивая их прозрачный занавес. Нике хотелось почувствовать его отрезвляющий холод, лишь бы перестать думать обо всем, что совсем недавно выплюнуло ее подсознание. Призрачные глаза Алекса смотрели на нее, и Ника мысленно скулила оттого, что не могла до него дотянуться – до парня, который, сам того не зная, пробудил в ней столько чувств, заставил сомневаться в прошлом и желать настоящей жизни. Счастья, покоя, нежности, ласки, тишины… Ника потерла переносицу, крепко зажмурившись. Алекс вернул ее к жизни, пробудил человечность, но ведь когда-то она уже была жива. Настоящая, искренняя и счастливая. Потому что еще до Алекса в ее жизни был человек, с которого все началось. Человек, которого она когда-то стремилась защитить ценой своей жизни. Ради которого стала убийцей. Женщина, которая научила ее любить, а потом разбила сердце – так, как может только мать.

– Я больше не хочу продолжать, – наконец призналась Ника и, подхватив пуховик, поднялась с земли: ноги все еще дрожали.

Может, мне просто нужно к психологу, а не на магические сеансы в глуши Морабата?

– Завтра? – Нукко поднялся следом.

– Не знаю.

Ведьмак промолчал. Он взмахнул руками – невидимая завеса развеялась, из лагеря донеслись мужские голоса, а на их головы упали снежные хлопья. Ника быстро надела куртку и укрылась капюшоном.

– В каждом из нас живут монстры, Николина, но далеко не каждый способен поговорить со своим, – неожиданно сказал Нукко, и в его голосе мелькнули нотки разочарования. Ника не хотела смотреть на него. – Ты никогда не победишь, если не узнаешь, что нужно твоему противнику. А если узнаешь, может, и бороться не придется. Вдруг у вас одна и та же цель?

Мужчина прошел мимо Ники, не удостоив ее взглядом. Дойдя до лагеря, он обернулся и добавил:

– Если не придешь завтра, все было зря.

Ведьмак скрылся за ближайшим домом, а Ника растерянно смотрела ему вслед.

– «Ты – мой лучший друг, не забывай», – прошептала она и снова заплакала.

Terra caelum, долина Красных Зорь.

Декабрь 2019 года

Двое мужчин в черных тулупах водрузили на стол тело в полиэтиленовом чехле и поспешили отойти к дверям. Стефан Саквильский удивленно посмотрел на них, затем перевел взгляд на свою собеседницу – маленькую полноватую женщину с коротко стриженными волосами мышиного цвета. Кая Светуч – первый голос Совета небесного оклуса, завсегдатай церкви и разум народа terra caelum. Блеклая, невзрачная, как и ее волосы. Впрочем, как и ее глаза, и одежда, и голос… Сцепив короткие пальцы в замок, женщина принялась прохаживаться вдоль стола, изредка бросая взгляды на чехол.

– Открыть, – приказал Стефан.

Один из стражников метнулся к столу и дернул застежку. Второй поджег факелы, установленные по периметру помещения, – и комнату озарил яркий свет. Здесь не было ничего, даже стульев – только голые серые стены и железный стол.

Стефан заглянул в чехол и тут же отшатнулся: в нос ударил запах разлагающейся плоти.

– Два дня как, – послышался скрипучий голос Каи.

Оклус бросил на нее мимолетный взгляд, вытащил из кармана пальто платок и, закрыв нос и рот, вновь приблизился к телу. Молодая, не старше его дочери, со светлыми волосами и очень худая. Ее намеренно раздели, чтобы показать увечья: россыпь из парных мелких дырочек, будто следов от невероятно острых и длинных зубов. Они были везде: на щеках, шее, руках и плечах, животе, бедрах и даже ступнях.

Стефан несколько минут осматривал убитую, а потом велел стражникам закрыть чехол. Кая взглядом указала им на дверь, и те беспрекословно вышли.

– Вампиры, мой дорогой господин, – сказала она обыденным тоном. – Выследили и растерзали. А вы всё еще свято верите в чистоту своего мира.

Стефан расстегнул пальто и ослабил узел шарфа.

– Хотите травлю открыть?

Атмосфера комнаты и мышиный образ советницы Светуч действовали на него раздражающе. Стефан едва сдерживался, чтобы не выругаться.

– Хочу, чтобы вы сняли розовые очки и перестали пускать к нам соседей, господин.

Она стояла по другую сторону стола, прямо напротив оклуса, опершись руками на металлическую поверхность.

– Николас здесь совершенно ни при чем, – Стефан задумывал ответить жестко, но его голос предательски дрогнул. Он незаметно стиснул пальцы в кулаки. – Он сам страдает от напастей и теряет людей. Вы, конечно же, помните инцидент в крепости Шейфиля.

– Оклус Стамерфильд сам виноват в своих бедах, – сверкнув глазами, спокойно ответила Кая и так низко наклонилась к столу, что почти коснулась чехла подбородком. – Он вернул дочь в свой мир, он накликал беду. – Женщина испытующе смотрела на правителя, будто давала шанс принять ее сторону, но Стефан молчал. – Или дело не только в грехах юной принцессы, но и в делах вашего наследника?

– Да как вы смеете!

– Смею, господин. – Кая выпрямилась и убрала руки за спину. Ее мышиное лицо ничего не выражало. – Мне стало известно об убийствах в Англии. И о том, кто в этом повинен, тоже. – Женщина обошла стол и остановилась перед Стефаном. – Ваш сын и наш будущий правитель – убийца. И я могу предотвратить его коронацию.

– Вздор! – отрезал Стефан. Внутри все кипело от страха и злости, но взгляд Каи был непоколебимым, и он лишь надеялся, что смог ответить ей тем же. – Тот, кто сказал вам об этом, саботажник.

– Господин, я могу предать огласке свой вздор, и пусть народ разбирается, так ли это…

Ей-богу, Стефан мог бы поклясться, что в этот момент ее губы тронула улыбка. Хотя, возможно, всему виной игра света…

– Надеюсь лишь, что обожаемая мною Мария, несмотря на то что провела с братом все годы его падения, сохранила чистоту своей души и наш суд ее помилует.

Стефану показалось, что комнату наполнил смрад и стены будто стали надвигаться на него. Он попал в ловушку, и теперь судьба его детей находилась в лапах этой женщины. В Совете еще четыре человека, и все они слепо последуют за Каей Светуч. Стефан вздохнул и в знак согласия прикрыл глаза.

– Мудрое решение, мой господин, – без тени улыбки сказала она. – Мы должны объявить всем, что единственный вампир вырвался из Полосы Туманов и напал на бедную девочку. – Кая немного помолчала и тихо добавила: – Принцесса была мертва. Откуда она появилась? А главное, какое совпадение: стоило ей вернуться, как все это началось. Я не утверждаю, но склонна думать…

– Не смейте… – внутри Стефана все похолодело.

– Я склонна думать, – с нажимом повторила Кая, – что вернулась она из Полосы и привела их всех с собой! Да не домой привела, а на наши земли!

– Ваше предположение ни на чем не основано. Девочка не опасна, никто даже не видел ее толком. Сидит в замке, на людях не показывается. Неужели вы хотите натравить на нее народ? Ради чего, Кая? Мы со Стамерфильдами мирно живем. Но если Николас узнает, что его дочери грозит опасность…

– Ой, не надо мне рассказывать, что сделает Николас. Это лишний раз показывает, как вы его боитесь, – Светуч скривилась. – Вам и самому известно, сколько слухов ходит об этом пророчестве, – а хоть бы кто только суть знал. Но про хороших людей пророчества не слагают.

Стефан не сдержал вздох. Кая права: что это за пророчество, никто толком не знал. Так, лишь обрывки. Но им с Николасом ясно было одно: его дочь связана с Полосой Туманов. И именно она каким-то образом должна положить конец существованию этого явления. И пока они не знают, в чем конкретно заключается ее предназначение, им лучше оставить все как есть и держать Николину в добром здравии. А избавиться всегда можно.

Он устало посмотрел на Каю, и во взгляде ее блеклых серых глаз увидел вызов. И несмотря на свою убежденность насчет судьбы Николины и странную, извращенную дружбу, которую он все эти годы поддерживал с Николасом, противная непрошеная мысль просочилась наружу: а что, если Стамерфильду давно известна суть пророчества и суть эта – в уничтожении его земли? Ведь Николина – дочь потомков Стамерфильда и Харуты, которые, по преданиям, тысячу лет назад выступили против Саквия, его предка…

– Подумайте над моими теориями, господин, – холодно заключила Кая.

Стефан кивнул и уставился на чехол.

Владислав Долохов отошел от двери и с праздной улыбкой закурил сигарету. Алое солнце клонилось к горизонту, заливая россыпь домов вокруг пугающим светом. Здесь, в долине Красных Зорь, почти на краю Небесной земли, это обыденное явление, но сегодня кровавый закат был как никогда кстати. Долохов с наслаждением вдохнул морозный воздух. Как сладко! Он поправил белоснежные перчатки и неспешно двинулся вокруг чахлого домишки, где вели приятную для него беседу оклус Саквильский и алчная праведница Кая Светуч. Стефана загнали в угол. Неужели это оказалось так просто? Долохов и сам не думал, что, подписывая список «смертников» кровью наследника, получит полный контроль над целой землей. Ему следовало сказать мальчишке хотя бы спасибо за то, что тот так стремился доказать свою решимость родному отцу…

А Кая Светуч? Фанатики – его любимые подручные. Всего-то и нужно было выставить смерть девчонки как убийство вампирами, а затем вложить ей в голову мысль о воскресшей принцессе, которая по наставлению грозного папочки отправилась в Полосу, чтобы высвободить магических тварей и натравить их на Небесную землю. Сам Владислав в жизни бы не поверил в это и до последнего не надеялся, что советница, с виду вроде умная и рассудительная женщина, клюнет на такую чепуху. Но вышло как вышло, и это превосходно!

Владислав выдохнул дым и рассмеялся. Осталось найти строптивую принцессу и понять, как с ней подружиться…

Тяжелая поступь Стамерфильда и его заразительная жажда жизни сметали все на своем пути, заставляя сердца трепетать и видеть в нем глас народа, призванный объединить и магов, и простаков – всех, кого не могли убедить братья.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 7. Территория Высохших озер

Лес Морабат, на границе с Полосой Туманов.

Апрель 2019 года

Ника бежала по лесу, плохо соображая, что происходит вокруг. На знакомый пейзаж накладывались незнакомые картинки, снег мешался с огненной пустошью, и там, где был огонь, вперед стремительно неслась волчица. Болезненно тощая, с редкой черной шерстью и злобным оскалом. Ника едва поспевала за ней: задыхалась, останавливалась, хватаясь за стволы деревьев, спотыкалась о невесть откуда берущиеся камни, падала, быстро поднималась и бежала дальше.

Волчица так ловко маневрировала между деревьев, будто и вовсе могла проходить сквозь них. В какой-то момент Нике показалось, что животное замедлилось. Девушка из последних сил ускорилась и уже готова была ухватиться за нее, как вдруг волчица резко обернулась и прыгнула. Ника почувствовала толчок такой мощной силы, что не смогла устоять на ногах и с размаху упала на землю.

Ослепляющий свет ударил в глаза. Ника закрыла лицо руками, чувствуя жар. Огонь! Гигантские полосы, сотканные из желто-синих языков пламени, с неистовой скоростью неслись по земле в десятке метров от нее. Было так ярко, что она толком и не видела ничего больше. И вдруг необъяснимая сила подняла ее на ноги и заставила бежать в самое пекло. Пот струился по вискам, Ника слышала свое тяжелое дыхание, она рычала и скалилась. В какой-то момент в поле зрения появилось еще одно животное – со сверкающей светлой шерстью и длинной мордой. Еще один волк? Ника не видела его раньше, но откуда-то точно знала, что цель у них одна.

А потом они прыгнули в огненную полосу. Языки пламени касались кожи, щипали, кусали, ласкали, но боли не было. Наоборот, этот огонь насыщал ее новой силой и дарил умопомрачительное ощущение абсолютной неуязвимости. И вдруг вдалеке показались силуэты. Люди бежали прочь от пламени, кто-то кричал. Внезапно один из беглецов обернулся. Его рыжие волосы превратились в лаву, концы мешались с языками пламени – словно и сам он был порождением огня. Незнакомец выставил руки вперед, защищаясь. Но Ника знала одно: она должна убить его, она здесь только ради этого. Ушей коснулся волчий рык, и Ника немедля прыгнула на беглеца, сливаясь с телами животных.

Мужчина что-то кричал на незнакомом языке, отбивался, но Ника безжалостно разрывала его глотку зубами. Кровь заполняла рот, стекала по подбородку, а над ухом слышалось рычание второй псины. И в тот момент Ника как никогда знала, что они едины и нет на свете создания важнее. И вдруг взгляд ее прояснился, и она различила угасающие карие глаза жертвы. Из последних сил он с мольбой цеплялся за ее лапы (руки?) и что-то шептал, едва шевеля губами. Порочный круг… Из века в век… Никто не разорвет… Эйфория схлынула, и Ника отпрянула, тяжело дыша, утерла рот рукавом и, словно завороженная, наблюдала, как незнакомое дикое существо со светлой шерстью разрывает беднягу на части.

А огонь все пылал и пылал. Он тянулся широкими полосами на сотни метров вперед, уничтожая следы других беглецов. И был не красным, не рыжим, а ярко-синим – синее, чем ее глаза. Ника видела, как горят ее руки, как эти странные языки пламени нещадно бьют по ногам, но она по-прежнему ничего не чувствовала. Внезапно вторая псина обернулась к ней, взглянула так, будто впервые увидела, и двинулась в ее сторону. Ника поползла назад, не смея отвести взгляд. И когда между ними остались считаные метры, все ее естество обернулось в слух, напряглось, ощетинилось, стало острым, наполнилось силой и уверенностью. Ника бросилась на животное прежде, чем то успело среагировать, и в несколько секунд разорвала мохнатую глотку. Последнее, что она слышала, – жалобный визг.

И наступила тишина.

Больше не было огня. Он погас стремительно, словно по щелчку пальцев. Судорожно сглатывая, Ника сидела на земле и с ужасом наблюдала, как откуда ни возьмись появляется туман. Едкие щупальца, перемахнув через тело мужчины, поползли в сторону Ники, по пути проглотив кровавую тушу зверя со светлой шерстью.

Холод пронзил мгновенно, а может, это страх так действовал? Ника в панике стала ощупывать себя: руки и ноги (ее руки и ноги!), лицо чистое, ни следа крови, хоть во рту все еще ощущался вкус плоти. Клубы тумана задевали ноги. Прикосновения эти пробирали до мозга костей, словно высасывали жизнь. Ника повалилась на землю, чувствуя, как ее сознанием завладевает кто-то другой.

И вдруг из тумана вышел человек. В этой дымке его зеленые, как два изумруда, глаза светились ярче ведьмовских огней.

– Алекс, – прошептала она и, подскочив, бросилась к нему и заключила в объятия. Он был холодным, еще холоднее, чем туман, но Ника отмахнулась от этих ощущений. Как сумасшедшая, она жалась к нему все сильнее и сильнее, боясь отпустить и больше не увидеть.

– Она показала мне, – сквозь всхлипы сказала Ника. – Это волчица, Алекс! Джей Фо – это волчица, и она внутри, – девушка ткнула себя в грудь и посмотрела на парня. – А у тебя тоже какая-то псина, но я не поняла. И был огонь, так много огня! Я горела! – Ника встряхнула его за плечи. Алекс смотрел на нее безучастно, но она не замечала. – И волчица с этой псиной кого-то убили! Я была в ее теле, я вцепилась ему в горло! Она показала! Миккая сказала, что эти души прокляты, это он их проклял – этот рыжий беглец! Я слышала, как он шептал… Слышала! Кто же он? Миккая сказала, что Харута убила своего брата, сожгла его и его семью. Значит… значит, это был он, да? Он их… нас… он их проклял? – не отдавая отчет в своих действиях, Ника трясла Алекса за плечи. – Я так скучала по тебе, ты знаешь? – Она вновь приникла к нему и с наслаждением вдохнула запах, которого и не было. – Но мне надо понять эту волчицу, она покажет, что случилось… Мы вытащим эти души из нас, и все будет хорошо! Ты веришь мне? – Ника посмотрела на него слезящимися глазами и шепотом добавила: – Веришь?

Ника встала на цыпочки и поцеловала его в холодные губы. Никакой реакции. Она нахмурилась. Сознание постепенно возвращалось, и нутро заволокла тягучая горечь. Алекса здесь никогда и не было. Он где-то там, в другом мире, и даже не догадывается о том, что происходит. А это… Ника всматривалась в лицо существа, выдававшего себя за Алекса, и медленно отходила назад. Он был каким-то мертвым, с пустотой в глазах и отсутствующей мимикой. Он просто глядел на нее и даже не шевелился.

– Зрение мешает тебе увидеть все, – неожиданно сказал фантом губами Алекса. – Хочешь ли ты пойти до конца, чтобы по-настоящему увидеть?

Ника растерянно смотрела на него. Нукко? И как зрение может помешать увидеть? Он стоял перед ней в образе самого дорогого на свете человека. Это так подло! Он что, безликий?

– Я не понимаю…

– Ты должна остаться один на один со своей памятью, впустить ее в свою голову и сосредоточиться только на ней, на Джей Фо.

Широко распахнутыми глазами Ника смотрела на Нукко в облике Алекса, и от обиды по щекам покатились слезы.

– Прекрати выглядеть как он! Это омерзительно!

– Я не меняюсь, это ты так видишь, – спокойно ответил ведьмак.

Ника прижала руки к вискам и принялась расхаживать взад-вперед, быстро соображая. Это сумасшествие, не иначе.

– А-а-а, – задрав голову к небу, закричала она. – Хорошо! Хочу! Хочу! Хочу!

И мир утонул в темноте. Ни деревьев, ни тумана, ни ведьмака. Сплошная чернота, стремительно заполняющаяся звенящей тишиной: она давила на уши, все сильнее и сильнее, пока наконец не взорвалась сотней смешанных звуков.

Нику охватила паника. Выставив руки вперед, она пыталась нащупать хоть что-то живое. Ослепла? Она ничего не видела и не контролировала…

– Зачем ты это сделал? Верни все как было!

– Я ни-че-го не делал.

Ника почувствовала его ладонь на своем плече и часто задышала.

– Блядство… – она закинула руки за голову и принялась раскачиваться на месте. – Что происходит?.. Ничего не вижу… Ничего! Я не хочу…

– Ты до сих пор сама управляешь собой и айтаном. И даже душа Джей Фо ничего не делает без твоего желания. Осознай это.

Ника схватилась за руку Нукко, как за спасательный круг, и застыла на месте. Что-то маленькое и мокрое коснулось щеки. Кажется, снег… От неожиданности она вздрогнула и вдруг почувствовала, как пальцы левой руки погрузились в нечто мягкое. В нос ударил запах псины.

Нукко все повторял, что слепота – это способ, который ее подсознание нашло единственно правильным, чтобы Ника смогла увидеть все, что хотела показать ей волчица, не отвлекаясь на внешний мир и собственную память. Ника спорила, уверяла, что Джей Фо никогда и ничего не хотела ей показать, но ведьмак отмахивался:

– Она с тобой с малых лет. Знает тебя как облупленную. И защищает. Ты ее сосуд, не поняла до сих пор? Она же лечит тебя не по доброте душевной, уж точно.

– Лечит, – эхом отозвалась Ника. – Значит, ты думаешь, это не моя способность, а ее?

– Безусловно. Никто по линии Харуты не обладал даром самоисцеления.

– Тогда почему у моего друга не так? В нем ведь тоже душа айтана.

– Этого я не знаю, – в голосе Нукко послышалось нетерпение. – Перестань разбрасываться злостью и пройди через все, чего ты так боишься. Заставь себя вспомнить и не убегай, когда начнешь видеть то, что хотела забыть. Чем быстрее ты это сделаешь, тем быстрее Джей Фо начнет говорить с тобой.

Ника хотела возразить, но промолчала: даже не видя, она ощутила на себе недовольный взгляд Нукко и нехотя кивнула:

– Пойдем.

Трава под его ногами зашуршала, и Ника начала озираться, не понимая, откуда звук и куда ей идти. Она сделала неуверенный шаг вперед, слишком резко вытянув руку, и зашипела от боли: ладонь чиркнула по шершавой поверхности ствола дерева, цепляя кожей занозы.

– Еб твою мать, я же не вижу ничего. Дай хоть руку!

– Два шага вперед. Смелее.

– Да ты издеваешься!

– Могу и вовсе замолчать.

Ника, конечно, постаралась отразить на лице все, что чувствовала по этому поводу, но быстро сдалась, потому что не была уверена, что смотрит именно в ту сторону, где стоял Нукко. Ну что ж, попусту тратить силы на то, что она не могла исправить, просто глупо. Если верить ведьмаку, эти силы ей еще понадобятся. Стиснув зубы, Ника сделала два шага вперед.

– Возможно, второй айтан не лечит твоего друга, потому что ему это не нужно, – голос Нукко, тихий и задумчивый, неожиданно прозвучал над ее ухом. – Если у него нет цели выжить.

Так начались ее бесконечные дни в слепой клетке воспоминаний. Первый месяц она считала их, каждое утро просыпалась и повторяла: «Первый день, десятый, двадцать второй…» Ника была уверена, что увидела самое важное: узнала, что айтаны в их с Алексом телах прокляты рыжим ведьмаком, братом Харуты, и убила его не она, а Джей Фо, и та светлая псина, кем бы она ни была, помогла ей. Но дни сменяли друг друга, числа становились все больше, а зрение так и не возвращалось; и Ника не могла понять, что же может быть важнее, чем увидеть, с чего все началось. Может, Джей Фо знает, как разрушить проклятие?

Ника наивно считала, что вспышки из ее прошлого так и останутся мимолетными и за каждой такой вспышкой последует новое, понятное воспоминание волчицы. Но не учла она одного: существо в ее теле маялось сотни лет, да и не было оно хорошим рассказчиком, и, чтобы пробиться к ее мыслям, сложить обрывки картин и найти в них смысл, требовалось куда больше времени. И наверное, если бы не Нукко, она бы навсегда застряла в воспоминаниях.

Сцены из ее прошлого – то яркие, то неразличимо блеклые – и моменты жизни Джей Фо врывались в голову без предупреждения; порой одновременно, днем и ночью, во сне и наяву, накладывались друг на друга, и герои их историй сливались воедино, превращаясь в несуразных монстров.

Это сводило с ума. Ника проваливалась в глубины памяти и нередко уже не понимала, в каком из миров находилась. Иногда, очнувшись, она сидела на земле и кричала, обхватив голову руками. Тогда Миккая, или Фрея, или любая другая ведьма приводили ее в чувство: обнимали (так делала Фрея – Ника научилась различать по запаху), трясли (наверняка Миккая), а в критические периоды обливали ледяной водой или шлепали по щекам (и она обещала себе, как только прозреет, вернуть должок Асури) – и на некоторое время девушка возвращалась к жизни, молчаливо принимая давящую темноту перед глазами.

Слепота забрала у нее то, к чему она стремилась последний год, – контроль, и Ника ненавидела это. Она не могла ходить на ощупь, не могла запомнить расположение предметов в своем шатре, не могла самостоятельно есть. Постоянно спотыкалась, падала, роняла тарелки из рук, а ведьмы… смеялись. Их смех звучал противно и злобно, он врывался в темноту, словно скрипучий пронизывающий ветер. Из-за врожденного упрямства Ника не просила помощи и предпочитала ползать по земле, чем вслепую искать руку, чтобы подняться.

Нукко забирал ее каждый день. Хотя ведьмак не позволял ей брать палку в помощь и не подставлял локоть, он медленно шел и громко говорил, и Ника со временем научилась следовать за ним, как зрячая.

Нукко часто приводил ее на склон горы и заставлял прислушиваться к окружающим звукам. Странно, но спустя несколько недель из тысячи звуков Ника начала различать шум ветра и щебет птиц. Сухая трава едва уловимо хрустела от малейших движений, а где-то внизу плескалась вода. Звуки усердно прорывались сквозь гул голосов в голове, и она все чаще чувствовала, что до сих пор жива в настоящем. И Ника поняла, что именно благодаря этим упражнениям она научилась отделять воспоминания Джей Фо от собственных и наконец услышала волчицу.

– Ты не видишь, но попробуй представить. Впереди нас – горы. Их вершины прячутся высоко-высоко в облаках, они снежные и девственно-чистые. Я смотрю на них и понимаю, как ничтожен. Мне больше девятисот лет, но что я значу для этих гор? Мелкая и незаметная букашка. Когда я говорю с ними, то словно прикасаюсь к вечности, к их знаниям, боли и счастью. Они столько видели, стольких спасли и стольких же убили… Неотъемлемые двигатели естественного отбора, безмолвные невольные наблюдатели. Милосердные к тем, кто учтив к их памяти, и разрушительные для тех, кто посягнул на их спокойствие. Мы умрем, и только они запомнят, что мы были здесь. Ты понимаешь?

Ника молчала, рьяно рисуя в темноте очертания величественных вершин. И иногда ей казалось, что она действительно видит все, о чем говорит Нукко.

– Зачем ты здесь? – внезапно спросил ведьмак. – Чего ты на самом деле хочешь от нас? Размышляешь, достоин ли наш мир твоей любви? Собираешь факты за и против. Может, ты еще и записываешь? Этот плохой, и им можно пожертвовать, а тот вроде хороший, и за него можно побороться, да? Только нет плохих и хороших. Все мы и те и другие разом. За каждым якобы плохим поступком скрываются добрые помыслы, да только для каждого они свои. Не надо ждать особого знака, чтобы полюбить нас. Есть одна неоспоримая вещь: ты дочь оклуса. Не принцесса, не наследница, а просто дочь, родившаяся в семье правителя. Все остальное – твой выбор. Можешь сидеть здесь сколько угодно, наблюдать, ждать, когда нападут, или же ринуться в бой. Как хочешь. Всем плевать, правда. Без тебя жили – и еще проживем. Только плевать до тех пор, пока не навредишь кому-то. И вот когда настанет этот момент (а он настанет, уж поверь, ведь в войне нельзя быть хорошей для всех), тебе предстоит определиться, кто для тебя хороший. И вот когда выберешь, действительно выберешь, назад пути не будет.

– И как это понять? – шепотом спросила Ника.

– Просто признайся себе, что для тебя норма. А потом найди тех, кто поступает так же. На это у тебя хватит смелости?

В другой раз Ника бы оскорбилась, ведь никто и никогда не называл ее трусихой, но в тот момент она всерьез обдумывала слова Нукко. Она и половины не поняла, но смысл крутился совсем рядом, вот-вот поймает…

– Миккая этого тебе не скажет. Самое ужасное в выборе то, что вся твоя мнимая мораль летит к черту. Ты лишь знаешь, что должна делать и кого защищать, и больше не брезгуешь никакими средствами. И в то же время кто-то по другую сторону боя делает то же самое, только для своих. И вот главный вопрос: плохой он или хороший?

В эпитетах жизни Ника и Нукко были похожи: они с рождения видели себя на поле боя, хоть и в разных декорациях. Ника всю жизнь боролась за любовь матери, строила защиту вокруг воспоминаний, училась выживать без родителей, самостоятельно изучала мир, в который никто ее не провел, и научилась жить с этой сомнительной серой моралью, защищала убийцу, выбрала его не здравым смыслом, а сердцем, как того, кто понимает ее, потому что знает, каково быть таким, – так же, как и Мари, воевавшая за брата с самим Богом, так же, как и Николас, пожертвовавший дочерью ради блага terra.

Слова Нукко звучали высокопарно, намекая на выбор какой-то там великой цели, в причастности к которой Ника очень сомневалась. Потому что ведьмак прав: она – дочь оклуса, лишь это неизменно, а в остальном просто ищет свое место в жизни; и не имеет значения, кто и кем считает ее и чего от нее ждет.

– А сам-то ты выбрал сторону?

– За тысячу лет? – усмехнулся он. – Хотелось бы верить.

– И какую же? По-тихому отсиживаться в Морабате и измываться над наследницами Стамерфильда?

– Ты не наследница, Николина. Запомни это.

– Почему? Эй… Ты здесь? Почему я не наследница?

Так и проходили их встречи: Нукко что-то говорил, а затем замолкал, порой на часы, позволяя Нике обрушить на себя шквал вопросов, злиться на отсутствие ответов, выдохнуться и обдумать услышанное. А потом приходила Фрея – единственная ведьма, которая была добра к ней. Она всегда брала ее за руку и уводила в лагерь, прямо к шатру. Фрея говорила о многом, но чаще всего о материнстве. О том, как наконец забеременела и что этот ребенок – ее последняя надежда оставить потомство. Что раньше ей не удавалось выносить дитя, и каждая смерть забирала одну из дарованных аликуатам жизней. И если в этот раз природа вновь послала ей мертвого ребенка, она тоже умрет.

– Пока ребенок не рожден, мы отдаем ему душу как бы взаймы. Но если он умирает в утробе, наша душа, одолженная ребенку, питает его, помогает сохраниться до рождения, чтобы он попал в Полосу не… не уродливым. И когда-нибудь смог возродиться.

Жуть какая.

– Не понимаю, а как тогда справляются ведьмы, которые не аликуаты? Если у них одна жизнь и они тоже отдают ее в утробе? Или не отдают?

– Отдают, – печально подтверждала Фрея. – Просто у нас, аликуатов, больше шансов.

– Но подожди, а почему ребенок попадает в Полосу, если туда попадают только души убитых?

– Мы же отдаем свою жизнь, свою душу – отбираем у себя намеренно…

Потому что никто не заставляет вас рожать. Но Фрея, судя по всему, была мученицей, и раз уж природа по необъяснимым причинам не благоволила ведьмам в вопросах легкого зачатия, она, как одна из самых молодых, жила во имя будущего своего клана. В отличие от Асури, которая, как выяснилось, давно отказалась от материнства. И несмотря на злой нрав оной, ее позиция все равно удивила Нику: она-то думала, что все ведьмы повернуты на этой Полосе и что сохраниться там до второго пришествия – большое счастье. И тогда какая вообще разница для Асури, где ей плеваться ядом – в этом мире или среди тумана, – один черт, когда-нибудь воскреснет, а так хоть с ребенком, чтобы больше не жаловаться, что ведьмы вымирают, потому что кто-то наслал на них проклятие бесплодия. Но вслух Ника об этом никогда не заговаривала, конечно же.

Обычно после встреч с Нукко Фрея приходила сразу и уводила Нику, но однажды ведьма задержалась. Девушка, только учившаяся распознавать звуки вне своей головы, даже не сразу поняла, что та пришла. По наставлению Нукко Ника «слушала природу», чувствуя себя полной дурой, и вдруг где-то в стороне уловила голоса.

– Я чувствую, любимый, что дни мои сочтены, – страстно шептала Фрея. – Я лишь жалею, что не жила так, как всегда хотела.

– В Полосе или вне ее я найду тебя, ты знаешь, – шепот Нукко, всегда рассудительного и бесстрастного, был пронизан горечью.

– Но ты не веришь так, как верит Миккая. Ты осуждаешь ее план.

– До тех пор, пока дело не коснется тебя. Если Миккая права, если она верно разгадала пророчество Харуты…

– Надеюсь, она ошибается. Потому что… Нукко, любимый, я так устала. Жить с тобой рядом, но не вместе. Носить дитя, но так и не услышать его первый крик. Умирать, чувствовать боль и снова возвращаться к жизни. Не принуждай меня. Пожалуйста, отпусти меня… Я больше не хочу.

Сердце бешено колотилось, и Ника зажала уши руками, жалея, что из-за обостренного слепотой слуха она подслушала их разговор. Всегда печальная и добрая Фрея, прилежная ведьма, самая чистая и фанатично следовавшая долгу своего рода, умирала от чувства, которым не имела права насладиться, потому что так было заведено их природой. И что за пророчество Харуты? И почему Фрея и, оказывается, Нукко не поддерживают эту затею, если пророчество обещает возродить их всех к жизни?

Смирение – что же это за диковина такая?

– Эй, Харт-Вуд!

Ника в панике оглянулась. Вокруг – старая школьная площадка, усыпанная осенними листьями, турникеты с потрескавшейся краской и разбитые качели. Ника почувствовала объемный шарф, откуда-то появившийся на шее, и гладкую ручку кожаного портфеля в руке.

– Что…

– Харт-Вуд! – повторил звонкий голос.

Перед ней возникли две девочки – лет десяти, не больше, с такими же большими шарфами на плечах. Они точно знали ее, хотя Ника ни одну не помнила. Та, что была повыше, ускорила шаг.

– Что вам нужно? – в непонимании прошептала Ника. Вспышка огня слева – и она зажмурилась.

– Скажи своей мамочке, чтобы отстала от отца Изольды! – прошипела высокая, подходя ближе. У нее были длинный нос, обильно усыпанный веснушками, и светлые водянистые глаза.

– Я не знаю… не знаю… никакой Из… – Новая вспышка огня и рычание Джей Фо. Ника поморщилась.

Девчонка выбила из ее рук рюкзак и схватила за шарф. Ее подруга все еще держалась в стороне.

– Если не отстанет, мы тебя убьем, – злобно зашипела она. – Твоя мать – шлюха! Не суйтесь к нам!

В голове поселился противный звон. Ника замычала от боли и изо всех сил ударила девчонку по рукам и толкнула на землю.

– Отстань от меня! – крикнула она.

Девочка попыталась схватить ее за лодыжку, но Ника зарычала и бросилась на нее сверху.

– Не смей обзывать мою маму! – Ника ударила ее кулаком по лицу – из носа девочки брызнула кровь, и она заплакала. – Не смей!

Вторая девочка, видимо та самая Изольда, бросилась к ним и попыталась оттащить Нику от своей подруги, но та отпихнула ее и продолжала бить свою обидчицу, игнорируя вялые попытки вырваться.

– Остановись, – хныкала Изольда, – ты же убьешь… Пожалуйста… мы пошутили… мы ничего такого…

– Я не могу… – шептала Ника. – Я должна ее наказать…

Языки синего пламени разъедали школьную площадку, их жар обжигал лицо и руки, по спине стекал пот. Возникшая из ниоткуда Джей Фо схватила Нику за край шарфа и потащила в сторону.

– Смотри же!

Ника открыла глаза, поддавшись зову тихой мелодии, которую напевала Рита Харт-Вуд. Было темно, из приоткрытой двери сочился тусклый свет лампы, которую мать всегда оставляла в коридоре включенной на ночь. Ника заморгала, боясь пошевелиться, но Рита, казалось, не заметила ее пробуждения. Сидя на краешке кровати, она замешивала венчиком что-то в пиале. Ника украдкой оглядела комнату: светлые стены, туалетный столик и трещина на зеркале – она разбила его рукой незадолго до того, как Рита впервые привела в их семью ублюдка Сэма Бэрри.

Что за…

Справа кто-то тихо заскулил, и Ника с удивлением увидела Джей Фо. Волчица свернулась возле нее, уткнувшись носом в плечо, и ритмично двигала ушами, подыгрывая мелодии женщины.

Поджав губы и закончив мешать, Рита окунула пальцы в жижу в пиале и вдруг поднесла руку к лицу Ники. Девушка вздрогнула, но мать не обратила внимания. Оставила след под ее глазами (жижа была вязкая и холодная), затем прикоснулась к шее, снова окунула пальцы в пиалу, потянулась к ее ночной рубашке, отодвинула край и прикоснулась к коже над грудью.

– Что ты делаешь? – не выдержала Ника.

– Заговоренная трава, чтобы тебя не нашли, – просто ответила Рита, даже не взглянув на нее.

– Не нашли? – глухо повторила Ника.

Посмотри на меня.

Посмотри.

Лицо Риты, бледное в ночном свете, стало разгораться и подсвечиваться изнутри, пока пламя не вырвалось наружу, не изъело ее плоть. Ника закричала, потянулась к ней, и стало так жарко – невыносимо жарко… И не было уже вокруг ни светлых стен, ни треснутого зеркала.

Она снова в Морабате, и пламя опаляло лицо. В этот раз волчица стояла рядом и, как только девушка предпринимала попытки отойти подальше, хватала зубами край ее куртки и злобно рычала, вынуждая остаться на месте. Но Ника не понимала, что Джей Фо хочет ей показать, ведь все это она уже видела: рыжий ведьмак бежал, отмахиваясь от языков синего пламени, и Ника знала, что спустя мгновение Джей Фо сорвется с места, что вскоре из небытия выпрыгнет зверь со светлой шерстью, что рыжий, умирая, прошепчет проклятие, слов которого ей не разобрать – хоть сто раз слушай.

– Смотри же, смотри, – вдруг сорвалось с ее губ.

Ника отерла пот со лба и закашлялась. От жара все вокруг поплыло, было трудно дышать. И в этот момент Джей Фо, как и много раз до этого, бросилась на ведьмака. В пламени мелькнула светлая шерсть. И вдруг Ника увидела то, чего раньше не замечала, потому что всякий раз бросалась на жертву вместе с волчицей: у ее лица просвистел кинжал. Она инстинктивно отпрыгнула и обернулась.

– Ого…

Ростом неизвестная была с Нику, в кроваво-красном платье, грязном и прожженном. Рукава ее одежды, как и черные как смоль волосы, зловеще парили вокруг нее, а синие глаза пылали так ярко, что их свет удивительным образом отражался на ладонях. Ника заморгала, прогоняя иллюзию, и тут же поняла, что никакой это не свет, а самый настоящий огонь, источаемый ее кожей. Их взгляды встретились, губы Джефы Харуты раскрылись, и красивое, пылающее лицо исказилось в немом восклицании. Она прижала руки к животу, и Ника, прищурившись, разглядела рукоять клинка. Ведьма упала навзничь.

– Смотри-смотри! – призывно трубил в голове голос Джей Фо.

И Ника смотрела – да только не на зверей, а на Харуту. Легендарную ведьму, о которой так много слышала, в клане которой жила столько месяцев. Ту, чья кровь текла в ее жилах. Глаза ведьмы смотрели прямо перед собой, окровавленные губы что-то шептали, и Ника бросилась к ней, думая, что услышит хотя бы ее слова, но стоило приблизиться, как перед ней выросла стена огня. Ника отскочила и инстинктивно обернулась, и ее пронзил взгляд умирающей волчицы. Со светлой морды шакала стекала кровь, растерзанное тело рыжего ведьмака лежало под ним, и Ника, охваченная внезапным страхом, бросилась бежать в сторону леса. Неслась как сумасшедшая, боясь остановиться, словно в этой чужой жизни ей самой грозила опасность. А где-то в стороне вместе с ней спасались бегством и другие. Те, кого она раньше не замечала, те, кто не должен был бежать, потому что Харута убила их всех. «Сожгла в огне» – так сказала Миккая.

Осознав это, Ника резко остановилась и бесконечные минуты наблюдала за беглецами. Тени мешали сосчитать, сколько их было. Трое? Четверо? Они удалялись, мельчали, растворялись в темноте. Размытые, бесформенные, бесцветные.

– Они не умерли… Она их не убила…

Ника шагнула вперед и, споткнувшись о корни дерева, повалилась на землю.

– Твою мать!

– Эй, принцесса, ты как?

Ника открыла слезящиеся глаза и тут же зажмурилась от яркого солнечного света. Руками ощупала землю вокруг: мягкая и влажная от росы трава. Она посмотрела вверх и прищурилась: говорившая была похожа на Миккаю.

– Тебе-то что здесь нужно? – буркнула она, поднимаясь на ноги. – Это мои видения. Проваливай.

– Совсем умом тронулась, – в голосе Миккаи послышалась знакомая ирония. – Видения твои, а лес мой.

– Лес твой? – эхом отозвалась Ника и несколько раз моргнула, оглядываясь по сторонам: действительно, она стояла на ведьмовской поляне в окружении знакомых шатров. Над головой – светло-серая небесная гладь с блеклыми перьями облаков.

Ника в недоумении уставилась на верховную:

– Ты что, настоящая? Какой сейчас год?

И тогда Миккая неожиданно рассмеялась:

– А-а-а, так ты прозрела? Что ж, поздравляю! Очень вовремя. Иди переоденься и возвращайся ко мне. Поедем в деревню.

Terra ignis, окрестности Морабата.

Июнь 2019 года

Севвары – так называли жителей маленькой деревни на краю территории Высохших озер. И именно к ним тем утром держала путь верховная ведьма.

Миккая и еще несколько сестер, в числе которых была Асури, облачились в свои форменные костюмы цвета хаки, загрузили пустые банки в грузовик и выехали на дорогу, огибающую лес Морабат, – в сторону, противоположную лагерю клана Нукко. Ника сидела в кузове, подобрав под себя колени и спрятав лицо под влажным полотенцем: глаза щипало от яркого солнца. Если бы не особые обстоятельства, она бы засыпала Миккаю вопросами о цели их поездки, удивилась наличию невесть откуда взявшегося грузовика, но в тот момент ее занимала одна-единственная мысль: почему она снова видит?

Наступил июнь, а значит, во мраке в обществе Джей Фо она провела почти полгода. С ума сойти. Мешанина из воспоминаний, поначалу терзавшая ее, постепенно вытеснила из головы реальность, которую она перестала видеть, и время в ее голове текло совершенно иначе. Иногда Нике казалось, что она застревала в одном бесконечном моменте, снова и снова возвращаясь в день, когда спасла Риту, или, например, в день, когда убила Сэма Бэрри. И столько раз видела, как айтаны нападали на рыжего ведьмака… Прошло аж полгода! Если бы не слепящее солнце и зеленая трава, она бы не поверила…

Асури что-то нашептывала Миккае, бросая на Нику насмешливые взгляды, но девушка игнорировала ее. Неужели то, что хотела показать Джей Фо, – это спасшуюся семью рыжего брата Харуты, Факсая, да? Но что в этом важного? Ника плотнее прижала полотенце к глазам. Факсая убили айтаны, а он, умирая, успел их проклясть, да еще и метнуть кинжал в Харуту. Прыткий какой. И все это, конечно, до усрачки интересно, но лучше бы она расслышала, что там шептала ведьма на последнем издыхании. Ну или в чем суть проклятия Факсая.

И что за траву Рита размешивала…

Ника совершенно не помнила, чтобы мать приходила к ней ночами. В воспоминании ей было пятнадцать – к тому моменту их с Ритой отношения разрушились окончательно, но та отчего-то продолжала защищать ее каким-то там зельем.

Ника устало выдохнула и, протерев лицо полотенцем, открыла глаза.

Лесополоса сменилась пустошью – под стать красной земле, предваряющей завесу Морабата. Значит, они преодолели магическую стену и вернулись на земли Стамерфильда. Солнца здесь почти никогда не было видно, а небо затянуло привычной мертвой серостью, и только ветер вольно гулял по кругу, обдавая лица пассажиров жарким прелым воздухом.

– Лет двести назад здесь было много воды, – голос Миккаи прорвался сквозь рев двигателя. – Это территория Красных озер – одна из самых богатых в terra. Здесь росла редкая алая ягода огница – настоящий деликатес, который закупали торговцы обеих земель.

– И почему все высохло? – без особого интереса спросила Ника.

– Да кто ж знает. Сначала ягода расти перестала, затем озера начали мелеть, пока не высохли вовсе.

– Только все эти ваши столичные говорили, что это мы виноваты, – фыркнула Асури. – Мол, не нравилось нам, что земли рядом с Морабатом вечно посещают толпы.

– Неприятно, когда чужие мысли за твои выдают, да? – хмыкнула Ника. Асури наградила ее высокомерным взглядом, но уголки тонких губ едва заметно дернулись вверх.

Вскоре вдалеке проступила неясная тень, очень быстро превратившаяся в ветхие ворота с выцветшей табличкой: «Севвар». Ограждение было высоким, метра под два, да толку от него как от козла молока: доски покосились, прогнили и сквозь просветы виднелись и люди, и дома. Заглушив мотор, ведьмы спрыгнули на землю, и Ника вылезла следом. Миккая и Асури выгрузили банки и приказали всем взять по несколько штук.

– Тамар! – крикнула верховная. – Шевелись давай, мы тут уже час стоим!

Воспользовавшись моментом, Ника подошла к Миккае и шепнула:

– Слушай, а ты уверена, что Харута сожгла семью Факсая?

Вопрос застал ведьму врасплох, и она растерянно заморгала:

– С чего ты взяла?

– Да так, волчица ваша кое-что показала, вот понять не могу…

– Быть не может, – отрезала Миккая.

– Но я…

Миккая резко собрала пальцы в щепотку у ее губ. Молчи. Ника сжала зубы. Может, конечно, беглецы не имели никакого отношения к Факсаю, и она, как обычно, притянула все за уши, но Миккая могла бы хоть выслушать… Нет же. У ведьм своя правда, и так они в этой правде уверены, что и на секунду допустить не могут другое.

Ну и черт с тобой. Захочешь узнать – спросишь, язык не отсохнет.

Ника вернулась к грузовику и достала банки.

Послышался громкий детский смех, и из отворившихся ворот выбежали две босые девчонки лет пяти в светлых льняных платьях, одинаково чумазые и счастливые.

– Миккая! – звонко крикнула одна, обнимая женщину.

– Здравствуй, Сера. Где бабушка?

– Иду я, иду, – раздался ворчливый голос, а за ним показалась и его обладательница: маленькая, тощая женщина с ярким тюрбаном на голове. На вид ей было лет восемьдесят. Она шла и кряхтела, опасно кренясь то в одну, то в другую сторону.

Ника поймала взгляд девчонки по имени Сера и скорчила рожицу; округлив глаза, та прижалась к ноге Миккаи и зажмурилась. А ее подруга, наоборот, схватив Асури за руку, таращилась на принцессу во все глаза.

– Вы сегодня поздно, – заворчала Тамар, поправляя тюрбан морщинистыми руками.

– Пришлось подождать кое-кого, – Миккая с ухмылкой кивнула на Нику. – Познакомься, дорогая, это Николина Стамерфильд, наше будущее Высочество.

Девчонки хором ойкнули и спрятались за Миккаю. Тамар оценивающе оглядела Нику, задержала взгляд на голых плечах в шрамах и разочарованно пробурчала:

– Земля умирает, наследие ветшает. И что, надо кланяться?

– Избавьте. Не хватало еще ваши кости вправлять.

К ее удивлению, Тамар рассмеялась, демонстрируя беззубый рот.

– Интересно, однако же, – она еще раз оглядела Нику. – Ну что ж, пойдемте внутрь. Сера, Банника, быстро скажите этой бездельнице выносить чай!

Девчонки пулей пронеслись через открытые ворота. Тамар заковыляла следом, и ведьмы вместе с Никой отправились за ней. Севвар был настолько маленьким поселением, что жители не только знали своих в лицо и по именам, но и приходились друг другу родственниками. Позже из рассказов Миккаи Ника узнала, что севвары более двух столетий не покидали пределы Красных земель, причисляя себя к выжившим потомкам магических народов. И хотя деревня (если ее таковой можно было назвать) находилась на территории terra, они не вступали ни в какие связи с правителями земли и заключали союзы исключительно между собой. На пропитание зарабатывали, в теплое время года собирая ягоды и травы в той части леса, которая примыкала к завесе Морабата, а зимой – охотясь на зверей. Но Тамар правильно сказала: «Земля умирает». С каждым годом пригодных к употреблению ягод и трав вырастало все меньше, а встретить в лесу здорового зайца стало и того сложнее. Необъяснимое проклятие, наложившее вето на ведьмовское потомство, добралось и до Красных земель.

– Пусть мы умрем от голода, но умрем независимыми, – любила повторять Тамар. Она была древняя. Конечно, не такая древняя, как Миккая, но для смертной женщины считалась долгожительницей – девяносто два года!

Ника всякий раз порывалась спросить, что и кому они хотят доказать, но Миккая, словно читая ее мысли, успевала пресечь вопросы. Несмотря на поддержку убеждений Тамар, ведьма как-то призналась, что ее клан иногда помогает севварам едой и материалами для починки жилищ.

Этот народ был одним из немногих, кто хранил наследие terra, созданной Стамерфильдом. Они воспитывали своих детей на легендах о магических народах, рассказывали им историю становления земель и записывали сказки на бумаге, передавая их из поколения в поколение, пусть со временем факты искажались и приукрашивались. А еще они были теми, кто открыто верил в Бога и молился.

Первое, что увидела Ника, ступив на землю севвар, была часовня. Ветхая, как сама Тамар, из полуразрушенного кирпича, издающая жалобные скрипы даже от слабого ветерка, с крышей, залатанной трухлявыми досками, и с зияющими дырами в стенах, прикрытыми кусками грязной пленки. Часовня находилась посередине деревни, а вокруг нее выстроились дома севвар. Ника и подумать не могла, что в таких местах живут люди. Самые нищие и убогие районы Лондона казались раем по сравнению с этим. Во многих жилищах окна были завешаны обычными тряпками или пленкой, а нагроможденные друг на друга коробки в большинстве заменяли двери. Во время трапезы эти же коробки превращались в столы, а к ночи снова собирались в башенки и закрывали входы в жилища.

– Почему отец допускает это? – шепнула Ника, с ужасом рассматривая постройки.

– Гордость, принцесса, – просто ответила Миккая. – Таких, как они, больше нет. И счастье для них не в сытости и теплом крове.

Вскоре Ника и сама убедилась в ее словах. Пока они шли, жители стояли возле своих домов и с интересом разглядывали гостей. И несмотря на старую, драную одежду, засаленные волосы и истощенный вид, все они улыбались. Честное слово, они улыбались и приветливо махали ведьмам! Ника без зазрения совести всматривалась в некоторые лица и не хотела верить, но они и вправду выглядели счастливыми.

Однако ее собственный вид вызывал у многих тревогу. Дети показывали пальцем на изуродованные плечи (Ника в сотый раз пожалела, что забыла надеть толстовку), а женщины спешили одернуть их, хотя сами с нескрываемым страхом рассматривали шрамы, заглядывали в ее лицо и шептались, тыча пальцами в глаза. Принцесса, восставшая из мертвых. Ника никогда не придавала значения этим словам, списывая все на глупый юмор Инакена Фернусона, но сейчас впервые поняла, что в той шутке было много правды. Пусть севвары едва сводят концы с концами, но они здесь свои, а она чужачка, и если кого и нужно жалеть, то точно не их.

Тамар провела делегацию к самому большому после часовни зданию – квадратному, из темного кирпича, с большой металлической дверью и соломенной крышей.

– Сначала выпьем чаю, а потом погрузим, – сказала старуха и крикнула: – Люция, шевелись давай! Мы тут что, до вечера будем стоять?

Дверь с жутким скрипом отворилась, и в проеме показалась тоненькая девчушка, на вид не старше Ники, с тусклыми волосами, растрепавшимися под платком, в переднике и с пятнами сажи на лице и одежде. Закрепив дверь, Люция выволокла поднос на колесах с чугунными чашками. Кротко улыбнувшись Миккае, девушка юркнула обратно и через минуту вернулась, едва удерживая в руках огромный чайник, плюющийся горячей водой.

Ника так и не смогла объяснить, зачем так поступила, но, увидев, как ей тяжело, поспешила на помощь: схватила чайник за ручки и водрузила на ступеньки ближайшего дома. Собравшиеся недоуменно уставились на нее. Ника и не подумала, как это выглядело со стороны, ведь вес этого чайника был для нее сущим пустяком, хотя Люция, будучи немного крупнее ее, едва шевелила ногами, пытаясь донести громадную посудину.

Тамар и Миккая обменялись взглядами, и ведьма кивком отозвала старуху в сторону на разговор. Люция разлила воду по чашкам, затем достала из кармана фартука сухие веточки и положила каждому по одной. В нос ударил запах гнили.

– Это ничего, – девушка криво улыбнулась Нике. – Обычный чай, просто мы его на болоте собираем. В этом году вода сошла раньше, и пришлось уже старый брать, вот он и подгнил немного…

Поблагодарив Люцию, Ника отошла к Асури. Ведьма попивала воду с гнилой травой, посматривая в сторону Миккаи.

– И что мы тут вообще делаем? – спросила Ника.

– Обычное дело: заберем кровь и уедем.

– Какую еще кровь?

Асури картинно закатила глаза и с неохотой сказала:

– Севвар крысы одолевают. Вот с тех самых пор, как озера высохли, эти жирные твари как будто из ада вылезли и теперь пожирают их запасы. Сама видишь, в каком состоянии амбар, – ведьма кивнула на развалюху, из которой появилась Люция. – Тао и его несносные кровососы наведываются сюда пару раз в год и охотятся на крыс, а взамен севвары передают им свою кровь.

Ника невольно открыла рот. Вампиры? Черт возьми! Нет, она слышала о них уже много раз, но относилась как к байке, части ушедшей истории, о которой никто, кроме ведьм, не говорил. Да и Алекс еще в школе заверил, что они давно вымерли…

Когда с чаем было покончено, Миккая и Тамар вернулись к группе, и старуха с большим интересом посмотрела на Нику. Что такого наговорила ей ведьма?

Приказав разыгравшимся Сере и Баннике ждать их у ворот, Тамар велела самым крепким мужчинам занести пустые банки в амбар и наполнить их «товаром». Они относились к сделке с вампирами как к бизнесу, с ума сойти! Не веря своим глазам, Ника следила за тем, как мужчины таскали к грузовику банки, наполненные до краев багровой жидкостью, и никак не могла понять, откуда эти чахлые, недоедающие люди взяли кровь.

Когда работа была сделана и ведьмы, попрощавшись с Тамар, забрались в грузовик, маленькая Сера внезапно схватила Нику за руку и с жаром прошептала:

– Ты такая красивая! Красивее, чем моя кукла! Приедешь к нам завтра?

Ника растерялась.

– Приезжай, – усмехнулась Тамар, оттаскивая внучку, – если не брезгуешь нашим бытом.

И Ника приехала. Сначала в сопровождении Миккаи, потом приходила одна. Утром или вечером, иногда задерживаясь на целый день. Тамар приглашала ее разделить с ними трапезу. Ника даже привыкла пить горячую воду с гнилыми травами, которую они упорно называли чаем, и никогда не забывала захватить с собой пару булочек и свежие овощи. Тамар не одобряла ее порывов, но Ника ухитрялась тайком передавать их Сере, и всякий раз они обменивались заговорщическими улыбками.

Сера имела небольшой дефект речи и порой не выговаривала некоторые согласные. А еще сзади на шее у нее было небольшое родимое пятно в виде кляксы. Как-то Тамар по секрету поведала Нике, что такое же пятно было у матери девочки.

– Она мне неродная по крови. Внучка упокоившейся подруги. Умерла она пять лет назад. Странно вообще это, ведь ее бабка была ведьмой.

– А разве ведьмы умирают?

– Да дура она была, хоть и любила я ее, эту Эллу. Мать Серы, Клема, гулящая девка, родила бедняжку да и оставила на попечение старухи, а сама как сквозь землю провалилась. А Элла в отместку отказалась от ведьмовства. Уж не знаю, как они это делают, черти, но стоило ей перестать пользоваться силой, как она стала чахнуть на глазах.

– А ведьмы разве не должны жить в Морабате?

– Нет такого правила. У нас тут сколько таких было! Возьми Фрею. Знаешь такую? Она же из севвар. Первая аликуат среди нас. Мы так гордились! Миккая сразу ее под свое крылышко взяла и, когда девчонка повзрослела, убедила переселиться в клан.

– А что мать Серы? Она ведьма?

– Была, да. Если б не гуляла так, может, чего путного из нее бы и получилось. Она же тогда… – Тамар запнулась и как-то странно взглянула на Нику. – О чем это я… Да поговаривают, она крутила шашни с самим Гидеоном Рафусом.

– Не может быть! Неужели кто-то знает, как его найти?

– Видимо, знает. Ушлая она была. Говорят, что даже ребенка от него родила.

– Серу?

– Типун тебе!.. Нет, лет двадцать назад это случилось. Она тогда с нами почти не жила. Помню, как они с Эллой ругались тут у ворот. А потом Клема уговорила мать пустить ее в Севвар.

– А ребенок?

– Да кто их знает! Клема убеждала, что оставила девочку в надежном месте, мол, так безопаснее, чтоб никто не прознал, что у самого разыскиваемого ведьмака в нашей истории есть ребенок.

– А отец Серы кто?

– Да был тут мужик из старинной семьи, последний из роду. Умер – девчонка даже рта не успела открыть. От чахотки.

Сера не знала о своем непростом происхождении, и Ника втайне радовалась великодушию Тамар. Девчонка была болезненной, часто кашляла, но, когда Ника приносила ей подарки, так лучезарно улыбалась, что казалась самым счастливым ребенком на свете. Она всегда садилась рядом с ней, а иногда даже умудрялась залезть на колени, запускала тоненькие пальчики в волосы Ники и плела замысловатые косы. У Серы волосы были светлые и жиденькие, и она часто брала чернильную прядь и закидывала себе на лоб, словно примеряя.

Севвары рассказывали много историй о мирах: как было хорошо во времена процветания Озерного края, как их предки дружили с оклусами и как вместе молились в той самой часовне. Старший сын Тамар, Иваккен, часто любил показывать надписи на задней стене развалины и говорить о том, что подпись оставил его прапрапрадед в подтверждение визита оклуса. А взамен Ника рассказывала им о Лондоне и о том, что любила: о гаджетах и интернете, о метро и широких проспектах, по которым разъезжали тысячи автомобилей. Она говорила долго, с большой охотой, но порой ловила себя на мысли, что пересказывает сказку – такой далекой казалась та жизнь.

– Но люди там злые, да? – однажды спросила Сера. – Поэтому ты ушла от них к нам? – Девочка спустила ворот ее толстовки на плечо и осторожно провела пальчиками по шрамам. – Они тебя обижали.

Ника улыбалась и трепала ее по голове, а потом рассказывала о пансионе и о том, как впервые прошла через портал.

– Странная штука – судьба, правда же? Раньше земли, где стоит эта школа, находились за чертой портала. Уж не помню, почему границу сместили, но и кладбище это, и часовня – все они принадлежали нашему миру.

– Слышала об этом, да. Но так и не поняла, как это возможно.

– Туман все сжирает. Тихо и незаметно все сжирает, до чего дотянется. Магию, историю, жизнь. Границы сжимаются, чтобы сохранить что есть. Но, помяни мое слово, не успеешь состариться, как глазами видеть будешь его повсюду. Ничего не останется. Ни-че-го.

Тамар задумчиво посмотрела на Серу, заснувшую на руках у Ники, и повторила:

– Ни-че-го.

Сколько Ника ни слушала про туман и то, как разрушительно он действовал на земли, на деле ее совсем не трогали какие-то мифические проблемы. Поверит, когда сама увидит, и незачем распыляться.

– А ведьмы не могут вылечить ее? – спросила она, кивая на Серу.

– Некоторым суждено отправиться к Богу в раннем возрасте и упокоить свои тайны навек.

– Какие тайны могут быть у ребенка?

Тамар лишь улыбнулась и подлила кипяток в металлическую чашку.

Лес Морабат, угодья вампиров

Погрузив банки с кровью севвар в грузовик, ведьмы направились обратно в Морабат. Преодолев границу портала, Асури резко вывернула руль вправо – и дребезжащая машина устремилась в противоположную от ведьмовского лагеря сторону. Ника молчала, пристроившись рядом с Миккаей, в предвкушении долгожданной встречи. Вампиры. В голове не укладывалось. Как они выглядят? Высокие, бледные, в плащах? А у них есть клыки? А глаза какие? А они боятся солнца?

Ника шептала вопросы Миккае, рассказывала о фильмах и книгах, откуда черпала свои знания, а та лишь смеялась.

– Смешная ты, девочка. Может, останешься? А то нам будет скучно без твоих фантазий.

Когда лиственные деревья сменились хвойными и дорога стала сужаться, Асури заглушила мотор. Ведьмы без слов выгрузили из кузова банки, каждая взяла по две, и делегация устремилась вперед. Ника прихватила оставшуюся банку и поплелась следом. Ведьмы ступали бесшумно, словно их ноги и вовсе не касались земли, а края одежды проскальзывали между цепких ветвей колючих кустарников. Ника же то и дело оступалась, спотыкалась о камни и коряги, сопровождая свою неуклюжесть тихими ругательствами, за что получала неодобрительные взгляды сестер.

– Еще одно слово – и я тебя скормлю Тао, – зашипела Асури, – заставлю его выпить твою ржавую кровь до последней капли, а сморщившуюся тушку закопаю в Полосе.

– Если это заткнет тебя хотя бы на пару часов, я согласна стать жертвой.

Асури открыла рот, но Миккая приложила палец к губам; процессия остановилась, и вокруг них сгустилась тишина. Прошло несколько минут, прежде чем лес заговорил. Сначала Ника посчитала, что всему виной ветер: ветви зашевелились, ударяясь друг о друга с глухим стуком, трава под ногами ожила. И вдруг ее запястье оказалось в плену длинных цепких пальцев, а перед взором промелькнули красные зрачки. Пару секунд они просто висели в воздухе, а потом так же внезапно пустота материализовалась, показывая их обладателя, – и Ника выпучила глаза, не понимая, то ли смеяться, то ли в ужасе бежать.

Вампир был низкорослый – метр пятьдесят, не больше, – но подтянутый, с широкой грудной клеткой, узким треугольным лицом и тонкой кожей – такой тонкой, что наверняка при свете можно было с легкостью срисовать очертания черепа. Под угловатым подбородком свисал кусок кожи, отдаленно напоминающий нарост на шее индюка. Зрачки вампирских глаз были красными, а радужки – фиолетовыми, губы сочные, словно накрашенные помадой, на щеках играл вполне здоровый румянец. Одет вампир был в потрепанный камзол поверх голой груди, обычные штаны и сандалии.

– Тао, оставь ее! – рявкнула Миккая.

Вампир нехотя расцепил пальцы, и Ника выдернула запястье, но взгляд не отвела. Он выглядел нелепо, от него разило трупами, но страх – нет, страха не было.

– Это Николина Стамерфильд, – представила ведьма.

Тао оскалился, демонстрируя ряд ровных и очень мелких, острых, как у пираньи, зубов, и развел руки в стороны, присаживаясь в театральном реверансе.

– Terra с инспекцией пожаловала, что ли?

Голос у него был низкий и скрипучий, как у больного с хроническим кашлем. Вместо ответа Ника протянула банку, старательно избегая смотреть на подбородок вампира:

– С едой.

Тао схватил банку, отвинтил крышку и с шумом вдохнул запах.

– Это Иваккена, она кислая, – заключил он и кивнул Асури: – А у тебя?

– Я тебе бирки не вызывалась клеить. Бери что дают.

– Злюка, – фыркнул Тао и снова обратился к Нике: – А твоя где?

– Хочешь попробовать? – девушка сунула запястье ему под нос.

– Николина, – настороженно протянула Миккая, но Ника проигнорировала предупреждение, захваченная разворачивающейся сценой.

Тао рассмеялся и потянулся к ее руке, но она тут же спрятала ее за спину и лукаво улыбнулась:

– А ты мне что?

Тао недовольно прищурился:

– Права качать вздумала? Нет уж, принцесса.

– Как хочешь, – Ника пожала плечами. – Да и не заслужил. Кровь Харуты – лакомство, просто так не раздают. И что это я, в самом деле…

Лицо Тао сморщилось как абрикосовая косточка, ноздри раздулись, красные глаза возмущенно уставились на Миккаю. Но ведьма лишь пожала плечами, мол, разбирайтесь сами.

– Что ты хочешь, мелкая поганка?

– Услугу.

– Какую?

– Пока не знаю. Но когда-нибудь попрошу, – Ника дружелюбно улыбнулась. – Идет?

Она вытянула руку, и Тао схватился за нее: кожа его была холодная и шершавая.

– Идет.

– Только как же там в книжках писали? Человеческая кровь как наркотик: раз попробуешь – и не остановишься?

– Это что за книжки такие?

– Она выросла среди простаков, – усмехнулась Миккая. – У них вампиры – герои любовных романов.

Переглянувшись, ведьмы искренне расхохотались.

– Ты же борешься как-то со своей второй… натурой, – сказала ведьма сквозь смех, – вот и они могут.

– Ну и ладно, – пожала плечами Ника, мысленно выругавшись. – Так ты пьешь или как?

– А ты не заразная? – прищурился Тао.

Ника вспыхнула и хотела уже ответить колкостью, но вампир внезапно прильнул губами к вене на ее руке. Она вздрогнула и поморщилась: укус походил на тысячи мельчайших иголок, разом вонзившихся в кожу. Не так больно, как представлялось, скорее, противно и немного щекотно.

Ведьмы замерли и во все глаза пялились на них.

– Притормози, красавчик, – осторожно протянула Миккая.

Тао оторвался от руки и вытер рот ладонью.

– Конфетка, – причмокнул он. – Ты хорошая. Буду любить тебя.

Пропустив похвалу мимо ушей, Ника стерла кровь и теперь рассматривала место укуса: сотни едва уловимых глазом дырочек, выстроившихся в дугообразные ряды. Удивительно и снова совсем не так, как она представляла. Кожа в считаные секунды зажила, но она еще с минуту изучала руку и не сразу расслышала разговор, завязавшийся между Тао и ведьмами.

– А тело Агуста нашли?

– Нет. Мы шли по его следу и даже выползли за портал, в terra caelum. Ничего подозрительного, только запах крови. Ее там было много, хоть и невидимой.

– Может, он убил человека и решил бежать? – предположила Асури.

– Ты знаешь этого ловеласа. Он же с ума сходил от простых баб, боготворил их и вечно кидался на защиту. Чтобы он кому-то из простаков причинил вред… Не знаю. Да и выдержка у него была получше любого из нас.

– Я слышала, у нас в terra тоже люди пропадают, – заметила Ника, вспомнив обрывки разговоров воинов. – После взрыва в Шейфиле…

– Хочешь сказать, что их наши убивают? – вспылил Тао, и радужки его глаз затянуло красным. – Ты хоть и сладкая, но я тебе язык вырву за такие домыслы! Мы никого не трогаем.

– Вряд ли это как-то связано, – тут же вмешалась Миккая, вставая между ними.

– Да я и не думала намекать, – буркнула Ника. – Но это совсем не значит, что потери terra и наши потери никак не связаны.

– Наши? – удивленно переспросил Тао.

Ника пожала плечами и, смутившись, опустила голову.

А разве нет? Разве я не с вами?

Саквий был не только зол, но и напуган. Мужлану и варвару люди верили больше, чем магу в небесных одеждах! Младший брат понимал, что должен затаиться, спрятать глубоко свои истинные чувства, сделать так, чтобы все поверили: Стамерфильд на его стороне, говорит его голосом. Он подтолкнул сестру сблизиться с викингом и убедиться, что никто и ничто не собьет его с пути, проложенного Саквием.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 8. Нападение

Terra caelum, военная база «Стания».

Май 2019 года

– Хватай крепче, идиот, – прошипел Кир Сфонов.

Он изо всех сил старался удержать веревку в руках. Лицо перекосилось от напряжения и налилось кровью, лоб блестел от пота. Ноги зарылись в землю, но продолжали скользить вперед под силой вырывающегося тараначи.

Алекс намотал веревку на запястье. Они стояли друг напротив друга и тянули каждый в свою сторону. Существо неистово брыкалось, лязгало зубами, силясь перекусить путы, но тщетно.

– Потащили! – скомандовал Сфонов и резко дернул веревку на себя.

– Как тащить, оно неуправляемо! Стреляй снотворным!

Тараначи взбрыкнул, и Алекс едва устоял на ногах. Кир бросил на него свирепый взгляд и открыл было рот, как вдруг существо подскочило в воздух, издав жалобный визг, и замертво упало на землю. Алекс и Кир одновременно выпустили веревки и вытаращились на тело.

Этот тараначи был другим – со светлым торсом и белой шерстью на ногах и бедрах, и черты морды у него оказались не такими резкими и уродливыми, как у тех, кого они уничтожали несколько месяцев. Самка. Главная. Они со Сфоновым выслеживали ее почти десять недель. Али Ши приказал не убивать ее, только поймать, чтобы потом раз и навсегда прогнать тараначи с Небесных земель, угрожая расправой над их «матерью». Алекс еще тогда удивился, отчего командир изменил свое мнение: еще в декабре он был уверен, что всех тараначи необходимо стереть с лица земли.

Кир утер пот со лба рукавом куртки и подошел к телу.

– Нет, ты глянь, – выдохнул он, присаживаясь на корточки, – тварь-то перегорела.

И действительно, из ушей и ноздрей существа валил черный дым. Его глаза были распахнуты, зрачки закатились, уродливые губы приоткрылись, будто от удивления. Отчего-то в горле защипало, и Алекс сглотнул. Нет, ему совсем не жаль эту самку, но все пошло не по плану. Какое бесполезное убийство!

– Это от веревки? – спросил Алекс.

– Без понятия, вроде обычная совсем, – пожал плечами Кир. Парень поднялся на ноги и, отвернувшись, закурил. – Не бери в голову. Давай притащим тело к Ши, пусть сам думает, что делать дальше.

Алекс хмуро кивнул. До отбоя еще час, и в лагерь им, пока все бодрствовали, путь заказан. Пришлось ждать. Парень опустился на бревно и скинул с себя куртку. Пожалуй, сегодня был первый по-настоящему теплый вечер за всю весну. Сам-то он не обращал внимания на погоду, но Севиль часто говорила, как ждет тепла, как любит солнце и как мечтает оказаться на море. Алекс закрыл глаза. И зачем думать об этом сейчас? Он давно не замечал ни солнца, ни всей этой лесной красоты и не чувствовал запаха реки, о котором постоянно твердила его новоиспеченная приятельница. В дневное время Алекс вместе с другими солдатами лагеря тренировался, а по ночам, несколько раз в неделю, выбирался со Сфоновым в лес наблюдать за тараначи. Иногда к ним присоединялся Али Ши. Они уже уничтожили около десятка тварей: заманивали их в глубь леса, подальше от основного места обитания, убивали, а тела сразу же сжигали. Это стало обычным делом, неотъемлемой частью жизни в лагере – единственной реальностью, в которой не было места никаким горам и запахам весенней листвы.

– Они заметят, что самка пропала, – тихо сказал Алекс, вычерчивая палкой на земле хаотичные линии. – Не зря же мы раньше ее не видели.

– Ну и что? Мало ли что может случиться. Они же тупые, а тут до обрыва недалеко.

– Думаешь, тупые?

Кир закатил глаза и затянулся сигаретой. С той их первой стычки много воды утекло. Они по-прежнему не были друзьями, но терпели друг друга по долгу службы Али Ши. Сфонов больше не позволял себе провокационных высказываний насчет титула Алекса в Небесных землях, хотя никогда не упускал возможности подколоть его или напомнить, «кто здесь старше». Поначалу Алекс жутко бесился, а потом как-то привык и вовсе перестал обращать внимание. Наоборот, иногда ловил себя на мысли, что завидует солдату. Тот был выходцем из семьи архитекторов и не раз рассказывал, как по возвращении присоединится к проекту отца по работе над новым зданием для театра в Эхертауне, южной столице terra. Было невыносимо обидно и грустно делить казарму с человеком, который вот-вот начнет жить жизнью его мечты…

Час прошел в молчании. Парни перевязали тело погибшей самки веревками и поволокли в лагерь. Али Ши встретил их у ворот и кивком велел идти за ним, к складам. В одном из помещений, где хранилось продовольствие, командир открыл огромный холодильник и погрузил тело.

– На несколько недель нужно залечь на дно, никаких прогулок в лес к обрыву. Я предупрежу всех, – отрезал он и удалился.

Кир и Алекс переглянулись. Сфонов пожал плечами и, выйдя на улицу, снова закурил. Алекс махнул ему на прощание и не спеша направился в казарму.

Лагерь уже погрузился в темноту. Огни горели только над входами в жилые дома. За несколько месяцев Алекс привык к аутентичной атмосфере поселения и уже не мог представить иной жизни. «Стания» напоминала маленькую деревушку, где каждый друг друга знал. Местные жители с теплотой встречали новобранцев и с радостью делили с ними праздники, приглашали на ужины, а иногда по вечерам устраивали посиделки на улице с тихими песнями и разговорами обо всем на свете. Все знали о том, кем был Алекс, но никто (кроме Кира Сфонова) не говорил об этом, не считал его каким-то особенным.

Проходя мимо дома Севиль, Алекс остановился и несколько минут смотрел в темное окно, думая о Мари. С сестрой они не виделись уже почти пять месяцев. В январе она заезжала на новогодние праздники, но Алекс возненавидел тот день, потому что, хоть сестра и не говорила, по выражению ее лица и гулу, возникавшему в голове при ее приближении, понимал, что их эмпатия никуда не делась и что Мари, как и прежде, переживает все то, что переживал он. И лучше бы ей подальше убраться от «Стании» и жить спокойно. Мари, как и хотела, поступила в музыкальный колледж в Эхертауне и уже успела добиться успехов: у нее появились первые ученики среди первоклассников, а в начале лета должен был состояться концерт. Кажется, она будет аккомпанировать на фортепиано какой-то певице… Алекс убеждал себя, что искренне радуется ее успехам и замечательно справляется с собственной грустью от несбыточной мечты о свободе.

Он усмехнулся своим мыслям и, спрятав руки в карманы, хотел было идти дальше, как вдруг дверь открылась, и в проеме показалось заспанное лицо Севиль.

– Эй, привет, – шепнула она. – Что ты здесь делаешь так поздно?

– А, ничего, – отмахнулся Алекс. – Не спится. А ты спи.

– Тоже не хочется, – она смущенно потупила взгляд. – Может, чаю?

Алекс пожал плечами и зашел внутрь. Дом у Севиль был такой же милый и скромный, как и она сама: много книг, на стенах – выцветшие плакаты, старые кресла со светлой обивкой и блеклые воздушные шторы на окнах. Алекс устроился на диване, видимо служившем ей спальным местом, и несколько минут просидел с закрытыми глазами, не думая ровным счетом ни о чем.

– Сегодня с шиповником, – Севиль вернулась в комнату с двумя дымящимися кружками и, вручив одну из них Алексу, села рядом.

Возникла неловкая пауза. Они и раньше подолгу молчали в обществе друг друга, но отчего-то сегодня это ощущалось иначе. Севиль несколько минут сосредоточенно разглядывала содержимое кружки, а потом внезапно встала и, подойдя к магнитофону, нажала на кнопку – комнату заполнила тихая мелодия, красивая и тоскливая.

Алекс вскинул брови, но Севиль лишь смущенно пожала плечами и протянула ему руку:

– Давай танцевать?

– Э… плохая идея, правда… я так себе танцор… да и вообще, – растерянно сказал он, заключив, что в целом было очень глупо приходить сюда. Севиль его совершенно не интересовала.

– Просто танец, – девушка обняла себя за плечи, заливаясь румянцем, – это же ничего…

– Ладно-ладно, извини. – Алекс поспешил поставить кружку на пол и подошел к девушке. – Давай танцевать, что же тут такого.

Алекс обнял Севиль за талию, а она положила руки ему на плечи. Они медленно раскачивались в такт этой странной мелодии, сыгранной на самых разнообразных музыкальных инструментах, и с ощутимой неловкостью глядели в разные стороны. Алекс не понимал, что происходит, просто знал, что не должен быть здесь и что все это – плохая затея, а еще этот раздражающий сиплый голос, поющий о какой-то неземной радости прощения… Он уже решил было идти в казарму, как вдруг почувствовал пальцы Севиль у себя за ухом, прямо на татуировке.

– Что это за созвездие? – тихо спросила она

– Гончие… Гончие Псы.

– Я читала о них, – Севиль робко улыбнулась. – Такая печальная история. Ты же знаешь…

– Знаю, – перебил Алекс. Ему безумно захотелось, чтобы Севиль убрала руку. – Мы просто… то есть я… для меня это значит другое. Так совпало… Господи, убери руку.

Сердце забилось сильнее, и стало раздражающе жарко. Севиль отдернула пальцы и неожиданно улыбнулась ему – с таким пониманием, будто действительно разгадала все, что творилось в его душе. Но как она могла? Как могла понять, что в единственный раз, когда он по-настоящему хотел танцевать, рядом с ним была девушка, настолько близкая и родная, будто часть своей души он делил с ней, а вторую… вторую отдал существу, жаждущему крови? Что этот год в «Стании» открыл ему глаза на то, от чего он отнекивался годами, – на удовольствие, настоящее, неприкрытое удовольствие от убийства, и не было в этом влияния какой-то там второй души. Не было!

Алекс очень бы этого хотел, но с каждой вылазкой на охоту убеждался в том, что это его сущность. Самая что ни на есть настоящая. И почему он такой, никто ему не расскажет. Как Севиль могла это понять? И то, что он боролся с собой каждый божий день и что на руках не осталось живого места, что иногда, сидя в засаде, он колол ножом не ладони, а лодыжки, а потом отпускал себя, давал поблажку, мол, это же охота, здесь нужно убивать… Наслаждайся. Тебе официально разрешили. И думал о Нике. Что бы она сказала? Какие бы нашла слова, чтобы убедить его в обратном, оправдать, обнять, надавить на шрамы и успокоить, внушить, что он достоин жизни? Нет, Севиль не могла этого понять.

Алекс зажмурился и вдруг дернулся: губы Севиль коснулись его губ. Он растерялся, оцепенел, а она тянулась к нему, обхватив ладонями шею, нежная и настойчивая, с дрожащими ресницами и тихим, прерывающимся дыханием. Алекс чувствовал ее мягкие губы, ощущал сладость от чая, оставшуюся на языке, но все это были лишь факты. Ничего не значившие факты. Музыка – и та вызывала в нем больше эмоций.

– Это из-за меня? – выдохнула Севиль, дотронувшись ладонью до груди – там, где отчетливее всего ощущался стук сердца.

Алекс растерянно посмотрел на нее и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Нет, не из-за тебя. Прости. Он уже хотел ответить, как вдруг на лицо упал яркий свет.

Они одновременно бросились к окну. На улице, за домами – там, где были склады с едой, – что-то горело, да так сильно, что огонь осветил половину лагеря.

– Это же наши запасы! – Севиль дернулась к выходу, но Алекс удержал ее за руку.

– Оставайся здесь! Слышишь, здесь!

– Могут быть пострадавшие, я помогу!

– Сейчас два часа ночи, никого там нет! – Алекс схватил ее за плечи и встряхнул. – Будь здесь, обещаешь?

Севиль неуверенно кивнула, и он инстинктивно чмокнул ее в лоб. И в этот момент раздался взрыв. Окно разлетелось вдребезги, и их отбросило на пол, осыпав жгучими осколками. Алекс закашлялся и, вскочив на ноги, вытащил из ладони небольшой кусочек стекла. Он затаил дыхание, чтобы не поддаться соблазну слизать кровь. Севиль лежала рядом с широко распахнутыми глазами, ухватившись руками за горло, и хрипло дышала.

– Тихо-тихо, – Алекс бросился к ней. – Молчи.

Один из осколков попал ей в шею. Алекс схватил с дивана подушку и быстро снял с нее наволочку.

– Потерпи, – прошептал он и выдернул стекло. Из раны обильно текла кровь, и он поспешил приложить к ней валик из ткани, затем поднял руку Севиль и быстро наложил через нее жгут, как учили. – Лежи спокойно, хорошо?

Девушка с ужасом смотрела на него, беззвучно шевеля губами.

– Моргни два раза, если поняла.

Севиль моргнула. В этот момент Алекс услышал тихое рычание. Он обернулся и застыл как вкопанный: в оконном проеме блестела лысая черная голова существа со сплющенным носом. Тараначи скалился, впившись в него взглядом, и готовился к прыжку, выразительно виляя мохнатым задом.

Это охота. Здесь официально разрешено убивать.

Душа внутри придала Алексу неведомых сил, и, как только тараначи влез в окно дома Севиль, парень одним движением свернул ему шею и пинком вытолкнул тело на улицу.

– Я пришлю к тебе помощь, не двигайся! – крикнул он лежащей на полу девушке и вылетел наружу.

Огонь превратил амбар в пылающий факел, объявший все вокруг слепящим светом. Из жилых домов выбегали испуганные люди, озирались и, заметив причину суматохи, в ужасе замирали.

– Уходите! – кричал Алекс, размахивая руками. Он бросился вверх по улице, прямиком к амбару. – Уходите за ворота!

Из-за угла выскочили Кир Сфонов и еще несколько солдат.

– К водонапорной башне, живо! – приказал блондин.

– Нет, стойте! – Алекс подскочил к нему и схватил за плечи. – Здесь тараначи. Один убит, он возле дома Севиль. Они пришли! Тело же в амбаре!

Сфонов несколько секунд растерянно переваривал услышанное, затем обернулся к солдатам:

– Мы с Саквильским к амбару, а вы тащите этих чертовых зевак за ворота!

Мужчины бросились исполнять приказ, а Алекс и Кир устремились к горевшему зданию. Огонь переметнулся на соседний корпус и вскоре захватил крышу. Стекла треснули и с оглушительным взрывом разлетелись в стороны, отбросив ударной волной нескольких человек, суетившихся поблизости.

И вдруг откуда-то сверху на них прыгнуло гигантское черное существо и сбило с ног. Кир закряхтел и попытался схватить его за горло. Но тараначи оказался смышленее всех прежних: одной рукой он ткнул воина в грудь, другой принялся молотить в живот. Алекс прыгнул сверху, но тут же был отброшен на несколько метров к ближайшему дому. От удара головой перед глазами все поплыло.

– Они на крыше! – крикнул Алекс, наспех ощупывая затылок: крови не было.

Раздался очередной взрыв, и над лагерем пронесся душераздирающий женский крик. Алекс с трудом поднялся на ноги и затуманенными глазами разглядел, как один из тараначи схватил девушку из лазарета. В воздухе блеснуло лезвие – и голова бедняжки упала на землю.

На мгновение, которое в воображении растянулось на целую вечность, Алекс словно очутился в артхаусном кино: все померкло, стало блеклым и однообразным – только брызги крови и багряные отсветы на земле вспыхивали неоном, и запах, едкий и зовущий, касался ноздрей и щипал их. Отрезанная голова катилась по земле к нему, и Алекс, наклонившись, дотронулся до рваного края и поднес к губам окровавленный палец. Вдохнул. Коснулся кончиком языка. И поймал взгляд тараначи – свирепый, голодный и обещающий его скорую смерть. Что-то в его голове переключилось, какой-то невидимый рычажок, и он с диким ревом бросился на зверя. Запрыгнул на него, обхватил мохнатую голову руками – вроде своими руками, но одновременно какими-то чужими, неправильными, слишком сильными и бесконтрольными, – и резко повернул в сторону. Раздался хруст, и с этим хрустом в мир Алекса вернулись звуки и цвета.

Огонь пылал, небо заволокло клубами черного дыма. Люди бежали, кричали, солдаты сражались, сыпали распоряжениями, слышался лязг оружия. Алекс отскочил от тела и вдруг скрючился, схватившись за плечо: кость прострелило от резкой боли. Он скосил взгляд – чуть выше локтя торчал нож. Из раны текла кровь, к горлу подступила тошнота, и Алекс, задержав дыхание, дернул за рукоять и взвыл. Место пореза почернело, кровь бурлила на коже, как лава в жерле вулкана.

Это что, яд?

Алекс спрятал нож в голенище и, зажимая рану ладонью, бросился к ближайшему зданию. Оперся на стену, оторвал от футболки кусок и наспех перевязал резко чернеющий локоть. Он плохо соображал, что делать дальше: зрение все еще подводило, да и едкий дым от горящих зданий нещадно жег глаза и горло. Алекс сполз по стене на землю.

– Вставай, вставай!

К нему подбежал Кир. Его лицо и руки были залиты темной кровью, а глаза пылали от ярости. Алекс чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, но нашел в себе силы подняться, опираясь на плечо Сфонова.

– Кажется, оружие этих ублюдков ядовитое, – процедил он.

– Так и понял. Ладвик уже откинулся, ему в шею попало. Тебе еще повезло, что рука, – бросил Сфонов и закашлялся. – Под лагерем есть заряды, мы можем все тут взорвать к чертям. По-другому их не перебить.

– Здесь столько людей!

– Мы поменяли план, выводим народ в южный корпус, который за столовой, там вход в тоннель за территорию. Спустишь их туда? Справишься?

– Да-да. – Алекс нетерпеливо сбросил руку с плеча Сфонова и сплюнул гарь на землю. – Где Севиль?

– Вытащили, без паники. – Кир пытался храбриться, но Алекс чувствовал исходившую от него дрожь.

– Эти твари кучкуются у амбара, они реально пытаются вытащить тело. Но Али Ши нигде нет!

Парни быстро пересекли улицу и взяли курс на спасительный корпус. Краем глаза Алекс заметил несколько трупов, оставленных на порогах жилых домов, и едва не упал, наткнувшись на еще один – мужское тело с размозженным лицом и перерезанным горлом.

Кто-то открыл дверь в корпус и помог Киру затащить Алекса внутрь.

– А где семья Лиманов? – раздался обеспокоенный голос. Кажется, это была одна из поварих.

– Ищем, ищем, – бросил Кир и, похлопав Алекса по здоровому плечу, выскочил на улицу.

Вдалеке слышались крики и новые взрывы, а в корпусе на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая всхлипами и тяжелым дыханием. Алекс быстро огляделся. Здесь было человек двадцать, не больше, хотя в лагере проживало около сотни. Он скользил взглядом по макушкам – лишь бы не видеть испуг на их лицах, – пока не наткнулся на рыжие кудри. Севиль сидела у противоположной стены на полу рядом с одной из медсестер. Горло ей перевязали. Поймав ее взгляд, Алекс кивнул и почувствовал облегчение. Руку снова свело от жгучей боли. Надо спешить… Он бросился к дальней стене и дернул за металлическое кольцо, ввинченное в пол, открывая взору темную пасть тоннеля.

– Но Лиманы… где же Лиманы, – причитала женщина, подходя к Алексу: круглое добродушное лицо и волосы, перевязанные испачканной гарью косынкой. – Милый, ты их точно не видел? У них же детки маленькие, они сами не придут быстро… Случилось же что…

– Полезайте, прошу. – Алекс посмотрел поверх ее головы: – Живо! Все!

Тут входная дверь разлетелась на кусочки, и на пороге застыл тараначи. Огромный, черный, с налитыми кровью глазами. Он сжимал в руке томагавк, и его грудь судорожно вздымалась. Женщины закричали и вжались в стены. Алекс скосил взгляд на Севиль и кивком указал на тоннель, а сам медленно двинулся на тараначи. Люди за спиной шевелились, охали, причитали, и, когда в поле его зрения никого не осталось, Алекс бросился на тараначи и свалил его с ног.

– В тоннель! – заорал он. – Живо!

Тараначи размахивал топором и издавал нечеловеческие звуки, но Алекс изворачивался и колотил его кулаками по морде, отдавая разум и тело сильной, смелой, не знающей границ твари внутри себя. Изловчившись, тараначи содрал повязку с поврежденного локтя и ткнул когтями вглубь его раны. Алекс зарычал и со всей дури ударил его в грудь, а затем выбил топор из мерзких цепких пальцев и вонзил прямо в лоб.

– Валим! – раздался крик с улицы.

Кир Сфонов со всех ног бежал к корпусу, размахивая руками, а за ним неслись сразу несколько тараначи. Он буквально подхватил Алекса под мышки, и они оба рухнули на пол. Крышка люка была открыта, выжившие уже спустились, так что парни ползком устремились туда же. Они нырнули в лаз и плашмя упали на холодную землю тоннеля. Алекс едва успел вскочить на ноги и закрыть люк, как прямо над ними послышался невообразимый топот ворвавшихся тараначи.

– А остальные? – шепнул он, из последних сил натягивая цепь, державшую люк.

– Несколько наших выводили жителей из разных ворот, но… – Кир Сфонов цокнул, потупив взгляд, и помахал детонатором. Не медля ни секунды, он нажал кнопку, а Алекс зажмурился, мечтая о том, чтобы яд в руке сжег его до костей.

Вот она, цена моей охоты. Двадцать выживших. Всего двадцать.

Но его глупая названая сестра уж слишком рьяно расточала синий огонь, помогая Стамерфильду бесшумно ходить по земле, маскируя его поступь, позволяя подкрадываться к отверженным в ночи, и усыпляла их бдительность, пока тот обращал в свою веру инакомыслящих и приглашал в свое царство, в свою бесценную terra – клочок земли среди озер, в то время еще безжизненный, но готовый вот-вот расцвести.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 9. Семья

Terra ignis, Эльфийская долина, крепость Шейфиля.

Июнь 2019 года

– Ну и дела! Вы посмотрите, кто пожаловал!

Агвид Берси с напускной радостью распахнул объятия, и Ника не без труда сомкнула руки вокруг его огромной талии. Кажется, с момента их последней встречи воин стал еще больше. И рыжее.

– Господин Берси, от вас смердит, как от портовой шлюхи, – отстраняясь, хохотнула она.

– Да и ты не цветами благоухаешь, – парировал воин.

Ника картинно понюхала футболку: вот уж точно, не пристало принцессе так пахнуть. Жара стояла невыносимая, а дорога от ведьмовского портала до крепости Шейфиля заняла больше двух часов.

– С радостью приму душ, если подбросите в замок, – ответила Ника и, оглядев великана, рассмеялась: его мощный торс обтягивала черная футболка с надписью: I’m fucking princess, bitch![5] – В столице новая мода?

– А то, – Берси картинно встряхнул футболку. – У нас теперь здесь все в таких ходят. И тебе дам. Вылетаю, кстати, через полчаса, так что погнали со мной, – Берси закинул руку ей на плечо, отчего Ника едва не упала. – Пойдем, покажу, чего мы тут наворотили!

– У меня есть фанаты? – прокряхтела она, стараясь удержаться на ногах, и поплелась следом.

Крепость Шейфиля взорвалась полтора года назад, и, когда Ника видела ее в последний раз, были убраны только груды кирпичей и расчищены дороги для новой стройки. Сейчас же все сильно изменилось. Главную башню облицевали темно-зеленым кирпичом и воздвигли новую стену с мощными черными воротами из искрящегося металла.

– Бронебойные, – сообщил Берси с такой гордостью, словно сам их создавал. Хотя с него станется.

Ника наконец вынырнула из-под его руки и размяла шею: ну и хватка! За воротами раскинулся настоящий маленький городок: выросли новые жилые дома из кирпича с плоскими темными крышами и маленькими окнами, появились круглые клумбы с живыми кустарниками, а посередине виднелось незамысловатое сооружение из сплетенных краников, видимо основа будущего фонтана. У домов хлопотали обитатели Шейфиля.

– Здесь всего около сотни живет, – пояснил Берси. – Твой отец предлагал им перебраться поближе к столице, но эти упертые, ни в какую! Мол, милый дом, мы тут сами все отстроим. Мученики хреновы.

Ника ухмыльнулась, утирая пот со лба. Берси вытащил из-за пояса мятых холщовых брюк фляжку с водой, и девушка в один присест осушила ее наполовину.

– Вы тут один?

– Не, командир еще наш и… Эй, Домор! – Берси обернулся и, задрав голову, заорал: – Малыш, двигай к нам, кое-кто безумно по тебе соскучился!

Из окна башни вынырнуло бледное лицо Илана Домора. Он открыл было рот, чтобы язвительно ответить товарищу, но увидел Нику и вскинул брови. Девушка неуверенно помахала ему, но эльф не ответил и скрылся в окне.

– Нравишься нашему мальчику, так и знай, – сквозь смех сказал Берси и выудил из кармана брюк смятую пачку папирос.

Это вряд ли.

Мимо них прошел рабочий со связкой досок на плече. Он кивнул Берси, склонил голову в знак приветствия Нике и, что-то беззаботно напевая себе под нос, скрылся за воротами. На нем тоже была эта черная футболка с надписью. Через несколько минут появился Домор, на ходу приглаживая белесые волосы. В брюках защитного цвета и рубашке с коротким рукавом. И без всяких сучкофутболок.

– Мое почтение, – воин холодно кивнул Нике. – Мы очень рады вашему возвращению.

– Приятно. – Ника бросила быстрый взгляд на беззвучно смеющегося Берси. – Случилось что-нибудь интересненькое?

– О-о-о, да тут веселье на веселье, госпожа! Сядем в вертолет – расскажу. Эй, Давид! – Смачно сплюнув на землю, Берси махнул вышедшему из башни командиру.

Дофин тепло поприветствовал Нику, упомянув, что оклус будет очень рад известию о ее возвращении. Сказал так искренне, что у нее не осталось никаких сомнений: Давид действительно верит в эту ложь.

Они еще немного постояли у ворот, затем распрощались, и Берси повел Нику на взлетную площадку. Маленький вертолет – тот же самый, на котором Ника в прошлый раз добралась до Шейфиля, – ждал их сразу за крепостью. Вообще, в terra, кроме обычного общественного транспорта, были лишь поезда, да и те не пользовались спросом: жители редко передвигались на большие расстояния; а вертолеты были запрещены, так как нередко не могли справиться с магическими волнами, исходившими от Полосы Туманов. Давид Дофин рассказывал, что воздушные пути перекрыли около пятидесяти лет назад, когда гражданский вертолет, пролетая где-то здесь, полностью потерял управление и разбился в кукурузных полях округа Куската, между эльфийскими поселениями и Шейфилем.

– Не обижайся, но тебе надо бы переодеться, – на полном серьезе сказал Берси, с трудом пристегнув себя ремнем безопасности к пассажирскому сиденью: уж очень он был огромный. Мужчина бросил Нике рюкзак: – Там есть чистая футболка, тебе как раз за платье сойдет.

Ника подавила улыбку и, порывшись в сумке, вытащила огромную черную тряпку, смахивающую на парашют. Понятное дело, с той самой надписью. Берси деликатно отвернулся, и девушка быстро переоделась.

– Рок-н-ролл жив, – ухмыльнулся воин, оглядывая ее. – Что ж ты такая тощая?

– Ведьмы помешаны на фигуре – вся еда низкокалорийная, – улыбнулась Ника. – Попробуй набери вес на овсе и кабачках! Вам бы пошло на пользу.

Берси разразился смехом, перешедшим в кашель. Вертолет резко взмыл в небо. В считаные секунды крепость Шейфиля превратилась в маленькое пятно, а затем и вовсе утонула в густых облаках.

– В общем, слушай, – наконец начал Берси. – Отец твой и этот псевдоцерковник Саквильский активно налаживали контакт. Слушок ходил, что вы с наследником вроде как в хороших отношениях, и надо бы мир организовать.

Ника кивнула, заерзав на месте. После видений, в которых ее подсознание несколько раз принимало Нукко за Алекса, она приложила максимум усилий, чтобы не думать о парне вовсе: слишком болезненными были воспоминания, которые, кроме тоски и раздражения, не давали ничего. Но Берси так буднично о нем упомянул, что впервые с того момента, как она решила вернуться в замок, Ника задумалась: «И как скоро они снова увидятся?»

– Встречались постоянно, что-то терли. Я уж сам не знаю, но Михаил иногда намекал… – Берси картинно округлил глаза. – Оклус все в секрете держит. Ну это и понятно, чтоб простой народ хай не поднял. А тут в декабре у Саквильского начали люди дохнуть. Есть у него в Совете противная баба… как ее… Кася… Вася… Кая… Да, Кая! Она типа главная, народ ее слепо слушает и все такое. Короче, яйца Саквильского-старшего у нее в коробочке теперь.

– С чего бы?

Берси усмехнулся и прокашлялся.

– Да с того, что люди дохнут, а Стефан ничего сделать не может. Вот она по-тихому всех против него настраивает. Хотя… – тут Берси запнулся и нахмурился, словно ляпнул что-то лишнее. Ника вскинула бровь. – Ладно, ты адекватная деваха… В смысле, с прибабахом, конечно, но знать тебе нужно – точно истерику закатывать не будешь.

«Адекватная, но с прибабахом» – так и запишите на моей могиле.

Ника картинно подперла подбородок кулаком и всем видом показала, что внимательно слушает.

– Короче, и против тебя настраивает. Мол, ты мертвая была, а тут воскресла и привела тварей из Полосы…

– Чего?!

– Того самого. У нас в эту чушь никто не верит, но слушок ходит. Пока шепотом, но, боюсь, если журналюги вроде Крамара подхватят, будет не айси.

– Не айс, – машинально поправила Ника, таращась в иллюминатор. Значит, пока она, как слепой котенок, ползала по Морабату, здесь у нее нарисовались фан-клуб и возможная травля. Интересно-то как…

– А отчего люди-то мрут? – Хоть знать, кого она привела с собой из местного ада.

– Ты не поверишь. Вампиры лютуют!

– Да иди ты! – выдохнула Ника. Видимо, не зря Тао возмущался.

– Честное слово! Сначала девчонку нашли нашинкованную, а в феврале – еще два трупа.

– А па… Николас что?

Берси надул щеки и со звуком выпустил воздух.

– Понимаешь, в чем дело… Все ж в курсе, что тебя не было в terra много лет, и, если ты такая вернулась и сразу погнала к ведьмам, значит, не со своей подачи.

– Подожди… кто-то всерьез думает, что это план оклуса? Но зачем?

– Соседей вытравить, зачем же еще, – пожал плечами Берси.

Полный бред. Ника неоднократно слышала (да и Агвид только что сам подтвердил), что Саквильский бегал к ее отцу по любому поводу и что их дистанция мнимая, для народа, а за кулисами они неплохо общаются, а может, и вовсе дружат – кто разберет. В последнем Ника не была уверена, подозревая, что никогда бы не простила отцу искренней дружбы с таким тираном, как Стефан Саквильский. Слишком хорошо она помнила шрам на лице Алекса и знала, каким дурным нравом обладал его папаша.

Берси замолчал, и Ника снова уставилась в иллюминатор на полотно пушистых набитых облаков. Она столько узнала, проведя всего полгода на ведьмовских землях, просто уму непостижимо! А коренные жители terra, судя по рассказам Берси, не ведали и половины. Хорошо, пускай они не желают жить с магическими созданиями, боятся их или еще что, боятся ее саму и от скуки плетут заговоры, но элементарные вещи должны же знать? Вампиры ведь не убивают людей!

А ты-то откуда знаешь? Тао тебе сказал, но где доказательства?

– Ну а ты нашла то, что искала? – неожиданно спросил Берси.

Ника посмотрела на него и, к своему удивлению, не заметила ни капли веселья на грузном лице.

– Более чем.

– Это понятно, ты правильно сделала, что ушла. Я им давно говорил снести эту чертову плиту. Но что поделать, традиции и столетия изоляции… – Берси недовольно цокнул языком и, скрестив руки на груди, откинулся в кресле. – Я тебя совсем не знаю, но, сдается мне, ты деваха не промах. Задай им жару, принцесса. Хорошо, что вернулась, – последние слова он адресовал потолку. – Подремлю немного, скоро прилетим уже, – и не успела Ника ответить, как Берси закрыл глаза и засопел.

Terra ignis, замок Стамерфильда

В замок они добрались на огромном черном джипе – личном автомобиле Берси, который он всегда парковал на стоянке на аэродроме. Автомобиль был с открытым верхом, и Ника с наслаждением провела эти полчаса, подставляя лицо теплому июньскому ветру. Они проезжали знакомые ей улицы – с высокими зданиями, бликующими редкими лучами солнца в панорамных окнах, окруженными филигранно выстриженными деревьями и кустарниками, останавливались на светофорах в потоке глянцевых машин и проносились по широким проспектам мимо беззаботно гуляющих жителей. Ника отвыкла от города, от его суетливых звуков, ярких современных одежд и многоэтажных зданий. Ведьмовские лагеря стали для нее настоящим домом, и она немного боялась, что в замке никогда не почувствует себя так же.

– Выбор сделан, – прошептала она, как только джип взял курс на замок.

Берси въехал в ворота напротив запасного входа и присвистнул:

– Помяни черта! Саквильский пожаловал.

Он кивнул на сверкающий желтый автомобиль, припаркованный у самого входа.

– Один? – Ника вылезла из машины, и сердце пустилось в пляс.

– Да кто ж его знает, может, с этой своей дьяволицей…

Закинув рюкзак на плечо, мужчина уверенно направился к входу. Ника не отставала. Неизменные стражники в ярко-зеленой форме открыли им двери.

– Обещал господину сразу же зайти по возвращении. Со мной?

– Так он же не один…

– Да все равно, это они в гостях, а не мы, – Берси рассмеялся, и Ника неуверенно улыбнулась.

Поднявшись по лестнице, они оказались в темном зеленом коридоре на втором этаже. Здесь было тихо и безлюдно. Ника понятия не имела, сколько сейчас времени, но, наверное, едва перевалило за полдень. Наверное, обитатели замка обедали или отдыхали в тени у фонтанов или на яблоневой аллее.

Берси бодро преодолел коридор и спустился по главной мраморной лестнице, а его шаги эхом рикошетили от стен. Они пересекли светлый холл, по пути обменявшись приветствиями с персоналом, и остановились перед широкой дубовой дверью. Кабинет оклуса.

– Готова? – таинственно шепнул великан.

Ника закатила глаза и в шутку толкнула его в плечо, игнорируя ком в груди.

– Сюрприз! – распахивая дверь, неожиданно заорал Берси и тут же затараторил: – Ох, простите, Ваше Величество, я дурак, не подумал, что вы не один, просто тут такое дело… – И не успела Ника отреагировать на этот спектакль, как он втолкнул ее в кабинет.

Послышался звон разбившегося стекла – это Михаил выронил стакан с водой. Николас вскочил со своего места и быстрым шагом подошел к ней:

– Вернулась. С тобой все хорошо?

Ника растерянно кивнула: таким взволнованным она никогда его не видела. Николас немного сутулился, хмурил лоб, и от напряжения скулы на его лице выпирали больше обычного.

– Извини, что мы так ворвались, надо было предупредить, – неуверенно начала она: пытливый взгляд отца выбивал из колеи. Что происходит?

– Да это моя вина, господин. Вот я дурак! – спешил объясниться Берси.

– Агвид, подождите меня в гостиной, я скоро к вам выйду, – раздраженно бросил Николас. Воин откланялся. Оклус по-прежнему нависал над Никой, загораживая обзор кабинета. Девушка даже встала на цыпочки, но Николас как бы невзначай расправил плечи, и, кроме его идеально выглаженной рубашки, ничего не было видно.

– Мне тоже уйти? – спросила она. Растерянность сменилась злостью, и Ника стиснула зубы. Плевать на Николаса и его настрой. Хотелось лишь одного – поговорить с Михаилом, а заодно извиниться за сказанное у мемориальной плиты.

– Пусть заходит, Николас, – раздался незнакомый мужской голос.

К ее удивлению, оклус обреченно вздохнул и скривился. Кажется, он постарел еще больше, морщины под глазами стали глубже, в волосах прибавилось седины. За его спиной кто-то кашлянул, и мужчина наконец отступил в сторону.

Михаила Ника увидела первым. Кравский сидел на диване, поджав губы, и выглядел потерянным. Что не так-то? Девушка нахмурилась. Неужели он настолько ненавидит ее, что даже поздороваться не может? На диване напротив разместился мужчина, которого Ника видела лишь однажды – кажется, в прошлой жизни, а на самом деле в начале учебного года в «Форест Холле». Стефан Саквильский, не такой статный, как Николас, темные волосы зачесаны назад, зеленые глаза прищурены, а на губах – сдержанная улыбка, такая гаденькая, что Ника едва не скривилась.

– Какое удивительное совпадение – встретиться с вами в день нашего приезда! – протянул правитель terra caelum, размешивая ложечкой чай.

Нашего?

Ника украдкой оглядела кабинет. Алекса здесь не было. Но почему же ей так неспокойно? Опустившись в кресло между двумя диванами, она натянула футболку Берси на колени и заставила себя улыбнуться мужчине.

– Рада знакомству, Ваше Сиятельство, – придав голосу беззаботность, ответила Ника.

Стефан сверкнул глазами. Он так странно смотрел на нее, словно не верил тому, что видел, хоть и всеми силами старался не показывать этого. Получалось глупо и… жутко.

– Величество, – спокойно поправил он. – Чаю?

Ника кивнула, и Стефан с жеманной улыбкой протянул ей чайную пару. Николас и Михаил молча переглянулись. И в этот момент без всякого предупреждения (потому что в обычной ситуации о таком обязательно надо предупреждать!) дверь медленно отворилась. Сначала в проеме показалась огненная копна вьющихся волос, а затем и ее обладательница – высокая стройная девушка в элегантном светлом платье в пол с высоким воротом. Она придерживала за талию незнакомого мужчину. Здоровой рукой он опирался на костыль, а другая, загипсованная, была плотно зафиксирована на груди петлей из бинта, перекинутой через шею. Незнакомец был коротко стриженным, с усталым, побитым лицом. На щеке желтел большой синяк, а от левой брови к виску тянулся тонкий шрам.

– Мы готовы обедать, – произнес мужчина, а Ника забыла, как дышать.

Он был другим. Слишком взрослым, слишком измотанным, слишком… совсем не тем парнем, с которым… Как будто прошли целые десятилетия… Но вот Алекс посмотрел на нее, знакомые глаза-изумруды расширились, а на лбу от недоверия незамедлительно проступили морщинки.

– Ни… Ника… в смысле Ваше… Ваше Высочество, – выдохнул Алекс.

– Еще не Высочество, – раздался резкий голос Стефана. – Она не титулована.

Но Ника проигнорировала замечание и буравила взглядом Алекса, а он смотрел на нее. На мгновение ей даже показалось, что он попытался отстраниться от своей спутницы. «Глаза мешают увидеть, но сердце никогда не врет» – так однажды сказал ей Нукко и был абсолютно прав. Чужой, другой, явно изменившийся, но все же Алекс. Ее Алекс. Борясь с истеричным смехом, Ника дернулась, и, прежде чем Николас успел схватить ее за руку и прошептать «не смей», она увидела, как Алекс коротко покачал головой – как тогда, на кладбище, когда Блодвинг напоила его эльфийской кровью и он начал превращаться.

Ника застыла.

Алекс кивнул ей, вымученно улыбнувшись. Рыжая спутница положила руку ему на грудь. Ника несколько раз моргнула, желая убедиться, что увиденное реально, а никак не очередные происки Нукко или плод ее разыгравшегося воображения.

– Николина, – вновь подал голос Стефан, – спешу представить вам Севиль – лечащего врача моего сына.

Рыжая девушка залилась краской и, робко посмотрев на Нику, склонила голову в знак почтения.

– Ч-ч-честь для меня, – выдавила она скрипучим, почти отсутствующим голосом.

– У Севиль травма голосовых связок, скорее всего, она больше никогда не будет говорить нормально, – пояснил Стефан.

Ника переводила вопросительный взгляд с отца на Алекса, усердно отказываясь верить в происходящее. Она что, даже обнять его не может? Какая хрень. Да все здесь в курсе, что они знакомы! Что в этом такого? Она снова посмотрела на Алекса, и парень, перехватив ее взгляд, опустил голову, но от Ники не укрылась краснота, захватившая его глаза.

Внутри все похолодело. Значит, Алекс не справился и между ними все будет по-прежнему. Быть рядом с ней – выявить монстра, которого они так усердно пытались усмирить в тот год в пансионе. Она с досадой поджала губы. Ничего не изменилось. Разве что здесь он – наследник престола, и его оберегают люди, ненавидящие все нечеловеческое.

– Продолжим тут или все-таки пойдем пообедаем? – спросил Стефан.

Ему что-то ответили, но Ника не слушала. Значит, вот так это должно было произойти? Полгода ежедневных нескончаемых мыслей, потом мучительный поиск решения проблемы их двойственных душ, навязчивое желание вернуться и найти его, сказать все, что не успела тогда, да хотя бы просто обнять и улыбнуться… А в ответ – равнодушное молчание в дверях, обнимашки с рыжей девицей и даже ни намека на их знакомство? «Ты – мой лучший друг», а теперь это? От обиды на глаза навернулись слезы, и Ника больно прикусила губу.

– Николина, ты, наверное, устала с дороги? – подал голос Михаил.

Ника нехотя обернулась к нему. Рыжая Севиль вывела Маркела из кабинета.

– Отдохнешь и пообедаешь позже? – с нажимом добавил он.

Да пошли вы все!

– Нет, я голодная, – отрезала Ника.

– Тогда пойдем, – Михаил подставил ей локоть. Не успела Ника ухватиться за него, как мужчина потащил ее в коридор. Они быстро обогнали ковыляющую пару.

– Пожалуйста, веди себя спокойно, – мягко шепнул Михаил. – Я все объясню, обещаю, но не надо провоцировать…

– Да что провоцировать-то? – зашипела в ответ Ника. Цок-цок-цок. Звук костыля за спиной молотом бил в виски. – Я просто хочу есть. Жрать. Хавать. Кушать. Трапезничать, блядь! Понятно?

Михаил тяжело вздохнул и сжал ее пальцы.

– Была бы ты моей дочерью, я бы тебе рот с мылом помыл, – он пытался говорить серьезно, но в уголках губ играла улыбка.

– Но я не ваша дочь, Михаил, – процедила Ника. – И молите Бога или кого вы там молите, чтобы мне не пришла в голову мысль занять престол. Иначе введу закон – материться с утра до вечера! И обяжу вас быть примером для подражания. Будете каждый день начинать с криков в форточку: «Доброе утро, пидорасы!» Как вам, нравится?

Ника натянула улыбку, но получилось плохо: губы тряслись от гнева, а внутри все внезапно замерло в страхе, что она перегнула палку. Но Михаил едва ощутимо ткнул ее локтем в бок, и Ника тихо выдохнула.

– Я очень рад, что ты вернулась. Тысячу раз пожалел, что наговорил тогда. Все неправда. Прости меня.

– Я не обижаюсь. Вы все правильно сказали. И это, между прочим, было первое, о чем мне хотелось поговорить в том чертовом кабинете.

Михаил тепло улыбнулся ей, и его взгляд остановился на футболке. Чертова принцесса, чтоб ее. Ника посмотрела на него, и оба рассмеялись.

Они зашли в малый обеденный зал, где раньше часто ужинали вдвоем. Небольшой стол на шесть персон, застланный жемчужной скатертью, уставленный супницами, тарелками с закусками и корзинками с хлебом, и резные стулья с высокими мягкими спинками. Из больших веерных окон, занавешенных светлым тюлем, струился мягкий свет. Ника села рядом с Михаилом и уже собиралась спросить, что же все-таки происходит, но в зале появился Стефан.

– Николас задержится ненадолго, – оклус приторно улыбнулся Нике и занял место во главе стола.

Ника показала ему «класс», мысленно поставив себе плюсик за то, что не перепутала пальцы. Михаил и Стефан перекинулись парой фраз о предпочтениях в еде, а потом звук от костыля стал громче, и в обеденный зал вошел Алекс, по-прежнему поддерживаемый Севиль. Ника тихо хмыкнула, нехотя отрывая взгляд от ее пальцев, заботливо сжимавших его талию.

Севиль подвела Алекса к столу, помогла сесть, за что получила скованную улыбку благодарности, и устроилась между ним и Стефаном.

Старательно избегая смотреть на Нику, Алекс потянулся к хлебной корзинке здоровой рукой, но тут же выронил схваченную булочку – видимо, от травмы пальцы плохо слушались и заметно тряслись. Севиль коснулась его плеча и сама подала ему хлеб.

Видит бог, Ника старалась молчать, усердно зажевывая ненужные слова булками и супом, но надолго ее не хватило.

– Значит, травма голосовых связок, – вкрадчиво сказала она, кинув резкий взгляд на Севиль, и уставилась на Алекса. – А с тобой-то что? – ей только и оставалось, что дерзить, лишь бы сдержать позорные слезы. – А вы кушайте-кушайте, – бросила она Стефану, который уже открыл рот для ответа, – Ваше Величество, смотрите, суп-то какой вкусный! – Ника постучала ложкой по тарелке с горячим. – Или Александр тоже говорить разучился?

Алекс наконец посмотрел на нее, а Ника спрятала руки под стол и стиснула пальцы, чтобы унять дрожь. Все те же яркие зеленые глаза с привычной грустью и рубец у левого виска, который она столько дней в прошлом успокаивающе гладила пальцами, да и только. Ника не могла поверить, что перед ней сидел тот самый человек, к которому она так сильно привязалась. Нет-нет, тот Алекс, что бы ни случилось, поспешил бы объяснить. Тот Алекс не допустил бы их встречи при таких обстоятельствах. Тот Алекс не сдался бы… А этот невозможный кретин был совершенно незнаком ей.

– На наш лагерь напали, и я пострадал наравне с другими солдатами, – ответил он.

Скажи еще. Ну же! Хоть что-нибудь скажи…

Но Алекс больше не проронил ни слова. Стефан что-то напевал себе под нос, накалывая на вилку мясо и подолгу разглядывая его перед самым носом. Придурок, ей-богу! Иногда он косил взглядом в ее сторону и необъяснимо хмурился. А Нике кусок в горло не лез. Хотелось кричать, крушить, драться, лишь бы прекратить весь этот спектакль. Надо же, она несколько месяцев была слепой и думала, что хуже ничего нет. Но сейчас, наблюдая за этой семейкой, смело брала свои слова обратно. Все изменилось, да, теперь они дома, и Алекс, в отличие от нее, отлично понимает, кто он здесь, что ему можно, а что под запретом. Но Ника отказывалась это принимать. Понимала, но принять… Нет уж. Слишком свежи и лелеемы были ее воспоминания о годе, проведенном вместе в пансионе.

– А как ваше путешествие, Николина? – спросил Стефан.

– Заебись, – буркнула Ника, но, перехватив суровый взгляд Михаила, вздохнула и устало взглянула на оклуса: – Прошу прощения, день был сложным. Отличное путешествие, Ваше Величество. С ведьмами вот подружилась и с парочкой вампиров. Крутые ребята, знаете ли. Очень благородные и всегда отвечают за свои слова.

– Ведьмы и вампиры? – брови Стефана поползли на лоб. Даже Алекс ошарашенно уставился на нее, но быстро спохватился и вернулся к своей тарелке. – Вы… вы правда видели их?

– Ну да. Они ведь особо и не скрываются, разве что без указателей обходятся, – пожала плечами Ника. – Как-нибудь я вам обязательно во всех подробностях расскажу о своих приключениях, но сейчас я очень устала и просто хочу пож… пообедать. – Ника схватила самый большой кусок сыра и затолкала в рот. Если не заткнусь – буду и дальше подпитывать их с Каей фантастические теории о моей причастности к вендетте небесным придуркам.

Стефан кивнул, дежурно улыбнувшись, и продолжил трапезу. Спустя несколько минут неловкого молчания Алекс поднялся из-за стола, и Севиль вскочила следом. Ника едва не фыркнула: «Псина, честное слово».

Неосознанное сравнение отозвалось мимолетной болью в сердце. Ника невольно вспомнила тот причал и легенду о гончих псах и потерла ребром ладони о край футболки, впервые пожелав стереть кожу с татуировкой до крови.

Блядство.

– Я бы хотел прогуляться перед отъездом, – сказал Алекс, обращаясь к Стефану и Михаилу. – Ваше Высочество, – он склонил голову в сторону Ники, – если сегодня не увидимся, был рад этой встрече.

Безумно захотелось запустить в него тарелкой – прямо в лоб.

Севиль также поклонилась Нике, прохрипела что-то невнятное и, поддерживая Алекса, повела к выходу. Аппетит окончательно пропал, и девушка угрюмо смотрела им вслед. Михаил и Стефан завели светскую беседу о постройке новых кварталов, о каких-то льготах для жителей отдаленных городков, и стало совершенно ясно, что делать здесь больше нечего. Когда к ним присоединился Николас, Ника уже готовилась уходить.

– А где Лидия? – спросила она у отца.

– В горах Алтавра, занимается ремонтом нового корпуса, – отец улыбнулся и протянул ей руку. Ника вложила в нее свою ладонь. – Я уже отправил матери весточку. Думаю, что через несколько дней она вернется к тебе, – Николас слегка сжал ее пальцы. – Я очень рад, что ты теперь здесь. Поговорим вечером?

– Угу.

– Провожу тебя, – Михаил тоже вышел из-за стола.

Ника присела в карикатурном реверансе для Стефана, не поленившись растянуть футболку и продемонстрировать правителю надпись во всей красе, а потом чуть ли не бегом выскочила из зала. Она пронеслась по коридору обратно в холл и выбежала через парадные двери на улицу. Дневной свет ударил в глаза, и девушка зажмурилась. За время ее отсутствия здесь ничего не изменилось: зеленые клумбы и газоны, кованые лавочки, россыпь мелких фонтанов со статуями волков и искусно вымощенные черной плиткой дорожки для прогулки. Перед лестницей раскинулась великолепная галерея, и Ника поспешила туда. Вскоре к ней присоединился Михаил.

– Я такого цирка никогда не видела, – процедила она.

Вытащив из внутреннего кармана пиджака портсигар, Михаил раскрыл его и протянул ей:

– Так себе жест, но я все понимаю, – улыбнулся он.

Неожиданно для себя Ника рассмеялась и взяла сигарету. Михаил чиркнул спичкой. Они молча стояли и курили, рассматривая прогуливающиеся парочки. Одна из девушек показалась Нике знакомой: высокая и утонченная рыжеватая блондинка с лицом фарфоровой куколки. Ах да, Катарина Кемберуэл – скромница-любовница Домора.

– Значит, у Саквильских есть свой цербер, – сказала она. – Советница Кая Светуч. Забавное имя.

– Хотелось бы, чтобы она ему соответствовала, но… – Михаил затянулся сигаретой и, помолчав, добавил: – Все и вправду плохо. Кая имеет огромную власть в terra caelum, увы. Она узнала, что Александр сделал в Англии, и теперь манипулирует ими как хочет.

Ника прикусила губу. Ну ладно. Возможно, это сойдет за оправдание его поведения.

– Благо Стефан еще хоть немного разумен и посвящает нас в дела, – продолжил Михаил.

– А почему он так пялится на меня? Еще в пансионе заметила…

– Потому что ты все больше походишь на Риту. – Ника вскинула бровь, и Михаил добавил: – Он же любил ее когда-то.

Чего-о?

Ника вытаращилась на него. Когда ее распутная мать успела завести интрижку с Саквильским? Девушка тряхнула головой, морщась от отвращения.

– Кая пытается настроить его против нас, но пока не может, поэтому подливает масло в огонь среди народа. Сейчас Александр – герой, вернулся из лагеря, спас людей. Но, сама знаешь, слава недолговечна, и у Каи в рукаве козырь помощнее. Как бы она не ударила в самый неожиданный момент…

Ника задумчиво глядела на сигарету, которой едва коснулась, затем затушила ее о мраморную пепельницу. В этот момент она увидела Алекса. Парень ковылял от яблоневой аллеи, а рыжая медсестра поддерживала его за локоть. Она была красива, эта Севиль. Статная, породистая кошка, наверняка по ночам зализывает его до смерти, да еще и так смотрит на него… Простые медсестры так не смотрят. Если бы он знал, что Ника вернется, взял бы ее с собой? Она заморгала, прогоняя яростные слезы.

– Не искушай его, Николина, – неожиданно сказал Михаил. – Мне так жаль, что ты страдаешь, но сейчас других вариантов нет. Стефан уже лишился контроля над доброй частью terra, и, если Кая и Совет узнают, что у его сына к тебе чувства, особенно в свете слухов о…

– Да знаю я про слухи!

– Ну вот. Нам всем выгодно, чтобы Саквильские оставались у власти. Но у Каи так много козырей против них. Не давай ей еще один. Не искушай.

Обида была настолько сильной, что хотелось вопить. Ника до боли прикусила губу. Севиль и Алекс остановились друг напротив друга и, склонив головы, о чем-то переговаривались.

Ника всхлипнула и, вытерев нос, повернулась к Михаилу:

– Если на кону стоит так много, почему вы все боитесь, что он оступится? Он, конечно, тот еще придурок, но должен же соображать… Вот сегодня всем показал.

Михаил промолчал, и, если бы Ника так не злилась, она бы увидела ответ в его красноречивом взгляде.

– Кхе-кхе, – послышалось за спинами.

К ним вышел Агвид Берси с рюкзаком за плечами. Огромный, с густой шевелюрой, он застилал собой солнце и выглядел необычайно нелепо в декорациях этого готично-романтичного сада.

– Михаил, господин вас ждет: мол, до отъезда Саквильского надо еще какие-то вопросы обсудить.

Кравский кивнул и, улыбнувшись Нике, зашел в замок. Берси встал рядом с девушкой и, скрестив руки на груди, с напускной серьезностью уставился на Алекса и Севиль.

– Красивые черты, – сказал он. – Горячая она, эта малышка. Люблю рыжих, знаешь ли.

В другой раз Ника бы посмеялась вместе с ним, но сейчас едва не вскипела от злости. И в этот момент Алекс посмотрел в ее сторону. Открыл рот, будто хотел что-то сказать, но в последний момент передумал и, крепко зажмурившись, отвернулся. Севиль растерянно обернулась к Нике и присела в реверансе. Агвид Берси приложился к бутылке с водой. Ника несколько секунд смотрела на парочку, а затем выхватила бутылку из рук воина и со всей силы запустила в них.

– Эй, да тебе поспать надо, – фыркнул Берси, перегибаясь через перила веранды: бутылка с грохотом упала на землю и треснула, окропив ноги Алекса водой. Севиль испуганно вытаращилась на Нику, но Алекс даже бровью не повел.

И вдруг взгляд Ники зацепился за еще одну фигуру в саду. Она стояла в отдалении, в широкополой белой шляпе и круглых солнечных очках, в легком брючном костюме и обуви на низком ходу – наряд непривычный, но ошибиться было невозможно. Эту женщину Ника бы узнала в любом состоянии, днем и ночью, среди сотни черноволосых и утонченных… Рита Харт-Вуд.

– Да чтоб вас всех… – ошарашенно прошептала она, вытаращившись на мать. Женщина сняла очки и беззаботно махнула ей.

Алекс проследил за ее взглядом и тоже посмотрел на Риту. А Нике показалось, что весь сад начал стремительно плавиться от невыносимой июньской духоты.

– Это что, такой квест? – шептала она задыхаясь. – Добей наследницу, да? Поздравляю, эти двое поделили первое место! Расходимся, друзья! – Ника выставила руки вперед, указывая на Алекса и Риту, а затем повернулась к Берси и схватила за грудки. – Или это ты, а, Нукко? Снова залез в мою голову? – Агвид удивленно выпучил глаза. Дом, милый дом, сука.

Колени затряслись, и слезы брызнули из глаз. Давно Ника не чувствовала себя настолько преданной.

Стамерфильд говорил: «Люди и маги равны! У нас нет зримой силы – силы, способной творить чудеса, но есть сила духа, воля, физическая мощь и право жить свободно, не боясь, не преклоняясь!» И Харута, согласно кивая, пожимала руки простакам, обещала мир, демонстрировала магию, словно не понимая, как роняет свое достоинство попытками доказать, что не опасна, что ее чувства, мысли и желания схожи с простаковыми. Она превращалась в их служанку! Саквий негодовал.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 10. Наследник, дарованный небесами

Terra caelum, дворец Саквильских.

Июнь 2019 года

Всю дорогу домой Алекс пытался уснуть, забыться и даже дергал сломанную руку, чтобы переключиться на боль, лишь бы не думать о последних часах. Как глупо все получилось. Глупо и трусливо. И как же ее угораздило вернуться именно в день их приезда? Алекс рассчитывал выведать у Михаила, когда Ника собирается в замок, чтобы самому подготовиться. Придумать, как встретиться с ней втайне ото всех, объяснить, что происходило с ним, узнать, что стало с ней, и вместе, как и раньше, решить, как им дальше жить.

Но все пошло не по плану. Он растерялся, задохнулся от волнения и замер как истукан, чувствуя, как тварь внутри медленно начинает забирать контроль над разумом – впрочем, как и всегда в присутствии Ники. Алекс испугался, что изменения на его лице заметит отец, и поспешил спрятаться, а когда снова посмотрел на нее, понял, что за секунды все разрушил. Сколько разочарования было в ее глазах! И ни глупая футболка, ни колючки-слова не смогли замаскировать ее чувства.

Алекс тяжело выдохнул и бросил беглый взгляд на Севиль: девушка сидела рядом с ним на заднем сиденье автомобиля и отстраненно глядела в окно. Господи, у него даже не хватило мозгов дать Нике понять, что Севиль здесь ради нее, а не ради него.

Неужели так все и должно было случиться? Он тысячу раз представлял их встречу, но и подумать не мог, что окажется в положении, где даже смотреть на нее опасно. Где она пропадала целых полгода? Как ее приняла terra? Что с ней сделали ведьмы и вампиры? А тут еще и Рита Харт-Вуд вернулась (и как Николас это допустил?!). Ника, наверное, с ума сходит. Хотя, может, и хорошо. По крайней мере, теперь у нее есть заботы поважнее, чем злиться из-за его тупого поведения. А ему самому, возможно, стоит поддаться идеологии Каи Светуч и полностью отгородиться от terra ignis. Пусть отец и дальше водит шашни со Стамерфильдом, а Алексу не помешало бы заняться другими делами.

Глупости.

Автомобиль заехал на территорию Небесного дворца, когда начало смеркаться, и Алекс поморщился. Этот дом давно не приносил ему радости, а в свете всех трансформаций, которые происходили с ним, даже вызывал отвращение. Величественный, белоснежный, с голубовато-серыми башнями-шпилями, колоннадами и лепниной, журчащими фонтанами и неестественно яркими, сочными соцветиями глицинии, оплетшей колонны первого этажа. Сорвать бы их – да мама не позволит, это ее любимая часть сада.

Машина остановилась, и Алекс зажмурился, растирая переносицу. Отец какое-то время сверлил его взглядом – и смотреть не надо, чувствовалось, – а потом молча вышел на улицу. Севиль помогла Алексу выбраться следом. Не успел автомобиль скрыться за воротами, как к Стефану подбежал один из стражников и зашептал:

– Ваше Величество, здесь Кая Светуч.

Алекс почувствовал, как на его локте сжались пальцы Севиль.

– Спасибо, Ос, ценю вашу преданность, – улыбнулся Стефан, похлопав стражника по плечу. Мужчина откланялся и поспешил вернуться к парадному входу. Саквильский обернулся к сыну: – Сотри страдание со своего лица, да поживее – она явно хочет тебя видеть.

Стефан кивнул Севиль и, взбежав по лестнице, скрылся в здании. Алекс набрал воздух в щеки и с шумом выдохнул.

– Не надо меня провожать, я сама сегодня, – прошептала Севиль.

– Как хочешь, – отстраненно ответил Алекс. Колкость отца задела его: раньше он такого не позволял в присутствии посторонних. Алекс заставил себя посмотреть на Севиль: – Ну что, ты наконец увидела ее. Понимаешь, что будет сложно?

– Просто скажи принцессе о том, кто я. Уверена, она поймет… – в шепоте Севиль послышалась мольба. – Саша, я не могу сама к ней прийти. А ты обещал. Обещал же?

– Обещал, – эхом повторил он. – Ты просто не понимаешь, о чем просишь.

Севиль снисходительно улыбнулась, взяла его за руку и прижала к себе:

– Почему же ты никак не поймешь, что тебе уже позволено повзрослеть и взять свою жизнь в свои же руки? И тогда многое станет проще.

Алекс скептически выгнул бровь. После того неуместного поцелуя перед нападением тараначи Севиль отбросила романтический настрой, и, кажется, они даже подружились по-настоящему. По крайней мере, за разговорами с ней Алекс проводил много времени и, наверное, в какой-то момент все же заигрался: спроецировал на нее образ сестры, а не следовало. Теперь Севиль считает, что ей все позволено.

– Я вообще-то будущий оклус.

Девушка выпустила его руку и вздохнула:

– В этом я сильно сомневаюсь.

– Что?

Но Севиль оглянулась, не успев ответить: к ним приближалась Кая Светуч. Уверенная и спокойная, в строгом сером костюме, женщина гордо спускалась по ступеням, вперив в парня цепкий взгляд бледных глаз.

– Ваше Высочество, – она склонила голову.

Алекс нехотя кивнул в ответ. Как и Ника, он еще не заслужил такого обращения, потому что из-за времени, потраченного на сделку с Долоховым, так и не прошел церемонию титулования, но Кая игнорировала формальности. Отчего-то ей было важно каждый раз напоминать Алексу, кто он и в чем заключается его долг.

– Милочка, вы позволите забрать у вас наследника? – Кая холодно взглянула на Севиль.

Девушка с улыбкой кивнула, присела в реверансе и поспешила во дворец. Кая жестом указала Алексу на дорожку, ведущую к рябиновой аллее.

– Не буду утомлять вас долгими прогулками, хотя ваша прекрасная целительница не раз повторяла, что нужно заставлять вас ходить, – Кая сцепила руки за спиной. – Говорят, в terra ignis вы повидались с наследницей. Это так?

Алекс не сдержал смешок:

– Почему все считают эту встречу грандиозным событием?

– Кто это «все»?

– Вы и ваши доносчики, госпожа Светуч. Я и до спальни добраться не успел после дороги, а вы уже с допросом.

Кая вскинула брови и криво улыбнулась. Лицо Алекса, наоборот, посуровело.

– Это всего лишь удивительное совпадение: ваш приезд и возвращение юной принцессы. Но мне больше хочется понять, как настроена эта девушка, примет ли она официальный титул или опять сбежит?

– Мне и самому это интересно, – деловито отметил Алекс. – Но мы с Николиной не так хорошо знакомы, чтобы с порога откровенничать о подобных вещах. Судя по тому, что я увидел, принцесса очень коммуникабельна, и вы можете отправить ей свои вопросы письменно. Уверен, она непременно ответит на них.

Кая Светуч с сомнением хмыкнула, но воздержалась от комментариев. Алекс начинал злиться. Он врал о Нике всем, кому только можно, и предпочел бы вообще не говорить о ней, и уж тем более не обсуждать с этой женщиной. А Кая ведь не зря спрашивала. Наверняка она одна из немногих, кто не воспринял Севиль за его увлечение, и какая-нибудь птичка нашептала ей о том, что будущие правители земель в прошлом году были очень близки. Пусть так, все равно доказательств нет.

Кая остановилась и внимательно посмотрела на Алекса:

– Надеюсь, вы поделитесь со мной ее планами, прежде чем земли узнают об этом.

– Безусловно. Если только она известит меня о своих планах, прежде чем земли узнают об этом из первых уст.

Кая коротко улыбнулась, затем вытащила из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо газетный лист и протянула ему.

– Позвольте дружеский совет. Вы сейчас герой, мой юный господин. Сохраняйте этот статус как можно дольше.

С этими словами женщина откланялась и покинула аллею. Алекс опустился на лавочку между двух тоненьких рябин и развернул лист. Это была статья некоего Э. Юсбис о том, что случилось в военном лагере почти месяц назад, выпущенная под громким приторным заголовком: «Наследник, дарованный небесами». Алекс скомкал вырезку и запустил в мусорное ведро.

Terra ignis, замок Стамерфильда

Ника не знала, сколько времени провела под ледяным душем: стояла с каменным лицом и смотрела в одну точку. Не чувствовала ни холода, ни жара – только надеялась, что вода смоет этот день. Или смоет ее саму из этого дня ли, из мира ли – неважно.

Миккая была права: физическая боль – это такая ерунда по сравнению с болью, которую приносит память. Прошлое нужно переживать и отпускать, а не забывать, пусть даже и не по своей воле. Этот урок Ника никогда не забудет и больше не позволит душе айтана лишать ее памяти. Больно, не больно – ничего, справится. Как-то же дожила она до своих лет…

Ника зажмурилась и подставила лицо воде. Сколько раз за последние полгода она мысленно стояла на краю пропасти, готовая вот-вот впасть в забытье от отчаяния, боли и осознания сделанного? Как боролась с душой Джей Фо за свою память, кропотливо, шаг за шагом отделяя свое прошлое от прошлого волчицы, которое та так стремилась ей показать? Невольно снова и снова «пересматривала» самые болезненные моменты детства: как убила того мужчину в восемь, как день за днем сидела в балетном классе в ожидании Риты, а та ни разу так и не пришла, как мать взяла булыжник… И так далее. И так далее. И так далее.

Было сложно. Слишком сложно, черт возьми, но она справилась и вернулась, всерьез готовая к новой жизни. И теперь просто недоумевала, как один день мог снова отбросить ее назад. День, в котором случились Алекс и Рита – два человека, плотно обосновавшиеся в ее жизни. Два разочарования. И оба в один чертов день.

С Алексом они ужасно расстались, но, справившись с оцепенением, Ника тогда поразмыслила и решила, что все даже к лучшему. Была уверена, что случившееся стало последней каплей в бездействии. И что Алекс так же, как и она, не сможет больше жить как прежде, будет с ума сходить, ощущая эти фантомные клыки во рту и непрекращающееся першение в горле от инородного рычания и крови. Ника жутко скучала, каждый день думала о нем, уверенная, что, как только соберет себя воедино, сможет отыскать его и начать все сначала. Мысли о том, что Алекс где-то далеко тоже ищет решение проблемы, питали ее и помогали пережить новый день. Ника всегда ощущала его поддержку – даже на таком расстоянии, даже не зная, где он и с кем. Ни секунды не сомневалась в этом. Алекс хранил их тайну и был для нее единственным, кто мог понять. Он был тем, для кого расстояние не имело значения. Должен был быть… Но неужели она все это просто придумала?

Ника выключила воду и, обняв себя за плечи, изо всех сил зажмурилась. Хотела плакать, но слез, как назло, не было. Пальцы нащупали шрамы. Их стало еще больше – на спине и пояснице пустого места не осталось, вот такое следствие отвоеванной памяти. Некоторые раны заживали быстро и бесследно исчезали, но большинство навечно въелось в кожу – как бесконечное напоминание о том, какая она уродливая и поломанная.

Ника глубоко вздохнула, вышла из душевой кабинки и накинула халат, бросив мимолетный взгляд в зеркало: глаза ясные, синие, без малейшего намека на присутствие Джей Фо. Они поладили, хоть и не сразу, и волчица больше не решала за нее. Если бы Ника захотела, она бы смогла закрыться снова, но ей больше не хотелось бежать. Слишком высока цена за утраченные воспоминания, несмотря на невероятно сильное искушение ничего не чувствовать. Да и Ника теперь знала другое: боль никуда не уйдет, но с ней можно жить. Пусть и не сразу.

Она распахнула дверь в спальню и застыла на месте: на кровати сидели ее родители. Николас скрестил руки на груди и задумчиво глядел в пол. Рита же, наоборот, всем своим видом давала понять, что ей совершенно неинтересно происходящее: закинула ногу на ногу и, вытянув губы в трубочку, придирчиво оглядывала светлое убранство комнаты. Завидев Нику, оба встрепенулись.

– Ну и что ты приперлась? – девушка опустилась в кресло. Думала, что, увидев Риту в следующий раз, сорвется на крик, ругань или вовсе вцепится в волосы, но сил совсем не осталось.

– Можно и уважение проявить, – Рита картинно закатила глаза. – Я же твоя мать.

Ника тихо выругалась и устало посмотрела на отца.

– Девушка по имени Ада ее преследовала, – сухо сказал Николас, и Ника вытаращилась, вмиг позабыв об усталости. Отец развел ладони в стороны. – Что хотела – непонятно, но ошивалась у ее дома каждый день. Мы решили, что лучше перестраховаться. Иначе я бы ее и на порог не пустил.

– Николас! – прошипела Рита.

– Давай без вот этих твоих замашек, дорогая. Лучше расскажи Нике, как все было.

Рита едва заметно закатила глаза и скрестила руки на груди. От кокетства и обиды на лице не осталось и следа. Ника отвела взгляд.

– Я и не знала, кто она и как ее зовут, – пожала плечами Рита и принялась прохаживаться по комнате. – Просто заметила, что какая-то девица таскается за мной повсюду и иногда под окнами караулит. И однажды я подошла к ней. Она мне представилась: «Ада». Сказала, что знает тебя, и начала расспрашивать. Глупые вопросы задавала. Я ей пыталась объяснить, что мы с тобой не дружим и что я понятия не имею, где ты. Она все спрашивала, юлила, – Рита состроила гримасу, – я и сообщила Николасу.

– Она безликая, – обратилась Ника к отцу. – Притворялась моей давней знакомой, переломала мне кости, а потом… а в конце года… – Ника запнулась. Черт. Про Алекса они не знают и, пожалуй, пока не должны знать. – Она общается с Долоховым.

– Я знаю. Поэтому и принял решение оставить Риту здесь.

– Да уж, ты не думай, что я тут по доброй воле, – фыркнула женщина и с размаху упала на кровать.

Ника и бровью не повела:

– Она хотела узнать, как меня найти, и все?

– Ну, не только. Спрашивала про какую-то семейную реликвию. Мол, ты в школе часто хвасталась неким фолиантом… О чем это она?

Ника пожала плечами. Книга Гидеона Рафуса. Теперь и Ада Блодвинг разнюхивает про нее. Но зачем задавать вопросы Рите? Уж безликая должна знать, кто владеет книгой по праву.

– Спасибо, теперь иди, – велел Николас.

Рита показательно откланялась и, виляя бедрами, прошла к выходу из спальни, но, едва она коснулась ручки, Ника окликнула ее:

– Что за зелье ты мне на лицо мазала?

Рита обернулась – вроде бы сразу, но Ника заметила секундное замешательство. Мать приторно улыбнулась:

– Ведьмовская метка, чтобы тебя никто не нашел. – Рита выразительно взглянула на Николаса. – Лидия дала. Но я, видимо, зря старалась, да, Никки, любимый?

Она ушла, громко хлопнув дверью. Ника вопросительно посмотрела на отца.

– Когда вас с Александром вернули домой, мы приняли решение оставить твое возвращение в тайне от жителей. Боялись, что случившееся может повториться. И когда Рита пожелала уехать, я решил, что лучшего места спрятать тебя, чем мир за завесой, быть не может.

– Понятно, – сухо кивнула Ника. Возможно, любой другой ребенок обрадовался бы этому объяснению: мол, посмотрите, мой отец так переживает за мою жизнь, что решил отказаться от меня, лишь бы я была цела. Но наслушавшись обрывочных фактов о Харуте, происхождении Полосы, о тумане, который постепенно уничтожает земли, о повернутости ведьм на всяких пророчествах и предназначениях и совместив все это со своим наследием, Ника невольно приходила к выводу, что в тепле и безопасности ее держали не от большой любви, а от незнания, что с ней делать дальше, чтобы – не дай бог – ничего не испортить, пока все разбираются, зачем им наследница Харуты, одержимая какой-то чертовщиной.

В памяти невольно всплыла ночная стычка с Адой Блодвинг в пансионе. Безликая сказала тогда, что Нике лучше умереть (ладно, сдохнуть, но это лирика), потому что то, что ей уготовано, куда хуже смерти.

«Даже твой отец относится к тебе как к мясу. Ты просто инвестиция…»

Инвестиция в светлое будущее земель.

Господи, Харт-Вуд, с каких пор ты веришь всяким безликим? Вытащи мозги из задницы.

– Как только мы поймем, что опасности нет, она отправится обратно. Здесь мы ее даже видеть не будем, – ворвался в ее мысли голос Николаса. – Мои люди дежурят в Лондоне, но за месяц безликая так и не объявилась.

– Как будто она хотела воссоединить семейку, – Ника откинулась в кресле и закрыла глаза. – Какой-то нескончаемый кошмар. Слушай, насчет вампиров… Они не нападают на людей.

– Я знаю, не думай об этом.

– Ну да, конечно. Нет проблем, – пробормотала Ника. В разгар лета, в теплом махровом халате ей вдруг стало холодно. И она внезапно вспомнила, как Нукко обнял ее – вроде бы совсем недавно, после особенно тяжелого воспоминания. Обнял так по-отечески, и было тепло и спокойно. Ника будто почувствовала его руки на своих плечах и, вздрогнув, резко распахнула глаза: Николас сидел в своем кресле, уперев локти в колени, и молча смотрел на нее.

– Слушай, мне есть что рассказать, но дай время, – прошептала она.

– Конечно, – Николас внезапно потянулся и коснулся ее руки, едва ощутимо, кончиками пальцев, будто проверял, не обожжется ли. – Скажи, когда будешь готова. – Он немного помолчал и добавил: – Мы поняли, как можно исправить твой статус в генеалогическом древе. Тебе нужно принять титул.

Николас уже переступил порог, когда внезапно остановился и сказал:

– Я не собирался настаивать, но прошу тебя подумать о принятии титула. Никто не требует от тебя погружаться в дела terra, но титул даст тебе защиту. В свете случившегося с Ритой и раз ты здесь, это не будет лишним.

Сердце предательски застучало, обожгло изнутри глупой надеждой и предвкушением тепла. Почему он так говорит? Это просто расчет? Или, быть может, он действительно беспокоится за нее?

– Да. Хорошо. Я подумаю, – кивнула она, и губы растянулись в одобрительной улыбке. – В смысле…

Вот черт. Замолчи.

«Инвестиция-инвестиция-инвестиция», – барабанил в голове едкий голос Блодвинг.

Я хочу что-то значить. Я могу что-то значить.

И ничего не теряю.

– В смысле, я готова.

Шаг за шагом, слово за слово, Саквий стал подбираться к Факсаю, отравлять по капле его чистые помыслы, убеждать в предательстве сестры ради желания угодить Стамерфильду в захвате власти. «Ты думал, отважный воин станет твоим голосом, а он лишил тебя его. И отнял нашу сестру», – говорил он.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 11. Что же это за пророчество такое?

Terra ignis, замок Стамерфильда

Если подумать, то все началось с книги – той самой книги, за которой отправилась Ника по наставлению бабушки Лидии. В тот день она обнаружила кладбище с собственной могилой, а еще нашла умирающего одноклассника. Начало конца. Только книга была совершенно непонятна ей – изъеденная временем, но абсолютно пустая внутри. Лидия уверяла, что это реликвия династии Стамерфильдов, некое мощное оружие, за которым многие охотятся. Но бабушка не потрудилась объяснить, в чем ее сила, а Ника, честно пролистав страницы несколько раз, бросила ее на дно чемодана и забыла, раз от нее нет никакой видимой пользы.

Но в Морабате, пережив первые дни слепоты, привыкнув к регулярным вспышкам воспоминаний и вновь обретя способность воспринимать звуки вне своей головы, Ника завела речь о книге с Миккаей, и ведьма, к удивлению, поведала, что ее создал Гидеон Рафус – некий тысячелетний маг, заставший смерть Харуты и приход Стамерфильда к власти. Он был простым конюхом, но по необъяснимым причинам после смерти ведьмы превратился в бессмертное существо; и каким-то неведомым образом невидимые тексты, заключенные на страницах книги, были связаны с его воспоминаниями.

– Поговаривают, эта штука хранит все, что когда-либо видел Гидеон.

– А сама-то ты его видела?

Как и Полоса Туманов, Гидеон Рафус был для нее все еще сказкой, которую рассказывали детям на ночь, чтобы чему-то научить или преподать урок. Может, и глупо так думать, коротая дни в ведьмовском лесу и неоднократно сталкиваясь с магией, но Ника ничего не могла поделать со своим скепсисом: существование магии не равно существованию всего, о чем ей тут рассказывают, и пока она своими глазами не увидит, до конца не поверит.

– Нет. Да и никто не видел. Тамар говорила, что дочка ее подруги роман с ним крутила, но в это я слабо верю.

– А в то, что в этой книге есть невидимый текст, значит, веришь сильно? – язвила Ника. – Лидия сказала, что эта рухлядь теперь принадлежит мне, типа по праву наследия.

– По праву избрания, – поправила Миккая.

– Чего?

Ведьма раздраженно вздохнула, и Ника в тысячный раз пожалела, что не видит ее лица.

– Да, Николина, я верю, что в этой книге есть текст. Просто, возможно, ты еще не готова его увидеть. Вероятно, книга сама решит с тобой заговорить, когда настанет время.

И на этом щедрость Миккаи на информацию закончилась.

Спустя пару дней после возвращения Ники в terra из Алтавра вернулась и сама Лидия. При виде внучки лицо ее просветлело, но тут же снова стало нейтральным, уголки губ собрались в сдержанную улыбку, и она осторожно обняла девушку. Обнять в ответ Ника не смогла. Даже руку вскинула, хотела прикоснуться к спине, но так и не решилась. Лидия, надо отдать ей должное, не давила и реагировала на поведение Ники как на само собой разумеющееся. Разлила чай, наполнила вазочки сладостями и достала из буфета банку с джемом, поставила на стол, а потом вдруг опомнилась и виновато улыбнулась:

– Ты же терпеть его не можешь, да?

– Что?

– Варенье из лимонов.

– Я… я не знаю, – растерялась Ника. Ее няня, напротив, утверждала, что Ника все детство его обожала. – Дорис говорила…

– Эстелла, мать Александра, очень параноидальная личность. Такая мамаша-наседка. – Лидия поднесла чашку к губам и подула, а Ника застыла с открытым ртом. – Те четыре года, что вы с мальчиком провели вместе, она была одержима его иммунитетом. Втихаря выяснила у какой-то ведьмы… Ведьмы! Нет, ты представляешь, насколько она была плоха? Если бы Стефан узнал, что она к ведьме обратилась, его бы инфаркт хватил… Но Эстелла выяснила рецепт какой-то настойки. Александр дрянь эту пить отказывался, и она подмешивала ее в лимонное варенье, потому что лимоны хорошо забивали вкус. Но Александр и варенье не ел, на цитрусовые у него была аллергия, но вы с ним никому не рассказали, чтобы Эстелла еще чего не придумала взамен лимонов. И ты просто уминала варенье за него.

– Что? – выдохнула Ника. И по застывшей улыбке Лидии поняла, как глупо выглядит. – В смысле, нам же было где-то по четыре года.

– Вы были очень смышлеными мелкими хулиганами. Но я вас рассекретила.

Ника сделала глоток чая. Самое раннее детство она вспомнила отрывками и отчего-то не стремилась узнать больше. Возможно, потому, что ей было достаточно просто знать, что они с Алексом были друзьями. Лучшими друзьями. Два звереныша, спасавшие и оберегавшие друг друга, любившие друг друга настолько сильно, что научились каким-то образом контролировать свою одержимость. И что, возможно, если бы их не разлучили тогда, они бы так и не разучились это делать.

В уголках глаз защипало, и Ника заморгала.

– Значит… кхм… значит, это благодаря зельям Эстеллы я стала Росомахой[6]? – девушка провела подушечкой указательного пальца по лезвию ножа. Лидия уставилась на порез, поджав губы. Значит, и об этом она знала… Ника ухмыльнулась, растерев каплю крови между пальцами. От пореза не осталось и следа.

– Нет… Конечно нет. Не из-за этого.

Ника сверлила лицо бабушки пристальным взглядом. Уж теперь-то она знала, из-за чего и раны ее заживают со скоростью света, и шрамы остаются на теле. И что маниакальность Эстеллы здесь ни при чем – просто совпадение, а истина в том, что сказал Нукко: для волчицы Ника всего лишь сосуд и в интересах айтана сохранить его в целости. И хоть они с Лидией были семьей лишь номинально, возможно, в угоду былым заслугам ей стоило узнать настоящую причину. Да и Николасу стоило, что уж. Но Ника решила пока придержать правду и сначала удовлетворить свое любопытство, получив ответы на интересующие ее вопросы.

Она положила на стол книгу, обернутую старой футболкой.

– Миккая рассказала мне, что это такое. Но я хочу понять, что мне с ней делать.

Лидия поставила чашку с чаем на стол и, сцепив пальцы в замок, уставилась на книгу. Жидкий солнечный свет играл с украшениями на ее запястьях, бликовал, и Ника щурилась, но терпеливо ждала ответ.

– Значит, ты тоже ничего в ней не увидела?

Ника покачала головой.

– Значит… – Лидия на мгновение прикрыла глаза. – Значит, просто спрятать и забыть.

Ника разочарованно вздохнула, откинувшись на спинку стула.

– Давай без этой херни. Книга вдруг понадобилась одной безликой, которая весь школьный год нещадно трахала мне мозги. С чего бы? Что там за история такая, раз ей надо?

– Ты точно ничего не видела? Совсем ничего?

– Не видела. Страницы пустые, сколько ни смотри, – для убедительности Ника открыла фолиант и небрежно пролистала.

Лидия нахмурилась, отчего морщины на ее лице стали такими яркими, что Ника впервые задумалась, сколько ей лет. Выглядела не лучше Миккаи, когда та не пряталась за магией…

– Я тоже не видела, вот в чем проблема. Точнее, видела, но лишь малую часть. Иногда она светилась и просто открывалась, на страницах появлялись тексты, но в них не содержалось ничего особенного – обычные факты про то, кем была Харута, как звали сына Стамерфильда. Ерунда, на самом деле. Но… – Лидия запнулась и наконец взглянула на Нику. Девушка затаила дыхание. – Это лишь домыслы, понимаешь. Но… Ведьмы-долгожительницы, в том числе и Миккая, уверены, что Гидеон спрятал в книге пророчество о наследнице Харуты.

– Обо мне?

– Вероятно. Ты же последняя.

– Есть еще Рита.

Губы Лидии едва заметно скривились.

– О наследнице, в чьих жилах течет кровь и Стамерфильда, и Харуты. Ты такая первая за тысячу лет. И ведьмы считают, что пророчество о тебе. И что только ты сможешь его увидеть.

– Но я ничего не вижу. Почему?

– Я не знаю, – обреченно выдохнула Лидия. – Честное слово, не знаю.

Ника нервно перебирала страницы книги, подавляя злость внутри. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Как же ей надоело слушать эти «не знаю»! Если бы слова вызывали аллергию, она бы уже давно умерла от чесотки.

– А Рита заглядывала в книгу?

– Нет уж, – оживилась Лидия и даже улыбнулась. – Книга никогда не принадлежала Рите, ведь они с Николасом так и не поженились.

Брови Ники поползли вверх.

– Я что, результат любви по залету?

– Нет, что ты. Они оба хотели тебя. Очень сильно! Особенно после первой неудачной…

– Чего?!

Лидия быстро взяла себя в руки, но от Ники не укрылось мимолетное выражение ужаса на ее лице. Бабушка проговорилась. Так-так-так.

– У Риты уже был ребенок? Или выкидыш? – Ника вперилась взглядом в бабушку, наставив на нее палец. – Говори правду, женщина.

Она даже улыбнулась, чтобы разрядить обстановку, но взгляд не отвела, потому что отлично знала, как на людей действует этот странный, магический синий цвет ее глаз.

– Подловила меня, – сдалась Лидия и вымученно улыбнулась. – Был ребенок, да. Умер.

– Выкидыш? – предприняла еще одну попытку Ника. Отчего-то ей очень хотелось, чтобы был именно выкидыш. Чтобы не было никакого другого живого существа, рожденного этой женщиной.

– Нет, Ника, не выкидыш. Мальчик родился живым. И умер спустя пару дней.

– Мальчик, – эхом откликнулась она. У нее был брат. А у ее отца – настоящий наследник. Новость прибила ее к стулу, и Ника против воли начала воображать, как бы он выглядел. Такой же статный, как Николас, с густыми каштановыми волосами и глазами Риты. Непременно с ее глазами. И его бы никто не отослал из terra. Точно не отослал. И не назвал бы мертвым…

Они немного посидели за столом, в молчании допили чай, а потом Лидия объявила, что Николас и Михаил ждут их в кабинете.

– Откладывать с титулованием нет смысла, – твердо заявил Николас, как только Лидия и Ника переступили порог кабинета. Выглядел он таким воодушевленным, словно сорвал джекпот. – Мы можем провести церемонию в августе, в день твоего рождения.

– Мне все равно, – пожала плечами Ника, с ногами забираясь в кресло. Подумаешь. Праздновать она не хотела – так чего хорошему дню пропадать…

Михаил улыбнулся.

– Только вот загвоздка… – продолжил Николас и задумчиво почесал затылок. – Я был обязан уведомить об этом Стефана и его Совет, а госпожа Светуч предложила объединить церемонию.

– Втроем? С Мари?

– Нет. Мария приняла титул еще до отъезда в Англию. Поэтому только вы с Александром.

– Вы умом тронулись? – вырвалось против воли.

– Псевдомир и полный контроль над ситуацией, – закатил глаза Михаил. Ника презрительно хмыкнула. Вот же попала! – Ваше Высочество, это только начало. Но мы думали, вы отдавали себе отчет о последствиях, выбирая титул.

– Для вашего сарказма, Михаил, вообще не время. – Ника не могла объяснить, но ее обуяла такая злость, что очень хотелось что-нибудь разбить.

– Тебе придется справиться со своими эмоциями, – Лидия взяла внучку за руку и вымученно улыбнулась. – Это лишь церемония титулования, ничего больше. Но тебе необходимо сдерживать свои чувства.

Ника нахмурилась и наградила всех по очереди недоумевающим взглядом. А потом до нее дошло…

– Так, родственники, кажется, пора вам кое-что рассказать. – Она поднялась на ноги и хлопнула в ладоши. – Устраивайтесь поудобнее. И я надеюсь, в конце моего рассказа вы поймете масштабы трагедии. И что никакая романтическая хрень не имеет к этому отношения.

Ника театрально прокашлялась и начала говорить. Она рассказала им обо всем, что случилось в пансионе «Форест Холл» с момента ее приезда: о том, как нашла список «смертников», о том, как узнала о причастности Алекса к этому, об упоминании Джей Фо в книге сказок и о знакомстве с именем Гидеона Рафуса. Рассказала о теории профессора Самартина о двойственных душах и о проделках безликой Ады Блодвинг, несколько месяцев выдававшей себя за погибшую Дженни Тейлор. Наконец, Ника поведала о шрамах, которые душа волчицы оставляет на ее теле. Конечно, она умолчала об интимной стороне их с Алексом отношений, но была уверена, что ее внимательные, ошарашенные слушатели прекрасно читали между строк. Также Ника затронула ту часть истории из жизни с ведьмами, когда узнала об айтанах, что Джей Фо – волчица и айтан – вместе с другим животным, вероятно подарившим вторую душу Алексу, убила кого-то (Ника не стала говорить, что жертвой был второй брат Харуты, Факсай) много сотен лет назад, и с тех пор они не могут найти покой по вине необъяснимого проклятия.

– Я вернулась, потому что выяснила, кто такая Джей Фо, – заключила Ника, прохаживаясь вдоль окна. К концу рассказа напускное веселье исчезло, и она погрустнела, внезапно осознав, что совершенно не представляет, что делать со всей этой правдой. – Айтан живет во мне, и избавиться от него можно, лишь разрушив проклятие. Но что это за проклятие, кто его вызвал и почему, никому не известно, даже Миккае и Нукко, хотя я предполагаю, что проклятие наложил тот человек, которого айтаны убили тысячу лет назад. А теперь души этих айтанов почему-то попали в наши с Алексом тела, и его айтан хочет меня убить. Маркел… он… он просто единственный, кто понимает, с чем мне приходится жить. Мы связаны гораздо большим, чем все эти ваши придумки о любви. И если Алекс не такой кретин, каким пытался казаться на недавней встрече, мы еще сможем поладить. Вот и все.

Ника обвела взглядом слушателей: Николас, Михаил и Лидия сидели на диване, сложив руки на коленях, и, словно маленькие дети, узнавшие о существовании магии, во все глаза смотрели на нее. В любой другой раз Ника бы улыбнулась или даже рассмеялась, потому что не каждый день чужаку удается по-настоящему впечатлить коренных жителей terra, особенно если один из них правитель, а вторая с пеленок якшается с ведьмами, но Ника не улыбнулась. Она просто выдохлась и последние силы направила на то, чтобы не начать анализировать сказанное. Кажется, только сейчас до нее стал доходить истинный масштаб трагедии вкупе с собственными бессилием и одиночеством.

Первым заговорил Михаил:

– Кая Светуч явно хочет проверить вас, ибо слухи ходят неспроста. Я не заметил, чтобы Александр как-то менялся или злился рядом с тобой в свой приезд.

– Хорошо, что не заметили, – глухо откликнулась Ника, прислоняясь спиной к стене. Николас хмуро смотрел на нее, и девушка опустила взгляд. – Но он изменился.

В этом вся проблема. Он до сих пор меняется, а не должен!

Внутренний голос вопил от злости и отчаяния, но Ника прикусила язык.

– Уверен, Александр понимает все риски, – подала голос Лидия. – Ох, девочка моя, если бы я знала…

Ника мотнула головой. Как будто ты не знала… Как будто не видела, что со мной что-то не так!

– Нет никакой драмы, – тихо сказала она. – Если Кая Светуч хочет представление, она его получит. С меня не убудет.

Ника взглянула на отца, и некоторое время они молча изучали друг друга – так, словно впервые увидели по-настоящему. Она мысленно благодарила его за молчание и вместе с тем где-то глубоко внутри молила, чтобы он хоть что-то сказал. Сказал, что понимает. Что ему жаль. Но Николас просто кивнул.

– Надо бы над твоим внешним видом поработать, раз ты хочешь покорить все миры. – Лидия встала. – У Давида Дофина жена как раз по этой части, думаю, ей можно доверить твою тайну.

Ника пожала плечами. Делайте что хотите.

Проходя мимо, Лидия замешкалась: может, хотела коснуться, обнять или, чего доброго, поцеловать в щеку, но в последний момент передумала и, одарив внучку улыбкой, покинула кабинет. Михаил тоже не стал задерживаться. Как только Ника и Николас остались одни, ее отец тяжело вздохнул и провел рукой по волосам.

– Я много ошибок совершил, Николина, – сдавленно начал он.

– Не надо…

– Я не знаю, что делать. – Николас поднялся и медленно подошел к ней. Ника часто заморгала, смотря куда угодно, лишь бы не на него. – Во всем, что касается тебя, я не знаю, что делать, но…

Николас потянулся к ней. Слезы побежали по щекам, и Ника истерично замотала головой. Хотела убежать, но вместо этого лишь сильнее вжималась в стену.

– Я с тобой. Ты должна это знать. И может, когда-нибудь даже поверить в это. Но я сейчас с тобой.

Его рука застыла в воздухе, в сантиметре от ее щеки, а потом упала вниз, кончиками пальцев чиркнув по коже. Ника уловила запах табака, всхлипнула и яростно утерла нос.

– Он правда умер? – прошептала она, не смея взглянуть на отца. – Тот ребенок. Ее первенец?

Казалось, он молчал целую вечность. Ника смотрела на носки его отполированных ботинок и все ждала, когда они исчезнут из ее поля зрения.

– Умер, – холодно ответил Николас. – У нее всё умирает. Извини меня.

И вышел из кабинета.

Как холодно.

Лидия и Михаил замерли в коридоре перед закрытой дверью кабинета.

– Ты не спросил ее о Полосе. Удивлена, – в голосе Лидии сквозила насмешка. Михаил презрительно скривился. – Она всего лишь маленькая девочка. Запутавшаяся, подозрительная и никому не доверяющая девочка. И ты не имеешь права на нее давить.

– Я же не спросил, сама сказала.

– Вопрос времени. Но ты не имеешь права давить на нее. Обещай мне, что никогда не будешь давить на нее хотя бы потому, что мы не знаем, как…

– Да-да, мы не знаем, как вытащить мою дочь из этой Полосы, – нетерпеливо выплюнул Михаил и устало потер глаза. – Скажи, Лидия, как мне жить с этой надеждой? Видеть ее рядом, знать, что именно она способна вернуть мне мою дочь, мою жену, и ничего не делать? Скажи как? Мы всё сделали, чтобы найти Риту, свести ее с Николасом и наконец явить землям единственное существо, которое избавит нас от Полосы. Сделать столько, чтобы… чтобы теперь не делать ничего. Я устал ждать. Так устал…

– Дай ей время. Если сейчас ты расскажешь Николине обо всем, мы навсегда ее потеряем, – Лидия примирительно коснулась плеча Михаила. – Разве не видишь? Она привыкла выживать и будет так делать до тех пор, пока сама не поверит, что избавление от Полосы стоит ее жизни. Но это должно быть ее решение, только ее.

Михаил со вздохом кивнул и накрыл ее пальцы своими.

– И что ты сделаешь, когда она будет готова?

– Позволю ей увидеть пророчество целиком. Смерти я давно не боюсь.

Жена главнокомандующего Алой Розы, на первый взгляд, была его противоположностью. Софи Дофин отличали платиновое каре и яркий макияж, а одевалась она в провокационные платья в бельевом стиле с неприлично глубокими разрезами на бедрах, байкерские куртки и грубые ботинки на высоких каблуках. Ее хрупкие запястья украшала россыпь мелких тату со словами на рибелите, в ушах блестели металлические серьги-гвоздики, а в глазах сверкали линзы, цвет которых она меняла чуть ли не каждый день – так же, как и цвет волос. Ника помнила ее с того дня, когда впервые попала в замок на празднование Нового года. Тогда Софи сидела за столом в компании мужа, волосы ее были огненно-рыжими, а платье – ужасающего розового цвета.

Перед встречей с Софи Лидия рассказала Нике, что та работала гримером в столичном театре оперы и балета, а также шила костюмы для театральной труппы. Сколько ей было? Бабушка не знала наверняка, но предположила, что не больше двадцати пяти. «Потому что морщинки вокруг глаз едва заметные, хотя, кто знает, может, это последствия неугасающей улыбки. Обрати внимание, она же все время улыбается!»

Софи ворвалась к ней в спальню, и Ника невольно пересчитала ее зубы, мысленно показывая бабушке «класс» за очевидное наблюдение и заодно подсчитывая минуты до окончания встречи. Чрезмерно позитивные люди по умолчанию вгоняли ее в ступор. Но вот странно: несмотря на лучезарность, Софи совсем не раздражала. Сверкая улыбкой, она быстро представилась и с должным профессионализмом спросила, есть ли у Ники какие-то особенности, которые нужно обязательно учесть при подборе нового гардероба. Ника кивнула и просто разделась до трусов, отчасти рассчитывая застать новоиспеченного стилиста врасплох и посмотреть, как выглядит Софи с замешательством на лице. Но жена главнокомандующего оказалась не промах и даже бровью не повела. Она несколько минут рассматривала ее плечи, спину и ноги, авторитетно отметила «классную задницу», а потом несколько минут со сдержанным восхищением таращилась на ее маленькую грудь, и здесь уже Нике сделалось не по себе.

– Была бы у меня такая грудь в восемнадцать… – вздохнула Софи и покачала головой. – Одевайтесь, принцесса.

– Ника, если не сложно.

– Нет проблем, – Софи снова расплылась в улыбке. – Вы красивая до безобразия. Просто до неприличия. И эта ваша худоба даже при небольшом росте, как… как… – Софи пощелкала пальцами, подбирая сравнение. – Героиновый шик! Кажется, так у вас назывался период. Просто вау.

Ника попала головой в рукав футболки и тихо выругалась.

– Я же не субтильная.

– М?

– Героиновый шик – это про… – Ника внезапно разозлилась, хотя понимала, что Софи не хотела ее задеть. – При чем здесь это вообще? Вы что, фанатеете от того мира?

– Было дело, каюсь, – улыбка жены Дофина внезапно померкла. – Но меня всегда прельщала Америка. Сколько раз просила Давида съездить, но он вечно так занят, а потом уже… – Софи вдруг вздрогнула, и снова ее лицо засветилось. Она села на подлокотник кресла и закинула ногу на ногу. – Хотела сначала предложить вам волосы остричь, но… нет, лучше оставить. Да? Нам нужно разбавить вашу диковатость чем-то женственным. А красивые волосы придают соблазнительно-опасный вид. Что может быть женственнее?

– У вас очень странные представления о женственности, – хмыкнула Ника, с ногами забираясь на кровать.

– Нужно что-то дерзкое, но не вызывающее. Яркое, но ранимое…

– Я не ра…

– Таинственное, но не отталкивающее, и при этом…

– Тихо вы, – шикнула Ника, и Софи резко замолчала, с удивлением посмотрев на нее. – Честное слово, мне плевать, во что вы там собираетесь наряжать меня. Одно условие: без каблуков. Лады?

Она уже готовилась к спору и репетировала аргументы от «я должна чувствовать себя уверенно» до «кто здесь принцесса, вашу мать», но Софи снова удивила ее. Расплылась в улыбке и кивнула, а потом резко вскочила и кинулась к своей сумке, которую бросила у порога. И с таким воодушевлением принялась что-то искать в ней, что не заметила, как задела волосы, – и ее каре внезапно завалилось набок, обнажая часть лысой головы. Ника не смогла вовремя отвести взгляд, и Софи покраснела, спешно поправляя парик.

– Больное сердце, депрессия, таблетки – что-то пошло не так, выпали волосы, – просто сказала она.

– А ваш муж…

Софи рассмеялась:

– Знает, конечно! Мы с ним и познакомились в госпитале. Я стояла в коридоре, в больничной рубашке, освещая путь своей новенькой лысиной. Святой он человек, мой Давид. – Она поджала губы и очень серьезно добавила: – Если Бога не существует, то кто же создал моего мужа?

Ника не нашлась с ответом.

Потом Софи выудила из сумки огромный ежедневник, тщательно сняла мерки с Ники и еще более тщательно все записала, что-то обдумывала, улыбалась, опять что-то обдумывала и снова улыбалась, улыбалась, улыбалась – так, что у Ники в какой-то момент заслезились глаза, – и наконец объявила, что ей «все понятно», наспех затолкала в сумку все, что успело вывалиться из нее, пока она искала ежедневник, и, театрально присев в реверансе, ушла.

Ника прислонилась к двери спиной и с шумом выдохнула. Софи определенно была человеком, которого нужно принимать дозированно. Взгляд Ники упал на пол, на синий пузырек с таблетками. «Валиум»[7]. Она подняла его, немного покрутила в руках, а потом закинула в рот две штуки.

Рита ворвалась в кабинет, с грохотом захлопнув дверь. Николас устало смотрел, как его несостоявшаяся жена пронеслась мимо него к мини-бару, рывком откупорила бутылку с бренди и, наполнив стакан, опрокинула в себя.

– Ты дашь ей титул?! – прошипела она, утирая рот пальцами. Растрепанная и раскрасневшаяся, с дьявольским огнем в глазах, Рита повернулась к нему, стиснув руки в кулаки. Николас поджал губы, с прискорбием отмечая, что некогда действительно любил эту женщину. Несмотря ни на что.

– Защиту. – Николас отхлебнул из стакана и, откинув голову на спинку кресла, закрыл глаза.

– Какую на хрен защиту?! Наденешь ей корону у всех на виду, объявишь своей своре, что признаёшь наследницу, что она не просто жива и невредима, а готова продолжать твое вонючее дело?

– Тебе что, завидно? – Николас нехотя посмотрел на Риту и встретился с ее разъяренным взглядом.

Так они и смотрели друг на друга – минуту, десять, может больше. Николас – равнодушно, Рита – готовясь к нападению. Его веки дрогнули – от фантомной боли, испытанной много лет назад, когда Рита поняла, что ее дочери не было в той жуткой горе из трупов, и бросилась на него в этом же кабинете, вцепилась ногтями в кожу, исцарапала в кровь. Это было давно и уже казалось неправдой. За минувшие годы Николас уверился в том, что знает эту женщину как облупленную. Выжег из сердца, души и тела свою нездоровую любовь к ней. Но сейчас, смотря на разъяренное выражение ее прекрасного лица, засомневался. Не понимал, что ею движет. Про зависть он сказал, чтобы просто задеть ее, – глупо, по-ребячески, словно он все еще был вздорным горделивым мальчишкой, для которого наследие и великая миссия несерьезны, лишь игра на самолюбии.

Рита вдруг зарычала и, схватив стакан, запустила им в стену слева от кресла Николаса. Он и бровью не повел. Ничего нового, много раз проходили. Женщина схватилась за голову и резко опустилась на корточки, согнувшись пополам. Костяшки пальцев, сомкнутых на затылке, побелели.

– Где я просчиталась? – прошептала она, сев на пол и опершись спиной на ножку мини-бара. В ее синих глазах блестели слезы. – Скажи, Никки, где я просчиталась? Все сделала. Все сделала, чтобы она никогда и никого не любила. Все сделала… все…

Николас нахмурился и глубоко вздохнул, пытаясь усмирить бешеный стук сердца.

– Ты знал, что ее изнасиловали? А я сказала, что не верю ей. Сказала, что она сама виновата, – шептала Рита, пялясь в пустоту. – Я столько всего сделала, чтобы она весь мир ненавидела. Думала, лучше пусть сдохнет от злости, чем от любви к какому-нибудь идиоту, за которым отправится в эту вашу сраную Полосу.

Николас расстегнул пуговицу на рубашке, опасаясь, что еще чуть-чуть – и задохнется. Стакан в руке задрожал, и он поставил его на пол.

– Ты… ты… должна… ты обещала ее защищать, – выдавил он.

– Защищала! – огрызнулась Рита. – От тебя. От твоей матери. От всего вашего сброда, который верит в эти ебучие сказки про предназначение.

Она метнула в его сторону злобный взгляд и, стерев с носа слезы, криво улыбнулась. Николас резко встал, Рита вскочила следом и отступила к окну. В лживых покрасневших глазах мелькнул страх, и Николас впервые по-настоящему представил, как может убить ее. Одно движение – и все закончится. И вместе с тем ему стало нестерпимо больно видеть, как она боится его. Он провел по волосам и, отвернувшись, сказал:

– Я отдал тебе ее, потому что был уверен, что это будешь ты.

– Что?

– Все считают, что в пророчестве говорится о любви романтической, ведь Харута погибла именно из-за любви к Стамерфильду. И ведьмы думают, что справедливость восстановит только жертва во имя такой любви. Но я так не считаю.

Николас скосил взгляд: Рита вытаращилась, вжавшись в подоконник. И он ощутил мерзкое, ранее неведанное злорадное чувство удовлетворения – и на мгновение испугался его. Так мелочно с его стороны бить ее правдой, так недостойно правителя… Николас взял чистый стакан и плеснул в него бренди. Рядом с ней он становился худшей версией себя – что в двадцать лет, что в сорок. Ничего не менялось.

– Именно твоя фанатичная любовь к ней показала мне другой вариант. Что есть любовь куда крепче любви женщины к мужчине. – Николас повернулся к ней, с хмурой усмешкой отсалютовал стаканом и выпил залпом. – Именно поэтому я был уверен, что это будешь ты. Что только ради тебя она пойдет туда по своей воле, разрушит это чертово проклятие – и все наконец завершится.

Губы Риты затряслись, на висках вздулись вены. Ее глаза становились все круглее, синева выплескивалась, грозясь затопить все вокруг бездонными отчаянием и злостью; и оклус уже успел пожалеть о сказанном, возненавидел себя и за слова, и за слабость, которую испытывал к слезам этой женщины, как вдруг Рита зарычала и бросилась на него. Выбила стакан из руки, вцепилась в его лицо, и Николас едва успел схватить ее за плечи и оттолкнуть от себя, чтобы не лишиться глаз.

– Какой же ты подонок! Ты с самого начала хотел убить меня? Ведь только жертвы попадают в эту сраную Полосу, да?! – кричала Рита. – И когда? Когда это должно было случиться? Ты. Обещал. Мне. Жизнь. Мудила! – она попыталась вцепиться в его руку и зарычала, когда не получилось. Рита сдула со лба прядь. – И что, кто должен был это сделать? Сам же ты руки не мараешь. Кому из своих щенков ты бы поручил перерезать мне глотку?

Николас снова оттолкнул ее, и Рита врезалась в шкаф с книгами. Она с силой пнула стеллаж и, тяжело дыша, уткнулась лбом в полку. Оклус сжал пальцы в кулаки и глубоко вздохнул, стараясь унять гнев. Хотел прогнать ее, но вдруг плечи Риты затряслись, и она засмеялась:

– А она, значит, в мальчишку Саквильского влюбилась. Счастлив? Ты же планировал их союз с рождения. Все эти крестины и провальное заключение мира. Забыл, да? Забыл, что из-за тебя… Из-за твоих амбиций ее украли у нас! Но тебе-то что… Она все равно в него влюбилась. Ну что, теперь его убьешь? Придумал уже как?

– Пошла на хер, – прошептал Николас, отворачиваясь.

– А Стефан тоже в деле? Поэтому он держит сыночка на расстоянии и к тебе до сих пор таскается? Папаши года, мать вашу.

– Вон!

Рита хмыкнула и пронеслась к двери.

– Ты облажался, Никки. Ты охренеть как облажался, – она хохотнула. – Господь всемогущий, да ради такого зрелища даже сгнить в этом мире не страшно!

Долго Факсай сопротивлялся брату, отмахивался, отшучивался. Не верил. Ведь он сам видел, как менялся мир, как страх в глазах людей уступал место лучам солнца, вере, доброте и открытости… Он не раз пил хмель за одним столом с простаками и, закинув руку на плечо крестьянина, пел с ним гимн во славу Божию. Он крестил с простыми мужами своего первенца, не слыша ранящих сердце слов «ваша сила от лукавого». Нет, Саквий был неправ!

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 12. Тайна Риты Харт-Вуд

Terra caelum, дворец Саквильских.

Июль 2019 года

– Глазам не верю!

Мари с громким визгом влетела в комнату Алекса и бросилась ему на шею.

– Такое важное событие я бы ни за что не пропустила! – Девушка чмокнула его в щеку и, отстранившись, придирчиво оглядела. – Ну и уродец ты!

– Кто бы говорил!

Алекс широко улыбался, рассматривая сестру. Волосы стали короче, едва прикрывая мочки ушей, и парфюм какой-то не тот – взрослее, что ли, более терпкий и тяжелый. Дерзкий задор в зеленых глазах – точь-в-точь таких же зеленых, как у него, – но сами глаза уставшие, с россыпью мелких красных сосудов на белках, словно от недосыпа или продолжительных слез.

– Ты в порядке?

Мари закатила глаза и отстранилась. На ее губах играла улыбка.

– Конечно, что за вопросы.

Алекс улыбнулся и потрепал ее по голове. Может, и вправду просто устала… Как странно: еще недавно он бы все отдал, чтобы избавиться от их эмпатической связи, но сейчас… сейчас ему этого не хватало. За прошедший год с ним столько всего случилось, причин для переживаний накопилось так много, они толпились в голове, и ни мыслям, ни чувствам Мари было просто не пробиться – так, фонили в общем гуле, – и Алекс при всем желании не мог дотянуться до них и расслышать, о чем же тревожилась его сестра.

Он смотрел на нее, пытаясь разглядеть и запомнить все детали этой новой, повзрослевшей, живущей вдали от него Мари, когда ее лицо вдруг посуровело, стало таким серьезным и внимательным. Конечно, сейчас спросит…

– Не спрошу, – она мотнула головой. – Не сейчас. – И вдруг снова улыбнулась и обернулась к двери: – Да ты посмотри, кто со мной!

Алекс не успел понять, что случилось, как вдруг на пороге спальни возник Кир Сфонов. Солдат широко улыбался и выглядел таким счастливым, словно все его мечты в одночасье исполнились. Привычную форму сменили повседневные джинсы и рубашка, что делало его задиристый внешний вид очень простым и располагающим к себе. На светлом лице красовались незначительные шрамы – последствия побега из «Стании».

– Вот ты где, старая кляча! – Кир пожал Алексу здоровую руку, бросив быстрый взгляд на Мари. – А я по делам мотался в Эхертаун и на вокзале встретил эту леди, представляешь такое совпадение?

Что Кир, что Мари с широкими улыбками смотрели на него, а Алекс переводил взгляд с одной на другого и едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Да быть не может!

– В общем, я к маман потрещать, а потом к тебе. – Мари снова чмокнула брата в щеку. – Мсье Сфонов, – девушка театрально присела в реверансе и, подмигнув солдату, выскочила из комнаты, оставив за собой шлейф из этих ее новых взрослых духов.

Кир залился краской и принялся чесать нос.

– Только не говори, что втрескался в мою сестру, – фыркнул Алекс.

Они вышли на балкон и расположились в плетеных креслах возле чайного столика. Жара на улице стояла невыносимая, и от слепящего солнца все вокруг расплывалось.

– Не заливай, – отмахнулся Кир. Он схватил со стола соломенную шляпу и, нахлобучив на голову, низко опустил на глаза.

– Эмпатия, мой маленький влюбленный друг, – профессорским тоном отметил Алекс, ткнув пальцем в висок.

– Ну, влюбился, и что? Думаешь, есть шанс?

– Откуда мне знать, что у нее там в Эхертауне происходит.

– Так эмпатия же…

– Привилегия моего статуса: я не обязан тебе все выкладывать.

Кир ткнул его кулаком в гипс:

– На твое чествование мы идем вместе, если что.

– Отличное вы время нашли, чтобы заявить о своих отношениях. На вас даже никто внимания не обратит.

Веселье как рукой сняло. Осталось два дня до этого треклятого праздника, и даже думать о нем было страшно, не то что идти туда.

– Так, а все же знаком ты с огненной принцессой или нет? Мари так путано рассказывает, что я…

– Что-то не пойму, это она тебе выложила, когда вы на вокзале столкнулись? Сколько раз вы так сталкивались?

– Ну несколько, – нехотя признался Сфонов. – Слышь, Ваше Высочество, ну ты же понял все. Что начинаешь?

Алекс вскинул руки, мол, сдаюсь.

– Так что там с принцессой?

– Сдается мне, ты только ради этого вопроса и приперся сюда. Да, мы учились в выпускном классе вместе, но мало общались. Она асоциальная особа.

– По ней видно. Диковатая какая-то. – Кир вытащил из кармана джинсов вырезку из газеты. – На вокзале нашел, прикинь? Наша пресса написала о ее титуловании, охренеть же!

Это была черно-белая фотография, кадр от папарацци или постановочный, кто разберет, но определенно очень непринужденный. Николас Стамерфильд и его дочь шли по улице, и Ника что-то говорила ему, жестикулируя, а оклус улыбался. Ника смотрела на отца, и ее лица Алекс не видел, но живо представил, как горят ее синие глаза. Темные волосы отросли ниже лопаток, провокационную футболку, в которой она встретила его в замке, сменил светлый костюм с брюками и футболкой-поло. Они выглядели слишком идеальными, и Алекс заключил, что это все-таки постановочный кадр, потому что, зная Нику, он никогда бы не поверил, что она так вот просто из девчонки в безразмерных шмотках превратилась в студентку Лиги плюща[8].

Хотя тебе-то откуда знать, что с ней было и в кого она могла превратиться.

– Обо мне тоже написали, – Алекс вернул вырезку Киру.

– Ага, только ты на фото реальный бандит, да еще и с этим гипсом. Кошмар! Тебе даже никто не расписал его.

– Вообще-то, я будущий правитель.

– Правда? Что ж ты раньше не сказал! – Кир картинно округлил глаза. – О, подожди, ты же как-то говорил однажды… Или дважды, – он загибал пальцы, – или трижды…

– Да иди ты.

Парни рассмеялись. После событий в «Стании» Кир уже дважды навещал его во дворце. Отношения между ними кардинально изменились, и Сфонов неожиданно стал для Алекса другом, каким когда-то был бесследно исчезнувший Доминик Алиат. Удивительно, но люди не сходятся просто так: как будто всегда должно произойти ужасающее событие, общая беда, боль о которой знают только те – двое, трое, четверо, – что были там и одним лишь чудом выкарабкались.

– Когда отправимся? – спросил Алекс.

Кир перестал улыбаться. Убрав шляпу с глаз, он задумчиво посмотрел на друга:

– Слушай, там нет ничего. Вообще. Чистое поле да пепел. Нашли всего пять трупов – да и то трупами их можно с натяжкой назвать: подуй – рассыплются. Наши считают, что всему виной огонь, который развели тараначи. Вроде бы он не совсем обычный, а типа ведьмовской, уничтожает все подчистую. Хотя я вообще не разбираюсь в этой их магии…

– Какая складная история. Али Ши как в воду канул, мы потеряли больше пятидесяти человек, а тараначи владеют тем самым чудодейственным огнем. Так не бывает!

– Слушай, я тоже переживаю! До сих пор этот запах гари мерещится… – Кир шмыгнул носом. – Но мы хоть что-то сделали. А Али Ши… сдается мне, они его сначала убили, а потом уже амбар подожгли.

Алекс промолчал, понимая, что делиться своими предчувствиями с Киром – пустая трата времени. Но он точно знал, что в нападении на «Станию» что-то не складывалось. Хотя бы вот: как тараначи узнали, где спрятано тело их самки? Если это какая-то эмпатическая связь, то почему бы не напасть на них с Киром еще там, в лесу, чтобы помешать увести ее? А Али Ши… Его дом находился между домом Севиль и казармой, и если Сфонов прав и тараначи действительно убили его, то как же Алекс не услышал? Не такие уж они грациозные создания, чтобы действовать бесшумно. Да и их командира было сложно застать врасплох… Алекс вздохнул и глотнул воды. Завтра он избавится от костыля и после церемонии сможет наведаться на базу.

– Слушай, друг, насчет Мари…

– Да встречайтесь, мне-то что. Не ждешь же ты моего благословения?

– Не в этом дело. Мне кажется, у нее проблемы. Она подсела на болеутоляющие. Говорит, от врача, мол, мигрень жуткая, сама справиться не может.

– Давно?

– Мы вместе всего два месяца, и она скрывает это. Даже теперь, когда я знаю, украдкой пьет.

Внутри заскребла совесть, и Алекс сглотнул. Они с Мари теряли друг друга. Он давно это чувствовал, хоть и отрицал. Верил, что она увлечена учебой, музыкой, свободой и поэтому всего один раз навестила его в «Стании», но где-то в глубине души знал, что дело в другом. В нем. В проблемах, которые он ей доставляет, в эмпатии, которую Мари всегда переносила острее, в его одержимости. В Дэвисе, наконец. Алекс знал, что она всегда была на его стороне, но также он знал, что Мари никогда не простит ему содеянного, как бы они оба ни убеждали себя в обратном. Но разве это дает ему право оставаться в стороне, когда его сестре больно?

А может, единственный способ ее спасти – именно стоять в стороне?

Terra ignis.

Август 2019 года

На старом кладбище в пригороде Лондона, где до сих пор существовали могилы погибших детей terra, находился один из порталов, ведущих в Огненную землю. Он открывал проход на привокзальную площадь. И если от той площади свернуть влево и преодолеть расстояние в несколько километров, можно увидеть широкий каменный мост. Он утопал в тумане, и на первый взгляд казалось, будто конца и края его не видно. Однако именно в тумане пряталась единственная официальная граница, разделяющая terra ignis и terra caelum, – портал, через который можно в открытую перемещаться между землями.

Церемонию титулования наследников решили провести именно на этом мосту, закрыв границу на время празднования. Кая Светуч считала выбор места на стыке двух земель символичным – как некое негласное обещание их народам, что будущие правители собираются жить в мире и согласии. Терпеливо выслушав от Ники все, что она думает о советнице, Михаил заверил ее, что, помимо семей правителей и ограниченного круга представителей прессы, будут только воины Алой Розы и Совет Саквильского.

– Церемония закрытая, нужно продержаться всего десять минут для показного ритуала, мило улыбнуться в пару объективов… Ника, улыбнуться. Именно улыбнуться, а не оскалиться, не скривиться и уж тем более никого не посылать. Ты понимаешь?

Ника закатила глаза.

– И так тоже не делай, людям это не нравится. Потом постоишь с бокалом, спокойно примешь поздравления, можешь благодарить, можешь кивать – не более. Не вздумай отвечать на вопросы, особенно на вопросы Крамара. Это коротыш в плаще и с камерой больше его головы – сразу узнаешь. Ничего ему не говори, ни намека, ни шутки, – Михаил наставил на нее палец, прежде чем Ника успела открыть рот, – особенно шутки. И все, свободна.

Накануне Ника весь вечер провела в библиотеке, читая о прошлых церемониях. Оказалось, что за всю историю миров было всего два случая, когда наследникам обеих земель одновременно присваивали титул. На бумаге все выглядело очень просто: они пожимали друг другу руки, их повязывали какой-то блестящей веревкой со звучным названием «Нить Доблести и Преданности», а затем заставляли повторять текст присяги. Представив, что им с Алексом придется держаться за руки и смотреть друг другу в глаза с каменными лицами на виду у Саквильского, Совета и воинов, Ника выругалась.

В день церемонии она сидела в ванне и тщетно пыталась настроиться на серьезный лад. Не думала, что будет так ужасно переживать, и в какой-то момент даже пожалела, что душа Джей Фо насильно больше не контролирует ее эмоции. Ей придется стоять перед всеми и изображать безразличие к человеку, который все еще так много значит для нее.

Ника закинула в рот таблетку валиума, бросила пузырек в раковину, затем зачерпнула воду с пеной и ополоснула лицо. Глаза защипало, и она окунулась с головой.

– С днем рождения! – раздался искаженный водой голос Риты.

Ника вынырнула и в полном недоумении уставилась на мать. Женщина зашла в ванную с двумя бокалами шампанского. Небрежно завитые локоны, легкий брючный костюм пастельного цвета и босые ноги – она сияла и явно чувствовала себя как дома.

– Иди к черту, твое общество нагоняет депрессию, – буркнула Ника, протирая глаза.

– Не будь букой, сегодня же такой день! – Рита элегантно присела на краешек ванной и протянула ей бокал. – Во-первых, с днем рождения! А во-вторых, хоть мне и не дозволено присутствовать на церемонии, я хочу поздравить тебя. Наконец ты заживешь так, как и положено всем нормальным женщинам.

– Спасибо, у меня свое, – Ника перегнулась через край и подняла с пола серебряную флягу, подаренную Домором. Сегодня в ней была вода с лимоном.

Рита пожала плечами и сделала глоток шампанского.

– Наверное, ты такая эгоистка из-за того, что одна в семье, – нарочито серьезно сказала она. – Если бы твой брат выжил…

Ника поперхнулась. Неужели Рита подслушивала их тогда, в кабинете? А иначе какого черта она вспомнила об этом сейчас, тогда как все эти годы даже намеком не обмолвилась?

– Я ему завидую, – процедила Ника. – С радостью бы разделила с ним твою безграничную любовь. Жаль, что умер.

– Нет, не умер, – хмыкнула Рита. – Это они все думают, что умер. Ребенок жив. Живее всех живых.

Затаив дыхание, Ника вытаращилась на мать, но Рита не спешила с ответом. С наигранной задумчивостью смотрела в бокал, мечтательно улыбалась, затем сделала осторожный глоток, причмокнула и поднялась на ноги.

– Ты знаешь про мой роман с Саквильским? О, конечно знаешь. Я бы все отдала, чтобы посмотреть, как он будет глазеть на тебя во время церемонии, ха-ха! А вообще он оказался мужик не промах. Мы с его женушкой забеременели с разницей в пару месяцев, правда я раньше. А Николас даже не догадывался. Так он меня любил, просто с ума сойти! В то время на севере, в этой их священной крепости, как ее… Нет, не помню. В общем, заварушка там началась, какой-то народ одолевал деревушки, и твой отец, как доблестный правитель, позабывший, что его удел – сидеть на жопе ровно, а не ходить и на что-то там влиять, в кои-то веки пожелал быть в гуще событий. Но мне это было только на руку.

Рита улыбнулась – совсем без жеманства, словно эти воспоминания доставляли ей настоящее удовольствие, провела рукой по волосам и посмотрела на Нику:

– При мне тогда была ведьма-повитуха, и, когда мой срок подошел, Стефан отправил свою ведьму к женушке – вызвать преждевременные роды, чтобы мы родили в один день. Моя акушерка, ведьма, подыграла мне, и мы сказали, что ребенок умер. Что-то она наплела всем про потустороннюю проказу и про то, что от трупа надо срочно избавиться, – я не вдавалась в подробности, слышала только, как твоя бабка рыдала, когда узнала. А Стефан пришел сразу после родов и тайно забрал ребенка. Насколько мне известно, из-за ведьмовских проделок с преждевременными схватками Эстелле тяжело дались роды, она бредила, часто теряла сознание, и Стефан внушил ей, что она родила двойню. Представляешь? Эта набожная Стеллочка такая слепышка, мужу верит, как себе не верит. Хотя, только между нами, – Рита хохотнула, – думаю, та ведьма поработала с памятью Стеллочки, потому что, как бы я к ней ни относилась, никогда не поверю, что женщина может быть такой дурой. Но, как бы там ни было на самом деле, все прошло идеально, а я, конечно же, не удержалась от соблазна и сообщила Лидии, что родила мальчика, ведь каждый правитель мечтает о наследнике, да? Хоть они меня и убеждали, что им нужна девочка.

Кровь пульсировала в висках, и сердце бешено стучало. Ника села, тяжело дыша, и в ужасе смотрела на мать. Не может быть, этого не может быть… Скажи, что ты врешь. Ну скажи!

Рита улыбнулась дочери:

– Только в моем роду никто из женщин не рожал мальчиков. И я не исключение.

Веселье ушло с ее лица. Рита наградила Нику долгим, пристальным взглядом и тихо добавила:

– Подло с моей стороны вываливать все это на тебя, тем более сегодня, но… делаю как умею, уж прости. Хочу, чтобы ты понимала, что собой представляет Стефан Саквильский. И что твой мальчишка его сын. Не строй иллюзий.

Рита опрокинула в себя остатки шампанского и, швырнув бокал в раковину, вышла из ванной комнаты. Заскулив, Ника подтянула колени к лицу. Из глаз брызнули слезы. Мари Саквильская, двойняшка будущего правителя terra caelum, связанная с ним удивительными эмпатическими способностями, оказывается, ее сестра…

– Так не бывает, – шептала Ника сквозь всхлипы. – Так просто не бывает…

В пансионе Мари была ее единственным другом. Дружба эта была сложной, натянутой и в какой-то степени даже вынужденной, но была же. Мари одной из первых приняла ее в школе, только она всегда заступалась и пыталась помочь. Настоящая ирония. Кровная сестра…

Вода вдруг стала такой горячей, жгла кожу, душила. Ника выскочила из ванны и, наспех обернувшись полотенцем, влетела в спальню, да так и застыла: на ее кровати лежал чудовищно огромный букет кремовых роз. Она судорожно вздохнула, не веря своим глазам. Любимые цветы Риты! Издав яростный крик, Ника схватила розы в охапку, пронеслась через комнату и, пинком открыв дверь, вышвырнула букет в коридор. Несколько цветов упали на порог, и она пинала их, тихо рыча и глотая яростные слезы, а когда убедилась, что ни одного лепестка не осталось в спальне, тяжело дыша, прислонилась лбом к двери.

– Если бы я знал, что ты так не любишь цветы, то…

Ника резко выпрямилась и наткнулась на озадаченный взгляд серых глаз. Илан Домор стоял перед ней в тренировочном костюме, с распущенными светлыми волосами и бутылкой воды в руках. Лицо, всегдашняя каменная маска, хмурилось, губы вытянулись в линию.

– Что… я не…

Ника прижала сползающее полотенце к груди и бросила взгляд на светлую груду благоухающих цветов у него за спиной.

– Это ты?

– Твой день ведь, – пожал плечами Домор.

Ника стиснула зубы. Мать снова вывела ее из равновесия. Появилась и в одно мгновение перевернула все с ног на голову!

– Почему именно эти розы?

– Мне показалось, они тебе подходят.

Взгляд Домора скользнул по ее голым плечам, и Ника на автомате обняла себя руками.

– Они мне не подходят, – буркнула она. Потом глубоко вздохнула. – Извини. Если бы я знала, что цветы от тебя, то не вышвырнула бы.

Домор вскинул брови, и его губы дрогнули в улыбке.

– Честное слово. Цветы мне сто лет не дарили.

– Почему? – казалось, воин искренне удивился.

– Не знаю. Может, я не произвожу впечатление человека, которому нужны цветы.

– А как должен выглядеть человек, которому нужны цветы?

Ника уставилась на него. Вглядывалась в светлые глаза и это странное, ничего не выражающее лицо, которое вдруг показалось ей самым правильным и честным лицом на свете, и внезапно почувствовала, как успокаивается. Буря, вызванная Ритой, схлынула, и внутри стало легко. Не так легко, как хотелось бы, но дышать точно стало легче.

Домор сделал глоток воды, а потом сказал:

– Я хотел поговорить. Точнее, прояснить. Наше знакомство не задалось с самого начала, но раз ты здесь и, надеюсь, будешь здесь и дальше, я хочу заключить перемирие. Тем более сегодня церемония, ты официально получишь титул, и, наверное, сейчас тебе очень некомфортно. И нужна поддержка.

Кажется, Ника даже рот открыла от удивления.

– Не думаю, что тебе нужна нянька, как ты любишь говорить. Но я воин и служу оклусу, я оберегаю его и все, что ему дорого. Поэтому буду оберегать тебя, несмотря ни на что. Хочу, чтобы ты это знала.

Ника ничего не ответила, даже не пошевелилась, продолжая таращиться на Домора. Он какое-то время тоже смотрел на нее, затем склонил голову и удалился. Ника провожала взглядом его спину, а когда воин исчез из поля зрения, подошла к груде роз, выудила те, что не были повреждены, и занесла в спальню.

На закате каменный мост выглядел величественно и даже немного устрашающе. Шпили, венчавшие арки моста, плавали в густом тумане. Он стелился по земле мелким ажурным кружевом, и из-за лампочек, закрепленных меж кирпичей, казалось, что солнце пробивается сквозь белые клубы облаков. «Светлый филиал Морабата» – так окрестила его Ника.

На закате стало прохладно. Сама церемония должна была пройти на специально установленном подиуме, вокруг которого в ожидании праздничного фуршета уже выстроились столы, застланные белоснежными сатиновыми скатертями. Пресса прибыла за несколько часов до начала, и отовсюду слышались суетливые переговоры и сверкали вспышки фотокамер.

Как только участники действа со стороны Стамерфильдов оказались на месте, охранники перекрыли проход на мост. Николас, Михаил и Лидия тут же отправились в гущу событий – приветствовать гостей и улыбаться камерам. А Ника осталась ждать, спрятавшись от глаз собравшихся за ровным рядом воинов Алой Розы. Двадцать мужчин, облаченных в парадные синие костюмы с искрящейся вышивкой на груди – розой, символом отряда, – выстроились по стойке смирно и смотрели прямо перед собой. На шее каждого из них с левой стороны виднелась татуировка: роза на стебле, сложенная из геометрических фигур. Сквозь зазоры между воинами Ника видела силуэты гостей – элегантные платья дам и смокинги их кавалеров. И даже Софи, ловко позировавшая перед камерой коротышки-фотографа, изменила дерзкому образу в пользу коктейльного платья приглушенного оттенка.

Руки дрожали, и сердце колотилось как сумасшедшее. Ника хотела, чтобы все это поскорее закончилось, хотела вернуться в замок и больше никогда не стоять перед всеми этими людьми. Она практически никого не знала и думала, что стоит ей только выйти, как они тут же набросятся с вопросами и разорвут на части. Она же впервые появится перед всеми… Красный был символом terra ignis, и Нике пришлось надеть платье этого цвета. Софи настояла на максимальной длине и приталенном силуэте, волосы собрала в низкий пучок и так приправила гелем, чтобы ни одна волосинка не торчала. Было некомфортно. Глаза все время чесались, и хотелось съесть губы вместе с помадой.

– Пс-с… – Стоявший перед ней Агвид Берси едва заметно отклонил голову. Камзол обтягивал его мощную спину, борода вычесана и уложена, волосок к волоску. – Видишь коротыша с камерой?

Ника пригнулась, чтобы лучше разглядеть фотографа. Тот был мелким, лысым, в болтающемся смокинге и с крючковатым носом. Девушка кивнула.

– Это Найк Крамар. Смотри в оба. Он о тебе с прошлого года вынюхивает, за каждым шагом следить будет.

Ника вздохнула: неужели в terra остался хоть кто-то, кто не интересовался бы ее персоной? Каждая собака пыталась попасть в замок, лишь бы собрать новые сплетни о странной принцессе. Могли бы уж вместе с мобильными телефонами упразднить всех журналистов и фотографов! Благо хоть интернета не было – одним источником вранья меньше. Ника хотела сказать об этом воину, но в этот момент к ней обернулся Домор и одарил теплой улыбкой. Она на мгновение растерялась, а потом вдруг замерла и уставилась поверх головы лысого фотографа; яркая вспышка озарила церемониальную площадь, и через несколько секунд перед гостями появилась процессия Саквильских.

Первыми шли Стефан и Эстелла, и собравшиеся поприветствовали их сдержанными аплодисментами. Жена оклуса выглядела уставшей, натянуто улыбалась и вяло махала рукой. А за ними появилась Мари. Сердце упало в пятки, и дыхание сперло. Мари выглядела счастливой, держала под руку незнакомого молодого человека с песочными волосами и россыпью мелких шрамов на лице. Она мило кивала фотографам, но взгляд зеленых глаз блуждал в толпе в поисках кого-то. Ника пристально смотрела на нее и не сразу обратила внимание на Алекса. Его появление гости встретили бурными овациями. Он изрядно хромал, но передвигался без костыля. Михаил говорил, что на церемонию титулования наследник terra caelum всегда являлся в светлом одеянии, но Алекс, видимо, решил изменить правилам и облачился в строгий черный камзол с серебряными пуговицами и брюки с лампасами, напоминающими праздничную униформу военных. Левое запястье перебинтовано, но гипс снят.

Агвид Берси снова покосился в сторону Ники. Девушка закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Какая пытка…

За Алексом появились пять членов Совета – трое мужчин и две женщины, все в сером, словно выходцы из рабочего класса. А потом яркий свет портала погас, и проход исчез.

Ника увидела, как Николас и Стефан пожали друг другу руки, и отвернулась. В ушах поселился невообразимый гул, и все разговоры, и фоновая музыка, и щелчки камер слились воедино. Оклусы остановились на подиуме и, когда гости окружили их, поочередно заговорили. Ника пыталась вслушиваться, но удавалось уловить лишь отдельные слова: «наследие», «долг», «престол», «династии terra».

За спиной – ворота, ограждающие церемонию от глаз обычных горожан. Ника подумала, что, если поспешить, можно убраться отсюда и Саквильские даже не узнают, что она была здесь. Но не успела она принять решение, как чья-то ладонь накрыла ее запястье. Ника вздрогнула, подняла голову. Домор смотрел перед собой, и только его большой палец успокаивающе поглаживал ее запястье; и, может, это была всего лишь игра воображения, но на секунду ей показалось, что от его кожи исходит свечение. А потом музыка стала громче, воинственнее, Домор убрал руку, и воины наконец расступились.

Она все прослушала, вот черт! Наверное, надо идти вперед. Ох, лишь бы не упасть на этих высоких каблуках, которые Софи вынудила ее обуть, чтобы не смотреть на принца снизу вверх. Ника выпрямилась, расправила плечи и гордо шагнула. Удивительно, но волнение неведомым образом заставило ее идти уверенно. Она не улыбалась и не смотрела по сторонам, просто шаг за шагом приближалась к подиуму, навстречу Алексу. В толпе щелкнул затвор камеры.

Они остановились в полуметре друг от друга. Ника напрочь забыла все наставления Михаила и жадно смотрела на Алекса в надежде увидеть хоть что-то живое в холодном, неприступном взгляде. Но тот остался глух к ее желаниям. Алекс определенно справлялся со своей ролью лучше, чем она.

Музыка постепенно стихла, и на мгновение на мосту воцарилось напряженное молчание. Даже фотографы опустили камеры.

– Я, Александр Саквильский, единственный и неоспоримый наследник terra caelum, обещанный народу, – громко и уверенно начал говорить Алекс, – даю вам свою руку, открытую и без оружия, в надежде на мир.

Алекс протянул забинтованную руку, и Ника заметила, как его пальцы задрожали. Она поспешила вложить в нее свою.

– Я, Николина Харт-Вуд, истинная Стамерфильд, – сказала она, сильнее сжимая его ладонь, – единственная и неоспоримая наследница terra ignis, обещанная народу, даю вам свою руку, открытую и без оружия, в надежде на мир.

Тело покрыл холодный пот. Сущая пытка – касаться его и изображать равнодушие. Рука Алекса внезапно задрожала сильнее, и он усилил хватку. Николас и Стефан одновременно повязали вокруг их запястий искрящиеся золотые веревки: свободные концы молниеносно притянулись друг к другу и срослись воедино.

– Я принимаю титул, дарованный небесами, – непоколебимо произнес Алекс.

– Я принимаю титул, дарованный огнем, – вторила Ника. Она перестала чувствовать людей вокруг, их пристальные, испепеляющие взгляды. Все растворилось в тумане, и они остались вдвоем, отчего-то вынужденные играть эту комедию.

– Я отдаю свое сердце, свою душу, свою свободу ради блага terra, – с этими словами его глаза покраснели.

– Я отдаю свое сердце, свою душу, свою свободу ради блага terra, – Ника едва не запнулась. Волчица тоже почувствовала его присутствие, задрожала в груди, насторожилась, готовая атаковать – только разреши.

Между ними царило такое напряжение, что Ника не сразу почувствовала, как сводит пальцы. Алекс с такой силой сжимал ее ладонь, что рука занемела, а потом что-то хрустнуло. На глаза навернулись слезы: мизинец был сломан.

– До последних дней я обещаю хранить твое благо и буду предан тебе, моя земля.

Ника прикусила щеку, чтобы не заскулить и не выдернуть руку. Сука, как больно!

– До последних дней я обещаю хранить твое благо и буду предана тебе, моя земля, – отчеканила она.

– Прости, – одними губами сказал Алекс.

– Пошел на хер.

Все еще держась за руки, они повернулись к гостям и опустились на колени. В сумерках золотая веревка сияла ярче всех лампочек. Сломанный палец горел от боли. Надо срочно что-то предпринять, а иначе кости срастутся неправильно.

Николас и Стефан подошли к детям и опустили на их головы кованые диадемы: на нее – острую и ветвистую, с бутонами роз под стать тем, что венчали шеи воинов, на него – блестящую, инкрустированную россыпью мелких изумрудов.

– Сын мой, дарую тебе венец и принимаю твою присягу, – торжественно заявил Стефан.

– Дочь моя, дарую тебе венец и принимаю твою присягу, – повторил Николас.

И в этот момент публика взорвалась аплодисментами. Засверкали вспышки фотокамер, кто-то что-то выкрикивал, музыка вновь стала громкой. Николас протянул Нике руку и помог подняться. Золотая веревка заискрилась пуще прежнего, а затем внезапно исчезла, позволив расцепить рукопожатие. Ника посмотрела на Алекса, но он уже успел отвернуться и принимал поздравления от отца. В тот момент она бы все отдала, чтобы вернуть его дурацкую челку, ухватиться за нее и несколько раз приложить его мордой об асфальт. Ника бросила быстрый взгляд на поврежденную руку: чувствовала, как кость почти срослась, оставляя на месте травмы легкую припухлость, и теперь мизинец заметно кренил в сторону безымянного пальца.

– Ты отлично справилась, просто великолепно, – шепнул Николас, наклонившись к ней. Ника задержала дыхание, чтобы остановить слезы.

За ним подошли Лидия, Михаил и еще какие-то люди. Кто-то просил улыбнуться в камеру, отойти на пару шагов влево-вправо, повернуться так и сяк… Ника механически выполняла все, что ей говорили, а внутри кто-то безудержно скулил от отчаяния. В какой-то момент в поле зрения возникло лицо Мари: она улыбалась, но в глазах смешалась целая гамма чувств – от растерянности до извинения.

– Ваше Высочество, примите мои поздравления, – Мари сжала ее руку. – Мы рады вашему возвращению на родную землю. Terra ignis несказанно повезло с вами.

И ушла. Ника растерянно смотрела ей вслед. Этот новый, формальный мир, частью которого она только что официально стала, совсем ей не нравился. И Мари, которая никогда не скрывала своих чувств, Мари, чье лицо всегда было открытой книгой, – эта Мари, как и Алекс, здесь казалась совсем другой. Ника механически потерла руку, которую только что держала Мари, и только тогда почувствовала в кулаке кусок сложенной бумаги. Она незаметно спрятала его в длинном рукаве.

– Ваше Высочество, фото с принцем для истории! – крикнул Найк Крамар.

Он отвел Нику на подиум, к Алексу. С невозмутимым видом парень проковылял к ней и обнял за талию.

– Поздравляю, Ваше Высочество, – едко прошипела Ника и наградила Крамара лучезарной улыбкой. Алекс промолчал, помахав камере, но его пальцы сжали ее чуть сильнее.

И в этот момент Ника поймала взгляд ястреба. Белые перчатки и смокинг, шрам на правой щеке и хищный прищур – Владислав Долохов замер в толпе гостей. Заметив внимание Ники, он ухмыльнулся и поднял бокал с шампанским в знак приветствия.

Рука Алекса скользнула вверх и, наткнувшись на шрамы, с легкостью прощупывающиеся сквозь тонкую ткань платья, замерла.

– Прости меня, – внезапно шепнул он. – Все это было зря. Я не думал.

– Ты просто трус, Маркел.

– Да, ты уже как-то говорила об этом. – И опустил руку.

А потом настал черед Каи Светуч. К тому времени Ника так устала от внимания, от эмоций, которые приходилось держать в себе, от слов, которые нельзя произносить, что уже ничего не чувствовала. Только странное желание найти Домора и попросить его снова взять ее за руку. Советница сдержанно рассматривала Нику, затем поклонилась и поздравила обоих.

– Разве это не чудо: жить во времена первой женщины – наследницы terra! – завершила она свою речь.

– Как мало чудес вы видели в жизни! Искренне завидую.

Лицо Каи, высокомерное и невозмутимое, перекосилось, и она уже открыла было рот, чтобы ответить, как вдруг случилось чудо – то самое настоящее чудо, после которого советница должна была возненавидеть и это слово, и чудеса в целом. За спинами гостей у дальнего края моста начал сгущаться туман – словно ветер подхватил белые клубы и неистово закружил в воздухе. Собравшиеся с испугом таращились на происходящее, а туман все закручивался и закручивался, а потом воронка вдруг замерла, и из нее вышел мужчина с длинными черными волосами, собранными в низкий хвост, в ярко-синем костюме и развевающемся плаще.

– Нукко, – ошарашенно прошептала Ника.

Гости безмолвно расступились. Ведьмак гордо прошествовал по импровизированному проходу и остановился перед Никой. Кая Светуч покраснела от возмущения.

– В отличие от моей упрямой сестрицы, я не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на тебя, – с едва уловимой усмешкой произнес он и, опустившись на колено, преклонил голову. – Мои поздравления, девочка, ты сделала выбор.

– Правильный выбор? – шепнула она.

Нукко улыбнулся и пожал плечами.

– Время покажет. Просто смотри в оба. Теперь ты зрячая.

Ника рассмеялась и, наклонившись, обняла его. Щелкнули камеры. Ведьмак поднялся и, игнорируя гостей, почтенно кивнул семьям правителей. Лидия старательно прятала улыбку. Стефан и Эстелла, напротив, выглядели испуганными, а Кая Светуч кидала на мужчину презрительные взгляды.

– Великие дела нас ждут, – ведьмак поцеловал Нику в лоб. – Мое почтение.

Девушка прикрыла глаза в знак признательности, и неожиданно ей стало так спокойно, будто Нукко своим появлением загладил все тревоги и сомнения, терзавшие ее последние часы.

– Значит ли это, что ведьмовской народ выбрал сторону огненной принцессы? – раздался из толпы женский голос. Говорившая была юной стройной блондинкой в очках в черной оправе. Камеру она прижимала к себе так, словно готовилась обороняться.

– Какая сторона, девочка? – с легким удивлением спросил Нукко. – Спустя столько веков вы так ничему и не научились.

Блондинка покраснела, потупив взгляд. Ведьмак еще раз посмотрел на Нику и направился обратно. Стоявший рядом Найк Крамар открыл рот, но Ника жестом велела ему замолчать. Внутри она ликовала и больше не чувствовала себя одинокой и слабой на чужой территории. О ней и так ходят невесть какие слухи – так пусть невинный спектакль Нукко подогреет их. Хуже уже не будет.

Когда туманная воронка поглотила ведьмака и рассеялась, гости в недоумении уставились на новоиспеченную принцессу.

– Друзья, ужин стынет! Угощайтесь! И давайте танцевать! – воскликнул Алекс и протянул Нике руку. – Ваше Высочество?

Заиграла музыка, и гости оживились. Кто-то отошел к столам, кто-то присоединился к танцующим. Ника и Алекс медленно топтались на месте, смотря куда угодно, только не друг на друга. Девушка то и дело ловила взгляды Каи Светуч и ее подручных из Совета. Неподалеку мелькнуло восторженное лицо Софи. Они с мужем кружили по танцполу, тепло улыбаясь друг другу. Софи подмигнула Нике.

– У меня к тебе просьба, на самом деле, – тихо сказал Алекс. – Севиль… Ты помнишь ее?

– Заткнись, иначе я тебя ударю.

Алекс подавил вздох.

– Слушай, да, я говно этого вечера и всей твоей жизни в целом, согласен. И я обещаю, что найду способ все тебе объяснить. Но сейчас прекрати рычать, хорошо?

Ника стиснула зубы.

– Севиль – она не обычная девушка, и в моем мире ей опасно находиться из-за некоторых личностей.

Ника чувствовала его взгляд на себе, но по-прежнему молчала. До этого они танцевали всего один раз, и тогда Алекс впервые признался в своей симпатии к ней. А теперь говорил о девушке, которую зачем-то таскал за собой. Великолепно.

– Помнишь, в пансионе ты дала мне страницу из книги с упоминанием Джей Фо? Там также было имя Гидеона Рафуса. Так вот, Севиль его дочь.

Ника резко посмотрела на него, вытаращив глаза. Шутит, что ли? Эта рыжая докторша – дочь покровителя Джей Фо?

– Забери ее к себе, она будет полезна. Она хорошая девушка, и пока Долохов не знает о ее происхождении. Я понятия не имею, зачем она ему может понадобиться, но… таких совпадений не бывает, верно? Да и ей, я думаю, точно хочется рассказать тебе что-то полезное.

– Значит, теперь только дела? – процедила Ника. Волнение от его близости ушло, сменившись злостью и раздражением.

– До последних дней я обещаю хранить твое благо и буду предан тебе…

– Твоей земле.

– Ну да, – хмыкнул Алекс, – моей земле, – остановившись, он поцеловал ее руку, и в зелени изумрудных глаз, подернутых едва уловимой красной дымкой, мелькнуло что-то такое знакомое и забытое, что отозвалось в сердце настырной иглой. – Спасибо за танец, принцесса, – Алекс задержал взгляд на изображении созвездия Гончих Псов в уголке ладони и на мгновение прикрыл глаза, как будто не поверил в увиденное. – Пусть ваше правление будет таким же прекрасным, как и это платье. До новых встреч.

Дерзкая журналистка щелкнула камерой.

После окончания церемонии прессе было велено покинуть мост. Ника и сама хотела уйти, но сначала ей нужно было найти Мари. Времени обдумать правду, которую открыла Рита, не осталось, да и что давала эта правда? Одной семьей они не станут, откровенничать в пижамах тоже не будут. Но, может… Ника запнулась о собственные мысли и поймала взгляд Домора. Алекса она, похоже, потеряла, значит, Мари была единственной, кто удерживал ее в прошлой жизни, в том ужасном и в то же время лучшем году ее жизни. Ника направилась к Домору.

– Мне нужно поговорить с принцессой, но эта серая крыса глаз с меня не сводит. Не хочу давать ей повод. Ты можешь подойти со мной?

Домор молча подставил ей локоть, и Ника с благодарностью ухватилась за него. Убедившись, что никто из церберов Саквильского не наблюдает за ней, она вытащила записку Мари и прочитала: «Через две недели в Центре отслеживания. В полдень». Они подошли к окраине моста и остановились возле Мари. Принцесса сдержанно улыбнулась им и слегка склонила голову, приветствуя Домора. Воин ответил тем же.

– Прочитала, – шепнула Ника. – Да, конечно.

– Спасибо, – устало улыбнулась Мари. Ее взгляд, всегда живой, любопытный и сострадающий, словно потух. Белки розоватые, под глазами – темные круги. – Как же меня это бесит. Этот мир… Господи, Ника, ты же сама все видишь. Лишний раз рта не откроешь, лишний раз не заговоришь… Если бы они знали, что мы творили там, в Лондоне… – Мари запнулась, с опаской покосившись на Домора.

– Я умру с этой тайной, – холодно заверил он, но Ника расслышала усмешку и невольно улыбнулась. От поддержки Домора и от облегчения, которое принесли ей слова Мари. Может, еще не все потеряно? Просто они с Алексом играют свои роли лучше, чем она.

– А еще я скучаю по свободе. – Мари потянулась к тарелке с фруктами рядом с Никой и зашептала: – Кажется, у нас с Киром все серьезно. И если бы я жила не во дворце и моим отцом был бы не оклус, я бы поклялась, что он захочет жениться на мне. Но кто согласится по своей воле проходить обряд преданными кольцами…

– Какой обряд?

– Ох, – Мари закатила глаза. – Есть такие кольца, они создаются парами и заряжаются священной книгой брака. Все наследники династии перед женитьбой обязаны обменяться такими кольцами. Делается это, чтобы избежать браков по расчету. Если избранник наследника не подходит, кольцо просто остается на руке, как обычная безделушка. Все это видят и считают брак недействительным.

– А если подходит?

– Кольцо впечатывается в кожу. Поговаривают, оно оставляет отметину в одном и том же месте на теле у обоих. Как будто их брак – это не просто прихоть смертных, а одобрение высших сил. Нерушимая клятва. Но я никогда не видела, как это работает.

– Ужасно.

– Да уж. Тем более что простые люди могут лишь обменяться кольцами. Все как в Лондоне. Они могут развестись и жениться снова. А мы – нет, если скреплены клятвой колец. Мама рассказывала, что в прошлом веке многие влюбленные пытались достать такие кольца, чтобы не выходить замуж за тех, кого им навязали родители. Но большинство союзов заканчивались провалом.

– Всегда знала, что никогда не выйду замуж, – хмыкнула Ника. Домор наградил ее насмешливым взглядом. – Что?

– Теперь я только и мечтаю, чтобы дожить до твоей свадьбы.

Ника скорчила ему гримасу, Домор ухмыльнулся, пожав плечами. Мари поджала губы, переводя взгляд с одного на другую, а потом быстро коснулась ее руки.

– Не злись на Сашу, хорошо? – шепнула она и скрылась среди гостей.

Если бы Мари узнала, что они сестры, перестала бы она так усердно выгораживать Алекса? Приняла бы хоть раз ее сторону?

– Ваша соперница гораздо влиятельнее, чем мне могло казаться, – вкрадчиво отметила Кая Светуч, чокнувшись бокалом с Алексом. Они стояли вдали, у самого близкого к порталу стола.

– Почему вы называете ее соперницей? – равнодушно спросил Алекс. Кожа под татуировкой за ухом горела.

– Это же очевидно. Династии рьяно стремятся к общему миру, знакомят обитателей обеих земель и даже прессу. Посмотрите на этих людей. Кто ваш, а кто – их? То-то же, и я не вижу разницы. Вы думаете, ваши люди останутся вашими, когда юная принцесса поймет, как пользоваться своей властью? Вы думаете, появление этого ведьмака, – Кая сморщилась, – неожиданность для нее? Ее не было больше полугода; и ходит много слухов о том, где она пропадала, господин. Николина способна вывести магических выродков из тени. Способна устрашать и запугивать. Она получит безграничную власть. Она есть зло. А вы благоговеете перед ее сомнительной красотой.

Последнюю фразу Кая буквально выплюнула из себя. Алекс усмехнулся, сделав глоток, а внутри все предательски затряслось. Если пресса была такой же наблюдательной, как советница, проблем ему хватит надолго.

– Когда она поймет вашу слабость, вы пропадете. Она использует против вас все, что узнает.

Кая зловеще нашептывала ему свои опасения. В сером одеянии эта женщина была такой блеклой на фоне праздничных огней и роскошных нарядов гостей, что в какой-то момент Алексу показалось, будто ее и вовсе здесь нет, а голос звучит из его головы.

Мимо них прошел воин Алой Розы, блондин с длинными волосами в хвосте, предусмотрительно прикрывающими заостренные уши. Алекс окликнул его:

– Господин Домор!

Мужчина в замешательстве остановился.

– Прошу меня извинить, – Алекс кивнул советнице и, не дожидаясь ответа, проковылял к воину. – Мы официально незнакомы. Александр, – парень протянул руку, и Домор немедля пожал ее. – Прогуляемся?

Они отошли к светящемуся краю моста, в самую гущу тумана.

– Я давно хотел поблагодарить вас за то, что вмешались тогда, в Лондоне.

Воспоминания о случившемся были размытыми, но ощущения, которые Алекс испытал тогда, – о крови, которой напоила его Ада Блодвинг, о жажде и превращениях, о диком, разрывающем желании убивать, – этого он забыть не мог. До отъезда в Эхертаун Мари много раз пыталась вывести его на разговор, но Алекс отмахивался, отшучивался, потом злился, и они ругались, и он просил больше никогда не поднимать эту тему. Но Домору всегда хотел сказать спасибо. Потому что, если бы он не вмешался, один черт знает, чем бы это закончилось.

– Это моя работа, – голос воина прозвучал холодно, но взгляд стал любопытным, и Алекс немного расслабился.

– Хорошая у вас работа. Полезная. Не сочтите мой вопрос неправильным, но вы прямой потомок эльфийского народа?

– Полукровка, Ваше Высочество, как и все ныне живущие эльфы, – улыбнулся Домор, опершись на одну из сверкающих башенок.

– Но это правда, что ваш народ умеет чувствовать свершение магии там, где человеческий глаз ее не видит?

Илан нахмурился и медленно кивнул. Алекс глубоко вздохнул. Колкие мурашки устремились вверх по рукам. Идея пришла ему в голову минуту назад, и он даже толком не обдумал ее.

– Вы наверняка слышали о сожжении военной базы на нашей земле? Не хотите ли на днях наведаться туда со мной и моим товарищем?

– Вы что-то подозреваете?

Алекс промолчал, взглядом давая понять, что здесь говорить не будет. Когда Домор согласился, Алекс с благодарностью кивнул и огляделся. Кая Светуч по-прежнему стояла на противоположной стороне и вела непринужденную беседу с Владиславом Долоховым. Как странно… Какой бы скользкой ни была эта женщина, она презирала Долохова так же, как и вся его семья. Алекс прежде не видел их рядом, да еще и вдвоем.

Илан попрощался с ним и направился к своей принцессе. Репортеры уже покинули площадку, и Алекс позволил себе без стеснения смотреть на нее. Рука машинально метнулась к татуировке за ухом, и он улыбнулся. Илан наклонился к Нике и что-то сказал, кончиками пальцев касаясь ее спины. Как и всегда, лицо у воина было бесстрастное, взгляд – спокойный, движения – уверенные. Но Алекс смотрел на его пальцы, едва касавшиеся спины Ники, и было в этом что-то неправильное, что-то, чего не прочтешь на лице, не увидишь в глазах, не заметишь в движениях. Ника кивнула Домору и позволила себя увести. Алекс смотрел им вслед и с такой силой сжимал бокал, что в итоге тот треснул и рассыпался в его руке, порезав ладонь. Мимолетная боль охладила его пыл.

Он ее оберегает. Как воин – свою принцессу. Как защитник – госпожу. Как мужчина оберегает женщину. Как я не могу.

Позже Мари сказала, что со стороны их общение с Никой выглядело приторно милым и что если бы она не знала всей предыстории, то подумала бы, что они искренне обременены обществом друг друга.

– Ты прекрасный актер, мой юный господин, – едко шептала она, сидя рядом в машине по дороге домой. – Только в следующий раз следи за руками: все время так и норовил потискать ее.

Алекс закатил глаза. Рядом с Мари сидел Кир. Опустив голову ей на плечо, парень дремал, а сестра уставилась в окно, машинально поглаживая его по руке.

– Как думаешь, этот воин…

– Илан Домор. И не делай вид, что не знаешь его имени, – ты же фанатеешь по нему, как малолетка, – фыркнула Мари.

– Это в прошлом!

– Ах, ну конечно, в прошлом.

– Ты дашь мне договорить или нет?

– Да знаю я, что ты хочешь сказать, – Мари подавила улыбку. Взгляд ее снова сделался усталым, в зеленых глазах мелькнуло сочувствие. – Если сам ничего не собираешься делать, не мешай им, хорошо? Хоть в этом не будь эгоистом. – На ее лице вдруг мелькнул испуг, и она поспешила добавить: – В смысле, не будь эгоистом. Просто не будь им сейчас.

Кем была Харута, мне неведомо. И сама она не знала. Говорила, что ее нашел Саквий: девчонка лет пяти сидела в лохмотьях на берегу реки, в которой он крестился. На ее шее блестел крест, а глаза – синие-синие, как магическое пламя, как вода на глубине, как ночное небо, – горели ярко и призывно. И сам Саквий, уже несший в себе этот огонь, принял ее сразу.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 13. Откровения

Следующим утром все газеты пестрели громкими заголовками о прошедшей церемонии титулования. Конечно, особое внимание журналисты уделили появлению ведьмака Нукко. «Надменный маг», «фарс», «слуга наследницы» – самые популярные определения его пребывания на мосту. Найк Крамар посвятил несколько абзацев рассуждениям о том, что же такого сделала принцесса, раз уж самый скрытный ведьмовской клан удостоил ее своим вниманием. «Дружеские объятия, трепетный поцелуй в лоб – чувства, совершенно несвойственные этому народу. Кажется, наша принцесса действительно дьявольская, раз уж ей удалось склонить на свою сторону этого мужчину. Бойтесь, ignis populus[9], Николина Харт-Вуд – куда больше Стамерфильд, чем все вы думаете».

– Сучий потрох, – Ника вновь и вновь перечитывала статью. – Откуда тебе вообще знать, что им свойственно, а что нет? Ты же впервые его видел вживую!

Также, по мнению Крамара и еще десятка его соратников, «дьявольская» принцесса и наследник-мученик terra caelum с трудом («скрипя зубами») выносили общество друг друга. «Сколько страсти и желания к мудрому ведению мира в глазах юных heredes[10]», – издевался Крамар, иллюстрируя написанное фотографией, на которой Алекс и Ника держались за руки, связанные Нитью Доблести и Преданности. Они напряженно смотрели друг на друга, плотно сомкнув челюсти: Алекс – в попытке контролировать пробудившуюся душу, Ника – от боли в сломанном пальце.

Однако некий Э. Юсбис, журналист terra caelum, опубликовал совершенно иную точку зрения. В его статье не было ни громких высказываний, ни ярлыков и нудных рассуждений о ведьмах, дьяволах и прочей чепухе – лишь подборка фотографий под витиеватым заголовком: «Долг перед народом обрекает жертвовать истинными желаниями». Снимки были уникальными – таких никто не сделал, даже длинноносый Найк Крамар: поцелуй руки, которым Алекс благодарил Нику за танец; его объятия для первого совместного фото, напряженные пальцы на ее талии; и два отдельных кадра с изображением татуировок созвездия Гончих Псов – на руке у нее и за ухом у него.

Оказалось, что это та самая молодая журналистка, осмелившаяся задать вопрос Нукко, робкая блондинка с трясущимися руками и дрожащим голосом. Эмма Юсбис. С комом в горле Ника рассматривала эти провокационные фото, глубоко пораженная тем, что Алекс тоже запечатлел звезды на своем теле.

– Надо срочно придумать правдоподобную версию этих рисунков, – говорил Михаил. – Мы не можем позволить народу развивать тему.

– Скажите, что так в Англии выглядит вид на жительство, – буркнула Ника.

Михаил что-то ответил, но она не слушала: сверлила взглядом фото, тщетно пытаясь избавиться от противного, скребущего ощущения в груди. Как бы сильно Ника ни злилась на Алекса, скучала она по нему куда сильнее. Ей так не хватало ночных откровений и возможности снять маску, быть искренней, не боясь показаться глупой, поломанной или сумасшедшей. Она скучала по дикому, сводившему с ума ощущению контроля, которое приходило каждый раз в моменты их близости. И по надежде. До того года в «Форест Холле» Ника и не знала, что умеет мечтать, желать чего-то хорошего и быть счастливой. И что же теперь? Ника с прискорбием осознавала, что, возможно, понимает поведение Алекса, что с их мрачными тайнами и титулами нет другого пути, как просто не дышать рядом друг с другом. И теперь ей придется перевирать все, что было так важно для нее, даже такие сокровенные, казалось бы, мелочи, как звезды на руке. Но дело было не в самом вранье – она просто боялась. Боялась, что однажды так сильно закопается во лжи и притворстве, что поверит в них.

Ника скомкала газету и уже собиралась бросить ее в камин, но в последний момент передумала и сунула в карман толстовки.

Тем временем в terra caelum Стефан смотрел на происходящее совсем под другим углом, и Алексу не один день приходилось выслушивать тирады относительно той публикации.

– Необдуманно! Позор! Ты как маленький ребенок! Ты совершенно не готов занять мое место!

Мари предприняла несколько попыток образумить отца, уверяя, что это все выдумки журналистки и что на самом деле Ника и Алекс никогда даже не дружили, но тщетно. И если бы не громкое заявление Кира Сфонова спустя неделю после церемонии, одному лишь богу известно, чем бы закончились сетования оклуса. Приехав во дворец поздно вечером, воин собрал Саквильских в тронном зале и сделал Мари предложение.

– Этот мир ошибся, послав мне не того сына, – буркнул Стефан в сторону Алекса, пока Эстелла, утирая слезы, обнимала обручившуюся пару. – Избавься от этого позора: заклей, замажь, если надо – вырежи! Скажем, что журналистка сама дорисовала для фото.

Алекс вылетел из зала и бросился по лестнице вверх, в спальню. Гнев плескался в крови, пальцы сводило судорогой, и ему даже в зеркало не нужно было смотреть – знал, кого увидит. Он закрылся в ванной и до онемения лупил кулаком о плитку, пока не сбил костяшки и не успокоил сердце. Каждый чертов раз Алекс пугался своего гнева и не понимал, как его обуздать. Боялся, что рано или поздно не сможет сдержаться. И убьет отца. И что самое страшное, почувствует облегчение…

Мари не хватало воздуха. Она старательно улыбалась, а хотелось плакать или кричать, взять что-нибудь со стола и запустить в стену, в голову отца, сжать руку Кира так сильно, чтобы тот взвыл от боли. Собрав остатки воли в кулак, Мари клюнула в щеку будущего мужа и вышла в холл. Стояла перед лестницей, сгорая от чувств, в очередной раз пытаясь достучаться до себя настоящей. Не понимала, что сама чувствует. Забыла, потерялась, в очередной раз растворилась в эмоциях брата. И задыхалась от ненависти.

Она уже сделала шаг наверх, но замерла и с шумом выдохнула. Так нельзя. Ну сколько можно? Ей же плохо. Ей! Почему же она снова идет его утешать? Мари мечтала уехать как можно скорее. Разыскать кого-нибудь, кто выжжет ее дурацкое сердце (или что там отвечает за эмпатию), разрушит эту ядовитую связь. С каждым днем ей становилось все хуже. Она хотела жить свою жизнь – так хотела! – но совершенно не представляла, как в этом диком, разрушительном хаосе разыскать себя.

Мари стиснула зубы и покосилась на дверь. Сбежать? К черту родителей и Кира Сфонова. Никто ей не поможет… Скулы свело, и она разжала зубы, обессиленно припав к перилам. Она уже раз уехала на другой конец земли, за сотни километров от него. Жила новой жизнью, исполняла мечты, придумала себе любовь. Но, видимо, от этой связи не сбежать… Мари посмотрела на лестницу и обреченно вздохнула. Она должна успокоить его. Просто ради себя.

Terra caelum, военная база «Стания».

Спустя несколько дней после церемонии титулования

Перед возвращением в Эхертаун Кир все же присоединился к Алексу и Илану Домору в поездке на территорию сгоревшей базы.

Они прибыли на закате, когда жара спала, и, подсвечивая фонарями путь, медленно пересекли территорию. Огонь сровнял с землей бывший военный лагерь, оставив после себя лишь покосившиеся железные ворота да выжженную землю. При каждом шаге в воздух поднимался пепел, и мертвую тишину нарушал едва уловимый треск остатков сухой травы под ногами.

– Электричество в воздухе, – тихо говорил Илан, – повсюду электричество. Огонь был необычным. Я чувствовал то же самое, когда взорвался Шейфиль.

Кир и Алекс переглянулись.

– Это точно огонь? Может, вмешательство чего-то другого?

– Огонь, – уверенно кивнул Илан и неожиданно замер. Они остановились у горы железок, зарытых в пепел, – все, что осталось от амбара. – А здесь еще кое-что…

Домор с шумом втянул воздух, а затем присел на корточки, левой рукой коснулся земли, правую вытянул в сторону. Алекс и Кир застыли рядом с ним. Илан несколько минут сидел, не шелохнувшись, пристально осматривая все вокруг, а затем медленно потянул обе руки на себя. Алекс вытаращился: к пальцам Домора потянулись светящиеся, дрожащие полосы.

– Вот здесь было. Здесь мощнее, – Илан резко дернул руками, нити порвались и в одночасье растаяли в воздухе. Он кивнул туда, где только что была его правая рука.

– А тараначи? Ты чувствуешь их? – голос Кира дрожал от волнения.

– Ощущение магии сравнимо с электрическим разрядом. Чем мощнее выброс, тем сильнее покалывание. Огонь – легкий, но в воздухе много более ярких вспышек. Однако эта, – Илан махнул рукой, – самая мощная. Такие только порталы оставляли.

Алекс вытаращил глаза и, подойдя к Илану, тоже вытянул руку вперед, словно хотел ощутить ту же магию.

– Портал… Нападение тараначи – это не главное? – он вопросительно уставился на Кира.

– Подожди, что значит «не главное»? Мы притащили сюда их самку, и они отомстили нам. Если это действительно портал, значит, они так пришли на базу.

– А смысл? Даже если тараначи умеют создавать порталы, зачем им это? Какой-то сомнительный эффект неожиданности. Они же хищники, им привычнее перемещаться украдкой. К тому же от леса нас отделяет километра три от силы.

– Ты лучше подумай о другом, – категорично заявил Кир, – «Стания» входит в поле наблюдения terra, и все вспышки магической активности отображаются в Центре отслеживания. Как же наши пропустили портал, если он действительно был?

– Все просто, – ответил Илан. – Наши табло не конкретизируют открытия порталов. Они просто возникают новыми точками. Наверняка в ночь нападения ваши увидели всплеск таких отметин, но, узнав о случившемся, решили, что всему виной тараначи и огонь.

– Ведьмовской огонь, – с необъяснимой толикой торжественности произнес Алекс.

Кир скептически хмыкнул, но воздержался от комментариев. Илан задумчиво хмурился, всматриваясь в гору из пепла. А в голове Алекса зародилась мысль, которую уже невозможно было остановить: они спасли всего двадцать человек, еще от силы десятеро (судя по костям и черепам, разбросанным по территории) погибли здесь, а остальные? Бесследно исчезли. Портал был недостающим звеном в его размышлениях. Он появился не просто так, и причиной тому стали точно не тараначи.

– Скажите, господин Домор, а после взрыва в крепости Шейфиля вы досчитались всех погибших?

Илан усмехнулся и покачал головой. Значит, не досчитались. Кто же стоит за похищением людей?

Когда они вышли из лагеря, Кир направился к машине, а Алекс замедлил шаг, обращаясь к воину:

– Мне нужно увидеться с ней. Вы поможете?

– Нет, – резко отрезал Домор.

– Это очень важно. Вы же видели, что…

– Вот именно. Видел. И с вами наедине я ее больше не оставлю.

Алекс подавил гнев и мысленно отмахнулся от ревности, напомнив себе, что Илан Домор в первую очередь отвечает за ее безопасность, а все остальное… Может, Алекс просто накручивает себя от безысходности.

– Тогда всему виной была кровь, которую дала мне безликая. Сейчас я в порядке.

Домор пронзил его холодным взглядом:

– Ваше счастье, что на церемонии никто не заметил, как вы менялись. Но я заметил. И если вы хотите увидеться с ней, то только в моем присутствии.

Скрипнув зубами, Алекс потер переносицу. Послать бы его куда подальше, да только Домор прав. Нет, Алекс был уверен, что не причинит Нике вред. Встреча в замке застала его врасплох. Ему просто нужно снова привыкнуть к тому, что она рядом, и вспомнить, как он себя контролировал раньше.

Не ври себе. Все изменилось, и ты уже ни черта не контролируешь.

– Ладно. Хорошо. В вашем присутствии.

Кир посигналил им и махнул рукой, поторапливая.

– Через две недели наша земля празднует рождение, – тихо сказал Илан. – Карнавал красок на Центральной площади. Все будут в огромных масках. Мой плащ – белый.

Мост, на котором прошла церемония титулования, не только служил проходом между землями, но и хранил еще одну тайну – тайну, известную всем, но видимую немногим: под ним располагался Центр отслеживания. За завесой, подобной той, что скрывала Морабат и мемориал памяти погибшим детям, прятался аскетичный кирпичный короб без окон – с виду не больше тридцати квадратных метров, но стоило пройти через железную дверь, как случалось магическое превращение. Помещение внутри было огромным, раза в три, а то и в четыре больше того, каким казалось снаружи. Вместо стен – один сплошной панорамный экран с мерцающими точками разных размеров и линиями – параллельными, перпендикулярными и наклонными. Одни – красные, другие – белые, часть сияет ярко, другая – блеклая, почти потухшая. Здесь отображалась карта terra ignis со зданиями, районами и селениями, некоторые (например, замок Стамерфильда и крепость Шейфиля) мерцали зеленым, другие окрасились светло-серым, в основные цвета карты. А точки указывали на порталы.

– Голубые – официальные проходы внутри наших владений, – пояснял Михаил. – Желтые – во внешние земли. А красные… Возможно, это и не порталы даже, а сильные вспышки магической активности. Части из них мы находим подтверждение, другим – нет. С каждым годом управлять этим все сложнее: Полоса разрастается и система часто дает сбои. Поэтому периодически мы с Николасом и Стефаном вручную делаем срезы, – мужчина указал в сторону, и Ника разглядела низкий шкаф, тянущийся по периметру дальней стены и заставленный папками с бумагами.

Она кивнула и перевела завороженный взгляд на табло. Человек, не знавший магии, сказал бы: «Технологии». Но не было во всем этом ничего подобного – одно лишь волшебство, заряженное энергией порталов. Так объяснил Михаил.

– Наши порталы – это не просто проходы. В них сосредоточено много магии. А еще многие из них связаны с ключевыми объектами земель, – мужчина ткнул пальцем в замок Стамерфильда. – Раньше порталов было куда больше, – он перешел к соседней стене и показал на потухшие точки вблизи Морабата, – но магия Полосы их постепенно уничтожает.

– Уничтожает те, которые не связаны с объектами?

– Да, все так. Объекты дают порталам дополнительную поддержку, над этим Полоса пока не властна. А те, другие, куда более беззащитны.

Его взгляд сделался пристальным, даже пытливым, и Ника отвернулась. Все, что касалось Полосы и ее жизни, якобы с ней связанной, порядком надоело. Она устала слушать домыслы и пытаться понять, чего же от нее хотят. Спрашивала напрямую, но в ответ – загадки, недомолвки и набившее оскомину «не знаю».

Как узнаете, так и приходите. А я пока буду решать свои проблемы.

– А в terra caelum тоже есть такое табло?

– Это оно и есть. – Михаил с улыбкой взял ее руку и прислонил к экрану. Полотно на ощупь оказалось упругим, как желе, и стоило мужчине немного надавить, как подушечки ее пальцев скользнули внутрь – как тогда, когда она впервые прошла через завесу Морабата.

– Круто, – выдохнула она. – То есть с другой стороны все то же самое, что и здесь, только для соседей? И я могу спокойно пройти к ним?

Да, может.

Центр отслеживания был единственным местом, в котором правители terra, их супруги и дети могли без свидетелей встретиться, поэтому Мари и назначила здесь встречу.

– И что, больше никто не зайдет?

– Не сможет. Только принадлежащие роду правителей и их избранники.

– А вы тогда что здесь делаете?

– Исключение из правил. Мне повезло заручиться доверием как Стамерфильдов, так и Саквильских, и обе династии в свое время выбрали меня следить за Центром с обеих сторон, – улыбнулся Михаил.

– Да уж, втираться в доверие вы умеете, – усмехнулась Ника, и мужчина задел ее плечом. Девушка снова уставилась на экран. Сколько потухших точек! Если она правильно поняла, раньше это место было настоящей сокровищницей. Взять хотя бы тайные проходы, которых уже не существовало. Но в чем сейчас его ценность? Ника задала этот вопрос спутнику.

– В наших объектах и порталах, с ними связанных, – ответ Михаила прозвучал так тихо, что Ника придвинулась к нему. – Если знать, куда бить, можно в итоге все разрушить – и никакая магия Полосы не нужна.

Ника нахмурилась, вспомнив взрыв в крепости Шейфиля, и уже хотела спросить, но Михаил продолжил:

– Порталы – как генераторы для завесы, ограждающей наши земли от всего мира. Но если все порталы исчезнут, исчезнет магия, защищающая замок и другие объекты, и мы окажемся в ловушке – на земле, гниющей без того, что ее изначально создало.

Как Севвар, как Высохшие озера.

– Ого, – выдохнула она. До поездки в Морабат этот мир казался ей мало отличимым от того, в котором она провела большую часть жизни. Какие-то средневековые замашки, вроде воинов и фрейлин, ритуалы, словно доставшиеся в наследство с языческих времен, и другие мелочи, надобности в которых, на ее взгляд, и вовсе не было, потому что все вокруг выглядело современным и совершенно понятным ей. Но потом случились полгода в Морабате, ее титуловали, а сейчас Михаил раскрыл ей еще одну тайну, и Ника поняла, что мир, в который она попала, как и жизнь, с которой она пыталась подружиться, далеко не те, чем кажутся на первый взгляд. В этом мире много слоев. Магия не снаружи, она внутри. И может, если Ника наберется терпения, она увидит наконец то, о чем втайне мечтала: волшебство, способное защитить ее от всего.

– Ника.

Вздрогнув, она взглянула на Михаила, но тот покачал головой и кивнул на экран. На карте, среди линий и точек, виднелся силуэт.

– Я снаружи подожду. Можете говорить спокойно, вас никто не подслушает.

Ника кивнула, не отрывая взгляда от экрана.

– Только я здесь останусь, хорошо? – сказала Мари, и ее силуэт опустился на пол, спиной к Нике.

Ника тоже села, отклонилась назад, ощутив упругую поверхность экрана и тепло Мари. В Центре было тихо, и она слышала приглушенное дыхание сестры. Сестры… И Ника вдруг поняла, что Мари ведь и сама все знает. Весной, в пансионе, она видела ее у дома Риты, поверила в самое простое объяснение и подумала, что лучше бы ей и впредь ничего не знать. Какую на самом деле цель преследовала мать, рассказав ей правду, она не понимала. Может, в очередной раз решила уколоть ее (как будто мало было!), а может… Да нет никаких других «может». Только что Нике теперь делать с этой правдой?

– Я замуж выхожу, – послышался тихий голос Мари.

– Угу.

Ника видела новость в газетах, но это не вызвало в ней никаких эмоций. Счастливой Мари не выглядела.

– Все так быстро случилось, – Мари нервно хохотнула. – Жизнь в Эхертауне другая. Все знают, кто я, но мне… Я была свободной, могла делать то, что хотела делать. Но, знаешь… мне все равно было одиноко. И когда мы с Киром встретились… Это произошло почти сразу после случившегося в «Стании».

– Так он друг Алекса?

– Я не знала этого. Честное слово, не знала.

В голосе Мари сквозило отчаяние, и Ника поджала губы. Может, так и было – еще одно совпадение, но она ей не поверила. Зависимость Мари от брата – как наркотик, и нельзя так просто соскочить. Дэвис Джордан, с которым она закрутила роман в пансионе только потому, что тот был в списке и Мари надеялась, что Алекс его не тронет. Теперь этот Кир как-его-там.

– Ну, поздравляю, – буркнула Ника. – Ты счастлива?

– Нет, – просто ответила Мари, и Ника вдруг ощутила ее пальцы на своих. Посмотрела вниз: рука подруги просочилась через экран.

– Чего ты хочешь, Мари?

Молчание затянулось. Пальцы поверх руки Ники дрожали, иногда стискивали ее, потом резко отпускали. Ника не шевелилась и терпеливо ждала.

– Как ты сбежала?

– Сбежала? К ведьмам, что ли?

– Нет. Как ты от него сбежала? Как смогла? Я видела вас с Иланом Домором, он тебе нравится…

– Что за ерунда? Он мой охранник.

– Правда? – Казалось, Мари искренне удивилась. – Прости. Подумала, что между вами что-то есть, и решила, что ты расскажешь… в смысле… – Она тяжело вздохнула и откинула голову, опершись затылком на затылок Ники. – В пансионе вы с Алексом стали так близки; и я была уверена, что вы друг без друга не сможете, но… Ты в итоге живешь дальше, и только я…

Ника стиснула зубы. Рассказывать о том, как далось ей это расставание, она точно не собиралась, но слова Мари ее разозлили. Она живет дальше – ну да, ну да. Барахтается среди бессмысленных действий и дурацких тайн, вроде что-то делает, что-то выясняет, движется вперед, а как эйфория спадает, понимает, что никуда не продвинулась. Топчется на месте, все еще одинокая, уставшая и слепая. И кто бы знал, каково ей на самом деле, ведь тело лечит раны, а непроницаемая маска на лице скрывает все остальное. А то, чего люди не видят глазами, – того, значит, нет. Но Мари, любимой дочурке, талантливой принцессе и богопоклоннице, конечно же, тяжелее…

Ника протяжно выдохнула, пытаясь прогнать злость. Ей никогда не было свойственно состязаться с другими в тяготах жизни, но отчего-то именно слова Мари разожгли в ней такое желание.

– Пытаюсь жить, но ничего не получается, – шептала Мари, не заметив исходившего от Ники напряжения. – Он все время в моей голове, и чем дальше я уезжаю, тем громче звенит его голос. Его мысли. Чувства. Словно он отдает мне все дерьмо, что с ним творится, всю вину, все сожаления, а сам… Господи, Ника, как же я его ненавижу. Как же ненавижу… Ты должна понять, – Мари стиснула ее руку, – он же весь тот год решал свои проблемы за твой счет… он же… как паразит… как…

Ника резко выдернула руку. Яростные слезы прожгли глаза. Она было подумала, что раз Мари знает об их родстве, то непременно заговорит об этом, но то, что та в итоге сказала… У Ники был повод злиться на Алекса, хотя, если уж по правде, ее злость породили ее же ожидания. Сама себе придумала, а потом разочаровалась. Но Мари… Как она может так? Как будто Алекс виноват в том, что он такой. А если бы эмпатия досталась не Алексу, а ей, Мари бы сейчас жаловалась ему? Говорила, что это она, Ника, как паразит, пьет ее жизнь, перекладывает свои проблемы? Словно это можно контролировать…

– Не уходи, пожалуйста, – жалобно протянула Мари. Она не поднялась, не вышла к ней – по-прежнему сидела спиной, и Ника вскочила на ноги. – Что мне делать, скажи?

– Мне плевать, что ты будешь делать. – Ника резко смахнула с носа слезу. – Сходи в церковь и помолись. Может, твой Бог отпустит тебе грехи.

Terra ignis, Центральная площадь.

Сентябрь 2019 года

Карнавал красок проходил на главной площади столицы и ежегодно собирал жителей со всех уголков земли – от окраин до Алтавра и Куската, долины эльфов. Все улицы, ведущие к площади, за одну ночь зарастали лотками с угощениями, напитками и сувенирами. Деревья и фонари оплетали цветные гирлянды из искрящихся лампочек, флажков и кукол-марионеток. Днем здесь проходили цирковые представления, шоу мыльных пузырей и театральные постановки по истории terra, а вечером появлялись музыканты, а на импровизированную сцену стягивались танцующие компании. Отличительной и обязательной особенностью праздника был маскарад: все от мала до велика, независимо от пола и возраста, облачались в цветные плащи и огромные маски из ткани и дерева на все лицо.

О празднике Ника узнала от Агвида Берси и захотела сходить, раз уж участие предполагало полное инкогнито, но в последний момент Берси променял ее компанию на свидание с «очень важной женщиной из прошлого» и поручил новоиспеченную принцессу Домору и Фернусону.

– С утра я наблюдал, как юная Катарина Кемберуэл рыдала в парке, просто навзрыд, – деловито отметил Инакен, натягивая на голову ярко-желтую маску из дерева. – Разлад у вас, что ли?

– Тебе-то что? – бросил Домор.

Ника искоса взглянула на него. Что за отношения были у него с этой скромницей Катариной, она до сих пор так и не понимала, хотя за последние дни несколько раз видела их в замке вместе, на пути в его спальню. Домор – как всегда с каменной мордой, Катарина – красная от смущения. Хотя, может, он ее напоил наконец, кто разберет. Или ему, наоборот, нравится, что она ломается? Любитель неприступных куколок. Интересно, а как он вообще в… Ника мотнула головой и сосредоточилась на тесемках плаща, которые битый час пыталась поудачнее завязать на шее: плащ был слишком объемным и тяжелым и все время норовил упасть на землю.

– Принцесса, вы такая хрупкая. Без помощи не обойтись, – ухмыльнулся Инакен и поспешил закрепить плащ. – У вас очень выразительные глаза. Боюсь, даже маска не спасет, – а потом вдруг наклонился к ней и саркастично шепнул: – Ревнует она его к тебе, ага.

Игнорируя сказанное, Ника надела свою маску. Ее наряд был серым и на фоне желтого у Фернусона и белого у Домора выглядел совсем уж блекло. Инакен подставил ей руку, и троица отправилась на праздник.

День клонился к закату, а веселье на площади было в самом разгаре. Взрослые сажали детей на плечи, чтобы те смогли посмотреть последние представления театра кукол. Торговцы громко зазывали в свои лавочки, предлагая карамельные яблоки и орехи с корицей, а также шуточные книги по зельеварению и выдуманные карточки с изображением ведьм из Морабата. На стене одной из палаток даже висели фото с церемонии титулования, где Ника и Нукко приветствовали друг друга, склонив головы.

– Не будь как все, знай свою историю! – кричал патлатый торговец, размахивая карточками. – Новый мир, новый свет! Даже принцесса дружит с ведьмами!

Одна женщина схватила за ухо ребенка, засмотревшегося на палатку, и с силой оттащила в сторону:

– Если еще раз увижу, как ты на это смотришь, запру в чулане на неделю!

Крепко держа Нику за руку, Фернусон уверенно пробирался через толпу к площади, безостановочно рассказывая забавные истории из тренировочной жизни воинов Розы. Илан шагал позади. Отовсюду слышались смех, звонкие голоса и песни.

– Берси, этот увалень… Нет, ты не подумай, я его безмерно обожаю, но он же такой огромный! В общем, раз Берси встречал новую группу юнцов…

– Каких еще юнцов?

– Студентов, ну! Тебе надо наведаться к нам в Беллаториум и самой все увидеть. Там мы тренируемся сами и натаскиваем прыщавых молокососов. Войны нет и, надеюсь, не будет, но наша задача – сделать так, чтобы как можно больше мужиков могли постоять за свою землю, если вдруг чего не так пойдет. Понимаешь? – Ника кивнула, и Фернусон продолжил: – Так вот, Берси как-то встречал новую группу. Он всегда так делает, говорит, надо сначала запугать, – Инакен расхохотался, довольно резко отпихнув в сторону какого-то зеваку. – Выходит такой со шпагой, суровый, словами не передать, а она у него падает и падает, падает и падает…

– Да он сразу понял, что это ты устроил, – сказал Илан. – Просто подыграл тебе.

– Малыш, не нуди.

Троица наконец пробралась сквозь торговый коридор и оказалась на площади. К тому времени солнце село и зажглись вечерние огни. Посередине уже расположился оркестр с барабанами, гитарами, скрипками и клавишными и заиграл задорную мелодию. Бороться с настойчивостью Инакена не было никакого смысла, и Ника отправилась танцевать вместе со всеми. Их окружали десятки людей в разноцветных плащах и масках, и, возможно, среди них были знакомые, кто-то из замка, наверняка другие воины и члены Совета, кто знает. Все равно! В какой-то момент Ника расслабилась и впервые за последние недели почувствовала себя по-настоящему счастливой. Фернусон закружил ее на месте, а потом вдруг резко переключился на незнакомку в красном плаще, и Нику подхватил Домор. Он молча поправил съехавшую маску на ее лице, и они продолжили танцевать. Ника перестала обращать внимание на Фернусона, исполнявшего странные акробатические пируэты вокруг своей пассии, и уставилась на Илана. Заглядывала в прорези его маски, зачем-то (зачем – она объяснить не могла) пытаясь поймать его взгляд, но Домор смотрел не на нее, а по сторонам, при этом ни разу не сбившись с танцевального шага, совершенно незаметно для других.

А потом музыка сменилась, и они втроем вынырнули из толпы танцующих. Инакен отправился за напитками, а в руках Домора откуда-то появился маленький букет васильков.

– В этот раз не выбросишь?

Ника растерянно протянула руку к цветам, но взять не успела: к ней подбежал мальчишка в ярком зеленом плаще и молча сунул в руку красный бутон розы и записку.

– Эй, стой! – крикнула Ника вдогонку, но гонец в считаные секунды растворился в толпе.

– Что там? – Илан наклонился к ней, но девушка отвела руку в сторону и развернула листок.

«Потанцуй со мной».

Желудок скрутило от волнения. Она поспешила убрать записку в карман и огляделась по сторонам: десятки движущихся людей, и разыскать кого-то не представлялось возможным.

– Мне… мне надо отойти, – растерянно сказала Ника, обводя взглядом собравшихся. – Давайте через час встретимся у лотка с мыльными пузырями, хорошо?

– Нет, – отрезал Домор, схватив ее за запястье.

Ника разозлилась и резко дернула рукой, но хватка Домора была стальной. Она бы могла приложить усилия, призвать на помощь силу Джей Фо, но, встретившись с суровым взглядом воина, в котором неожиданно разглядела беспокойство, решила выбрать другую тактику.

– Со мной ничего не случится, обещаю. Просто поверь мне. Я должна с ним увидеться.

Домор целую вечность сверлил ее взглядом, но потом все же отпустил, и Ника не раздумывая юркнула в толпу. Компания в розовых плащах схватила ее за руки и попыталась заставить танцевать вместе с ними, и Ника едва смогла отделаться от них. Среди фигур мелькнул красный бутон, а потом мужчина в изумрудном плаще обнял ее за талию и, прихрамывая, повел на танцевальную площадь. Оркестр заиграл вальс, и собравшиеся в одно мгновение разбились на пары и закружились в такт мелодии.

Сквозь прорези деревянной маски на нее жадно смотрели зеленые глаза. Алекс молча закинул одну ее руку себе на плечо, а вторую прижал к своей шее. Мимо вальсировали задорные парочки, на ходу менялись партнерами, сталкивались друг с другом и заливались звонким смехом. А они стояли в центре, словно на карусели, и просто смотрели друг на друга.

– Прости меня. Честное слово, Ника, я не ожидал, что увижу тебя в тот день. Не подготовился, – быстро заговорил он. – Отвык прятаться, притворяться. Прости меня за ту встречу.

Алекс обнял ее. Ника было взбрыкнула, но тут же сдалась и обмякла в его руках.

– Ты такой кретин, – буркнула Ника. Сердце выбивало барабанную дробь, и колени предательски тряслись. Но ей было так хорошо… Тепло и знакомо, как в Морабате, в ее шатре. Как дома…

Алекс сильнее прижал ее к себе и, сдвинув маску, поцеловал сначала в шею, затем в щеки, нос, потянулся к губам, и Ника подалась к нему, ответила на поцелуй, позволив себе провалиться в нежность, в память, испытать счастье от того, что спустя десятки видений в Морабате наконец целует его по-настоящему.

– Я не справился, Ника, – отчаянно шептал Алекс, гладя ее щеки большими пальцами. – Я без тебя не справился. Я… Спаси меня. Пожалуйста.

Дыхание сперло, и что-то тревожно зашевелилось в груди. Ника несколько раз вздохнула, прогоняя зарождающуюся ярость Джей Фо. Волчица чувствовала близость противника, а Ника вдруг поняла, что сможет побороть желания Джей Фо, только если снова с головой провалится в свои чувства. И плевать на проклятие, на все плевать – она справится, не позволит Алексу сорваться. Ведь раньше получалось… Только сейчас их разделяли порталы и целый год, в котором Алекс, кажется, потерялся. И что ей делать со своими чувствами, когда его не будет рядом?

Мелодичный вальс сменился заводной гитарой. Алекс взял Нику за руку и повел на противоположную сторону танцевальной площадки. Оказавшись на краю, он остановился и какое-то время молча вглядывался в прорези серой маски. Глаза его были красными и зловеще поблескивали, но он не дрогнул, и проблеск надежды мелькнул в ее мыслях. Как будто это можно контролировать. Несмотря на категоричность в разговоре с Мари, возможно, она все же не до конца понимает, с чем ему приходится жить, и ее упрямством попросту дирижирует обида. Возможно, ей стоит ближе познакомиться с его миром, примерить на себя его роль.

– Я… знаешь, я… – Ника прикоснулась к его щеке под маской. Взгляд упал на татуировку на ребре ладони, и она вдруг вспомнила о его собственном тату. Приподнялась на носочках и, отодвинув край его макси, заглянула за ухо: пусто. Нежность, объявшая ее сердце и сулившая забыть все обиды, вмиг разбилась о новое разочарование.

– Кто бы меня спас, Маркел, – выплюнула она, толкая его в грудь. – Что ты делал все это время? Как ты жил после того, что случилось? Не справился без меня? Да ты хоть пытался?

– Пытался! Да все без толку! – прошипел он.

– Херово ты пытался! Ты мне палец сломал – вот как ты пытался.

Красные глаза в прорезях маски сузились.

– С каких пор у тебя все стало так просто? Я скрываю это от всего мира, так не заставляй меня хотя бы от тебя скрываться! Такой, какой есть, другого не будет! Или что, тебе теперь достаточно новых крутых друзей? Они же нормальные, да?

Его глаза опасно засверкали, пальцы сжались в кулаки. Ника изо всех сил стиснула зубы. Ей хотелось кричать и плакать, а может, даже вопить во все горло, потому что она вдруг поняла, что, вопреки злости и непониманию, ужасно рада видеть его, что скучала сильнее, чем думала, что нуждается в нем, даже зная, что Алекс ничем ей не поможет. Воспоминания об их детской дружбе мешались с последними месяцами, прожитыми в пансионе, и она уже не знала, что из этого придумала, а что было настоящим. Она хотела, однако совершенно не могла принять тот факт, что Алекса она и вправду потеряла.

Парень тяжело вздохнул, его плечи опустились, и он протянул к ней руку, но Ника инстинктивно отшатнулась, и Алекс неожиданно схватил ее за предплечье и сжал больнее, чем требовалось. Ника зашипела и оттолкнула его.

– Прости… – испуганно прошептал он, выставив ладони перед собой. – Я… мне… мне просто нужно привыкнуть к тебе… снова привыкнуть, вспомнить, как…

И тогда Ника увидела, что его ладони и пальцы до самых кончиков были изрезаны. Раны тонкие, и, может, если бы их было немного, никто бы и не заметил, но их оказалось столько… Они переплетались между собой, наслаивались друг на друга, образуя сети незатейливых, отвратительных узоров.

– Алекс… Тебе нужна помощь, но не моя.

Парень резко опустил руки.

– Ведьмы очень помогли мне, и ты должен… Я могу поехать с тобой, я все расскажу…

– Ника, я наследник земли, которая до сих пор готова ведьм сжигать на кострах. О чем ты говоришь?!

В его голосе – горькая насмешка. В горле защипало.

– Но я тебе тоже не помогу. Только хуже сделаю.

Сердце тяжелыми ударами отдавалось в груди, и хотелось скулить от отчаяния. Возможно, ей стоило рассказать ему о проклятии и окончательно убедить в том, что им даже рядом опасно находиться, но у нее язык не повернулся. И Ника просто ушла. Точнее, убежала. Нырнула в толпу и неслась вперед, на ходу сталкиваясь с веселящимися парочками, и пару раз даже едва не упала. Детский голос фонил в голове. Ты – мой лучший друг, не забывай. И Ника не забывала, но так и не смогла достучаться до себя маленькой и понять, а что бы она сделала, если бы тогда, в прошлом, Алекс просил ее о помощи.

Илан и Инакен ждали ее в условленном месте. Всю обратную дорогу Домор молча шел рядом, а Фернусон без умолку болтал. Ника что-то мычала в ответ, тщетно стараясь прогнать из головы испуганные глаза Алекса, смотревшие на нее сквозь прорези изумрудной маски, сто раз пожалев, что струсила и убежала.

Злишься на Мари за эгоизм, а сама…

Фернусон оставил их на полпути, решив закончить ночь «У Де Мона», и, когда они с Домором подошли к замку, Ника оторвала последний лепесток от бутона, оставленного мальчишкой-гонцом. Стражники открыли ворота, но Илан вдруг замер. Девушка проследила за его взглядом. Вдалеке, в галерее, маячил тонкий силуэт Катарины Кемберуэл.

– Ты ведь город так и не видела, да? – отстраненно спросил Домор. – Хочешь посмотреть?

Ника пожала плечами. Город она и вправду до сих пор толком не видела, а возвращаться в спальню, к своим мыслям, – так себе окончание дня.

Домор молча вывел ее из окрестностей замка через аллею с мертвыми деревьями и гаргульями обратно к площади, в свете вечерних фонарей и ярмарочных огней играющей всеми цветами радуги. Они обогнули затихающее веселье, и спустя несколько минут гул голосов утонул в тишине старого квартала.

Если центр столицы был аскетичным, просторным, со сдержанно оформленными постройками – невысокими, из бетона и стекла, эдакая минималистичная пародия на современные районы крупных городов Европы, – то этот «старый квартал» (это не Ника придумала, Домор так и назвал его) перенес их в прошлое, в Шотландию, может даже в Глазго со всеми его готическими шпилями и потертым временем желтым кирпичом, только теснее и меньше. Возможно, Ника бы придумала еще сравнения, но на ум ничего не шло – нигде, кроме Великобритании, она не была.

Они медленно шли по узкой дороге, вымощенной массивными булыжниками, и свет тусклых лампочек, нависающих над дверьми магазинов, закрытых на ночь, бликовал под ногами так, словно недавно прошел дождь. Ника лениво читала надписи на вывесках («Мясная», «Рулеты от Греты», «Судьбоносная») и мысленно ухмылялась не столько незатейливым названиям, сколько языку – странной мешанине английского и рибелита.

– Как будто здесь до сих пор никто не определился, какой земле принадлежит и во что верит, – сказала она, снимая маску. Капюшон был глубоким, и попадись им прохожий, вряд ли узнал бы ее.

Домор тоже освободил лицо:

– Те, кто определился, либо живут себе в глуши, неспособные выносить этот мир, либо вершат революцию.

– Хотела бы я определиться.

Ника вытянула руку в сторону и провела пальцами по ряду цветов в кадках, выставленных у кофейни. Случайно задела колокольчик, спрятанный между листьями, и его тихий перезвон подхватил ветер.

– И что потом?

– В смысле в глушь или в революционеры? – Ника поймала заинтересованный взгляд Домора и невольно улыбнулась. – За что бороться, я не знаю, так что определенно в глушь. Да и какой из меня революционер?

– Эмоциональный, – Домор усмехнулся.

Ника закатила глаза. Пройдя через пустынную улочку, они вышли на смотровую площадку. Ветер здесь был сильный и холодный, а воздух соленый, как на море. Фонари на каменных перилах светили красно-желтым и синим – издалека будто звезды на закатном небе. Но звезд здесь тоже не было, как и во всей terra.

– Озеро искусственное, вода там теплая круглый год, – сказал Домор, когда они подошли к краю площадки.

Ника глянула вниз и присвистнула: огромное, однако! Водная гладь спокойная, чернее черного – как дыра, как пасть чудовища, а вокруг – километры белоснежного песка.

– И вода при свете дня синяя. Такая синяя, как… – Домор вдруг запнулся.

Ника повернулась и прижалась спиной к ограждению. Ветер проникал под полы тяжелого плаща. Хотелось снять капюшон, да и плащ тоже снять, но она опасалась, что ее узнают. На площадке было немноголюдно: гуляли парочки – кто-то, как они, в карнавальных облачениях, другие – в будничной одежде. И Ника неожиданно пожалела, что не может так же просто идти с открытым лицом, быть невидимкой, обычным прохожим. И поняла, что ни в столице terra, ни в Лондоне не ходила свободно, все время пряталась от чего-то, и только в Морабате жила открыто, не думая, с легкостью обнажив всех своих демонов перед незнакомцами.

Неожиданно с мощеной улицы на смотровую вышла пара, в которой Ника тут же узнала Давида Дофина и его жену Софи, и это зрелище ее удивило. И дело было не в расслабленном виде Давида, одетого в простые джинсы и ветровку, а в самой Софи. Муж придерживал ее за талию, а она, вечно улыбающаяся, раздражающе сияющая, шла сгорбившись, опираясь на него и опустив голову. Лоб наморщен, глаза прищурены, губы болезненно искривлены, а левая рука трепетно лежала на животе.

Домор отвернулся, и Ника последовала его примеру.

– Как странно видеть ее такой, – шепнула она.

– Ты знаешь о болезни?

– Знаю. Но мне казалось, она назло судьбе делает вид, что все хорошо.

– Может, и так. Но она же не железная. Невозможно все время притворяться.

Ника кивнула, уставившись на свою маску. Это хорошо, когда на свете есть хотя бы один человек, с кем можно быть настоящим. Всего один – больше и не нужно. И снова подумала об Алексе. Я скрываю это от всего мира, так не заставляй меня хотя бы от тебя скрываться.

– А ты? – Ника положила маску на мощеную плитку и взглянула на Домора. – Когда ты сам не притворяешься? Есть такие дни?

Илан нахмурился.

– Ты же все время прячешь их, – Ника кивнула на капюшон. – Под волосы, шапки…

– Это другое.

– Ничего не другое. – Ника понимала, что, несмотря на доверие, которое испытывала к Домору, друзьями они не были – так, чисто рабочие отношения, и возится он с ней не по большой любви, а наверняка потому, что Николас приказал присматривать, – и вести разговоры о расе на земле, в которой не так уж лояльны ко всему, что хоть на каплю дышит магией, совершенно бестактно. Сам вот Домор ни разу не поинтересовался, что же там случилось на кладбище в Лондоне, не спросил про отметины на теле. Вообще ни о чем не спросил. Хотя, может, это никакая не тактичность. Может, ему просто плевать. От этой мысли Ника почему-то разозлилась и отмахнулась от крупиц собственной тактичности. – Так что там твоя Катарина? С чего ты удрал от нее?

Домор вскинул брови. Удивительно, как человек с такой неподвижной мимикой мог каждый раз выдавать такие красноречивые гримасы.

– Всего один вопрос, – чтобы убедить его в несерьезности своего допроса, Ника картинно улыбнулась. Домор со вздохом кивнул. – Какие у вас отношения? По шкале от одного до десяти, где один – это ничего не значащий перепихон, а десять – всерьез задумываюсь жениться.

– Одиннадцать, – ухмыльнулся Домор.

– Что «одиннадцать»?

– Это значит, что мы поженимся в феврале.

– О-о-о, – протянула Ника. Ответ Домора застиг ее врасплох и породил тысячи вопросов – от очевидного «А почему ты тогда бегаешь от нее?» до «Значит, ты меня бросишь». Последний Ника мысленным пинком отправила в озеро. – И почему зимой? Кто женится зимой? Она что, залетела? Тогда к этому времени ее разнесет, и…

– Воинам Розы нельзя жениться, пока действует контракт. А мой истекает в феврале.

Домор говорил сухо, но взгляд его сделался пристальным, и Ника, захлопнув рот, уставилась вниз, на бездонную черную гладь озера. Она вдруг поняла, что не просто доверяла Домору, а он был единственным, кому на этой земле она доверяла. Необъяснимо почему, но это было так. И времени у этого доверия – всего ничего, каких-то жалких полгода. А потом и он уйдет.

Дура ты, Харт-Вуд. Жизнь тебя бьет под зад каждый день, а ты, как малолетка, по-прежнему привязываешься ко всему, что движется в твою сторону.

– Значит… у тебя тоже есть человек, рядом с которым можно не притворяться, – шепнула она в темноту и не удержалась, посмотрела на Домора. Его всегда светлые серые глаза, казалось, сделались еще светлее, словно из них вся жизнь ушла. – О-о-о…

В замок они вернулись в полном молчании, и только у ворот Ника заговорила. Попросила забрать у Саквильских «эту рыжую медсестру» Севиль и привезти к ней. Домор лишь кивнул. А затем им навстречу вышла Лидия и сообщила, что несколько часов назад при родах скончалась ведьма Фрея.

Была ли она брошена, изгнана или сбежала из отчего дома – этого Харута не знала, а может, не хотела говорить. Но однажды, в одну из последних встреч в Полосе, сказала: «Во мне всегда это было – желание жить открыто, на своем месте, не отстаивая, не доказывая, не запугивая. Жить справедливо».

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 14. Плач по Фрее

Лес Морабат, на границе с Полосой Туманов

На похороны Фреи Ника и Лидия отправились вместе.

Ведьмы не изменили себе и даже в столь печальный вечер держали на лицах смиренные улыбки. Ни слез, ни проблеска печали – только уголки губ, едва заметно вздернутые. И серая одежда – безликая неизвестность, как пояснила Лидия.

Последнее Нику удивило. Ведьмы верили, что их Полоса Туманов – чистилище, созданное, чтобы сохранить их души до второго пришествия. Верили, что рано или поздно это случится, туман рассеется, а духи обретут плоть. Поэтому и отдавали тела своих мертвых Полосе – чтобы сохранить и тело, и магию, в нем заключенную. Чтобы, когда душа возродится к жизни, она сделала это в своем теле. Вполне себе конкретный план – какая уж тут неизвестность.

Мертвая Фрея лежала на деревянных носилках. Ее голову покрывал серый тюрбан, концы светлых волос разметало по плечам, а тело укрывало меховое одеяло, под которым в ее руках был зажат маленький сверток. По традиции Морабата ведьму нельзя было хоронить с плодом во чреве, потому что ведьмы опасались, что на той стороне души матери и младенца останутся неразделимы, и сестры были вынуждены извлечь тело из утробы. И Ника не знала, что вызывало большее омерзение: этот обычай или другой – оставлять веки поднятыми. Большие и светлые от природы, распахнутые глаза женщины, казалось, смотрели на тебя, куда ни встань. Будто Фрея видела все, что происходит вокруг.

– Миккая как-то говорила, что, если похоронить сестру с закрытыми глазами, она потеряется в Полосе. Ведьма должна переступить черту и сразу увидеть свой путь, – шепотом пояснила Лидия.

– Полная хрень, – буркнула Ника, наблюдая, как ведьмовской народ выстраивался вокруг деревянных носилок. – Я бы хотела умереть, зная, что там мне не нужно никуда идти. В чем тогда смысл смерти?

– Полоса – это не покой. Покой настанет тогда, когда этот мир откроет свои двери.

Ника прикусила язык, подавляя возмущение. Хоть она своими глазами видела распластавшиеся на земле окаменевшие тела бегущих из Полосы, своими ушами слышала голос одного из «заключенных», до конца поверить в то, что в этом едком, противном, раздражающе холодном тумане действительно обитают десятки и сотни душ, до сих пор не могла.

Ника поймала взгляд Нукко: с отстраненным видом верховный ведьмак стоял у изголовья Фреи. Он равнодушно кивнул ей.

Интересно, любил ли он Фрею на самом деле?

Ника против воли представила себя на месте Нукко. Представила, что на носилках лежит кто-то дорогой ей, кто-то вроде Алекса, который в пансионе неоднократно намекал ей, что в загробную жизнь не верит и хочет умереть с надеждой, потому что, когда его сердце остановится, ему уже будет все равно. Что бы сделала Ника? Смогла бы вот так, с глупым, раздражающим смирением, смотреть на тело любимого? Нет уж. В тот момент она была уверена, что лучше подожжет тело, чем позволит отдать его какой-то там Полосе – гнить и тешить живых надеждой.

Смерть была и будет проблемой живых, а не мертвых.

Размышления вызвали в ней отвращение ко всему происходящему. Хотелось уйти, но стеклянный взгляд Фреи, находивший ее везде, пригвоздил к месту. Фрея была славной, и Ника здесь ради ее памяти, даже если убеждена, что мертвому плевать и на память, и на все остальное, чем одержимы живые.

Ведьмы затянули протяжную песню – вязкую, гулкую, со словами, которые невозможно различить, а может, их там и вовсе не было. Нукко и четверо других ведьмаков подняли носилки и медленно поплыли в сторону леса. Остальные братья и сестры направились за ними. Ника и Лидия держали дистанцию.

Процессия устремилась в сердце леса – туда, где чары Полосы звучали призывнее всего. Когда вокруг них сомкнулся мрак, на пальцах Асури и еще нескольких сестер вспыхнули дрожащие языки пламени. Ника уткнулась взглядом в пылающие руки одной из ведьм и задышала глубоко и медленно: душа Джей Фо пробудилась, заскулила, заскребла когтями, и, чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за ствол ближайшего дерева.

Чего ты хочешь? Спастись или уйти туда?

Ей и раньше становилось плохо у Полосы, и Нукко неоднократно говорил, что это потому, что Джей Фо давно пора туда, но Ника не верила. Зачем тогда душе айтана лечить ее, сохранять свой сосуд, если ей так хочется умереть?

Мужчины поднесли тело Фреи вплотную к тому месту, где туман касался земли. Гул из голосов смолк, и на мгновение в лесу воцарилась разъедающая сознание тишина. Нике казалось, словно она слышит шепот. Он эхом проникал в голову и манил вперед. Как будто это не Фрея должна была уйти, а она. А потом случилось жуткое: языки тумана, словно мерзкие змеиные скелеты, поползли к мертвой ведьме, обвили ее лодыжки, колени, бедра и потащили вглубь. Тело соскользнуло с носилок. Сверток в бледных руках накренился вбок, и Нукко внезапно дернулся, но непослушные пальцы Фреи удержали младенца, и через мгновение мертвую ведьму поглотил туман.

Впервые за всю церемонию Миккая посмотрела на брата, и в ее глазах ясно читалось осуждение. А Нукко, словно окаменев, стоял и смотрел на туманную стену. Ведьмы в полном молчании двинулись обратно на поляну.

– Ты иди, я догоню, – шепнула Ника Лидии.

– Рада, что и в тебе есть что-то мирское, – сказала Ника, когда кроме них с Нукко у Полосы никого не осталось. Ее голос эхом срикошетил от деревьев и рассыпался на тысячи повторов.

– Нет в этом радости, – отстраненно ответил Нукко. Еще немного посмотрев на стену из тумана, ведьмак развернулся и быстро зашагал в сторону своего лагеря. Ника побежала следом.

– Тогда скажи, а в чем же радость? Для чего все эти ваши традиции? Что же стоит этих жертв?

Нукко резко остановился, развернулся и, схватив ее за плечи, процедил сквозь зубы:

– Выбор, принцесса! Самый значимый и жертвенный выбор! Я его сделал при рождении, потому что у меня не было такой роскоши, как у тебя, – ждать столько времени! Мог отказаться от ведьмовской силы и жить как обычный человек, в любви и с любимой, но не отказался. И мой выбор влечет за собой все привилегии и лишения!

– Да какой, к черту, выбор? Если традиции не приносят счастья, зачем они нужны? Мир изменился, а вы не хотите, прикрываетесь каким-то там долгом. Чушь! Вы просто трусы. Потому что никакой это не выбор, а тупо удобно. Сунули голову в песок и сидите, мол, ваши мирские проблемки нас не интересуют, у нас тут великая миссия – наблюдать за Полосой. Вот так счастье – жмуриков охранять, – Ника сбросила с себя его руки. – Я, может, и слепая, Нукко, но я не дура. Ты ее любил, но позволил какому-то чуваку заделать ей ребенка, и даже погоревать нормально не можешь после ее смерти, потому что ты же тут главный и по статусу не положено. Ради чего?

Нукко отступил, стиснув зубы. Желваки на его скулах играли.

– Я просто не понимаю… – переведя дух, тихо продолжила Ника. – Она была здесь, с тобой, а ты ничего не делал. Неужели ты и вправду думаешь, что Фрея сейчас в Полосе с открытыми глазами сидит такая и ждет тебя? Почему для тебя жизнь после смерти важнее? Ценнее, чем та, что сейчас?

Нукко молчал, и его грудь вздымалась от тяжелого дыхания. В черных глазах играли огоньки пламени. Ника со злостью пнула землю, и тогда он сказал:

– Потому что смерть принесет нам свободу.

Ника разочарованно вздохнула и потерла переносицу. Наверное, она никогда их не поймет, этих долгожителей…

– Ты же ничего не можешь сделать с этой Полосой. Ты даже пророчества не знаешь, так зачем тратить силы? Почему тогда не живешь свободно сейчас? У тебя все есть… все было для этого.

Ника развернулась и медленно побрела к поляне.

– Эта ваша Полоса порождает в вас какой-то синдром отложенной жизни, – говорила она на ходу. – Знаю, ты считаешь, что я малолетка и ни черта не смыслю, но, поверь, я, кажется, что-то да понимаю. Не изменится, Нукко, если сам не изменишься – хоть в новой, хоть в старой жизни. Посмотри на меня – ходячее доказательство. – Ника обернулась. Нукко глядел на нее безучастно, руки безвольно болтались вдоль туловища. – Фрея вообще не хотела никуда идти после смерти. Она хотела, чтобы ее глаза закрылись навсегда. Ты ведь знал это?

Все, что Ника высказала Нукко, стало и для нее самой откровением. Все, что она делала до этого, – это лишь слабые попытки узнать правду, не более. Не получалось – и ладно, как-нибудь все само собой разрешится. Но, побывав в Морабате, Ника уяснила одно: ведьмовские кланы были мучениками и счастье для них заключалось в страдании. Они могли бы измениться и жить для себя, но позиция жертвенности ради все еще необъяснимого блага земель делала их уникальными и тешила самолюбие, кто бы что ни говорил. И несмотря на то что для Ники обитатели Морабата были куда ближе, чем далекое от магии и истории общество terra, она не хотела становиться жертвой. И чертовски устала жить в неведении. Значит, пора действовать!

Что от нее хотели? Зачем она родилась? В чем смысл этого пророчества?

Начать она решила с загадочной персоны Севиль. Илан Домор выполнил обещание, и спустя несколько дней после карнавала дочь Гидеона Рафуса прибыла в замок. Случилось это ночью, и кроме воина о приезде рыжей ведьмы знали лишь Николас, Михаил и Лидия.

Севиль выглядела такой испуганной и зажатой, что Ника решила дать ей время освоиться. Девушке выделили комнату рядом со спальней принцессы, и Лидия сама вызвалась приносить ей еду. Ника же сосредоточилась на другом.

Разложив на ковре листы бумаги, она взялась за карандаш. Что ей известно? Еще до возведения границ Саквий, Факсай и Харута жили на территории Северной Европы. Где конкретно – история умалчивает, но, если взять во внимание расположение основных внешних порталов (о которых Ника узнала после повторного посещения Центра отслеживания), ведущих в города Великобритании, Нидерландов, Дании и Швеции, невольно можно вообразить, что на месте Северного моря раньше была земля – та самая земля, которую пришел отвоевывать Стамерфильд. Миккая рассказывала, что Саквий притеснял любых магов, желая остаться единственным, кто обладал ведьмовской силой, преследовал их, убивал, а Харута, наоборот, боролась за магический народ и желала, чтобы все они жили открыто и не подавляли свою силу. Она создала Морабат и прятала там всех спасенных. И когда пришел Стамерфильд, он встал на сторону Харуты.

Интересно, почему он ей поверил? Действительно разделял ее взгляды или просто влюбился? А может, она его околдовала?

Последнее предположение показалось Нике куда вероятнее «простой любви». Возможно, всему виной была Полоса Туманов, которую она ненавидела всем сердцем, а потому и к самой Харуте не питала теплых чувств, раз уж древняя ведьма создала ее да еще и оставила какое-то пророчество о своей наследнице, которая должна избавить всех от этого явления. У Ники просто в голове это не укладывалось. Какому адекватному человеку придет мысль построить загробный мир и веками держать там умерших?

Получается, что в разгар конфликта между Саквием и Стамерфильдом появились завесы – подобно тем, что отделяют Морабат и Центр отслеживания от terra, и часть земли просто исчезла из истории всего мира.

В памяти всплыли слова Мари, в шутку сказанные ей в пансионе: «Мы же наследники потерянной Атлантиды». Ника улыбнулась, рисуя на листах контуры двух земель, соединенных сверху прямоугольником, обозначающим Полосу Туманов. И замерла, задумавшись.

Значит, одна земля отошла Саквию, вторая – Стамерфильду. А что Факсай? Со слов ведьм, он был на стороне Саквия, а Джей Фо показала, что Харута хотела убить его и наслала огонь. Ника видела, как ведьма шептала заклятия, а ее руки пылали огнем. И она пустила огненную полосу, сожравшую его семью, а рыжий ведьмак успел вонзить в нее клинок, прежде чем умер от клыков айтанов, бросившихся на него. Не позволивших сбежать. И Ника снова вернулась к последнему, что показала ей Джей Фо: силуэтам беглецов в лесу. Она до сих пор не знала наверняка, кем они были, и, возможно, сейчас просто притягивала за уши факты, потому что это являлось единственным логическим объяснением, прекрасно закрывающим дыру в ее пазле: что, если семья Факсая не погибла или погибла не вся? Что, если тот загадочный третий мир, о котором никто толком ничего не знает, – это их дом?

Поколебавшись, Ника вывела на листе большой знак вопроса – сразу за Полосой Туманов, а затем подписала каждый объект: terra ignis, terra caelum, terra secretum[11]. И взяла новый лист, чтобы составить генеалогическое древо. Настоящее, с учетом тайны, которую поведала Рита Харт-Вуд.

Мария Саквильская была первым живым доказательством пересечения династий: Рита, прямая наследница Харуты, и Стефан, потомок Саквия, родили ребенка.

«Объединила. Примирила», – стучало в голове, но Ника не понимала, какой в этом смысл. Она видела лишь факт неверности ее матери и ругала себя за то, что была такой прямолинейной, что совершенно не умела мыслить образно и читать между строк.

Ника выводила на листе имена родителей – своих и двойняшек, – затем их с Алексом и Мари имена.

А мы обречены враждовать.

Хотя Нику никто и никогда не называл наследницей, а Нукко однажды так и сказал, мол, ты не наследница и запомни это, она, бесспорно, ею была – как единственный ребенок оклуса, и ей, как и Алексу, предстояло продолжить династию, хранить шаткий мир, созданный их предками и поддерживаемый их отцами. Но вот незадача, по необъяснимым причинам в тела наследников попали души враждующих айтанов. Неужели простое совпадение?

Она всматривалась в надпись «Харута» в самом начале своего древа, прослеживала взглядом линии, ведущие от Риты к ее имени и имени Мари.

Одна объединяет, другая уничтожает.

От этой мысли по рукам пошли мурашки, и Ника зажмурилась, спрятав лицо в ладонях. Какой в этом смысл? Ну какой? Почему все уверены, что именно она каким-то образом разрушит проклятие Полосы Туманов? И как во всем этом замешаны бедные айтаны? История завершает свой тысячелетний цикл; и Ника чувствовала, что именно от нее все ждут точки.

Она потянулась к книге Гидеона Рафуса, валявшейся на ковре, и открыла на произвольной странице, словно ожидая, что та откликнется на ее размышления. Но книга была глуха. И нема.

– Наобещали с три короба, а по факту ничего. Пустышка, правда же? Или у нее истек срок годности? – Ника с раздражением пролистала страницы и отбросила книгу в сторону. – Да пошел ты, Гидеон Рафус!

В этот момент в дверь едва слышно постучали, и в дверном проеме показалось смущенное лицо Севиль. Справившись с растерянностью, Ника кивнула ей, приглашая зайти. Севиль бросила быстрый взгляд на книгу, и на мгновение ее глаза расширились.

– Узнала?

Девушка кивнула и, робко улыбнувшись, присела на пол рядом с Никой.

– Давай сразу к делу, лады? Я не буду слушать твои байки по поводу опасности. Либо ты говоришь конкретно, либо валишь на хер. Маркел… в смысле, Саквильский сказал, что ты дочь Гидеона Рафуса и что-то хочешь мне рассказать. Только поэтому ты здесь.

Севиль кивнула, покраснев еще сильнее.

– Я лишь однажды виделась с отцом, около года назад. Он мне сказал, что меня могут считать хранителем тайны, – скрипучим, прерывающимся голосом сказала она.

– Какой тайны?

– Я… я не знаю, правда. Он сказал, что на самом деле никакой я не хранитель, но все так будут думать.

– Из-за того что твой отец – Гидеон Рафус?

– Нет, из-за… из-за матери.

– А кто твоя мать?

Севиль вытащила из кармана платья старую фотографию и отдала Нике. На снимке была изображена незнакомая ей женщина – с такими же рыжими волосами, только без веснушек, высокая и статная, в черной мантии, завязанной под горло.

– Клементина, – Севиль нежно смотрела на фото. – Я ее совсем не знала. Это он назвал ее имя. Она была ведьмой.

– Клементина… – повторила Ника. Имя отозвалось в памяти, и она нахмурилась. – Я знаю лишь одну Клементину. Ее фамилия Алиат, и у нее есть сын Доминик. А еще, – Ника в задумчивости потерла лоб, удивленная, почему раньше не подумала об этом, – в Севваре живет девочка, и мне говорили, что ее мать тоже звали как-то похоже… Клема, вроде… Это не одно и то же…

– Возможно, – пожала плечами Севиль. – Увы, я не знаю. Меня подкинули в «Станию» во младенчестве. Али Ши, нынешний командир, который… который погиб, когда напали…

– Да-да, знаю, – нетерпеливо перебила Ника.

Неужели мать Серы и мать Севиль – одна и та же женщина? А Доминик тогда что? Клема – это и есть Клементина Алиат? Какая-то Санта-Барбара.

– Али Ши рассказывал, что меня принес мужчина. Он ни с кем не говорил, просто оставил меня на пороге дома его соседки с фотографией моей матери, а женщина видела лишь удаляющийся силуэт, и все.

Севиль потупила взгляд.

– То есть никакой тайны ты не знаешь? Ну поня-ятно… – Что ей давала правда о Клементине Алиат, она пока не понимала, поэтому решила отодвинуть открытие подальше. Узнать о Гидеоне Рафусе было куда важнее. – А где твой отец сейчас?

– Знаю лишь, что он скрывается в другом мире.

– В этой таинственной третьей земле?

– Может быть. В нашу встречу он сказал мне, что так надо, что пока все разрозненно, а земля должна быть единой. Он предупредил, что все изменится, когда появятся знаки. – Севиль подтянула к себе лист с генеалогическим древом и провела пальцами по линиям, соединяющим Риту Харт-Вуд и Стефана Саквильского. Ее взгляд переметнулся в самое начало, к трем прародителям. – Всегда меняется, когда появляются знаки. Круг должен замкнуться, и все, кто был в разладе, соединятся снова. – Севиль провела пальцем по именам Николаса, Риты и Стефана, затем ушла вверх, к именам Харуты, Саквия и Стамерфильда. – Все закончится, когда мы придем к истокам и у власти не будет будущего. Он сказал, что я ничем не смогу помочь, хотя буду очень хотеть этого. Он считал, что я лишь запутаю. Что мне стоит рассказать вам все, что знаю, и уйти.

– Мне рассказать? Именно мне?

– Да, он так и говорил: «Расскажи наследнице Харуты, и тогда она поймет, как разгадать тайну». Он сам хотел рассказать, когда вы встретились, но…

– Да о чем ты?

Севиль пожала плечами.

– Я тоже спросила. А он лишь ответил… – девушка нахмурилась, – что… что прошлое стерто, потому что все заблуждаются. Что когда-то кто-то из наших предков понял, нашел брешь в истории, но разобраться не смог, и всё стерли. – Севиль поймала ошарашенный взгляд Ники и слабо улыбнулась. – Вы правильно начали, – она ткнула пальцем в лист. – Но эти имена – это лишь то, что лежит на поверхности. Нужно понять, кто кем был тогда, – девушка указала на имена прародителей. – Все думают, что причиной раздора Саквия и Стамерфильда стала Харута – сестра первого ведьмовского семейства, влюбившаяся в смертного.

– А разве это не так?

– Не знаю. Я жила в «Стании» всю жизнь. Еще лет десять назад там было больше людей, родственников сейчас или просто потомков общего рода, старинного. Как и положено любой сироте, я грезила поисками своей семьи и много общалась с людьми. Я много сказок слышала. А сказки, как известно, всегда основаны на правде. Знаете, какая мысль меня тогда посещала?

Ника покачала головой, сверля взглядом лист с именами прародителей.

– О семье. О том, что семья – это не кровь, а люди, побуждающие тебя к жизни, и что преданность, рожденную в такой семье, ничто не способно уничтожить. Они, – Севиль обвела пальцем три имени, – они были семьей.

– И Харута не хотела убивать Факсая?

– Я думаю, что не хотела.

– Но я видела, как она пустила огонь! – выпалила Ника и, осознав, что проговорилась, тут же поправилась: – Мне ведьмы показывали… в смысле рассказывали.

– Не каждый огонь убивает, – рассудительно ответила Севиль. – Желтый жалит, зеленый возрождает, а синий – прячет. Магия, воздвигающая стены, – скрежет Севиль стал таким острым, что Ника чувствовала, как каждое сказанное ею слово вонзается в голову, – это магия Харуты, и эти знания она передала своим сестрам. Спрятать то, что важно.

Terra, Морабат, Центр отслеживания, мемориальная доска. Семья Факсая.

– Она хотела дать им уйти… Но Факсай решил, что она предала его, и поэтому убил ее?

Могла ли Харута действительно быть преданной Стамерфильду, действительно любить его и заставить поверить в свои идеи, но притом не желать зла семье? Не предупредить брата о том, что готова дать им уйти, отчего Факсай решил, что она хотела уничтожить его? А айтаны – ее верные защитники – бросились на него, чтобы отомстить за смерть Харуты, и он их проклял. Факсай считал ее предательницей, но ведь она была предана ему до конца жизни.

– Ого… – выдохнула Ника. Она еще не понимала, какой толк в этой правде, но сама мысль, что ей только что открылось нечто, похороненное на тысячелетия, будоражила.

Шепот Севиль ворвался в ее мысли:

– Вы знаете, что книга открывается только владельцу? – девушка смотрела на том у ног Ники. – И если вы захотите, никто больше не увидит того, что она вам показывает. В ней что-то есть, что им всем нужно.

Пророчество обо мне. О том, как я должна избавить земли от Полосы.

– Все равно. Эта книга мне ничего путного не показывает.

– Тайна, о которой говорил мой отец. Любой тайне нужен ключ. Просто вы его еще не нашли. Это ведь его мысли. Как и любой человек, он может поведать свои мысли только тому, кому доверяет.

– Значит, я еще не заслужила его доверие?

– Думаю, вы должны понять, кому он доверял.

– Вероятно, Стамерфильду, раз служил ему.

– И всем, кому верил сам Стамерфильд. Даже наши современники знают, что Стамерфильд был параноиком и ставил под сомнение все, даже преданность любимой женщины. И все же свою волчицу он назвал в ее честь. О чем это говорит?

В другой момент Ника бы разозлилась, что эта рыжая девчонка, несмотря на травму и застенчивый вид, говорит с ней так, словно поучает, но сейчас ей было не до глупых вспышек характера. Затаив дыхание, Ника смотрела на Севиль. Сердце стучало так громко, ладони вспотели, и будто во всем мире не было для нее ничего важнее этой тайны.

– Он пожалел, что усомнился в ней.

– Мой отец тоже так думает, – кивнула Севиль. – Он рассказал мне, как на закате своей жизни Стамерфильд часто обращался к пустоте, вел беседы – путаные, бессмысленные, и мой отец думал, что понять его могла лишь одна женщина – его избранница. Та, в чьей верности он усомнился и в имени Джей Фо пытался продлить ее вечность, – Севиль потупила взгляд и как-то странно вздохнула – тяжело и надрывно. – Мне всегда казалось, что нет человека печальнее, чем тот, кто живет ради искупления вины. – Севиль тряхнула головой, убрав с лица рыжие локоны, и улыбнулась. – Я думаю, мой отец из-за верности Стамерфильду был верен и его избраннице.

– Ничего не понимаю. Бабушка сказала, что эта книга передавалась внутри династии от женщины к женщине. И бабушка передала ее мне. Если я – наследница Харуты, которой доверял твой отец, то почему она мне не открывается?

– Отец сказал что-то вроде: есть тайны, которые нельзя делить надвое.

Ника закатила глаза и со скепсисом взглянула на книгу. Сил выносить их философскую болтовню у нее не было.

– Ты что-нибудь знаешь о пророчестве?

Севиль покачала головой, а затем потянулась к ней.

– Можно?

Ведьма взяла ее за руку и развернула ладонью вверх. Долго всматривалась в линии, прежде чем отстраненно сказала:

– Своих детей у вас не будет, но вы это и так уже знаете, да?

Ника пожала плечами, не понимая, какое это имеет отношение к происходящему. Нет, о том, что детей у нее не будет, наверняка она, конечно, не знала, но в глубине души давно рассчитывала на это, и если бы сейчас не была озадачена другим, то непременно порадовалась бы новости.

– Все закончится, когда мы придем к истокам, – прошептала Севиль, водя пальцем вокруг их с Алексом имен, – и у власти не будет будущего.

Плеснув в стакан бурбон, Николас опустился в кресло и едва успел закрыть глаза, как услышал скрип. Часть стены напротив него отъехала в сторону, и в кабинете показался Стефан Саквильский. В темных напомаженных волосах застряла паутина, рукав джемпера в пыли. Скользнув по Николасу взглядом, мужчина прошел к столику с алкоголем, наполнил стакан виски, сделал щедрый глоток и, увидев отражение в стеклянной дверце шкафа, нетерпеливо стряхнул грязь с волос.

– Еще одно убийство, – бросил он и опрокинул в себя остатки виски. – На этот раз точно вампир. Десятки мелких отметин в форме полумесяца – как и говорила твоя дочь.

Стефан снова наполнил стакан и занял кресло рядом с Николасом. Изможденный, лоб в морщинах, щеки опущены, словно от тяжести мешков под глазами. Николас молча смотрел на него. Знал, что пока Стефан не выговорится, встревать с репликами бесполезно. Они встречались по меньшей мере раз в месяц. Их резиденции соединял древний проход – длинный и узкий тоннель, не предназначенный для пеших визитов, но лет десять назад они создали портал, значительно сокращавший расстояние от дворца до замка.

– И я даже не знаю, что меня больше раздражает, – продолжил Стефан. – То, что я не понимаю, откуда взялись эти вампиры? Или что делали жертвы у подножия завесы Морабата? Или то, как сияет лицо Светуч после очередного убийства? Ты что думаешь?

– Нике я верю: вампиры, живущие в Морабате, никого не трогают. С их предводителем Тао я знаком.

– Но они животные! Мораль моралью, но сущность…

– Если собаку долго дразнить куском мяса, она в итоге перепрыгнет через забор.

– И я так думаю, – вздохнул Стефан.

Николас отхлебнул из стакана и откинулся на спинку кресла, фокусируясь на тихом треске горящих в камине поленьев. Он разделял и волнение, и раздражение Стефана. В terra caelum ближайшее к Морабату поселение находилось в сотне километров – куда дальше, чем крепость Шейфиля от границ леса в terra ignis. И то, что жертв находили у самой завесы, подводило лишь к одному выводу.

– Кто-то их заманивает, других вариантов нет, – озвучил Стефан его мысли.

– Чтобы доказать, что моя дочь действительно нацелилась на уничтожение твоей земли?

Николас прищурился, сверля Стефана взглядом.

– Нацелилась по твоей инициативе, – уточнил тот и мрачно усмехнулся.

– Точно. Только ты уж извини, но мне совершенно невыгодно подставлять Нику под удар. Нам она нужна живой.

– И в этом еще одна проблема.

Стефан оставил пустой стакан на столе и устало потер переносицу. О своем разговоре с Ритой Николас так ему и не рассказал. Они со Стефаном никогда не были друзьями, никогда не лезли в личные жизни друг друга, но их вынужденный союз породил между ними необъяснимую, болезненную зависимость. Политика наблюдать и не вмешиваться, отражавшая всю суть правления оклусов, теряла свою актуальность. Их земли были в опасности, границы сжимались с каждым десятилетием, магия Полосы Туманов поглощала территории. Настало время действовать, но ни Стефан, ни Николас не были к этому готовы. Ими двигала память предков – предков, которые поддерживали то, что создали задолго до них, и в эти тайные встречи оба пытались нащупать верный путь в будущее.

– Когда это закончится, Николас?

В зеленых глазах Стефана блеснул укор. Он никогда не разделял решения держать Нику вдали от terra, но если раньше Николас считал, что всему виной Рита, к которой Стефан испытывал слабость (конечно, это не секрет), а потому не мог простить ему, что теперь Рита живет вне зоны его досягаемости, то сейчас, пожалуй, разглядел в этом другой посыл, и его впервые по-настоящему одолели сомнения. Да, тогда он на самом деле считал, что все сделал правильно. Известная им часть пророчества гласила: когда наследница Харуты и Стамерфильда добровольно, движимая чувством любви и справедливости, ступит на землю Полосы Туманов, чтобы вернуть к жизни то, что потеряла (или кого?), проклятие будет разрушено, Полоса откроет врата и все невинно убиенные вернутся к жизни. И Николас думал, что, если у Ники, кроме матери, никого не будет, это ускорит процесс, и ради этого он был готов избавиться от Риты. Николас убеждал себя, что это единственная причина, почему он принял такое решение, но в глубине души давно знал, что были еще две другие. Первая: он хотел отнять у Стефана предмет его воздыханий. Вторая: он не хотел привязываться к дочери, понимая, что рано или поздно ей придется умереть. Три причины. И какая из них на самом деле толкнула его на то решение, Николас до сих пор не знал.

Он откашлялся и поморгал, прогоняя тяжкие мысли.

– С проклятием Полосы мы разберемся, время еще есть. Сначала нужно понять, кто зачинщик провокаций на твоей земле. Есть информация по Долохову?

Стефан покачал головой. Они оба знали: Долохов неуловим. Слежка не помогала – он растворялся в воздухе, ускользал от самых лучших следопытов, что приводило их к мысли о третьем мире и неизвестных землям порталах, вспышки которых регулярно засекал экран Центра отслеживания. Это же подтверждало и открытие Илана Домора.

– Я бы не сбрасывал со счетов Каю Светуч. В прошлом году она угрожала мне тайной Александра, и мне пришлось дать ей немного власти – выступать в церкви на собраниях, продвигать свою идеологию про бдительность и право любого жителя земли убивать нечисть, если та встретится на его пути, – Стефан хмыкнул. – Мы держали руку на пульсе. Если бы развернулся глобальный самосуд, мы бы приняли меры, но, на удивление, все прошло ровно – лишь пара жертв. – Николас вскинул брови, и Стефан отмахнулся: – Две женщины из глубинки, местные приняли их за ведьм.

– И что с местными?

– Оштрафовали.

– Оштрафовали за убийство?

– Поверь, они такие бедные, что штраф хуже тюрьмы.

Николас воздержался от комментариев. После того как он узнал о контракте Александра, вмешиваться в дела Стефана, как и разбираться в его политике, ему совершенно не хотелось. Да, ему выгодно, чтобы Стефан как можно дольше оставался у власти, но, если случится переворот и тот лишится трона, Николас сможет защитить свою землю: у него армия магов и налаженные контакты с ведьмами благодаря матери. Поэтому пусть Стефан делает что хочет, пока его земли это не касается.

– Я, собственно, пришел сегодня не просто поболтать. Хочу ослабить бдительность Каи и Совета. Может, это развяжет ей руки. Думаю, мы могли бы устроить совместный бал в новогоднюю ночь, а ей дать возможность действовать.

– Неплохо, – кивнул Николас. – Возьми моих ребят для слежки. А мы можем собраться в Алтавре.

Стефан кивнул и залпом допил виски.

– А что касается Николины… – протянул он.

– Я обещал матери пока не вмешиваться. Пусть знакомится с землей, пусть общается с кем хочет. Жертвенность ей чужда, но…

– Да уж, твоя Рита…

Николас метнул на него уничижительный взгляд, и Стефан, фыркнув, замолчал.

– Она близка с твоим сыном. Если хочешь, чтобы все это быстрее закончилось, будь добр, поспособствуй их сближению. Помнится мне, когда-то ты сам это предложил.

Стефан с достоинством выдержал его взгляд, и Николас в который раз поразился принципиальности этого мужчины. Если Александр и вправду станет тем, из-за чьей смерти Ника готова будет зайти в Полосу, Николас не сомневался: Стефан своими руками убьет сына. И не ради спасения земли, а ради того, чтобы доказать ему, Николасу, и всем вокруг благородство его династии. Его, а не Стамерфильдов.

Любила ли Харута Стамерфильда или саму идею свободы и равенства, что он нес, мне неведомо – так же, как неведома истина о Стамерфильде. Был ли Саквий прав в том, что воин, ощутив свою власть над людьми, пожелал стать их единоличным правителем, или же просто зеленоглазый маг сгорал от ревности и злости? Не мог же он не понимать, что раз уж и любимая сестрица, девочка, которую он когда-то спас и привел в семью, внемлет не его речам, а речам варвара, то Саквий теряет и людей, и магов…

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 15. Снежный бал

Terra caelum, Эхертаун.

Декабрь 2019 года

В этой церкви, стоявшей в центре Эхертауна, всегда было многолюдно. Возможно, всему виной были приближенность к завесе Морабата и желание местных жителей, боявшихся всего ведьмовского, день и ночь молиться за благополучие своих семей. Но важно не это. Главное, что Доминик Алиат мог прийти сюда в любое время и, затерявшись в толпе, спокойно наблюдать за Мари.

За прошедший год он приходил сюда раз пять, не меньше. Все хотел обозначиться, сказать «привет» или случайно задеть плечом. Сверлил взглядом ее затылок, одновременно желая, чтобы она обернулась и заметила его и чтобы никогда не оборачивалась. И дело было даже не в том, что он должен передать ей, а в страхе: вдруг Мари не узнает его или, чего доброго, испугается. Доминик сильно изменился. Иногда он смотрел на себя в зеркало и видел лишь жалкую копию, неудавшегося брата-близнеца, сильно исхудавшего, болезненного и погасшего. Последнее, чего он хотел от Мари, так это жалости.

И будь его воля, он бы и дальше наблюдал за ней – да и только, но сегодня, накануне Рождества, последний шанс выполнить задание: завтра Мари уже будет в Алтавре, на Снежном балу с Никой. Тянуть больше некуда. Да и обстоятельства благоволили: в преддверии праздничной службы утром в понедельник в церкви никого не было.

Доминик немного помялся на пороге, не отрывая взгляд от затылка Мари, сидевшей в первом ряду, перед иконостасом, сделал глубокий вдох и вошел. Она обернулась на звук шагов, и прекрасные печальные зеленые глаза расширились.

– Доминик… – ошарашенно прошептала она. – Доминик?

– Да, подруга, это я!

Доминик широко улыбнулся и развел руки в стороны. Мари лишь на секунду замешкалась – открыв рот, скользнула быстрым взглядом – и бросилась к нему, повисла на шее и еще долго не отпускала. Доминик обнимал ее в ответ, понимая, что давно не был так счастлив.

– Как ты? Где ты? – обрушилась с вопросами Мари, оторвавшись от него. В ее глазах блестели слезы. – После той ночи я возвращалась в пансион за вещами, втихую, правда, даже спросить о тебе не смогла, но заходила в спальню, и тебя там не было. И я решила… Не знаю, что я решила. Но мне было так жаль, что мы не попрощались. И я только тогда поняла, что мы никогда и не говорили, где ты живешь и как тебя найти…

Доминик слушал ее, улыбался еще шире и кивал, как ненормальный, зная, что отвечать на вопросы не будет, но пусть она говорит и говорит, оттягивает момент, как может, а он будет слушать и думать, что все хорошо.

– Мы столько не виделись, Мик! Ну как ты?

Доминик поцеловал ее в лоб и снова прижал к себе. Еще секундочку… Мари не протестовала, не торопила. Она всегда понимала его лучше других.

– Я безумно… безумно рад встрече, – наконец сказал он, – но у меня мало времени. Я и так рискую, придя сюда. Они же все передвижения отслеживают. Нам запрещено контактировать с terra…

– Подожди, кто запрещает? – Мари отстранилась от него, и ее милое лицо посуровело.

Доминик вздохнул и скривился, растирая переносицу, а потом сел на лавку. Мари опустилась рядом.

– Земля, которую вы называете третьим миром. Они зовут себя terra libertas[12]. Оценила? – Доминик нервно рассмеялся, но Мари только нахмурилась. – Долохов и Блодвинг оттуда. Да и я тоже, получается. Матушка моя… вообще она из огненных – севвары, знаешь таких? – Мари покачала головой. – Это жители поселения в terra ignis недалеко от Морабата, его ведьмы крышуют. После моего рождения мать практиковала магию – слишком явно, а клану Миккаи, верховной, это не нравилось, они ее выгнали.

– Ведьмам не нравятся практикующие магию? – удивилась Мари. – Это из-за тумана?

– Да. Он пожирает магию, их способности по сравнению с тем, что было лет сто назад, в полной заднице, поэтому колдуют они в самых крайних случаях.

– Но к чему ты… Доминик, что происходит?

– Дай договорить, это важно. – Парень сжал ее ладонь и в подтверждение своих слов о спешке нервно оглянулся на двери. – Короче, маман выгнали из Морабата, и ее нашли ребята из libertas, задурили голову, мол, мы тут свободные, бла-бла, присоединяйся к нам, будешь практиковать магию и все такое, и подбили на то… на то похищение. – Мари открыла рот, и Доминик потупил взгляд.

– Значит, все это время ты знал…

– Ну а что мне надо было сказать? Привет, подруга, я Мик, и, кстати, моя мать была в числе тех, кто убил детей и едва не убил твоего брата? Мы с тобой никогда не обсуждали прошлое, и я тебе благодарен за это: время в пансионе было классной передышкой. Но дерьмо никуда не делось, и то похищение – самое большое из всех. А я даже не должен иметь к этому никакого отношения – мне же два года было! Но почему-то разгребаю. Так уж у нас здесь все устроено, если ты еще не поняла! Они гадят, а мы…

– Эй, спокойно, никто тебя не обвиняет. Продолжай. – Мари смотрела на него с таким теплом, что парню стало стыдно за свою вспышку.

– Короче, она поняла, что ее обманули, и решила все исправить, нашла Гидеона Рафуса – этого бессмертного мага, слышала о нем?

– Немного…

– Он древний, говорят, у него много жизней. Но не суть… Маман сказала, что Гидеон ей помог, но спасти удалось только Нику и твоего брата. С тех пор мать скрывается.

– А ты каким образом с ними спутался? И кто они вообще такие? Что им надо от нас?

– Не знаю я, что им надо. Правда! – отчаянно воскликнул Доминик. – Я вообще не понимаю, как там все устроено, кто всем заправляет. Когда мать сбежала от них, мы скитались по всяким поселениям под защитой ведьм. Хоть и неохотно, но Миккая помогала нам. Потом мать нашла бывших жителей земли в Дании и отправила меня к ним, мне тогда лет десять было. А когда Алекс появился в Англии, мать связалась со мной и попросила приехать. Денег откуда-то раздобыла на мое поступление. Думаю, Лидия Стамерфильд помогла.

Мари удивленно вскинула брови.

– Она ей всегда помогала. И если бы мать не поехала кукухой, мы бы спокойно жили со Стамерфильдами в сытости и спокойствии, – буркнул Доминик и, нахмурившись, посмотрел на часы на запястье. Черт, время вышло.

Мари смотрела на него в полной растерянности, и Доминик почувствовал себя сволочью. И почему он не подготовил ее? Почему не набрался храбрости и не заговорил раньше?

– Ладно, неважно. У меня мало времени. Слушай, – парень взял ее за руку и крепко сжал. – После того как вы смылись из пансиона, я вернулся в terra ignis, хотел разыскать мать, потому что в последние месяцы она на связь не выходила. Тогда и познакомился с Долоховым. Узнал от него, что ее все-таки нашли, но пока вроде не убили – держат где-то. И он обещал мне помочь вызволить ее.

– Долохов обещал помочь? – выдохнула Мари. Ее и без того большие глаза казались теперь пугающе огромными.

– Я знаю, что он сволочь, поверь. Но мне всего-то и нужно, что узнать, где ее держат. Ну не смотри ты на меня так, я в полной заднице! – Доминик скривился. – У меня даже дома нет! И если бы сам черт пришел ко мне и предложил помощь, я бы согласился.

Мари открыла было рот, но говорить передумала и, поджав губы, нехотя кивнула.

– Короче, я согласился помогать ему по мелочи и так попал в «Тринадцать». Поэтому я толком ничего не знаю о той земле – все время жил там. Это лаборатория такая. Жуткая до невозможности. Там тринадцать этажей: шесть над землей, семь – вниз. И что там творится – одному богу известно. В подземелья я не спускался, очкую, но там всякие эксперименты, об этом шепчутся работники. Знаю только, что они ищут вход в Полосу Туманов. А Долохов… сам Долохов поначалу выспрашивал у меня про книгу, которую Лидия отдала Нике. – Мари удивленно вскинула брови, и Доминик хмуро ухмыльнулся. – Да-да, только глухой о ней не слышал.

– Сдалась всем эта книга!

– Говорят, в ней спрятан полный текст пророчества, и некоторые уверены, что в этом тексте хранится секрет, как попасть в Полосу и выйти потом живым.

– А зачем оттуда кому-то выходить? Там же мертвые…

– Я не знаю. Честно. Но эти люди из лаборатории как-то используют ваших…

– Похищают людей?

Парень медленно кивнул.

– Думаю, да. То похищение в 2000-м точно как-то связано с их экспериментами. Но! Я не уверен, но подозреваю, что они не знают, что Ника и Алекс остались живы. Там никто не знает, что именно они были в числе тех детей.

– Как это не знают? Я как-то спрашивала маму, и она сказала, что похитили из дома…

– Они не знают, откуда похитили. Просто привезли детей, и все.

– А убийства на нашей земле?

– Не знаю. – Доминик снова посмотрел на часы, затем вытащил из кармана пластиковую карту синего цвета, обернул ее в лист бумаги с распечатанным текстом и протянул Мари. – Там всегда темно, как здесь, и на улице нет людей. Охранники – мертвые выродки, они слепые, но чуют запах живых. Третий этаж, вторая дверь от лифта – хранилище с документами, а на минус пятом – самое интересное. Портал не отслеживается, если открыт не дольше тридцати секунд. Я здесь все записал…

– Я туда не пойду.

– Не ты, Мари. Отдай ей на балу. Прости, – Доминик коснулся ее встревоженного, побледневшего лица и, улыбнувшись, погладил по щеке, – но у нее физически больше шансов все узнать и выбраться живой.

– Я отдам отцу или кому-то из воинов оклуса Ста…

– Что? Нет! Никто туда официально не нагрянет, ты что! Ваши побоятся рискнуть. – Мари скептически выгнула бровь и тряхнула головой, скидывая руку Доминика. Парень на мгновение стиснул зубы. – Подумай сама, – взяв себя в руки, спокойно продолжил он, – разве оклус будет рисковать безопасностью, вторгаясь в неизвестный мир? Что их там ждет? Нет, Мари, они еще десять лет будут ходить вокруг да около, чтобы убедиться, разведать, а потом… Да и… Если твой брат в детстве стал частью какого-то эксперимента, там могут быть ответы.

Доминик не стал дожидаться ее реакции и поднялся, отвернувшись. Ты мразь, Алиат, на больное надавил. Мари окликнула его, но он уже несся к выходу и только бросил на ходу:

– Скажи ей не открывать в людных местах и помещениях. Эти порталы могут иметь память.

Спустя час по другую сторону портала, в подземелье, освещенном тусклыми лампами, массивная цепь раскачивалась от порывов ледяного ветра, с мерзким скрежетом ударяясь о каменную стену. С проржавевших колец капала густая кровь.

– Все закончится, когда у власти не будет будущего, – бормотал Долохов. Вытер лезвие ножа грязной тряпкой и с отвращением бросил ее на пол. – Справился?

– Надеюсь, – тихо сказал Доминик.

Долохов хмыкнул и убрал нож в чехол, закрепленный на поясе брюк. Затем небрежно ткнул ногой в валявшееся на земле бездыханное женское тело.

– Отнеси ее в восьмую. Если к утру не оклемается, сожги. Голову – в подземелье, мы ее потом подарим принцессе. – Долохов бросил презрительный взгляд на мертвую ведьму: – Тоже мне, дочь великого предсказателя. Слабачка.

Доминик сглотнул. Девушка лежала на животе, и подземный ветер шевелил ее рыжие кучерявые волосы, обнажая залитое кровью бледное лицо.

– Рассказал, куда идти? – Долохов переступил через тело и поднял с земли бутылку с водой.

– Да, как и договаривались. Но я не знаю, когда она придет.

И придет ли.

– Ничего, я терпелив.

Доминик понуро кивнул. Он был так вымотан и мечтал лишь уйти отсюда и провалиться в сон. Слабый голос внутри – тот, что еще жаждал справедливости и правосудия, – нашептывал о раскаянии, но парень ловко отмахивался от этих мыслей. Что Долохов собирался сделать с Никой, он не знал. Да и не спрашивал, если уж честно. Пусть убьет ее, кому какое дело. Даже если пророчество верно истолковано и с убийством наследницы Харуты Полоса Туманов навсегда останется в этом мире и рано или поздно поглотит их, сам он до этого дня не доживет. А ему всего-то и надо – выгадать лет десять, может двадцать, и провести их в спокойствии.

Собрав остатки воли в кулак, парень с жаром выдохнул:

– Теперь мы с матерью можем уйти?

Terra ignis, поместье Алтавра

Известие о том, что оклусы обеих земель устраивают общий бал, да еще и в поместье terra ignis, для столицы стало самым громким событием со времен возвращения Ники. Сама она после церемонии титулования газет не читала, общественные места не посещала и информацию получала дозированно – изредка от Домора и Фернусона, чаще – от Софи Дофин, которая наведывалась к ней раз в месяц с обновками для гардероба принцессы. Беременность украсила Софи: ее лицо немного округлилось, улыбка стала шире, а цвет париков – спокойнее и натуральнее. Развешивая наряды, она щебетала как птичка, и Ника слушала ее с каким-то необъяснимым упоением – слушала, но не вслушивалась. Получала удовольствие от звенящего голоса и смеха, но наотрез отказывалась воспринимать информацию о том, насколько жители обескуражены решением Николаса провести совместный бал.

Единственное, что ее заботило, – это встреча с Алексом и Мари. После Карнавала красок Алекс никак не давал о себе знать, а Ника замучила себя воспоминаниями об их встрече и о том, как позорно сбежала, когда он просил о помощи. Ей было страшно снова оказаться рядом с ним и увидеть животный блеск в глазах, попросить прощения, и все же предложить помощь, и снова понять, что помочь она ему ничем не сможет. Убедиться, что их редкие встречи обречены на провал и что так, как раньше, уже никогда не будет, пока они живут на разных землях.

С Мари история была другая. Софи показывала ей статьи о помолвке принцессы с Киром Сфоновым, и Ника, обуздав эмоции от откровений в Центре отслеживания, даже отправила ей официальное поздравление, но ответ так и не получила. Стыдилась ли Мари сказанного или же, наоборот, злилась, а может, просто считала неправильным вот так в открытую вести переписку с Николиной Стамерфильд, Ника не знала, но, несмотря на запутанные, противоречивые отношения с Мари, не могла отрицать, что та не была для нее чужой. И бесилась оттого, что проклятые границы земель и это глупое, совершенно непонятное ей разделение лишали ее двух важных людей. Всякий раз, думая об этом, она вспоминала слова Гидеона, переданные через Севиль: «…пока все разрозненно, но должно быть единым».

Возможно, этот бал – первый шаг, делающий былью предсказание старого волшебника. Кто знает?

Об Алтавре знаний у Ники было совсем немного: обрывочные упоминания от Лидии, да и те концентрировались вокруг поместья и ремонта, которым бабушка занималась долгие месяцы, и несколько художественных описаний из старых книг, в которых Алтавр представал как край вечной темноты и сияющих звезд со скалистыми берегами и холодным морем, «чьи лазурные, неспокойные воды терялись в непроглядной дали – там, где кончалась одна земля и начиналась другая».

Собираясь в поездку, Ника изучила карту и сильно удивилась, когда Михаил сообщил, что отправятся они на машине: замок и поместье разделяли сотни километров – даже на высокой скорости это больше восьми часов в пути! Но Михаил лишь улыбнулся ее негодованию и заверил, что ее ждет сюрприз.

Так и случилось. Оставив столицу далеко позади, их автомобиль несся по автомагистрали, по обе стороны мелькали размытые кляксы деревьев и заснеженные равнины. Прошло не больше часа в пути, и Ника, поначалу внимательно следившая за дорогой, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Ей стало скучно, клонило в сон. Но вдруг Михаил легонько коснулся ее плеча и шепнул:

– Сейчас пересечем границу. Лучше закрой уши, а то может заложить – неприятно будет.

Ника едва успела приложить ладони к ушам, как вдруг – вспышка! – стало темно. Она схватилась за сиденье, невольно вытаращившись и глотая ртом воздух. Нет-нет-нет. Неужели опять? Ни за что в жизни она бы не лишилась зрения снова. Ни за что! Она часто моргала, от страха потели ладони.

– Эй, – Михаил сжал ее плечо. – Все хорошо. Мы в Алтавре. Смотри!

Заторможенная, Ника повернула голову в сторону и с шумом выдохнула. Блестящая морская гладь, пенистые волны, с шумом бьющиеся о скалы, и черное-пречерное небо.

Ника опустила окно и высунула лицо и руку, ловя пальцами соленый ветер и не верящим взглядом всматриваясь в небо. Автомобиль несся по дороге вдоль берега, руки немели от холода, а щеки болели от глупой, детской улыбки, и Ника едва держалась, чтобы не засмеяться в голос.

– «Край вечной темноты» – я думала, это просто пафосное название.

– Как видишь, нет. Сколько себя помню, здесь всегда так было. Магия, которую нам не прогнать.

– Только никаких сияющих звезд.

– Никаких. Слишком много тумана. А здесь, похоже, его так много, что даже солнце не всегда видно.

– Все равно круто, – прошептала Ника, возвращаясь в салон и закрывая окно. – И как так получилось? Портал?

– Именно. Когда гражданские вертолеты сняли с рейсов, нам пришлось искать иные пути быстрых передвижений, и мы решили установить порталы на основных дорогах. Конечно, для тех, кто не спешит, всегда есть поезд – например, от столицы до Шейфиля два дня пути.

Вскоре Фликман свернул с прибрежной дороги и остановился, заглушив мотор. А вот и знаменитое поместье, в котором Лидия так искусно пряталась от внучки. Оно стояло на возвышении – чернокаменное, хмурое, аскетичное, с россыпью мелких окон и металлическими дверьми. Перед главным входом раскинулся «железный» сад с грубыми скульптурами и коваными лавочками с кактусами, защищенными от ненастья невидимыми куполами. Столицу в это время засыпало снегом, а в Алтавре было сухо и спокойно, как в самый лучший октябрь.

– А где ворота? Охрана? – удивилась Ника, выбираясь из машины.

– Как ты поняла, магии здесь куда больше, чем в столице, и возможностей ее использования тоже. – Михаил подставил Нике локоть, и она ухватилась за него, на ходу застегивая куртку. – Кругом печати. Земля, стены – внутри и снаружи. От берега, – мужчина махнул рукой назад, на море, – до конюшни за поместьем. Чужак не зайдет.

От поместья Ника пришла в восторг. Грубое и неприветливое с виду, внутри оно оказалось куда уютнее холодного и нелюдимого замка. Вместо сверкающей плитки и зеленых тканевых стен – натуральные материалы, много дерева и камня, в декоре – лен, мех и кожа. По размеру комнаты были меньше, но плотно обставлены мебелью, отовсюду доносился приглушенный треск каминов. Это место было тихим, спокойным, но живым, и Ника пожалела, что уже завтра здесь появится слишком много людей. Ей бы хотелось отыскать ключ и запереть все замки…

Снежный бал и белый цвет во всем: одежда, обувь, волосы, убранство зала и даже еда.

– И снова маска, – насмехалась Ника, крутя в руках ажурное недоразумение размером с ее лицо. – Мы проводим новогодний бал в католическое Рождество и носим маски – ах, святое лицемерие. Обожаю.

– На нашей земле живет много верующих, – заметила Лидия.

Ника вскинула брови.

– И церкви есть. Просто они скрыты.

Ника перестала ерничать и, стерев с лица улыбку, села на кровати и внимательно посмотрела на бабушку:

– Я правда не понимаю, к чему все это. Все знают, что у Николаса целая армия магов. Знают, что со мной тоже не все в порядке. И что мы живем в домах, защищенных магией. И закатываем вечеринку в Рождество. Зачем прятаться? В чем сложность – ходить в церковь в открытую? Почему нужно стыдиться своих магических способностей, если ты родился таким? Ты сама хоть понимаешь?

Лидия, занимавшаяся приготовлением ее праздничного наряда, бросила на Нику напряженный взгляд и, нахмурившись, тихо сказала:

– Чтобы избежать конфликтов. Если мы чего-то не видим, значит, этого нет.

– Но оно есть, в этом вся проблема. Когда уже можно будет смотреть, а не отводить взгляд?

Лидия не ответила. Отбросив маску, Ника откинулась на кровати и уставилась в потолок, в который раз задаваясь вопросом: если никто в этом мире не желает увидеть ее настоящую, как же ей отстоять себя и свое право на эту чертову жизнь?

Софи приготовила для нее брючный костюм, расшитый блестящими камнями на воротнике и манжетах, – элегантный, но уж слишком вычурный. К нему прилагались туфли на шпильках, и все протесты Ники разбились о единственный аргумент Софи: «Если не хочешь выделяться – будь с ними одного роста. Выбирай: либо шпильки, либо цилиндр со страусиными перьями». Скрипя зубами, Ника забрала туфли. Софи была мастером альтернатив.

Спрятав волосы под белоснежным париком и надев серые линзы, Ника прикрыла лицо маской, заткнула за пояс серебряную флягу, которую таскала с собой больше по привычке, и спустилась в праздничный зал. Торжество проходило в дальней части поместья – бывшем обеденном зале, перестройкой которого Лидия занималась последние полгода. Все сверкало бело-голубыми огнями, и на первый взгляд казалось, что люди являются неотъемлемой частью праздничного убранства, а их движения – игрой подсознания. Искусственный снег сыпался с потолка, оседая на белоснежных нарядах гостей. Блестки, стразы, мишура и хлопушки – Снежный бал напоминал вечеринку ювелирного дома.

Из зала распахнутые двери вели на искрящуюся веранду, увитую гирляндами из огненных лампочек и заснеженных веточек, украшенных ягодами. Повсюду – конусовидные обогреватели, вокруг которых ютились курильщики. Женщины и мужчины позировали перед камерами с зажженными бенгальскими огнями, и невозможно было определить, кто из них к какому миру относился.

Рассматривая гостей, Ника невольно задумалась о ведьмах. Скоро ночь продолжения рода. Кто-то вместо Фреи выйдет на поляну, на ее волосах будет покоиться венок с такими же ягодами, а в глазах Миккаи и ее сестер вспыхнет надежда на новое потомство, и, возможно, в следующем году в клане ведьм случится прибавление. А она все еще будет здесь, под беззвездным небом, задушенным туманом, среди мертвых людей, оживающих лишь пару раз в год, в дни маскарада, когда за маской можно быть настоящим. Можно верить в чары, прикрываясь шуткой, говорить о том, что давно кануло в Лету, и втайне мечтать о магии. Здесь было полно волшебства – Ника чувствовала его, а может, просто накрутила себя, пав жертвой этой оптической иллюзии, созданной огнями и искусственным снегом.

Паршиво.

Паршиво принадлежать другому миру, но не иметь возможности стать его полноправной частью.

Ника взяла бокал с шампанским и, сделав глоток, бегло оглядела гостей. Узнала огромную фигуру Агвида Берси, затянутую в белый костюм с меховыми эполетами. Его громкий смех разносился по залу, и, когда он запрокидывал голову, рыжие пряди выглядывали из-под искусственных белых. Поискала глазами отца, но никого похожего не нашла. Зато увидела Алекса. Он стоял в центре в окружении хохочущих девиц, на голове парик – под стать его пансионской прическе с дурацкой челкой, маскирующей шрам. Костюм – камзол и брюки с серебряной вышивкой, с одного плеча свисал меховой плащ.

Сердце болезненно сжалось. На секунду она забыла обо всем, что случилось после возвращения в terra, и снова оказалась на лестнице, одетая в тот нелепый сарафан, боялась и злилась, но заговорила с ним впервые, и это стало лучшим решением того года. Но если бы Ника знала, что окажется здесь – в положении, когда все усилия будут напрасными, когда, кроме удручающих сантиментов и скулящего сердца, ей ничего не светит, – пошла бы она на контакт? Опрокинув остатки шампанского, Ника уверенно стала пробираться сквозь толпу в его сторону.

Плевать. Я просто извинюсь за позорную капитуляцию, и мы поговорим.

Пошла бы – не пошла, какая теперь разница. Она не имела права скрывать все, что узнала об айтанах. И если Алекс, услышав правду, решит ничего с ней не делать, так тому и быть.

Когда их разделяли считаные метры, Алекс поймал ее взгляд, но не успел отреагировать: перед Никой вырос мужчина.

– Ваше Высочество, позвольте танец? – голос заискивающий, шелестящий, и элегантная кисть в белой перчатке.

Здесь все были в таких перчатках, но Ника узнала эти мгновенно и, снова взглянув на Алекса, едва заметно качнула головой. Не хватало еще, чтобы он начал терять контроль в присутствии Долохова.

Волна липкого страха прокатилась по телу, но Ника отмахнулась, мысленно успокаивая ярость Джей Фо, клевавшую кончики ее пальцев.

Здесь полно людей, он ничего нам не сделает.

– И как вы меня узнали?

Долохов холодно рассмеялся и изобразил пальцами переглядывания, кивая в сторону Алекса. Ника закатила глаза:

– Я с вами потанцую, если пообещаете честно ответить на все мои вопросы.

– Обещаю честно ответить на то, на что могу ответить, – Долохов снова протянул ей ладонь. Ника не мешкая вложила в нее свою.

Мужчина отвел ее подальше от столов с напитками, к другим танцующим, и положил руку ей на спину. Он был выше ее почти на голову, не такой широкий в плечах, как Домор, но благодаря своей жуткой, холодящей ауре казался куда опаснее, чем воин в их первую встречу. И еще эта маска – литая, на все лицо, только глаза едва виднелись. Черные, как жуки. Ника с прискорбием осознала, что, если Долохов вздумает ее обмануть (что, вероятно, он и собирается сделать), она в жизни не распознает ложь.

– Знаете, что меня бесит? – сказала она, как только Долохов закружил ее в танце. – Здесь все и всё скрывают. Юлят, ходят вокруг да около. Почему прямо не спросить? Почему не прийти и не сказать, что нужно?

– Вы меня не приглашали, – в голосе Долохова послышался смешок.

– Так мне от вас ничего и не нужно. Это вам я зачем-то понадобилась.

– С чего вы взяли?

– Скажите еще, что не вы подкинули мне список?

– А, это! Конечно я. Мне было любопытно посмотреть на вас. Что же это за девочка такая, чья жизнь связана с явлением, уничтожающим наши миры.

– И как, посмотрели?

– Издалека. Но вы интересная штучка. Ведьма, ни дать ни взять.

Ника хотела сказать, что гены ничего не значат и силы у нее нет, но вовремя прикусила язык. Пусть думает, что способности у нее есть.

– И вам-то какое дело до этого? Ну ведьма, и что? Расскажете всем? Так любой, у кого хоть немного мозги работают, понимает, кто я и кто моя мать. Глаза-а, – насмешливо протянула Ника, – неподражаемого цвета, такие только у Харуты.

– О, вы ошибаетесь, дорогая моя. Здесь мало кто знает и о Харуте, и о том, что вы ее прямой потомок. И представьте, что будет, – Долохов вдруг остановился и, наклонившись к ней, заискивающим шепотом продолжил, – если всем рассказать, что туман, уничтожающий их земли, может развеять смерть наследницы той самой ведьмы…

– Но это неправда! – выпалила Ника. Самоуверенность угасла, уступив место страху.

– Кто знает, – Долохов отстранился. В черных глазах сверкнули недобрые огоньки. – Я могу распространить любую сплетню. Как думаете, справится ли ваша защита с толпой, жаждущей избавить землю от проклятия?

Ника против воли сжала руки в кулаки, и Долохов рассмеялся, обхватив ее кулак ладонью.

– Зачем вам это?

– Я люблю играть. И предлагаю сыграть вам в мою любимую игру. Она называется «послушание». Вы умеете быть послушной?

Ника смотрела на него, совершенно сбитая с толку. Он что, сейчас серьезно?

– И как это работает?

– Когда я обращусь к вам с просьбой, вы ее выполните. А если не выполните, я убью вашего друга, у меня же есть его контракт. Очень простые правила, правда?

Долохов сказал это так спокойно, как само собой разумеющееся, и Ника едва не кивнула, но в последний момент одернула себя. В висках застучало, но она удержалась от взгляда на Алекса.

– И все? Думала, вы куда более изобретательны.

– Вы удивитесь, когда узнаете, что на большинство вопросов, которые вас мучают, есть простые ответы, – в голосе Долохова послышался смешок. – Спросите у Марии, она лучше всех знает правила игры.

– Что? Вы… – Ника вырвала руку из его ладони и, стиснув зубы, дернулась вперед, но вдруг чужие руки обхватили ее за плечи, и Ника впечаталась в чью-то грудь.

– Спокойно, – прошептал Домор на ухо, а потом сказал громче: – Владислав, всего доброго.

Приподняв маску, Долохов обнажил хищную улыбку и, поклонившись, удалился. Ника смотрела ему вслед, тяжело дыша. В груди клокотала ярость Джей Фо, и она даже сдерживать ее не хотела: пусть бросится, вцепится в лицо этого ублюдка, разорвет в клочья, заставит сожрать эти мерзкие перчатки, пока не подавится…

– Отпусти, – прошипела Ника.

Домор развернул ее к себе и прижал к груди. Одной рукой обхватил за плечи, пальцами другой забрался под парик и сжал у основания шеи.

– Ай!

– Тихо ты, успокойся. Выглядишь как ведьма, на тебя уже косятся. Давай, подыши. Глубже. Раз-два, во-от так.

Хватка Домора пробила брешь в ее злости, и она немного расслабилась. Воин ослабил объятия и убрал руку с ее шеи.

– Все хорошо?

Ника кивнула и нехотя отстранилась.

– Можешь вывести меня отсюда? – попросила она, обращаясь к своим туфлям.

Домор взял ее за руку и молча повел за собой.

Они медленно брели вдоль каменистого берега. Праздник остался за спиной, голоса слились в затихающий гул, и искрящееся рождественскими огнями поместье размытой кляксой виднелось в глубине ночи. Вокруг ни шороха, лишь равнодушные волны, лениво бьющиеся о скалы. От воды веяло бодрящей свежестью и притягательным одиночеством. И было удивительно тепло, как осенью, но Ника все равно завернулась в плед, который Домор успел попутно захватить с веранды.

– Прости за испорченный вечер.

– Я на службе.

– Ты всегда на службе. Что же, вам отдыхать не положено? Берси вон активно дамочек умасливает.

– У Берси две дополнительные пары глаз на спине, будь уверена, – рассмеялся Домор. – Даже спящий он куда бдительнее любого караульного.

– А где остальные воины?

– Дофин на празднике, где-нибудь рядом с твоим отцом. А близнецы и остальные – у соседей, помогают людям Стефана. Ты же слышала, что у него люди гибнут.

– Ага, вампиры, – фыркнула Ника, скосив взгляд на Домора, и тут же споткнулась, тихо выругавшись. Чертовы туфли. Илан взял ее за руку.

– Зря ты смеешься. На последних жертвах явные вампирские отметины, и, возможно, Кая Светуч говорит правду.

– Но…

– Знаю-знаю, – улыбнулся Домор, посмотрев на нее. Светлая кожа его лица на контрасте с белоснежным смокингом и париком стала жемчужной, и Ника невольно отметила, как он красив.

Нашла время.

– Стефан и твой отец думают, что кто-то в terra выманивает вампиров, а потом провоцирует их.

– Даже так… Странно, что Николас ничего не рассказал мне, ведь я… – Ника нахмурилась. – Он вообще ничего мне не рассказывает. Странно, да? Я вроде и наследница, но…

Ника запнулась и поймала вопросительный взгляд Домора. Ты не наследница, запомни это.

Не наследница.

Не наследница.

– Если бы он хотел передать мне корону, то начал бы готовить меня, да? Странно, я раньше и не обращала внимания на это. Он настоял на титуловании, чтобы я получила официальную защиту, а не чтобы потом перенять его полномочия.

– А ты хочешь этого?

– Я… да нет. Конечно нет. Просто я не понимаю, что происходит, и меня это бесит. Да, я долгое время жила вдали и все такое, и невозможно вот так сразу все понять, но… разве это не норма, чтобы родители посвящали детей в то, что важно?

– Иногда они не понимают, что многое из того, что важно для них, для нас не менее важно, – голос Домора прозвучал холодно и отстраненно, лицо посуровело, губы превратились в тонкую линию. Он даже ускорил шаг.

Ника сжала его ладонь и слегка дернула вниз.

– Эй…

Домор вздрогнул и посмотрел на нее.

– Прости. Задумался.

Ника остановилась перед ним, плотнее завернулась в плед. Они дошли до края охраняемой территории поместья. Впереди – пустынный каменистый берег, и ветер без преград ощущался сильнее. Стал холодным и настырным, трепал искусственные волосы, забирался под одежду. Домор снял с головы парик и небрежно засунул в карман, а потом нехотя перевел взгляд на Нику.

– Как ты попал на службу к оклусу, расскажешь?

– Тебе не нужно это знать.

– Но я хочу.

Домор выдержал ее пытливый взгляд и пожал плечами. Вышло слишком беззаботно, чтобы Ника поверила в его равнодушие. Он выпустил ее руку и сел прямо на камни.

– Если коротко, я убил человека, а твой отец спас меня от тюрьмы. Мол, отслужу ему пять лет – и все, свободен. – Домор едко улыбнулся. – Пять лет – такова цена отнятой человеческой жизни, если владеешь уникальными фокусами, ведь таких, как я, больше нет. А знаешь почему?

Ника села рядом с ним, затаив дыхание. В голосе Домора было столько злости, что стало опасно. Но не так опасно, как с Алексом: рядом с воином Ника знала, что ей ничего не грозит, что его злость направлена на кого угодно, но только не на нее.

Илан занес ладонь над камнями, и к его пальцам потянулись светящиеся нити – такие же, как те, что проткнули тела Блодвинг и Валери на детском кладбище у пансиона прошлой весной. Домор медленно двигал пальцами, поддевая нити, сплетая их между собой, пока светящийся хаос не превратился в клинок. Ника вытаращилась, а эльф, перехватив ее взгляд, хмыкнул и провел пальцем по острию – на коже выступила кровь.

– Я могу вытащить магию отовсюду, где она есть. Или в ком она есть.

– Так вот что ты сделал тогда со мной, – выдохнула Ника, вспоминая жуткое ощущение паралича, в которое погрузил ее Домор, когда вытащил с кладбища и оставил на привокзальной площади terra. – Но я не умерла…

– Нет. Я воспользовался магией из твоего тела, а магия хозяина убить его не может. А эта штука, – Домор покрутил светящийся клинок в руках, – эта штука может.

Ника, как завороженная, смотрела на оружие в его руках, отмечая, что оно не полностью самостоятельно, потому что подушечки пальцев Домора мерцали и рябили – как магниты, питавшие эту странную, необыкновенную магию. Ника вспомнила Блодвинг и Валери. Как у второй потекла кровь, а безликая исчезла, и поняла наконец, почему так произошло. Открыла было рот, чтобы спросить у Домора, зачем он лишил жизни ту невинную девчонку, но прикусила язык: его взгляд потух, на лице застыла вымученная гримаса. Кажется, он страдал.

– И кого же ты убил?

Домор растер светящийся клинок пальцами – и тот исчез, будто ничего и не было, и камни между ними снова стали черными, едва различимыми в ночи.

– Мою сестренку… кхм… мою сестренку изнасиловали и убили. Ей отрезали уши и затолкали в горло, чтобы кричать не могла, а потом вспороли живот. Говорили, что хотят посмотреть, как там у эльфийских выродков все устроено, – Домор плевался словами. Голос его хрипел и срывался на шепот, в светлых глазах заблестели яростные слезы.

Ника стиснула зубы:

– Надеюсь, ты тоже посмотрел, как все устроено у столичных выродков.

– Нет, Ника, не посмотрел.

– А что ты сделал? Скажи что?

Домор заглянул ей в глаза и прищурился, на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление, но Ника отмахнулась. Понимала, что спустя годы все еще ищет оправдание своему поступку – не может найти в себе, но ищет в ком-то другом. Каждый раз хватается и испытывает хоть и недолгое, но такое желанное удовлетворение…

– Хочешь в подробностях?

– Хочу.

Домор неопределенно хмыкнул и вдруг прикоснулся пальцем к ее нижней губе, медленно провел вниз, к подбородку. В его пытливом взгляде не было ничего заискивающего, кричащего – только холод и что-то необъяснимо болезненное, даже жалостливое.

– Кто же тебя так?

– Еще один столичный выродок, – процедила она, тряхнув головой. Домор убрал руку. – Так что ты сделал? Говори!

– Одному отрезал стопы, второму – член. Затолкал в глотки. Потом сидел, ждал, когда подохнут. Оружие не нашли, и теперь ты знаешь почему, но я и не пытался скрыться. Просто сидел и ждал, когда придут, и сам все честно рассказал.

Посмотрев на море, Домор поднял с земли камушек и запустил в воду. Ника сглотнула. В их первую встречу в замке она бы никогда не подумала, что этот сдержанный, холодный человек мог так извращенно убивать. Да и в целом убить, сам, без приказа. Но потом она вспомнила, каким было его лицо, когда он проткнул Блодвинг и Валери, и все поняла.

Подцепив края сползшего с плеч пледа, Ника обняла себя руками и тоже уставилась на море. Ветер, соленый и холодный, щипал кожу, выжигал ярость, уносил с собой – вперед, к границе миров, которую никогда не увидеть воочию.

– Ты жалеешь?

– Что они сдохли? Нет.

– О чем же ты жалеешь?

– Что они сдохли от моей руки.

– Но они заслужили!

– С этим я не спорю. Заслужили. Но до того дня я не знал, на что способен. – Уголок его губ дернулся. – Каким чудовищем могу стать, если не научусь сдерживаться. Пугает не убийство, а то, во что оно тебя может превратить. Когда смотришь в зеркало и видишь урода. Понимаешь?

Из глаз невольно брызнули слезы, и Ника, скрипнув зубами, украдкой промокнула глаза. Домор вдруг усмехнулся:

– Ты первая после Дофина, кому я об этом рассказал. Кто бы мог подумать…

Ника кивнула и, не сдержавшись, шмыгнула носом. Ей вдруг так захотелось прижаться к нему, обнять крепко и повторять снова и снова, что она понимает, что и сама только об этом и думала и что не хочет, чтобы он уходил (черт возьми, так не хочет!), хотя всеми силами желает ему свободы от отцовского контракта, и что, возможно, причина ее эгоистичного порыва в том, что она и сама хочет свободы, но пока не понимает, как ее получить, и, если Домор по-прежнему будет рядом, ей станет чуточку легче. Ника снова вспомнила о том, как Алекс просил ее о помощи, а она сбежала и до сих пор не поговорила с ним, и вдруг поняла, что не имеет права держать Домора. Это они с Алексом повязаны, это им нужно решать, как выбраться из всего – убийств, проклятий и своих спутанных чувств, – а Илану Домору здесь места нет. И как бы ей ни хотелось другого, Ника должна вернуться в замок и попросить отца освободить воина от ее охраны. Если Николасу угодно держать кого-то при ней, пусть найдет другого.

– И что, – подал голос Домор, – кто-нибудь пришел тебя защитить?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Ника поначалу растерялась. А потом разозлилась и выплюнула резкое «нет».

– Мне жаль.

«Мне тоже жаль», – хотела сказать Ника, но вытолкала эту мысль из головы. Игнорируя взгляд Домора, она поднялась на ноги и скинула туфли. Холод мгновенно схватил за пальцы, но ей это и было нужно. Вспоминать, как первые разы с Сэмом она ждала, что вот-вот придут отец или мать, что они спасут ее и ей не придется делать то, что в итоге сделано, Ника больше не хотела. Как бы там ни было, Сэм Бэрри получил по заслугам, а убийцей стала именно она, и этого не исправить.

Из мыслей ее вывел скрежет, донесшийся откуда-то из-за спины. Ника и Илан разом оглянулись. Никого. Только шум волн, бившихся о скалы. А затем снова. Рычание – тихое и протяжное, подхваченное ветром и разнесшееся по пустырю. Домор резко подскочил и протянул Нике руку, кивком указав в сторону поместья. Не раздумывая, Ника потянулась к нему, но даже дотронуться не успела: нечто огромное и светлое прыгнуло на нее, сшибло с ног и пригвоздило к месту. Дыхание сперло, в груди разлилась боль, от удара головой о камни из глаз посыпались искры. И вместе с тем необузданная, неуправляемая ярость Джей Фо вырвалась изнутри, трансформируясь в острые когти и зубы. А может, не было никаких зубов и когтей – только игра подсознания.

Оскалившись, она приклеилась взглядом к существу и стиснула пальцы на лапах, прижимавших ее к камням. Ощутила, как когти вонзились в шерсть, проткнули кожу и зловонное дыхание обдало лицо. Оно рычало, лязгая зубами, пыталось дотянуться до ее шеи, а Ника брыкалась, отбивалась изо всех сил, где-то глубоко внутри упиваясь предвкушением долгожданной схватки. Схватки, которую она ждала много лет.

Ника извернулась и с диким ревом вцепилась в шею существа, и они кубарем покатились к воде. Боли не было. Холод исчез. Остались только азарт и неуемное желание выжить. Победить. Убить. Ника не помнила, в какой момент человеческий разум полностью отключился. Как и в случае с Сэмом, она будто наблюдала за всем со стороны, а волчица в ее теле по-звериному управляла ситуацией. Противник с чудовищной силой кусал руки, шею и тянулся длинными тощими лапами к глазам. Они упали в ледяную воду. Воспользовавшись моментом, Ника схватила существо за плечи и ударила головой в лоб. Оно зарычало, лязгая зубами, а потом глаза обожгло яркой желтой вспышкой. Животное взвыло, вскочив на задние лапы, туловище с выступающими ребрами выгнулось дугой. Ника часто заморгала, и в путаных, расплывающихся образах разглядела силуэт Домора позади нападавшего. Он держал его на расстоянии вытянутой руки, нанизанного на светящиеся нити иглами, торчавшими из пальцев.

– Маркел… – прошептала Ника. – Маркел, ты там?

Рев затихал, монстр перестал брыкаться и постепенно обмяк. Домор подхватил его под лапы и опустил на камни. Ника сглотнула, в ужасе наблюдая, как светлая шерсть растворяется в окровавленной коже, как морда трансформируется в знакомые черты лица, а на виске проступает шрам. Алекс лежал без сознания, по колено в воде, и Домор вытащил его на берег, а затем снял с себя плащ и накрыл.

Ладони защипало от соленой воды, и Ника поспешила подняться. Ее трясло – то ли от холода, то ли от увиденного, этого она еще не поняла. Просто таращилась на Алекса, отказываясь верить тому, что только что произошло. Он превратился. Не просто клыки и шерсть, а полностью обернулся айтаном – тем самым, которого Ника на протяжении многих дней видела, блуждая по воспоминаниям Джей Фо. Господи. Она и подумать не могла, что все настолько плохо.

– Порядок? – Домор подошел к ней и, не дожидаясь ответа, быстро осмотрел лицо, руки, шею, голову, задержал взгляд на щеке: там зудела рана, но Ника чувствовала, как она затягивается у него на глазах. Домор на это ничего не сказал. Вытащил нож из-за ремня брюк и протянул ей: – Принесу одежду. Если снова нападет – прирежь, нечего раздумывать.

Ника метнула на него взгляд, и воин закатил глаза:

– Шучу.

Ника смотрела ему вслед, едва дыша, а когда Домор растворился в темноте, перевела взгляд на Алекса и глубоко вздохнула. Холодный воздух наполнил легкие, проник в голову – и сознание немного прояснилось. Руки била мелкая дрожь, но Нике удалось зачерпнуть воду и плеснуть Алексу в лицо. Тот захрипел, его веки задрожали.

– Ты живой, Маркел?

Алекс открыл глаза и, щурясь, заморгал. Ника стояла в нескольких шагах от него, прижимая нож к груди. Зубы сжала, едва держась, чтобы не закричать – то ли от счастья, что он умудрился остаться в живых, то ли от злости, что снова превратился.

– Ты меня уделала… – прохрипел он, выдавив подобие улыбки, и закрыл глаза.

– Придурок, – выплюнула она. Хотела пнуть его, но вместо этого неожиданно расплакалась. – Я не знала, что все так плохо! Почему ты сразу не сказал?

– «Так» это было впервые, – глухо ответил Алекс. – Хотел найти тебя, увидел, что вы здесь, и… дальше не помню.

– Увидел нас?! Ты что, ревнуешь? У тебя все в порядке с головой?!

– Как будто я это контролирую.

– Так научись, мать твою!

Голос сорвался. Ника схватила валявшуюся на берегу туфлю и запустила в него, но промахнулась. А Алекс не пошевелился – был слишком слаб, чтобы даже руку поднять и хотя бы защитить лицо. Отшвырнув нож и выругавшись, Ника обессиленно опустилась на колени и обхватила голову руками. Неужели ревность – такое сильное чувство, что способно лишить человека разума? Ей казалось, что в их жизнях случалось куда больше ужасов, но именно ревность забрала у него остатки контроля. И если так, все еще хуже, чем она думала. Алекс и вправду не справляется, а она сидит здесь, израненная и вымотанная, и плачет – не от злости, а от собственного бессилия.

– Больно? – отдышавшись, тихо спросила Ника.

– Как будто пропустили через мясорубку.

– Так тебе и надо, – не сдержалась она.

Одежда липла к телу, и холод пробирал до костей. Ника тряслась, приплясывая на месте и бросая на Алекса настороженные взгляды. Парень уже сидел на камнях, завернувшись в плащ, и пустым взглядом смотрел в темноту. Вскоре вернулся Домор с ворохом одежды и, вручив Нике ее комплект, повернулся к Алексу и помог ему одеться.

– Эта ваша магия работает как блокатор способностей? – спросил Алекс Домора.

Натянув толстовку и спрятав мокрые волосы под капюшон, Ника скосила на них взгляд. Щеки Алекса исполосованы, под глазом запеклась кровь, правая бровь рассечена, но двигался он хоть и заторможенно, но вполне уверенно. Домор с помощью не усердствовал – только придерживал его за локоть, пока тот обувался.

– Что-то вроде того.

– Надолго хватит? – Алекс перехватил взгляд Ники, и она прищурилась.

– Понятия не имею. Но если хотите продлить, уж постарайтесь приложить усилия, – в голосе Домора мелькнули язвительные нотки, и Ника хмыкнула. Алекс нехотя кивнул.

Илан поднял с земли нож и протянул Нике.

– Я за тебя головой отвечаю…

– Через час будем в поместье, – заверила она, забирая оружие. – Обещаю.

– Если что…

– Прирежу его, мамочка. – Ника широко улыбнулась, и Домор скорчил ей гримасу, а затем посмотрел на Алекса.

– Я ее не трону, – с нескрываемым раздражением протянул он.

В то утро первенца Факсая нашли мертвым на пороге родного дома. Грудь его была истерзана, в прозрачно-белых глазах застыл ужас. Спустя много лет, услышав об этом от Харуты, я без сомнений вынес вердикт: эта смерть – дело рук Саквия, потерявшего надежду вернуть власть словом и перешедшего к делу. Но чем больше я узнавал про Стамерфильда, чем глубже погружался в события тех далеких-далеких дней, тем сильнее сомневался. Может, воин и вправду вел свою игру? Как знать… Время упокоило правду, а нам осталось лишь судить по себе.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 16. Пропуск в «третий» мир

Алекс держался на расстоянии. Шел прихрамывая и заметно трясся – то ли от холода, то ли от пережитого. Ника изредка косилась на него, хотела подойти ближе, обнять, взять за руку, но так и не решилась. Они проходили мимо поместья, веранда блестела праздничными огнями – размытыми, призывно подмигивающими. Ника понимала, что Домор следит за временем и через час заберет ее и что ей надо набраться смелости и успеть рассказать все Алексу. Но стоило открыть рот, и слова прилипали к языку. Как будто если она скажет, то потеряет последнюю надежду все исправить между ними.

Ладно, давай. Если сможешь что-то сделать – сделаешь.

И Ника стала рассказывать о первых днях в Морабате, о ведьмах и их ритуалах, о том, почему Нукко вызвался помочь ей и что из этого вышло. Рассказала о воспоминаниях, которые открыла ей Джей Фо, поделилась своими догадками о выжившей семье Факсая и о том, что Харута с самого начала не хотела их убивать, но ее брат поверил в обман и перед смертью успел избавиться от нее, а айтанов проклял. Об одном лишь Ника умолчала: о своих воспоминаниях, в которых видела Алекса, маленького и взрослого, в которых они были заодно. Были самыми важными друг для друга.

– Ого, – парень с шумом выдохнул. – Даже не знаю, с чего начать… Как ты… как ты после всего?

Ника пожала плечами. Удивлена, раздавлена, разочарована, заинтригована, зла, одинока, воодушевлена? Что бы она сейчас ни чувствовала к Алексу, ей вдруг стало ясно, что в разверзшуюся между ними пропасть кануло самое важное. Важнее, чем невозможность быть рядом и любить друг друга. Исчезло доверие. В сердце щемило – тихо так, тоскливо. Раны, нанесенные айтаном, давно зажили, но Нике не нужны были зримые доказательства, чтобы чувствовать боль. И наконец, признать, что да, Алексу она больше не верит. Что мысли, которыми она жила в Морабате, мысли, что спасали ее, когда становилось совсем невыносимо, – простая фантазия. Сама себе придумала, потому что так было легче. А Алекса давным-давно нет в ее жизни, как бы он ни пытался убедить ее в обратном. И поэтому на простой вопрос «Как ты?» Ника ответить не смогла. Не ему. И не сейчас.

Алекс сверлил ее взглядом, но Ника старательно смотрела вперед.

– Ты сказала про Нукко. Про его предположение о том, почему твой… как его… айтан, да? Твой айтан тебя лечит, а мой… хм… мой озабочен несколько другими вещами, – Алекс усмехнулся, и Ника нервно улыбнулась.

– Может, поэтому ты так реагируешь на меня. Он хочет убить Джей Фо.

– Должен, – поправил Алекс, и Ника сдалась, взглянула на него, и на побитом, изможденном лице увидела досаду. – Он должен убить Джей Фо. Если это проклятие.

Ника кивнула. А она, Джей Фо, тогда должна спастись. Не хочет, а именно должна – Алекс прав. Может, поэтому ее так тянуло в Полосу? Когда второго проклятого айтана рядом нет, она ищет покоя. Жаждет того, о чем забывает рядом с ним.

– Я не знаю, как разрушить проклятие. Может, это написано в книге Гидеона, но книга пока не открывается мне.

– А Севиль? Она помогла?

– Помогла немного, но… – Ника запнулась, потупив взгляд. Все закончится, когда у власти не будет будущего. Эта фраза не давала ей покоя, но делиться своими тревогами с Алексом она пока не хотела. – В смысле, помогла понять, что случилось с прародителями династий, да и то одни догадки. И это не имеет значения. Про своего отца она толком не сказала. Разве что…

– Что? – взгляд Алекса прожигал насквозь, и Ника заставила себя посмотреть в ответ.

– Она сказала что-то про тайну… Что есть тайны, которые нельзя делить надвое. Я тогда не придала этому значения, но сейчас вот думаю…

– Что, если книга – это тайна, то ты можешь быть не единственной владелицей.

– А кто тогда? – по телу пробежали мурашки – так, словно они нащупали что-то важное, были совсем близко, но никак не могли докопаться до смысла. – Лидия сказала, что, как только я коснусь книги, она будет моей.

Алекс задумчиво нахмурился:

– Спроси ее. В смысле Севиль. Как я понял, твои родственники не спешат с откровениями.

Ника понимающе хмыкнула:

– Спрошу, как вернусь. Да.

За рассуждениями они подошли к веранде. Сколько прошло времени, Ника не знала, но, судя по тому, что веранда была пуста, гости уже разошлись. Они остановились неподалеку, их лица едва выделялись в темноте, подсвеченные огоньками жаровни, и Ника смотрела на Алекса, печального и виноватого, и чувствовала себя абсолютно, целиком и полностью разбитой.

– Ощущение, словно я откатился на пару лет назад – в дни, когда ты была для меня закрытой книгой. Я так и не научился читать тебя, – тихо сказал он.

– Не говори глупостей, – смутилась Ника. – Я всегда была честной с тобой и все рассказывала.

– Только когда верила мне. Ты и сейчас говоришь, но лишь факты. Газеты и те честнее. – Алекс усмехнулся: – Я заслужил, знаю. Но ты права: мне нужна помощь, однако, если я сам не приложу усилий, никто мне не поможет. А я… я просто устал.

К горлу подступили слезы, и Ника прикусила щеку изнутри. Устал. Кто, как не она, понимал его лучше?

– Знаешь… я и подумать не могла, что в этом мире почувствую себя как дома. Мне безразличен замок, и моя комната – это всего лишь комната для сна, не более. Я о мире настоящем – где живут ведьмы, где те деревни на окраинах с честными людьми, у которых за душой ни гроша, но их глаза горят. Представляешь? Они ходят в обносках и латают крыши от дождя всем, что под руку попадется. Но они счастливы! Вечерами собираются на улицах, пьют этот свой ужасный гнилой чай, больше похожий на спирт, и говорят о том, что было, во что верят и что позволяет им любить эту чертову жизнь! Мало кто из них видел настоящую магию, но они помнят истории и рассказывают их детям.

Ника посмотрела на Алекса и, шмыгнув носом, продолжила:

– Я спросила их как-то, почему они живут здесь, почему не хотят перебраться ближе к центру, где есть условия для жизни, ведь оклус готов им это дать. Знаешь, что они ответили? Им неинтересно. Представляешь? Им неинтересно с нами – столичными жителями! Они не знают, о чем с нами говорить. Наши предки так сильно хотели забыть все, что произошло при создании этих земель, что стерли целый пласт знаний. Я столько дней провела в библиотеке в попытках найти хоть что-то о временах Харуты, о том, как жил Стамерфильд… но кроме имен и сухих дат – ничего. Подумать только, в этом мире есть пророчество, но никто до сих пор, за столько лет, так и не узнал, в чем его смысл. Не говоря уже о том, чтобы кому-то было дело до проклятых айтанов…

Ника часто заморгала, прогоняя слезы.

– Но именно душа этого айтана подтолкнула меня пойти в Морабат, и это было лучшим решением. Чем не знак? Может, я наконец нашла свое место? Я не знаю наверняка, пока не знаю, но если это так, то я хочу сохранить его. А не это все – с масками, мишурой и дурацким блеском. Хочу разобраться во всей этой чертовщине, чтобы… если вдруг когда-нибудь кто-то, такой, как я или ты, запутавшийся и потерявшийся, столкнется с тайной, чтобы были люди, которые помогут ему, ответят на вопросы. Не юля, не боясь быть услышанным там, где его слова под запретом. Свобода от предрассудков – это так важно. Важно жить и не прятаться. Понимаешь? – Слезы текли по щекам, но Ника их даже не смахивала. – Я не знаю, как разрушить проклятие, не знаю, каким образом моя жизнь связана с Полосой, но это вопрос времени – я обязательно добьюсь правды. Но… даже если мне удастся вытащить из себя душу Джей Фо, я никогда не стану обычным человеком. Я тоже ношу в себе частичку магии, и я хочу найти способ жить с такими, как я, – Ника глубоко вздохнула, собираясь с силами сказать то, что внезапно открылось ей. – А ты… мне кажется, ты другой. Мы с тобой повязаны проклятием, о котором не просили. Это случайность, понимаешь?

– Все, что происходит, – это череда случайностей, разве нет? – голос Алекса сорвался на хрип. Он прокашлялся.

– Может, и да. Но это ведь ни к чему не обязывает – ты думал об этом? Когда-то ты хотел заслужить любовь отца, хотел править родной землей, потом хотел рисовать, заниматься архитектурой – в этом нет никакой магии и никаких случайностей. Случайность – это то, что произошло с нами, и это не дает тебе получить то, чего ты на самом деле хочешь. Мы… – Ника запнулась. Ее губы затряслись, и слезы с новой силой брызнули из глаз. – Мы… Мы мучаем друг друга, разве ты не видишь?

Алекс сверлил ее взглядом, и Ника отвернулась, уставившись на огонь в горелке, не в силах сказать ему все в лицо. Есть такая правда, которую умом понимаешь, точно знаешь, что это правильно, но сердцем – нет, сердцем не поймешь до последнего.

– Возможно… возможно, будет лучше, если мы разойдемся. Это ведь ничего страшного, что не получилось, правда же? Я… я не знаю, я ни с кем до этого… да неважно… Пока я не пойму, как вытащить эти души, пока ты не научишься снова контролировать… Так зачем… На твоей земле умирают люди, у нас тут тоже не все гладко, и… не лучше ли направить силы на это? – Ника заговорила быстрее, боясь сбиться с мысли и разрыдаться. – Вместе мы сильнее, но это не про нас. Порознь, Маркел, от нас будет больше толку. Возвращайся к себе, забери Севиль и дай ей защиту. Мне кажется, она… – Ника глубоко вздохнула и на секунду прикрыла глаза. – Ты дорог ей. Наладь отношения с отцом или закрой ему рот, в конце концов, и больше не позволяй делать то, что он делал, а потом займи его место. Ты сможешь, ведь народ тебя любит. А если нет, то полюбит, ведь Кая Светуч поймет, что я не представляю для нее опасность, и будет помогать тебе править. Сохрани мир, который Саквильские строили до тебя… Возможно, твое предназначение в этом? Держать своих подальше от всего потустороннего. Держать их подальше от…

Ника не успела договорить: Алекс подался к ней и обхватил ее лицо руками. Его дыхание обожгло губы – и сердце забилось быстро-быстро, в крови забурлил адреналин. Опасность! Все кричало ей об этом, и Ника вдруг ощутила забытое чувство эйфории, как тогда, в ванной пансиона и в бассейне, – где угодно, когда они были вместе, когда любили друг друга, рискуя выпустить монстра. Ника вцепилась в его плечи, а Алекс задел губами ее губы. И ей так хотелось прижаться к нему, поцеловать глубоко, сильно, крепко. Начать задыхаться – от страха, возбуждения, предвкушения, – но что-то внутри нее сломалось. А может, наоборот, починилось наконец и поняло, что все это совсем неправильно и, кроме очередного страдания, ни к чему не приведет.

Алекс прижался лбом к ее лбу, задержался ненадолго, а затем оставил на коже влажный поцелуй и отстранился. А Ника, хоть и понимала, что все правильно, едва сдерживалась, чтобы не закричать об обратном. Зелень его глаз тронула легкая краснота.

– Я тебя люблю, – тихо сказал он. Слова прозвучали с чувством, но без горечи. – Но… ты права: мы сильны не вместе, а порознь.

И я тебя люблю. Мальчика из детства. Монстра. Мечтателя. Слабака. Дурака. Любовника. Лучшего друга. Я. Тебя. Люблю. Но совершенно не знаю, как быть с тобой.

Ника сглотнула, силясь вымолвить хоть слово, но слова не шли. Может, в другой раз…

– Как в старые добрые времена, – послышался за их спинами веселый голосок.

Ника и Алекс одновременно вздрогнули и, отскочив друг от друга, резко обернулись к веранде. Мари с бокалом вина стояла на ступенях. Блестящая маска была сдвинута на лоб, в зеленых глазах плескался задор.

– Твой прелестный охранник уже хотел идти за тобой, – улыбнулась она, заискивающе поиграв бровями. Ника опешила. – Сказала, что встречу вас. И он ушел.

На лице Мари – сплошное веселье и ни капли стыда или сожаления за сказанное в Центре. Ника скосила взгляд на Алекса и не заметила никакого напряжения. Ей стало противно. Какой бы запутавшейся Мари ни была, но никто из них не заслужил от нее такого откровенного лицемерия в свой адрес.

– Я устала, – Ника коснулась плеча Алекса, и он накрыл ее пальцы ладонью.

– Спокойной ночи, – Алекс легонько сжал ее руку, и Ника улыбнулась ему.

– Пока, Мари.

Ника зашла в пустой праздничный зал и зажмурилась, ослепленная его блеском. Мысли и чувства толпились в голове, сердце, душе; в груди было тяжело, ей хотелось закричать или напиться, забыться, все разом решить или просто уснуть и не думать. Не думать. Не думать. Ника побрела к лестнице, лениво задевая праздничную мишуру, свисавшую с потолка, когда Мари ее окликнула.

– Нужно поговорить, – она кивком указала на лестницу. Былой задор улетучился, и ее по-детски наивное лицо стало непривычно суровым.

Они присели на нижнюю ступеньку.

– Только не надо… – начала было Ника, но Мари вдруг замотала головой и, запустив руку в карман белоснежного праздничного платья, вытащила какой-то предмет, завернутый в бумагу.

– Есть шанс, что ты можешь найти информацию о вашей с Александром одержимости, – тихо сказала она.

А потом поведала о встрече с Домиником. Соглашаясь на разговор с Мари, Ника готовилась к извинениям или как минимум объяснениям того, что случилось в Центре отслеживания, но никак не к этому. Мари рассказывала о матери Доминика, его причастности к неизвестной земле и таинственной лаборатории, и чем дальше она говорила, тем сильнее у Ники отвисала челюсть. Лидия уверяла, что Клементина Алиат непричастна к их похищению. Врала ли она или действительно верила ведьме? И как, черт возьми, мать Доминика попала во дворец, с его-то защитой? Кто ее вписал в круг приближенных?

– У нас есть союзник там. Да, не ахти какой, без особой власти, но… – глаза Мари вспыхнули надеждой. – Но разве это не шанс? Я слышала, что ты говорила Александру, и я… Ника, я знаю, как он страдает. И пусть мне тяжело понять тебя, я допускаю, что сама ты тоже мучаешься от этого. Никто из наших правду не расскажет, даже если бы знал ее.

– И почему ты пришла ко мне, а не к Алексу?

Мари поджала губы и какое-то время хмуро рассматривала пропуск в руке.

– Ты просто сильнее, вот и все, – она подняла на нее глаза. – Можешь рассказать обо всем отцу или Илану Домору, если доверяешь ему. Твое право. Но… возьми.

Мари вложила пропуск в руку Нике и сжала ее пальцы.

– Он написал на листе, куда идти.

– И ты правда веришь Доминику?

Мари кивнула. Ее губы затряслись, глаза заблестели, но Ника, которой уже давно не были чужды ни сострадание, ни жалость, в тот момент ничего к ней не почувствовала. Убрав пропуск в карман джинсов, она поднялась.

– Ты его отпустила… Спасибо.

Поднимаясь по лестнице, Ника угрюмо усмехнулась. Отпустила – глупое слово. Нельзя отпустить того, кто делит с тобой жизнь, пусть даже эта жизнь навязана какими-то пророчествами и проклятиями. Она просто струсила. Или, может, и вправду устала и решила, что раз уж не знает, как ему помочь, лучше отойдет в сторону и разберется со всем в одиночку, потому что, оказывается, нет ничего ужаснее, чем быть бессильной рядом с дорогим человеком и наблюдать, как он мучается. Ника так не умела. И ушла, потому что ей самой так проще.

Terra caelum, недалеко от границы с Морабатом

– П-пожалуйста… – едва шевеля губами, молила девушка.

– Тихо-тихо, – приговаривала Кая Светуч. – Мирена, посвети здесь.

Тощая советница Мирена Магуста беспрекословно направила луч фонаря в указанное место. Закусив губу от усердия, Кая несколько раз перекинула веревку через обмякшую кисть девушки и завязала узел. Она проделывала это далеко не в первый раз, и руки уже не дрожали, но сердце по-прежнему заходилось от волнения и страха, что ничего не получится, что ее поймают.

В темноте пустынная земля, покрытая тонким слоем нетронутого снега и грязными языками тумана, была зловещей и уродливой. Убедившись в прочности всех узлов, Кая отступила и смахнула пот со лба. Девушка обессиленно повисла на импровизированном кресте – с раскинутыми руками и туго стянутыми ногами. Сквозь тонкое платье проглядывали кости. Она все еще была в сознании, но голова то и дело заваливалась набок. В этот раз Кая использовала другое снотворное и теперь жутко злилась на себя, что не вколола ей ту же дозу, что вкалывала другим, – тогда девчонка сразу бы отключилась, и ей не пришлось бы выслушивать полумертвые мольбы о пощаде.

– Г-госпо-ожа… – снова шепнула пленница.

Мирена Магуста замерла недалеко от коллеги и, обняв себя за плечи, большими глазами смотрела на девушку. Стрельнув в нее недовольным взглядом, Кая вытащила из кармана маленький нож.

– Ох, да пойдем же, – испуганно прошипела Мирена. – Все сделано.

– Нет, так они не придут за ней, – отрезала Кая и не мешкая проткнула запястье пленницы острием. Та едва ощутимо дернулась, и женщина сделала аналогичный прокол на второй руке, а затем встала на носочки и оставила две дырочки на шее своей жертвы. Кровь тоненькими струйками потекла по коже.

– Теперь идем.

На ходу вытерев лезвие о платок, Кая устремилась к зарослям орешника в сотне метров от самодельного креста. Спотыкаясь, Мирена бежала следом.

– Зачем нам ждать? – зашептала Мирена, когда они спрятались за кустами. – Оклус с семьей могут вернуться в любой момент, и нас хватятся!

– Нужно убедиться, что все прошло гладко. Да и зачем мы ему в ночи понадобились бы? – Кая впилась взглядом в советницу и будто невзначай выставила вперед нож. – Магуста, я тебе говорила, зачем все это, и ты сама вызвалась помочь. Так что сиди и помалкивай, а то в следующий раз на том столбе окажется твое тощее тельце!

От страха глаза Мирены расширились еще больше. Платок, которым она оборачивала голову, сполз за уши, и советница напомнила Кае летучую мышь.

Какая трусиха! Если меня поймают, еще поди докажи, что это она меня подбила на дело. Господи, дай мне сил…

Отвернувшись от Мирены, Кая аккуратно раздвинула веточки и уставилась на привязанную девушку. В полном молчании, не смея пошевелиться, они просидели около получаса. Ноги затекли и замерзли, изо рта и ноздрей валил густой пар. Тревожный звоночек в голове становился все громче и громче, Кая отмахивалась как могла, но, когда уже сил терпеть не осталось, когда она готова была признать поражение и, подхватив Мирену, бежать к порталу, сокращавшему путь к столице, на другом конце поля появилась едва различимая точка. С каждой секундой она становилась все больше и больше, пока не приблизилась к кресту, обретя очертания взрослого мужчины. Он был высоким и сгорбленным, на четвереньках ползал вокруг, как животное, иногда подпрыгивая и обнюхивая тело девушки. А затем послышалось чавканье…

– Господь всемогущий, он ест ее? – с ужасом выдохнула Мирена.

– А ты как думала? Он же хищник! – глаза Каи торжествующе вспыхнули. – Ну, что, теперь ты убедилась?

Как загипнотизированная, Мирена Магуста наблюдала за вампиром, и в ее блеклых глазах плескался такой ужас, что все тревоги Каи в одночасье растворились в испытанном восторге.

Мирена заплакала, и Кая притянула ее к себе, заботливо поглаживая по голове. Сквозь ветви куста она увидела, как на поле появились два других силуэта. Кая точно знала, что один из них подкрадется к вампиру со спины и воткнет в шею иглу, а второй ловко и беззвучно свяжет конечности. Она развернула Мирену спиной к полю и улыбнулась.

Кто знал, что Владислав Долохов, поначалу своим появлением в terra посягнувший на ее власть, в итоге окажет ей услугу и вскоре сделает спасительницей. Его земля занимается великими делами – ищет лекарство, способное избавить мир от нечисти. А Кае всего-то и нужно помочь ему поймать как можно больше подопытных. Великое дело! И когда все получится, никто и не вспомнит о несчастных, ставших жертвами ради очищения священной земли. Но пока цель не достигнута, она сделает все, чтобы сохранить свою причастность в тайне.

Невинно убиенный первенец Факсая и зародил в мыслях Харуты идею о воскрешении. Наблюдая за терзаниями брата и сама мучаясь от несправедливости, она все чаще задумывалась о том, как эту справедливость обрести. «Мальчик Факсая – кареглазый, румяный, с рыжими кудрями – являлся ко мне во снах, но каждый раз черты его лица ускользали от меня, распадаясь на волокна – серые, хмурые, как туман. Потерянная душа, искавшая дверь обратно» – так она говорила.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 17. Картотека

Terra ignis, поместье Алтавра

Лежа на кровати, Ника вертела в руках пластиковую карту. Она переоделась сразу же, как вернулась в комнату, – во все черное; натянула толстовку с глубоким капюшоном, в ботинках спрятала складной нож и даже куртку приготовила, но в последний момент решила, что лучше замерзнуть, чем создавать лишний шум, да и неудобно будет в куртке красться по коридорам таинственной лаборатории. Можно отправляться, но она медлила, терзаясь сомнениями.

Понимала, что лучше все рассказать отцу, и пусть он сам решает, что делать с этой информацией. Или, на худой конец, попросить о помощи Домора, потому что объективно глупо идти неизвестно куда одной. Но, с другой стороны, Доминик написал, что портал не отслеживается, только если через него пройдет один человек. Вранье или правда? Чутье подсказывало, что во всем этом есть подвох, но Ника отмахивалась от тревожных мыслей – так же, как отмахивалась от голоса Алекса, сказавшего когда-то: «Ты бесстрашная, а значит, не видишь опасности там, где она есть».

Ника бы поработала над формулировкой. Потому что была она не бесстрашной, а попросту никому не доверяла настолько, чтобы рассчитывать на помощь. Второй год Ника жила в terra, но не заметила, чтобы кто-то предпринимал активные действия для устранения нависших угроз. Даже взять ее откровение про души айтанов: разве кто-то из родственников хоть что-то сделал? Вызвался помочь? Конечно, о многом она не знала, ведь Николас не считал нужным посвящать ее в свои дела; но какая разница, что у них там происходит в кулуарах, когда в ее теле по-прежнему сидит душа тысячелетнего существа, парень, в которого она когда-то влюбилась, желает порвать ее на кусочки, а туманное явление, медленно уничтожающее земли, зависит от нее. И поди разбери, как именно. Вот никто и не спешит разбираться, а у нее нет ни выдержки, ни терпения, чтобы ждать.

Резко вскочив с кровати и натянув капюшон на голову, Ника вышла из комнаты. Поместье погрузилось в сон, тусклые лампы подсвечивали дорогу, и она, ступая тихо, почти на цыпочках, прокралась к веранде, на которой пару часов назад простилась с Алексом, и, оказавшись на заднем дворе, поспешила в противоположную от пляжа сторону, решив, что открывать портал в незнакомые земли на охраняемой магией территории совсем уж неразумно.

Лаборатория «Тринадцать»

Карточка разрезала воздух, явив блеклый просвет, и Ника поспешила шагнуть в темноту. Ночь на этой земле была намного холоднее и гуще, тяжелый воздух давил на тело, и Ника кожей ощущала его влажность. Ей хотелось скинуть капюшон, но страх перед слепыми охранниками взял верх.

Девушка несколько минут простояла на месте, давая глазам привыкнуть к темноте, и еще столько же выждала, осматриваясь. Никого. Сначала Ника решила, что оказалась на пустоши, подобной той, что подпирала ведьмовской портал в Морабат, – безжизненной, с темным беззвездным небом. Но вскоре взгляд выхватил из черноты границы тропинки, а затем и очертания здания.

Ника готовилась увидеть грандиозное, устрашающее сооружение с высоким забором и громоздкими воротами, гигантскими обшарпанными табличками «Не входить! Опасно», а вместо этого перед ней предстало невзрачное кирпичное здание в несколько этажей заурядной формы, больше походившее на старый заброшенный склад, но никак не на ужасную лабораторию.

Она медленно пошла вперед. Вокруг по-прежнему было тихо, и ей казалось, что каждый шаг эхом задерживался над этим странным местом. Она волновалась и наряду со своими чувствами ясно ощущала тревогу, исходившую от Джей Фо. Глубокий вдох. И еще раз. Ника довольно быстро оказалась перед глухой дверью – судя по всему, единственным видимым входом в здание. Почему так спокойно? Она озиралась по сторонам, ожидая в любой момент встретиться взглядом с существами – да с кем угодно! Кто-то же должен быть здесь? А если нет – значит, лабораторию охраняет невидимая защита, о которой Ника не знала и поэтому уже давно могла запросто себя выдать.

Давай, трусиха.

Дверь легко поддалась и беззвучно открылась вовнутрь. Кирпичные стены, кафельный пол и блеклый свет от ламп, установленных под потолком, прямо перед ней – лифт, и по обе стороны от него – узкие пустынные коридоры.

«Третий этаж, вторая дверь от лифта – хранилище с документами, а на минус пятом – самое интересное» – так говорилось в записке.

Двери лифта открылись сразу же, стоило нажать на кнопку, и на мгновение Нику обдало ярким голубоватым свечением. Зайдя в кабину, она приложила карту к панели управления. Табло вспыхнуло белым, и Ника дрожащим пальцем нажала кнопку «3».

Ничего удивительного, правда же? Всего лишь пустое здание в злобном мире и универсальная карта-ключ.

Это подстава. Это подстава. Сука.

Как будто ты с самого начала не понимала этого, Харт-Вуд. Отличный способ переключиться и не думать о своих любовных похождениях. Молодец.

Ника стиснула зубы и размяла пальцы, надеясь прогнать немоту, вызванную страхом. Лифт плавно поехал вверх и вскоре остановился. До того как двери открылись, она достала из ботинка перочинный нож и, крепко сжав в руке, ступила в коридор.

Здесь было гораздо светлее. Вдоль прохода горели желтые лампы, пахло типографской краской. Вторая дверь от лифта. Снова электронный замок, и снова ее карта подошла.

Продолжай убеждать себя, что это нормально.

Захлопнись.

За дверью оказался кабинет – в разы меньше кабинета Николаса, но, на удивление, вмещавший в себя горы всякой всячины: захочешь рассмотреть – за жизнь не управишься. Книги и папки, до отказа набитые бумагами, альбомы с торчавшими снимками, фигурки, чем-то напомнившие те, что стояли в шатре у Миккаи. И огромные шкафы с низкими коробками, промаркированными латинскими буквами и расставленными в алфавитном порядке.

Ника растерялась, не понимая, с чего начать. Хорошо бы найти информацию про устройство этой земли, но надеяться на чудо было глупо. Подсвечивая фонариком, Ника быстро просматривала содержимое шкафов и полок, наобум открывая папки и коробки. Ей попадались замысловатые записи, сделанные на рибелите, и прочитать их она не смогла, но, судя по таблицам, схематичным зарисовкам и химическим формулам, это были какие-то исследования. Где-то Ника различала даты и незнакомые имена, зрение ухватилось за слово diagnosis.

Лечат? Или калечат?

В одной из папок Ника обнаружила жуткие фотографии и даже не сразу узнала в них человеческие лица. Они были словно изуродованы долгими пытками или поражены неопознанной болезнью и походили на отвратительные карикатурные маски, вылепленные из глины очень неопытными скульпторами. Некоторые фотографии были сколлажированы: на левой половине – лицо обычного человека, а на правой – уродство.

Что за…

Доминик говорил Мари, что «Тринадцать» – это лаборатория, и, кажется, сейчас Ника смотрела на результаты одного из экспериментов. Вытащив телефон, она начала быстро фотографировать все, до чего могла дотянуться, пока на одной из полок не обнаружила смятую упаковку пластиковых карт – под стать той, что послужила ей пропуском. Не раздумывая, Ника сунула ее в карман, покинула кабинет и, несмотря на сильное искушение заглянуть за другие двери коридора, забежала в лифт и нажала на кнопку «–5».

Кабина бесшумно поплыла вниз. Сердце выбивало барабанную дробь то ли от страха, то ли от предвкушения. Ника на мгновение закрыла глаза, на автомате сбросив капюшон. Приглушенный сигнал оповестил о прибытии в пункт назначения. Двери открылись, и Ника, одним лишь чудом подавив возглас, зажала рот ладонью.

Оно стояло перед ней: высокое и тощее, с узким, вытянутым лицом, светло-желтой кожей, покосившимся носом и провалившимися глазницами. И оно смотрело на нее. Непонятно как, но Ника точно знала, что смотрело. Существо шагнуло в кабину, и Ника, задержав дыхание, пригнулась под его рукой и размашисто шагнула вперед, но прежде, чем это создание коснулось ее, она уже летела вниз.

Удар по затылку. И жуткое зловоние.

Ника упала навзничь на землю и, морщась от боли, тут же поднялась на ноги. Голова гудела, зрение расфокусировалось. Натянув капюшон, Ника часто заморгала, оглядываясь. Существа не было. Как и не было коридора в плитке и ничего, похожего на выход, – только двери лифта, зависшие на высоте нескольких метров от земли и впечатанные в каменные стены пещеры.

Душа волчицы заметалась в страхе, и Ника глубоко вздохнула, разминая вмиг заледеневшие пальцы. Здесь было холодно и сыро, земля под ногами – влажная и красная, как глина, а перед ней… Перед ней было озеро, грязнее которого она в жизни не видела: вода зелено-желтая, с медными бороздами, в ней плавали какие-то ошметки, и Ника совершенно не хотела проверять, что это такое. Она отряхнула ладони друг о друга, отгоняя от себя мысль, что стояла она не на глине, а на песке, впитавшем реки крови.

Значит, здесь должно быть самое интересное.

За ее спиной – каменная стена пещеры, и путь один – через озеро. Ника сделала осторожный шаг к берегу и скривилась. От вони слезились глаза, и она прижала руку к носу и какое-то время вглядывалась в воду, пока не наткнулась взглядом на что-то светлое и продолговатое, очень уж сильно похожее на палец.

Дери тебя за ногу, Доминик.

Стиснув зубы и сдерживая рвотные позывы, Ника с отчаянием посмотрела на зависшие в стене двери лифта. Без вариантов. Ей не за что зацепиться, чтобы подняться, а значит, она здесь заперта.

Так, ладно, сначала дело, потом истерика.

Где-то должен быть проход. Или какая-нибудь невидимая лестница – а иначе как местные отсюда выбираются?

Или не выбираются? Ты же видела палец, твою мать!

Ее прошиб холодный пот. Зажмурившись, Ника изо всех сил прикусила губу, лишь бы не заскулить, а потом начала осматривать стены пещеры – там, вдали, где было озеро, – и, к своему ужасу, различила в этих стенах углубления – черные пятна почти под потолком, таким же каменным и грязным.

– Здесь кто-нибудь есть?

Ее шепот срикошетил и, размножившись на сотни повторений, завис над озером.

Есть. Есть. Есть.

– Слышите меня?

Когда эхо стихло, на мгновение воцарилась мертвая тишина, а затем тонкий, едва уловимый стон раздался откуда-то сверху. Напряженным взглядом Ника шарила по стенам, пока не зацепилась за более светлое место, и вскоре поняла, что это пальцы чьей-то высунувшейся руки. Руки грязной и окровавленной.

– Эй, – зашептала она, – кто вы? Вы здесь один?

Пальцы пленника хватали воздух, будто искали опору. Он застонал сильнее прежнего, и его боль снова размножилась на десятки голосов, но в этот раз причиной тому было не эхо, а другие люди. А может, и не люди – Ника не видела их лиц, – но в этой пещере были другие, под потолком, в этих углублениях в стенах, видимо клетках, и на какое-то время, показавшееся ей вечностью, пещера утонула в вое отчаяния и боли.

А затем все потемнело.

Трупный запах ощущался сильнее, хотя здесь было гораздо холоднее, чем у озера. Ника приоткрыла глаза. Моргнула. Еще раз. Приглушенный свет и большие тени, гулявшие вокруг. Ничего не видно. Попыталась пошевелиться и тут же сообразила, что прикована к стулу. Запястья ныли, и голову в месте удара саднило. Но глаза были свободны. Почему же зрение подводило?

– Очнулась, – прошелестел мужской голос.

Ника напряглась и стала озираться по сторонам, но из-за теней, отбрасываемых подвесной лампой, сложно было различить, где стоял говоривший. Он рассмеялся – холодно и с очевидным наслаждением.

– В двух метрах перед тобой. Сиди смирно.

– И кто ты? – шепнула Ника. Мышцы против воли напряглись – это Джей Фо рвалась наружу.

Не смей, успокойся. Он не должен увидеть нас.

– Вколи еще дозу, – приказал голос. И в тот же момент чьи-то пальцы схватили ее за волосы, оттянули назад, и длинная игла воткнулась в шею. – Регенерация – какая диковина в наше время… Каждый час по дозе. Хочу, чтобы ты помнила о сегодняшней ночи.

Последнюю фразу он произнес совсем близко, и сквозь зловоние прорвался запах тяжелого парфюма. Дыхание незнакомца щекотало ухо, и сердце стучало так сильно, словно собиралось покинуть ее тело.

Без паники, без паники.

Она уже была слепой, не привыкать. Нужно успокоиться и довериться инстинктам. Препарат странным образом действовал на волчицу: как только жидкость попала в кровь, животное успокоилось. Это хорошо. Лучше терпеть боль, чем открыть им свой секрет.

– Итак, моя милая принцесса, – произнес голос. Судя по смутному силуэту, его обладатель стоял перед ней. – Мы совсем не любим незваных гостей и обычно тех, кто случайно или намеренно попадает к нам без приглашения, отправляем на площадь или в одну из клеток, которые ты недавно видела. Но тебя мы ждали и убивать пока не собираемся. Это я тебе говорю, чтобы ты перестала трястись, как сученыш. Мы проведем вместе несколько незабываемых дней, а затем ты вернешься к папочке и принесешь нам нужную информацию.

– А не сходить бы тебе на хуй, – прошипела Ника и тут же взвыла от боли: он ударил ее кулаком в челюсть – и рот наполнился кровью. Поскуливая, девушка закашлялась.

– Ну же, – разочарованно протянул голос. Мужчина сел перед ней на корточки и схватил за подбородок. Ника стиснула зубы, сдерживая стон. Незнакомец заботливо стер с подбородка стекавшую струйку крови. – Ты, конечно, на любителя, но я нахожу тебя красивой. Опасная и притягательная, но, увы, слишком юная и глупая. Какое заезженное сочетание. Жаль.

Он водил пальцем по ее лицу, растирая остатки крови. Ника зажмурилась, стиснула зубы, хотя хотелось сдаться и захныкать. Потому что было больно, и этот смрад, и эти мерзкие руки, жалящие похлеще кулаков…

– Попробуем еще раз? – мягко шепнул он.

– Кто ты, мать твою, такой? – процедила Ника.

Мужчина усмехнулся и зашептал, обдавая лицо мятным дыханием:

– В детстве у меня была собака. И когда она справляла нужду в неположенном месте, я бил ее. Мать противилась, но я знал, что прав, – незнакомец говорил медленно, жеманно растягивая слова. – Мне пришлось отрезать ей хвост, и тогда шавка стала проситься на улицу. Она понимала, что, если повторит свой проступок, ей снова будет больно…

Он ударил ее в бедро чем-то острым, и она закричала что было мочи и от крика невольно подалась вперед. А незнакомец зажал ее рот ладонью и надавил на оружие. Ника брыкалась и вопила в его мерзкую ладонь, а он все давил, давил, давил…

– Я уверен, что вскоре мы найдем общий язык, – спокойно произнес он, отстраняясь, – и ты поймешь, что схема у нас одна: мой вопрос – твой ответ. – Он резко убрал ладонь, и, если бы не цепи, Ника рухнула бы на землю. – Вколите ей еще дозу и развяжите. Я скоро вернусь.

Ника слышала его удаляющиеся шаги, а потом отключилась.

Terra caelum, церковь Святого Саквия

На следующий день после Снежного бала в подземном зале церкви Святого Саквия, куда ни разу за сотни лет не ступала нога простолюдина, Стефан Саквильский экстренно собрал Совет.

– …расследование будет тщательным и под личным контролем оклуса Саквильского! – провозгласила Кая, и собравшиеся согласно закивали, сопровождая одобрение возгласами и шепотками.

Алекс сидел в первом ряду, рядом с матерью и Мари, и, вскинув бровь, смотрел на докладчицу. Какой цирк, ну надо же! Они с семьей вернулись из Алтавра рано утром, а уже через час советница потребовала аудиенции у его отца, чтобы сообщить об очередном убийстве, и Стефан предложил ей выступить на собрании. Отец не посвящал Алекса во все детали своего плана, но и того, что парень знал, было достаточно, чтобы понять: сегодня Кая Светуч блистает в последний раз. Воины Николаса Стамерфильда, следившие за Каей, сообщили, что женщина вместе со своей коллегой Миреной Магустой пропала из виду на окраине столицы, и Центр отслеживания не зафиксировал открытия ни одного портала. Алекс не понимал, как она могла переместиться к границе с Морабатом и вернуться обратно всего за одну ночь, но переубедить его в том, что Кая не имеет никакого отношения к убийствам, было невозможно. И кажется, отец придерживался того же мнения.

Через проход от них сидели остальные члены Совета, и ближе всех – Мирена Магуста. Хрупкая женщина держала руки на коленях и выглядела подавленной. Поймав ее взгляд, Алекс натянуто улыбнулся, и Мирена нервно качнула головой.

– Бернарда Августа – так звали бедняжку. Считайте это совпадением или же нет, но так больше не может продолжаться! – свирепствовала Светуч из-за трибуны. – Мы веселимся в стенах terra ignis, а Бог нас карает…

– Кхм-кхм, – стоявший в стороне Стефан откашлялся и подошел к ней. Кая замолкла на полуслове и с нескрываемым удивлением уставилась на оклуса. В церкви воцарилась тишина.

– Дорогая Кая Светуч, – родительским тоном заговорил Стефан и добродушно улыбнулся присутствующим, – я уважаю ваш воинственный запал и отстаивание безопасности нашего мира, но, пожалуйста, хватит.

– Ваше Величество, при всем почтении… – тихо, но требовательно возразила советница. Губы ее дрожали от гнева, на висках заиграли желваки. – Вы предоставили мне право рассказать обо всем Совету и… Ради чего тогда мы здесь?

Стефан поднял руку – и она покорно затихла.

– Мы собрались здесь, чтобы узнать, где вы вместе с многоуважаемой Миреной Магустой были минувшей ночью?

На мгновение глаза Каи расширились, а Алекс не удержался и взглянул на Мирену: женщина вжалась в скамью и затряслась, как осиновый лист.

– Ваше Величество, я не…

– Не понимаете, да? Вас вчера видели на выезде из столицы.

– И какое это имеет отношение к…

– А тремя часами позже засекли в пустоши, в часе ходьбы от места убийства Бернарды Августы.

Ого… Этого Алекс не знал. Был уверен, что воины следили за ней только в столице.

По залу прошел гул. Мирена все сильнее вжималась в скамью, слыша шепот вокруг себя.

– Я повторяю свой вопрос: где вы были минувшей ночью? И не потому ли вы так усердно отказывались посетить бал?

– Я же говорила вам, что считаю подобный визит на землю Огня непристойным!

– И поэтому вы решили провести этот праздник в месте, приближенном к обители ведьм? В месте, где этой ночью было найдено тело? – Стефан сменил будничный тон на жесткий и требовательный, глаза горели, предвкушая разоблачение. Сложив руки за спиной, он пристально смотрел на нее. – Отвечайте!

Кая Светуч побелела. Оглядев зал, она тяжело вздохнула, выждала паузу и, наконец, заговорила:

– Моя ошибка в том, что я не решилась сообщить о своих действиях, не будучи уверенной в… Мне все не давала покоя одна мысль: зачем жертвам понадобилось забредать в такую глушь? Или вампиры, в существование которых половина из нас не верит, а вторая – подозревает в убийствах именно их, нападали в поселениях, а потом зачем-то приволакивали тела к ведьмовским землям? Это странно, вы не находите?

Кая взглянула на Стефана, и тот нетерпеливо кивнул:

– Дальше.

– И я подумала, что… что им помогают. Кто-то, кто знает о них, кто с ними знаком, кто…

Мари справа от него фыркнула, и они с Алексом обменялись ошарашенными взглядами. Неужели Кая Светуч хочет сказать, что это Ника якобы помогала вампирам ловить жертв?

– «Кто-то» – это принцесса Стамерфильд? – уточнил Стефан. Кая открыла было рот, но оклус выставил ладонь в протестующем жесте. – Хватит. Мы все наслышаны о вашей позиции. Называйте вещи своими именами.

– Да, принцесса Стамерфильд. Знаю, многие из вас считают мою теорию глупой, но меня эта мысль терзала долгое время, и я решила наконец убедиться в ней или опровергнуть. Я подумала, что раз на балу все будут в масках, принцессе не составит труда затеряться – никто даже не заметит ее отсутствия. Но… но все пошло не по плану.

Кая бросила едва уловимый взгляд на Мирену Магусту.

– Вампирам не помогали. Их выманивали, чтобы поймать и привезти в столицу доказательства. Это сделал человек, преследовавший благую цель, и тем не менее этот человек – убийца. – Кая посмотрела на Алекса, и уголки ее губ приподнялись. А затем перевела взгляд на Мирену. – Прошлую ночь я провела в компании убийцы.

Советница Магуста охнула и, спрятав лицо в ладонях, едва не соскользнула на пол.

Алекс зачерпнул ладонью снег и умыл лицо. Он не знал, что будет с обвиняемой, так же как и не знал, что дальше предпримет Кая Светуч, раз придется ей все спустить с рук. Даже если отец не поверил ей, доказательств не было, и у нее снова появилось время, чтобы нести свою «правду». Алекс прислонился к стене церкви и закрыл глаза.

– Ваше Высочество, – кто-то окликнул его.

Алекс подскочил и несколько раз моргнул. Перед ним стоял Илан Домор. Куртка нараспашку, из-под шапки, скрывавшей уши, торчат светлые волосы, в глазах играет ледяное пламя. Он был в ярости:

– Где она?

– Что… Кто?

– Николина! Где она?

– Мы простились вчера на веранде. Когда она пропала?

– Уже утром не было, – Домор ударил кулаком по стене и выругался сквозь зубы. – Центр засек вспышку в Алтавре, но это не наши порталы. О чем вы говорили?

– Что происходит?

За их спинами появилась Мари. Скрестив руки на груди, она переводила обеспокоенный взгляд с Алекса на Домора.

– Ника пропала. Ты не…

Глаза Мари расширились, и сердце Алекса сделало кувырок.

– Ты что-то знаешь? – Он медленно направился к ней.

Мари сглотнула и, открыв рот, попятилась. Воин, оттолкнув Алекса, подлетел к ней и схватил за плечи.

– Эй! – Алекс оттащил его от сестры. – Полегче.

– Что вам известно? – прорычал Домор.

Алекс затаил дыхание, чувствуя жуткий страх, исходивший от Мари. Зрачки в ее глазах пульсировали, губы тряслись – как и руки, как и все тело. Она что-то говорила, и им потребовалось время, чтобы различить в свистящем шепоте:

– Я… я… отдала ей карту в неизвестный мир.

Лаборатория «Тринадцать»

Что они ей кололи, Ника не знала. Какая-то дрянь, усыпляющая Джей Фо, а может, не только ее, но и любую потустороннюю силу. Но вот что странно: когда Ника отключилась, Джей Фо пришла к ней – так же, как приходила в Морабате, в те бесконечные дни слепоты. Ника снова видела ее черную шерсть, могла прикоснуться и почувствовать горячую кожу. Все как тогда, но с одной лишь разницей: на этот раз волчица не пыталась провести ее по своим воспоминаниям – она просто была рядом. Легла, обернувшись вокруг ее головы, укрыла плешивым хвостом и лапами, положила морду на шею. Словно защищала ее. И когда Ника пробудилась, она помнила мысль, промелькнувшую в ее голове в этом странном сне: «Как же я могла бояться ее раньше? Ведь мы союзницы, у нас одна цель – выжить».

Ника лежала, уткнувшись лицом в холодный вонючий пол. Сколько прошло времени, она не знала. Но как только незнакомец ушел, тот, второй, что колол препарат, освободил ее от железных цепей, и Ника рухнула ничком. Тело одеревенело и не слушалось, нога онемела и распухла, но она бы при всем желании не смогла вытащить нож. Боль проникла в каждую клетку тела, стала привычной и монотонной. Когда действие препарата сходило на нет и Ника чувствовала, как в ее теле разливается живительное тепло, ее страж вновь всаживал иглу в шею. И так по кругу, до бесконечности. Если это пытка такая, то лучше закончить и дать ей умереть.

– К сожалению, умирать тебе нельзя, – сказал незнакомец. Когда он вернулся, Ника не заметила. – Твоя жизнь и Полоса Туманов – кто знает, что будет, если тебя убить. Или что будет, если ты умрешь сама. Столько вариантов толкования этого чертова пророчества… Ненавижу.

Ника попыталась перевернуться на спину и застонала. Размытые носки его туфель маячили перед глазами совсем близко: дернется – и попадет ей по лицу.

– Какая ты жалкая, – со вздохом протянул незнакомец и ткнул ее в живот носком туфли. – В ваших мирах ходят слухи, что ты вернулась с того света. Дьявольская принцесса! – он коротко рассмеялся. – Тебе просто повезло родиться с этим даром, вот ты и смелая такая. И мне лестно понимать, что пока я единственный заставил тебя валяться у моих ног. Все, кто боится тебя или восхищается тобой, – все они будут стоять на коленях. Скоро.

– Странно… – начала она, с трудом выдавливая из себя слова, – это странно. Я здесь никто… а все… все боятся. Н-не меня… н-не меня вы боитесь, а… сво… своих фанта… зий.

Он присел рядом с ней, схватил за волосы и приподнял. Как же Ника хотела увидеть его лицо! Хоть что-то, чтобы потом найти и заставить пожалеть о содеянном. Собрав последние силы в кулак, она плюнула и тут же вновь закричала: незнакомец толкнул ее и надавил на рукоять ножа.

– Тупая тварь!

Снова ударил в живот, и Ника больше не смогла сдерживаться: зарываясь носом в землю, она заплакала.

– А это еще что?!

Мужчина выдернул нож и разрезал им толстовку на спине. Ника заледенела, проклиная себя за всхлипы. «Вернись ко мне», – молила она Джей Фо, пока его пальцы медленно скользили по шрамам, надавливая, изучая, измеряя, но волчица была глуха. Незнакомец стащил с нее джинсы до колен и перевернул на спину, внимательно исследовал грудь, живот и ноги, повертел перед глазами руки.

– Это с тобой в мире простаков сделали? – задумчиво протянул он.

Ника зажмурилась и стиснула зубы. По щекам беззвучно катились слезы.

– Ну, будет-будет, – с удивительной мягкостью прошептал незнакомец. Он натянул ее джинсы обратно, посадил на пол и вдруг прижал к себе. – Какая же ты жалкая. Ты ведь можешь убить меня, разве нет? – голосом заботливого родителя говорил мужчина и гладил ее по голове. – Или наша разработка лишает тебя не только регенерации, но и дара большой силы?

Дар… большой силы? Силы…

Они не знают об айтане. Когда она придет в себя и сможет соображать, ей обязательно нужно вспомнить об этом.

Незнакомец отпустил ее и накинул на плечи что-то, возможно пиджак.

– Расслабься. Я только хотел посмотреть. – Он подтащил к себе стул и сел напротив. – Одного не пойму. Ты вся такая дерзкая, принципиальная, высоко нос задираешь, а сама трахаешься с этим отбросом Саквильским. Почему? Водишься с выродками вроде Домора. Почему? Что с тобой не так? Кто ты такая на самом деле? Что собой представляешь?

Где-то совсем рядом капала вода. Ника лежала не шевелясь, не желая открывать глаз, и ее дыхание, рваное и хриплое, эхом отражалось от стен. Мужчина не дождался ответа и поднялся на ноги.

– У каждой задачи есть несколько путей решения, по-другому просто не бывает. И если хочешь победить, всегда найдешь вариант. Но ты… Я не могу понять, как же так вышло, что существование этого чертова явления напрямую зависит от жизни одной-единственной девчонки. Уму непостижимо!

Судя по звукам, он прохаживался по камере – Ника не знала наверняка. Лежала с закрытыми глазами и изо всех сил старалась вслушиваться в то, что он говорил. И запоминать, насколько это было возможным в ее состоянии.

– Проблема в том, что Харута оставила пророчество Гидеону Рафусу, и то это неточно. Как ты заметила, у нас тут все неточно. Но я в эту версию верю, а иначе почему твоя династия так носится с той книгой? Этот ушлый засранец спрятал пророчество на страницах книги, и только двое из ныне живущих могут узнать его полный текст…

Звук шагов стал громче, и, приоткрыв один глаз, Ника снова увидела носки его туфель у своего лица. Он присел, наклонился к ней и произнес у самого уха:

– Я ошибался, полагая, что мы развлечемся. Не думал, что ты так легко сдашься. – Он прикоснулся к ее волосам, и Ника невольно дернулась. – Мне нужен полный текст пророчества. И не просто текст – я хочу своими глазами увидеть его на странице книги. И ты принесешь мне его через два дня. Пройдешь через портал по той же карте, обойдешь здание слева. Там будет лесок, пойдешь насквозь и будешь ждать на площади, – незнакомец что-то засунул в задний карман ее джинсов. – Записал на случай, если память тебе откажет. Если не придешь или придешь не одна, я убью Марию Саквильскую, а потом убью ее брата, потому что в их жизнях, в отличие от твоей, нет никакой ценности. Поняла?

Ника кивнула – насколько хватило сил.

– Умница, девочка.

Он погладил ее по волосам и поднялся.

– Проверьте, чтоб ничего сломано не было, если нужно – вправьте и вколите еще две дозы, а то начнет регенерировать раньше времени. Я милосерден, запомни это.

Кто бы ни был повинен в смерти первенца, Факсай больше не мог оставаться безучастным. Он принял сторону брата, оказавшегося рядом в темные часы и обернувшего трагедию в свою пользу. Стамерфильд же обосновался в лесу, впоследствии названном Морабатом, со своими приспешниками: людьми, вооруженными небывалым количеством железа, и магами, верившими или убедившими себя, что, когда все закончится, первые позволят им жить на равных – свободно, не прячась, не сдерживаясь. В утро, когда Саквий в открытую выступил против Стамерфильда, Факсай стоял рядом с ним во главе армии прочих магов, желавших изгнать повинных – якобы или на самом деле – в смерти мальчика людей.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 18. Наказание

Terra ignis, замок Стамерфильда

Узнав об исчезновении Ники, Алекс увязался за Домором в terra ignis, и Мари отправилась с ними. Они проникли в замок через потайной ход, которым много лет пользовался их отец, и не успела Мари даже выйти из кабинета, как прибыл Стефан. И Мари все им рассказала – ему и Николасу. С того момента прошли сутки, а у нее перед глазами все еще стояло неправильное выражение отцовского лица. Неправильное, потому что она никогда не видела, чтобы он так на нее смотрел. На Алекса – да, а на нее – нет, на нее – никогда… Мари была его любимицей и часто пользовалась этим. Что бы она ни делала, Стефан все ей спускал с рук. А сейчас, получается, она его разочаровала. Мари помнила и холодный взгляд Николаса – взгляд, в котором с ужасом разглядела саму Нику, хотя, казалось бы, раньше она была уверена, что у Ники и Николаса внешне нет ничего общего, а дрожь, которую она чувствовала всякий раз, когда Ника смотрела на нее еще там, в пансионе, Мари списывала на странный цвет глаз. Получается, и в этом она ошибалась…

Еще раз выслушав рассказ Мари, Илан Домор, не прося ничьих разрешений, вылетел из кабинета, и Алекс бросился за ним. На пороге его остановил Стефан – грубо так, схватил за плечо и дернул на себя, но Алекс – Мари еще удивилась и даже на мгновение усомнилась, а ее ли это брат, – не раздумывая ударил отца по руке и был таков. А Мари, растерянная, осталась сидеть в кресле, таращась в пол, лишь бы больше не видеть ничьих осуждающих взглядов.

Сколько прошло времени, она не знала. Очнулась, когда Лидия тронула ее за плечо и сказала, что Нику нашли. Мари тогда всматривалась в морщинистое лицо и не сразу уловила смысл сказанного.

– Зачем же ты так, – Лидия взяла ее за руки и хмуро оглядела.

– Что… – Мари тоже взглянула на свои руки и подавила вздох: красные, в бороздах, расчесанные до крови. Стало больно, кожу защипало, и она вдруг расплакалась. – Я виновата… я так виновата.

Она хотела спросить, жива ли Ника, все ли с ней хорошо, но язык не повернулся. А если нет? А если никто и никогда больше не взглянет на нее так, как раньше? Потому что именно она дала карту девочке, от чьей жизни зависела жизнь земель. Мари плакала на плече у Лидии, проваливаясь в самобичевание, и думала лишь о том, что ее ногти недостаточно длинные и острые, чтобы расчесать руки до вен.

Оказалось, Нику нашли стражники у ворот замка. Она была без сознания, в разорванной одежде. Лежала в грязи – там, где утром еще был снег. Ее перенесли в комнату, оказали нужную помощь и оставили с Дорис и Лидией. Мари долго стояла в коридоре на этаже, смотрела на сурового и бледного Илана Домора, вышагивающего рядом с дверью, и нервно сглатывала. Ей надо зайти и посмотреть. Убедиться, что все хорошо, и тогда уже договориться с собственной совестью. А потом надеяться, что Алекс тоже ее простит. Мари чувствовала тревогу брата, и от этого раскалывалась голова. Алекс был внизу, потому что стоило ему приблизиться к двери спальни Ники, как Домор угрожающе зашипел в его сторону, и тот не споря ретировался. Это и понятно, Алекс же совсем разучился сдерживаться рядом с ней… Но его чувства кричали, вопили, рвали ее изнутри на куски, и Мари было бы проще выпрыгнуть в окно и покончить со всем. Но она сделала глубокий вдох и приблизилась к двери. Домор покачал головой, не сдвинувшись с места, и Мари было вздохнула с облегчением, мол, попыталась – не получилось, но в этот момент из спальни показалась Лидия и разрешила ей войти:

– Не буди ее. Я скоро вернусь.

Мари долгое время смотрела на спящую сестру, и щемящее чувство вины переполняло ее. Сестра. Кажется, впервые с того дня, когда Мари пришла к Рите Харт-Вуд и напрямую спросила, верна ли ее догадка, она озвучила это слово, пусть даже в мыслях. Почему Рита отдала Мари, почему не захотела полюбить ее так, как пыталась любить вторую, она не знала – да и знать не хотела. Но факт есть факт: Ника ее единоутробная сестра; и одному лишь Богу известно, почему эмпатия, убивающая ее, настигла именно их с Алексом. Может, все было бы куда проще, если бы Мари чувствовала то, что чувствует Ника. А может…

Может, мне и вовсе нельзя чувствовать, раз уж я даже со своими чувствами не в силах справиться.

Ника лежала на спине, укрытая одеялом, с повязками на глазах и руках, и, если бы не это, выглядела бы спокойной, умиротворенной, просто спящей. Мари подошла к ней и осторожно отодвинула краешек бинта на руке: кожа лиловая, с зеленоватыми вкраплениями. Странно, почему она так долго заживала?

Кто-то – и Мари даже не нужно было гадать кто, она и так знала – пытал ее, чтобы… что?

Мари взяла лампу с прикроватного столика и обвела рукой спальню. Грязные вещи унесли, на кресле лежали мелочи, которые вытащили из карманов Ники. Старый смартфон (Мари нажала на экран, но он потребовал пароль) и стопка пластиковых карт – безликих, без единой буквы. Но эти карты точь-в-точь повторяли ту, что Мари дала ей. И почему никто не забрал их? Девушка сунула одну в карман кардигана и вдруг увидела клочок бумаги, выглядывающий из-под кресла.

«31 декабря. Слева от здания, через лес на площадь. Одна и с книгой».

Мари забрала его. Затем открыла шкафы, осмотрела вещи, толком не понимая, что ищет. Взгляд привлекла коробка – обычная картонная, из тех, что используют для переездов. Мари открыла ее и дрожащей рукой вытащила фото.

«Наше первое совместное», – сказала она тогда.

Счастливый Доминик, комично скорчивший рожу Патрик, Ника с локонами в одолженном красном платье и Мари. Улыбающаяся, в глазах – отражения вспышки. Мари бросила снимок обратно в коробку и закрыла шкаф, затем вернулась к Нике и заглянула под кровать. Она не знала (точно не могла!), но отчего-то пальцы, поддавшись какому-то забытому детскому воспоминанию, сами потянулись отсчитывать половицы. Одна, вторая… пятая. Ага! Пятая от ножки кровати дощечка чуть прогнулась, и Мари поддела ее ногтем. Тайник. Листы, исписанные кривым почерком Ники, – похоже на генеалогическое древо. Имя ее матери, имя отца, Рита Харт-Вуд, стрелка… Мари сглотнула и подняла взгляд на Нику; ее измученное сердце застучало быстрее, громче и заболело в груди. Господи, она все знает. Глаза защипало, и Мари, оставив лампу на полу, снова запустила руку в проем и нащупала книгу, обернутую холщовой тканью. Ткань она сняла, убрала в тайник, заложила листами, а книгу открыла и долго-долго листала, всматриваясь в предательскую пустоту.

Что же ты такое, раз все тебя хотят заполучить? Что же стоит наших бед?

– Черт… нет… нет… нет…

Шепот Ники показался таким громким, что Мари подпрыгнула, едва не опрокинув лампу. Ника в панике шарила руками по лицу. Проснулась или кошмар? Оставив книгу под кроватью, Мари бросилась к ней.

– Эй, – она перехватила ее руку и сжала. – Все хорошо, ты в безопасности. Это я, Мари.

– Мари? – Ника замерла. – Я… я ослепла?

– Нет… что ты, нет! Это повязка. Они сказали, у тебя глаза опухли, и лучше… – Мари потянулась к бинтам на ее лице и начала разматывать. – Думаю, ничего страшного, если мы их снимем. Ты восстанавливаешься.

– Это хорошо. – Ника опустила руки и прокашлялась. – Они мне что-то кололи… Что-то, что может сдержать эту мою… ну вторую…

– Сдержать? – Мари убрала бинты, и Ника открыла глаза. Поморгала и прищурилась, видимо, стараясь сфокусироваться на ней.

Сдержать. Сдержать чудовище.

– Мари?

– Мы… мы так переживали, – прошептала она, запустив руку в карман кардигана и нащупав карту. Мари понимала, что должна извиниться, и хотела этого. Но… что значат эти извинения? Надо попробовать сделать что-то большее. – Александр тоже здесь, но его не…

– Да, понимаю. Сколько… сколько дней прошло?

– Сегодня 31 декабря. Уже утро. Ты хорошо поспала. Я позову Дорис, тебе нужно поесть…

– Тридцать первое? – выдохнула Ника и попыталась сесть, но Мари удержала ее. – Ты не понимаешь… Господи, мне нужно…

– Никуда тебе не нужно. – Мари удивилась, как холодно прозвучал ее голос. Сердце вдруг перестало биться, и рой из удушающих чувств – его и своих – вдруг успокоился и словно наконец уместился в ее голове, в ее теле, и стало спокойно.

– Ты не понимаешь. Они не собирались убивать меня, им нужно… – Ника запнулась и потупила взгляд.

– Мы все решили, – наклонившись, заботливо прошептала Мари. – Твой отец уже разобрался. Никто тебя не тронет.

– Разобрался?

– Все дело в книге, да? Им нужно пророчество? У твоего отца оно есть, и книга не нужна.

– Но… я не понимаю… Никто не знает текст. Я… – Ника приложила ладонь к голове и поморщилась.

– Поспи еще. Может, к вечеру придешь в себя, и мы еще поднимем бокалы в честь Нового года, – Мари улыбнулась ей и помогла устроиться на подушке. Во взгляде Ники читалось подозрение, но Мари не прекращала улыбаться, ласково поглаживая ее лоб, волосы, щеки.

Ценная девочка ты, а я всего лишь ошибка. Ошибки надо исправлять.

Когда Ника снова уснула, Мари еще какое-то время смотрела на нее, но уже ни о чем не думала. Решение далось ей легко, и, к чему бы оно ни привело, результатом она будет довольна, потому что либо сделает что-то по-настоящему полезное, либо выиграет всем время, а сама… сама, наконец, услышит тишину.

Мари машинально поправила одеяло, затем подняла книгу и, спрятав ее под кардиган, вышла из спальни.

Голова была тяжелой, глаза щипало от пролитых слез, но в остальном ей стало гораздо лучше. В спальне никого не было, но на прикроватном столике стояли включенная лампа и поднос с водой. Руки тряслись, однако Ника наполнила стакан, почти ничего не разлив, и залпом выпила, а потом вылезла из кровати. Кости хрустнули. Она сняла бинты с бедра и рук, осмотрела: нога болела, но следов раны не осталось. Хорошо.

Ника подошла к двери, открыла ее и нос к носу столкнулась с Алексом.

– Еле дождался, пока Домор уйдет, чтобы…

– Который сейчас час?

Лицо Алекса, хмурое и бледное, просветлело, губы изогнулись в неуверенной улыбке.

– Почти одиннадцать.

– Черт!

Ника забежала в комнату и бросилась к тайнику под кроватью.

«И только двое ныне живущих могут узнать его полный текст» – кажется, так он говорил. Надо отдать ему эту чертову книгу и просто выиграть время. Он убедится, что Ника ничего не видит на ее страницах, а дальше… Что будет дальше, думать не хотелось. Шаря рукой под кроватью в попытках подцепить нужную половицу, Ника злилась. Отрицала, что он ее сломал, запугал, убедил, но кому какое дело, если она боялась. На самом деле боялась, что этот неадекватный человек мог сделать с теми, кто был дорог ей, если с ней самой, девочкой, от которой зависела жизнь земель (что бы это ни значило), сделал такое.

– Что за…

В тайнике все было не так, как она оставляла. Листы смяты, а в ткани…

– Господи…

– Что случилось?

Ника на коленях развернулась к Алексу и сжала в руках тряпицу, в которой хранила книгу Гидеона Рафуса. Гулко застучав, сердце вдруг замерло, и ее прошиб холодный пот. Отбросив ткань, Ника бросилась к креслу, на котором лежали ее вещи: стопка карточек, мобильный телефон и… Карты она не пересчитала, и кто же теперь скажет, может, одна и пропала. А тот листочек с инструкцией, куда идти… Ника упала на колени и зашарила руками по полу, огляделась вокруг, заглянула под кресло.

– Она… нет… Неужели она решила…

Алекс рывком поднял ее на ноги и, удерживая за плечи, заглянул в глаза.

– Что случилось?

– Мари. Кажется, она пошла туда вместо…

– Куда она пошла?

Покрасневшие глаза Алекса гневно сверкали. Он перевел взгляд на тайник, и не успела Ника отреагировать, как парень резко отпустил ее и, бросившись к нише, вытащил оттуда смятые листы. Его дикий взгляд блуждал по написанным именам, и, когда он увидел нужное, глаза округлились, словно блюдца.

– Я хотела тебе сказать, но… Алекс, кажется, она ушла туда, где меня держали. Потому что я должна была…

– Что ты ей сказала?! – Он отшвырнул листы на пол.

– Ничего… Она сама все увидела, – отчаянно затараторила она. – Тот, кто меня держал, он вложил записку, куда идти… за лабораторией есть лес и площадь… и эти карточки… Я не знаю, где записка. Может, отец забрал или кто меня… – Ника кинулась к креслу, но Алекс опередил ее: схватил одну из карт и вылетел из спальни, хлопнув дверью перед ее носом.

Когда Ника оказалась в коридоре, в воздухе едва заметно искрило от недавно закрывшегося проема, а самого Алекса не было. Справившись с секундным замешательством, Ника бросилась следом.

Возле лаборатории «Тринадцать»

Ночь была такой непроглядной, что и дороги не разглядеть. Ника бежала изо всех сил, спотыкалась, падала, но быстро вставала и бежала дальше. Лишь бы не останавливаться. С каждым шагом мысль о том, что могла сделать Мари, становилась все более реальной.

Ника пронеслась по высокой траве, мимо невзрачного здания лаборатории. За ним раскинулась небольшая лесополоса. Если верить незнакомцу, до площади оставалось совсем немного.

Лишь бы успеть.

Краем глаза она видела силуэты уродливых слепых стражей. Они шли следом, словно призраки, сверля спину полыми глазницами, но не смели тронуть, и Ника понимала, что им просто было так приказано.

Когда между деревьями показался просвет, Ника ускорилась. И едва успела затормозить, чтобы не скатиться кубарем с холма – прямо к подножию площади, как вдруг чьи-то руки схватили ее за локти сзади. Шею обдало жаркое дыхание.

– Я же говорил тебе.

И Ника замерла, приклеившись взглядом к происходящему внизу и едва справляясь с рвущимся наружу сердцем.

Площадка – маленький квадрат, а по периметру – деревья с пышными черными кронами, словно подпирающими тяжелое небо.

Мари была там… Сначала Ника увидела ее ботинки, валявшиеся на деревянной платформе. Медленно перевела взгляд на перекладину и массивную веревку и закричала что было мочи. Но незнакомец только усилил хватку. Она брыкалась, пыталась отвернуться, но он обхватил ее шею рукой и заставил смотреть вперед – на петлю, в которой дергалось тело.

Алекс отчаянно пытался высвободить Мари, но тщетно. С каждой его попыткой дотронуться до сестры она начинала извиваться еще больше, как кукла, управляемая невидимой силой. Ника видела ужас в ее глазах и синие губы, безмолвно глотавшие воздух. Она цеплялась за веревку в надежде ослабить петлю, но с каждой секундой краснела все сильнее.

Грудь разрывало изнутри, но Ника даже кричать не могла – он слишком сильно давил ей на горло.

– Собака, которой отрубили хвост, – холодно прошептал незнакомец и пальцем стер слезы с ее лица. – Не плачь. Смотри.

Десятки воронов слетели с макушек деревьев и закружили над площадью, яростно шелестя крыльями. Каким-то образом Алексу наконец удалось обхватить ноги сестры, и в этот момент Ника поймала взгляд Мари. А может, ей просто показалось, но эти последние секунды их жизни в одном мире навсегда запомнятся ей холодными, отчаянными и полными безысходности. Тело Мари обмякло, голова завалилась, руки безвольно повисли.

Ника захрипела в руку незнакомца, подавилась слюной, закашлялась.

– Какая напрасная жертва, – спокойно заметил он. – Я же сказал: слушайся – и все будет хорошо.

На мгновение над площадью воцарилась тишина, нарушаемая жадным хлопаньем крыльев воронов и тяжелым дыханием незнакомца. Алекс высвободил тело Мари из петли, опустился на ступени платформы и прижал ее к себе. Ника слышала его молящий шепот и всхлипы и хотела броситься к нему – обнять, помочь, разбудить Мари, убедиться, что это дурной сон, что он успел…

Незнакомец резко разжал пальцы и толкнул ее. Ника кубарем покатилась по склону и свалилась на холодную черную землю – прямо у подножия площади. Следом в голову прилетел какой-то предмет. Наспех вытерев лицо рукавом ночной сорочки, она вскочила на ноги и увидела рядом книгу Гидеона Рафуса.

На автомате Ника подняла ее, прижала к себе и судорожно вздохнула, не смея отвести взгляд от Алекса. Небо рухнуло на его плечи – так он согнулся, навис над телом Мари, укутал руками. Качался из стороны в сторону, всхлипывал едва слышно, что-то шептал, и этот шепот вырывал из нее остатки здравого смысла, надежды, права на искупление. Ника упала на колени и с мольбой уставилась на платформу. Потеряв счет времени, как завороженная, она смотрела на мертвое тело Мари в его руках. А потом Алекс поднял голову, и в его глазах, погасших, но абсолютно человеческих глазах, не было ничего живого.

– Уходи, – прошептал он, сильнее прижимая к себе Мари, будто она, Ника, могла ей что-то сделать. – Пожалуйста.

Она бы ушла, но в тот момент тело подвело ее – одеревенело, вросло в землю, окаменело, и как управлять им, Ника не знала. Сминала края книги и все смотрела – то на него, то на Мари. И чем дольше смотрела, тем сильнее Алекс прижимал сестру к себе.

– Пошла вон! – срывающийся крик рикошетом отлетел от деревьев, спугнув воронов, застывших на ветвях в ожидании добычи.

И тогда Ника подчинилась. Трясущимися руками она взмахнула картой в воздухе, открывая портал, и вдруг заметила на холме фигуру в черной маске. В прорезях блестели темные глаза. Он смотрел прямо на нее, и стоило их взглядам встретиться, как незнакомец насмешливо склонил голову в знак почтения.

Ника шагнула в портал, но прежде, чем магические границы сомкнулись, ей вслед полетел отчаянный вой зверя.

Где-то часы пробили полночь. С Новым годом, terra.

Харута говорила, что в первые годы войны еще металась между братьями и возлюбленным в попытках примирить их, усадить за стол переговоров. Но время шло, главные в ее жизни мужчины оставались непреклонны, а смерти множились и уже перевешивали количество новых жизней. Она поняла, что в открытую положить этому конец не сможет, зато сумеет использовать учиненный Саквием, Факсаем и Стамерфильдом хаос во благо. Под его прикрытием она воплотит свой план в жизнь – создаст Полосу.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 19. «Ты мое все»

Terra ignis, замок Стамерфильда.

Январь 2020 года

«Сегодня миры прощаются с Марией Саквильской – светлой принцессой благородной династии, праведницей, патриоткой, верным другом, любимой дочерью и сестрой.

Роковая авария, случившаяся по дороге в Университет искусств Эхертауна, стала настоящим ударом не только для семьи оклуса Саквильского, но и для всех нас. Память о принцессе будет навечно в наших сердцах…

Скорбим вместе с вами, Ваше Величество.

Мария провела короткую, но удивительную жизнь. Ее музыка отзывалась в наших сердцах…»

– Ха-ха, «ее музыка»! Я лишь недавно впервые играла на публике. – Мари скривила синие губы и упала на кровать.

– Это же некролог, – Ника еще раз пробежала взглядом заметку из газеты terra caelum. «В светлый путь, наш вечный ангел», гласил заголовок. – Ну или что-то отдаленно на него похожее.

Мари фыркнула. Она была такой бледной, почти прозрачной, и только кожа на шее резала взгляд трупными синими пятнами.

– Черт, так болит, – скривилась она, растирая шею ладонями. – Я в веревку от страха вцепилась и так тянула, что чуть голову себе не оторвала. Так что если тебя когда-нибудь захотят повесить, не сопротивляйся.

– Не буду, – буркнула Ника. Они переглянулись и разразились хохотом.

– Этому должны учить новобранцев, – сквозь смех выдохнула Мари.

– Или как не строить из себя героя. – Ника помрачнела и опустила взгляд. – Мне так жаль…

Мари перестала смеяться и какое-то время молча смотрела на нее. На лице, всегда живом и подвижном, больше не было эмоций – пустое полотно с синей полоской вместо губ и впалыми глазницами.

– Зачем ты туда пошла?

– Чтобы загладить вину, – Мари пожала плечами. – Или выиграть вам немного времени. Или свести счеты с жизнью, но не прослыть самоубийцей, ведь смерть от руки врага куда благороднее, чем от своей руки, да? Даже если я сама его попросила…

– Но ты не просила.

– Откуда ты знаешь?

Я видела, как ты смотрела на меня. Тот, кто хочет умереть, не смотрит с таким отчаянием.

– Что значит «выиграть вам немного времени»?

– Это ведь был Долохов – не говори, что не поняла. Ну конечно, Долохов, кто же еще. Он же психопат, хотя ему ближе называть себя игроком. Господи, как пафосно. Ему в кайф мучить нас, манипулировать, угрожать. Он бы мог найти миллион способов заставить тебя открыть перед ним книгу и доказать, что ничего ты там не видишь, но он выбрал именно этот. – Синие губы Мари изогнулись в жутком подобии улыбки. – Захотел тебя помучить. А потом наказать. И теперь он будет думать, что ты усвоила урок. А ты, если не будешь дурой, обязательно подыграешь ему, когда он явится к тебе.

Ника вопросительно уставилась на нее.

– Стражи никого не тронули, а он держал тебя, чтобы ты смотрела.

– «Собака, которой отрубили хвост», – вздохнула Ника. – С чего ты взяла, что урок я не усвоила?

– Я на это надеюсь. А иначе… Посмотри, куда скатилась наша семья. Посмотри на меня. Может, я родилась, чтобы наши земли объединились, а может, я всего лишь дочь очередных неверных родителей – любая правда подойдет, потому что факт есть факт: я не выдержала. Вспоминай обо мне, когда решишь принять правила чужой игры.

Мари вновь потерла шею и вздохнула. Ника исподлобья смотрела на нее.

– Я не успела понять до конца, где нахожусь, как веревка просто обернулась вокруг шеи. А он стоял на вершине холма и смотрел. Он хотел смотреть. Он смотрел на мучения Александра и заставил смотреть тебя. Я уверена, на какое-то время ему этого будет достаточно.

– Откуда такая проницательность?

– Он же держал тебя два дня, прежде чем сказать, что ему нужно. Да он просто садист!

А ты теперь святая мученица, за-е-бись!

Ника злилась и при других обстоятельствах давно бы выплеснула на нее все, что думала, но читать нотации покойникам – так себе дело.

– Мари…

– Ты меня никогда не понимала и уже вряд ли поймешь. А я… неважно. Слушай, – Мари вдруг схватила ее за запястье, и Ника едва не выдернула руку: такой холодной та была. – Я хочу открыть тебе тайну. Только услышь меня. – Мари наклонилась к ней и зашипела на ухо: – Теперь у Александра есть только ты. Когда он придет к тебе, не бросай его. Не смей. Мне удалось проникнуть в его голову гораздо глубже, чем он думает, и теперь я знаю секрет. Сущность, которая живет в нем, – она не плохая, она помогает ему. Пока он думает, что вина всех его поступков лежит на второй душе, он может бороться. Но если вы найдете способ разорвать проклятие, убедись, что он еще живой – там, внутри. Потому что если Александр освободится раньше, ты увидишь… Если он освободится раньше, если ты не успеешь спасти его, пообещай мне не бросать его. Пообещай подарить ему покой.

– Мари, я не понимаю…

– Ника, ради меня и ради себя не дай ему сотворить все, на что он способен. Пообещай подарить ему покой, прежде чем он умрет… вот здесь, – Мари коснулась ледяными пальцами ее виска и неожиданно поцеловала в лоб. – Сдержать. Сдержать чудовище. Проснись.

Кто-то тряс ее за плечо, и Ника нехотя открыла глаза. Она лежала на полу, сжимая в руке пустую кружку, а рядом темнело большое пятно от пролитого чая.

– Вставай. Не спеши. Во-от та-ак…

Ника приложила ладонь ко лбу, закрывая лицо от ярких солнечных лучей, бьющих в упор через окно. Чьи-то руки обхватили ее за талию и помогли сесть. В затылке болело, Ника поморщилась и поморгала, пытаясь сфокусироваться на лице человека.

– Порядок?

В синих глазах Риты читалось беспокойство, и Ника решила, что, наверное, упала в обморок и ударилась головой, а может, это очередная галлюцинация, потому что мать не умела так смотреть на нее.

– Ты-то что здесь забыла? – Ника дернула рукой, отталкивая Риту.

– Принесла чай.

Ника скривилась, сверля мать подозрительным взглядом, а Рита присела рядом с ней на колени и невинно улыбнулась. Вокруг глаз рассыпались мелкие морщины, на нижней губе виднелись корочки – как гниль, сочившаяся из нутра молодой и прекрасной оболочки. Ника хмуро усмехнулась своим мыслям и, взглянув на кровать, на которой еще несколько минут назад сидела Мари, тяжело вздохнула. Наверное, в тысячный раз перечитанная статья в газете о похоронах принцессы спровоцировала этот странный сон, но почему она упала в обморок?

– Дорис приготовила для тебя обед, пойдем, – Рита поднялась и протянула ей руку.

– Не хочу. – Ника на коленях подползла к окну и задернула шторы, отгораживаясь от солнечного света. Ей бы снова уснуть – во сне все просто, все другое. А здесь… Минула неделя, а все равно что вечность. Бесконечность из чувства вины и горечи от потери. Раздражающий мятный запах незнакомца и его шелестящий голос, нашептывающий ей кошмары перед сном. Приходила ли к ней Мари ночью, или это ее подсознание – все одно: Ника верила, что это был Долохов. Больше некому. Игра. Игра. Игра. Мари права. Он и сам сказал Нике об этом на балу. Сумасшедший извращенец, садист, психопат. Что бы он дальше ни собирался делать, Ника должна либо обыграть его, либо и вовсе не играть. И ей бы хотелось выбрать второе, потому что…

– Тебе страшно, да? – неожиданно спросила Рита, перехватив ее взгляд.

– Ради бога, уйди, – скривилась Ника, отворачиваясь.

Рита не имела права говорить, что понимает ее. И все же, и все же… Ника зажмурилась. Снова площадка и темное небо, петля на ветру и Алекс с телом Мари на руках. Он смотрит на Нику, и в его глазах – ненависть. Ненависть его настоящая, человеческая. И отчаянный крик, с хрипами и кашлем – она его слышит перед сном, пока не уснет. И пока не придет Джей Фо, чтобы обнять ее и поскулить на ухо.

Не глядя на Риту, Ника забралась на кровать и укрылась одеялом с головой. Матрас у ее ног прогнулся под весом матери.

– Они хоть что-то нашли? Искали хотя бы? Сходили туда? Ведь у меня куча пропусков.

– Откуда мне знать. Николас запрещает мне передвигаться по замку.

– Не заливай. – Ника отбросила одеяло и приподнялась на локтях. – Что ты тут торчишь, а? Ясно же, что никакую безликую они не найдут – столько месяцев прошло.

Рита улыбнулась и придвинула к ней поднос с чашкой и заварочным чайником.

– Николас думает, что та тварь появилась, чтобы он подстраховался и вернул меня сюда. – Рита налила чай в чашку. Запахло липой и цитрусовыми. – Осталось только понять, зачем кому-то нужно, чтобы я жила в terra. Выпей, – женщина протянула ей чашку.

– Видимо, чтобы меня раздражать, – кисло улыбнулась Ника. Рита беззаботно пожала плечами. Без макияжа, высоких каблуков и привычной маски жеманства на лице, в расслабленном домашнем костюме – Ника не помнила, когда в последний раз видела ее такой, и этот вид матери ее смущал и заставлял нервничать.

– Вот это вот все к чему? – кивнула она на поднос.

– Я подумала, что тебе нужно успокоиться после случившегося.

– Да ну? – Ника села на кровати и презрительно уставилась на мать. – Ты-то уже успокоилась, да? Как-никак дочь умерла.

– А тебе что? – Рита говорила спокойно, будто речь шла о совершенно посторонних людях. – У меня одна дочь – и это ты.

– Все-таки ты дрянь.

– Только не надо винить меня, пожалуйста. Если хочешь, я соболезную твоей утрате, и все вот это вот, но не более. Господи, Ника, зачем ты тратишь энергию на какие-то морали, в которые сама не веришь?

Рита вздохнула. Она выглядела уставшей и даже расстроенной – наверное, как и положено матери, чей ребенок переживает не самые лучшие времена. Проглотив очередной бесполезный вопрос, Ника наконец взяла чашку с чаем и сделала символический глоток, а Рита вдруг улыбнулась ей.

Terra caelum, окраина столицы

– Ты такой напряженный, расслабься, – рыжеватая блондинка Мона игриво улыбнулась и принялась расстегивать пуговицы на его рубашке.

Алекс запрокинул голову и сделал несколько щедрых глотков из бутылки. Громкая музыка ритмично пульсировала в висках, комната плыла, голос девушки поглощали басы. Алекс неуклюже поставил бутылку на стол и потянул девушку на себя. Мона села сверху, стащила с него рубашку и бесцеремонно потянулась к ремню на джинсах, но Алекс схватил ее за подбородок и заставил взглянуть на себя. Пытался сфокусироваться, разглядеть черты лица, может, убедиться, что она некрасива, несексуальна или еще что, чтобы оправдать свое нежелание, но тщетно: ее лицо расплывалось так же, как и всё вокруг, а голод – жуткий голод, который последний час он пытался утопить в алкоголе, – бурлил внутри, раздирал горло – так, что сводило челюсти. Он инстинктивно провел языком по зубам и впился в ее губы.

Мона издала какой-то звук, и часть его хотела, чтобы это был стон удовольствия, но другая… Нет, другая часть жаждала иного. И Алекс снова поддался ей. Схватил девчонку за волосы и резко прильнул губами к ее шее. Ликовал. Требовал больше, больше, больше. Кусал за плечи, впивался когтями в кожу, вгрызался в губы, заглушая жалкие попытки Моны кричать. Он не помнил, когда перестал различать ее – только кровь, медленно стекавшую по обнаженным конечностям, дурманящую, свежую и такую желанную. В номере заглохли все звуки – осталась лишь пульсация в венах жертвы.

– П-пожалуйста…

Алекс приподнял голову и прищурился, снова пытаясь сфокусироваться на ее лице. Все было каким-то серым, размытым, и только пятнышко крови на ее губе горело ярко, притягивало взгляд, и он не удержался – наклонился, слизнул кровь. Зрение немного прояснилось, и Алекс наконец увидел глаза девушки: огромные, карие, зрачки пульсировали от страха. Точно от страха – он его чувствовал.

Алекс улыбнулся и ласково погладил ее по волосам и щеке. Увидел, как Мона сглотнула. Ее приоткрытые губы с размазанной вокруг яркой помадой слегка подрагивали.

– Не бойся.

Один рывок – и все закончилось. Закричать она не успела – только странно дернулась, выгнулась и обмякла. Алекс утер рот рукой и поднялся. Все стало четким, запах крови отделился от других запахов – сигарет, алкоголя, секса. Ему стало тепло, стук сердца пришел в норму. Алекс смотрел на тело девушки: мертвые глаза широко распахнуты и обращены к потолку, рот открыт, рубашка расстегнута, под ней – атласный лиф, белый, в пятнах крови, юбка задрана до пояса, на внутренней стороне бедер – длинные раны. Алекс моргнул и взглянул на свои руки: обычные, без когтей.

А потом в сознание снова ворвался тяжелый бит из колонок магнитофона, и Алекс отскочил к стене. Грудь резко вздымалась. Он всматривался в кровавое месиво на кровати и совершенно не понимал, что… Убийца. Снова это сделал…

Трясущейся рукой Алекс схватил со стула свою куртку и вытер лицо.

– Никому не говори, – прошептал он мертвой девчонке. – Все будет хорошо. Ты поправишься.

Сожаление – слабое, едва ощутимое – беспомощно клевало бешеный адреналин в крови, но так и не смогло пробить брешь в пелене дурманящего счастья, которое принесло долгожданное насыщение.

Алекс надел рубашку и куртку, вытащил из кармана несколько бумажных купюр и кинул на пол, затем схватил наполовину опустошенную бутылку и вышел на улицу.

Черное небо и непроглядный ливень. Окраина столицы и трущобы, существование которых его отец отрицал, потому что не было в terra caelum нищеты. А оклус врать не мог – слишком зорким был его глаз. Алекс не помнил, когда впервые усомнился в зрении отца. Может, за год до появления Долохова, а может, недавно. Все как-то смешалось – ложь и правда, желания и действительность. Алекс подставил лицо дождю, с жадностью глотая ледяные капли. Кровь девчонки обжигала горло, но ощущения притупились. Эйфория схлынула, а чувство вины еще не пришло. Алекс не знал, любил ли он это промежуточное состояние. Пожалуй, да, любил. Потому что в такие моменты словно застывал между сном и явью, словно исчезал из мира, существовал, но где-то далеко, где не было ни жажды, ни злости, ни потерь. Виртуальная вселенная, где он один на один с самим собой и ничего никому не должен.

Холод проникал под одежду, и Алекс опрокинул в себя остатки алкоголя. Бутылку выбросил в урну и, втянув голову в плечи, побрел по темному переулку. В этом квартале он был впервые – слишком далеко от дома, такси не воспользоваться – узнают, а пешком добираться неудобно. Но сегодня все по-другому, потому что от этого квартала недалеко до объездной дороги, которая выведет его на кладбище.

– Это снова я.

Алекс опустился на каменный пол и привалился спиной к гробу, жалея, что так быстро разделался с бутылкой: он промок до нитки, а пламя жаровни едва грело.

– Я тебя, наверное, достал за эти дни. Уже и не помню, когда мы виделись так часто, – шептал он, растирая переносицу.

В жаровне трещали поленья, и Алекс закрыл глаза и на время погрузился в тишину. В этой семейной усыпальнице в последний раз он был в детстве, лет в пять, когда умерла бабушка. Плохо помнил – было много народу. Торжественность, красивые женщины, статные мужчины, похоронные речи. Оно и понятно, жену оклуса по-другому хоронить не могли. И у Алекса никогда не было страха смерти, потому что не может быть страшно, когда ты в таком месте. Огромное, многозальное – для каждого поколения отстраивался персональный, – светлое, с лепниной и колоннами, блестящим полом и огромными стеклянными чашами для свечей. Свечи горели всегда. Как и огонь в центре зала. Вокруг жаровни – каменные гробы. И зал, в котором Алекс сейчас был, – новый, потому что Мари первая в его поколении. Раньше отца. И раньше матери.

Алекс подполз к жаровне и поднес руки к огню. Детские воспоминания – ложные, основанные не на фактах, а на эмоциях, потому что сейчас он не видел в этом зале ничего хорошего. Смерть – это страшно, вдвойне страшнее – остаться в одиночестве. А Мари была одна. Это несправедливо, потому что как минимум дети не должны умирать раньше родителей, но, если уж совсем честно, она не должна была умереть раньше него.

Отмучилась. А я – нет.

Алекс дернул рукой: задумался – и пламя обожгло палец.

Эгоист.

Алекс снова сел на пол, вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Долго смотрел на каменный гроб, с его ракурса такой высокий, огромный, в вылепленных ангелах, звездах и солнцах. Она была слишком маленькой для такой огромной коробки.

Алекс затянулся и нетерпеливо смахнул слезу, покатившуюся по щеке. Затем потянулся к внутреннему карману куртки и выудил маленький истрепанный альбом с набросками и карандаш, открыл на последней изрисованной странице и долго всматривался в очертания лица сестры. Рисунок схематичный, совершенно непроработанный, но Алекс отказывался его заканчивать. Потому что если поставит точку, Мари превратится в очередную жертву, погибшую по его вине, и он ее отпустит. Хотя, конечно, вряд ли отпустит, но смирится с ее уходом – так же, как мирился с другими и жил свою дурацкую жизнь без них.

Алекс курил, задумчиво рассматривая карандаш и борясь с желанием перечеркнуть этот рисунок, потому что часть его вопила, что это неправильно, что Мари в этом блокноте нет места, потому что это не его вина. И что если и надо кого-то винить, то только ее одну. Нику.

– Это она забрала тебя… Ее эгоизм и стремление делать так, как ей хочется. Только так, как важно ей…

Перед глазами всплыла сцена на площадке. Он сидел, обняв мертвое тело сестры, и молил Нику уйти. А она, неподвижная, просто смотрела. Сердце сжалось в тисках, и Алекс дал волю слезам. Быстрые капельки заструились по щекам, ненадолго задерживались на подбородке и падали на землю. Он всхлипнул.

– Она такая тварь, Мари, – парень вновь обратился к гробу, – забрала тебя, даже не подумала, что делает, а просто взяла и забрала. А как же я теперь? – Алекс затушил сигарету о пачку, отбросил блокнот и подполз на коленях к гробу. – Вырвала кусок. Даже не подумала – просто вырвала. Слышишь меня? Ты же всегда слышала…

Алекс приник ухом к холодной плите.

– А я тебя – нет. – Алекс приложил ладонь к сердцу и сжал рубашку.

Я давно тебя не слышу.

Вот в чем правда. В последние годы он был слишком громким – громко думал, громко страдал, громко переживал. Так громко, что Мари было не пробиться. Она умерла только что, но в его голове ей давно не было места.

– Ты всегда выбирала меня. А я… я думал, что тебе не нужны эти мои страдания, что, если я от тебя отгорожусь, ты перестанешь винить себя в том, что со мной случилось, и наконец начнешь жить для себя. Но… – Алекс снова чиркнул зажигалкой и прикурил новую сигарету. – Но это лишь отмазка. Это лишь то, чего я хотел бы. А на деле… На деле я просто… просто… блядь, – он стиснул зубы и заморгал, прогоняя слезы, – воспринимал тебя как должное. Ты ведь часть меня и никуда не уйдешь. Я просто тебя не выбирал.

Алекс уставился на тлеющую сигарету. Мысли крутились в голове вразнобой. Их было так много – в жизни не распутать, а тем более сейчас, когда кровь разжижал алкоголь, когда сна не хватало и сердце рвалось на части – от боли, злости, тоски, пустоты.

– Она твоя сестра… – Алекс затушил сигарету и прильнул ухом к холодному камню гроба. – Мари, ты поэтому пошла туда, да? – Он ритмично бил кулаком по камню. – Ты хотела ее спасти и пошла за нее умирать? Мари? Ма… ри…

Кожу защипало, на камне появились красные разводы, а он все бил, и бил, и бил… Хотел разбудить мертвеца – там, в гробу, и внутри себя. Достучаться и до живых, и до мертвых. Плач перешел в рыдания, он захлебывался, воздуха не хватало, но как остановиться? Как остановиться, когда так больно, так пусто, так страшно?

– Ответь мне, – шептал он. – Пожалуйста, ответь. Мари… Мари. Мари. Мари.

Но ответом ему была тишина.

– Ты ее выбрала. Почему ты выбрала ее…

Алекс сполз на пол и свернулся калачиком, шмыгая носом. Перед глазами возникли кровать в мотеле и девчонка с разодранным горлом. Он снова переступил черту. Люди отца, кем бы они ни были, всё уберут – Алекс уже неделю скитался, а они ходили за ним по пятам, тихо так, едва заметно. Но Мари об этом не узнает. Больше не оправдает, не посмотрит с ужасом или жалостью, не помолится о нем. Мари не заговорит. Больше никогда.

Алекс лежал на полу, таращась на чашу с огнем, вдыхал влажный воздух и постепенно погружался в дрему. Ему мерещилось темное небо над виселицей, и он мысленно тянул к нему руки. Молил забрать. В тишину. И покой.

Покой.

Покой.

Смерть – это покой…

Порыв ветра ударил в затылок. Вздрогнув, Алекс резко сел и обернулся. Дверь в усыпальницу была открыта, в проеме бушевала буря, гремела гроза, и отблески очерчивали силуэт девушки. Ее светлые кучерявые волосы танцевали на ветру. Ежась от холода, она обнимала себя руками и с опаской таращилась на него.

– Ты еще кто? – спросил Алекс.

Испуганное лицо перед ним казалось смутно знакомым.

Terra ignis, замок Стамерфильда

На кухне горела лишь одна свеча, хотя проблем с электричеством не было. Но Рита любила свечи, всегда их зажигала, стоило солнцу скрыться за горизонтом. Из магнитофона на холодильнике густой баритон Барри Уайта тихо пел о том, что никогда не откажется от нее, и Рита пританцовывала на месте, колдуя с травами и чаем.

Ника замерла в проходе в полном недоумении. Последнюю неделю ей было плохо: от головной боли не спасали даже таблетки, регулярно тошнило, вдобавок кожа ныла и тело ломило, как при высокой температуре. Сегодняшней ночью она впервые вышла из спальни и, шатаясь и опираясь на стены, спустилась на кухню в надежде раздобыть крепкий кофе, а увидела мать, наслаждающуюся музыкой, под которую они в детстве часто танцевали, – еще до того, как между ними все бесповоротно разладилось.

Одна песня закончилась, ее сменила другая, и Рита ловко перестроилась под новый ритм. Ника стрельнула взглядом на стол, просчитывая шансы схватить кофейник и уйти незамеченной, но вот музыка стала чуть громче, живее, и Рита неожиданно повернулась к ней и с ошеломительной улыбкой пропела:

– You’re the first, you’re the last, my e-e-everything![13]

Боже, дай мне сил.

– Сделай вид, что не видела меня. – Ника поплелась к столу, придерживаясь пальцами за стены и стулья.

Рита игриво пожала плечами и вернулась к своему занятию, тихо подпевая Барри. Ей медведь на ухо наступил, а у матери всегда был чудесный голос, и Ника сама не заметила, как, вместо того чтобы уйти, села за стол и, подперев чугунную голову рукой, стала наблюдать. Наполнив заварочный чайник кипятком, Рита обернулась к ней и протянула руку.

– Станцуем напоследок?

Ника была не в том состоянии, чтобы гадать, в какую игру в очередной раз играет ее мать, поэтому качнула головой и уже собралась уходить, но Рита неожиданно подошла к ней и, взяв за обе руки, рывком поставила на ноги.

– Давай. Не будь букой.

Ее улыбка была ослепительной, а синие глаза лучились счастьем, которого Ника уже давно не видела на ее лице. Что происходит? Рита задвигала ее руками в такт песне – сначала медленно, потом все быстрее, не обращая внимания на слабые попытки дочери отстраниться.

I know there’s only, only one like you.

There’s no way, they could have made two…[14]

Ноги плохо слушались, колени подгибались, но Рита ловко перехватила ее одной рукой за талию, и Ника сдалась. Они кружились по кухне, Рита тихо смеялась и вторила припеву, и в какой-то момент Ника почувствовала, как ее изможденное сердце становится легким и больше не тянет к земле, а эта странная, обманчивая передышка с матерью почти внушает ей надежду, что все будет хорошо. Она излечится, простит себя и сможет жить дальше… Да, может, совсем скоро Ника пожалеет о том, что поддалась обаянию Риты и заразилась оптимизмом, но это ведь будет потом. И ничего страшного, если сейчас она позволит себе еще раз обмануться… В последний раз. Честное слово, это в последний раз.

– Помнишь Рождество в 2006-м? – шепнула Рита. Барри Уайта сменили Roxette, и женщина, замедлив шаг, прижалась виском к голове дочери.

– «Хэрродс»?[15]

Рита крепко держала ее, медленно раскачиваясь на месте, и Ника закрыла глаза.

– Ага. Уже темнеет, а мы с тобой ищем эти дурацкие перчатки для твоего мальчишки. Зеленые. Конечно, зеленые. Ты тогда так расстроилась…

– Что?

Ника помнила тот день и только что отзвучавшую песню. Помнила, как они с Ритой несколько часов ходили по универмагу, кружились, крича друг другу «Ты мое все», ели сладкую вату и были самыми счастливыми, но ни о каких перчатках она не знала.

– Саша, твой лучший друг. Каждый год под Рождество мы покупали ему подарок, – рука Риты легла на ее затылок и погладила. – Шарф, перчатки, альбом для рисования, карандаши… Я еле уговорила тебя не тащить мольберт! Ты просила отправлять ему подарки, и я обещала это делать.

Мать гладила ее волосы, а Ника беззвучно плакала у нее на груди, беспомощно сминая пальцами ее пушистый кардиган. Мама, посмотри, что я сделала со своей жизнью… Мама, как мне научиться доверять людям, как научиться просить о помощи? Мама, что мне сделать, чтобы по моей вине больше никто не умер? Слова толпились на кончике языка, но стоило открыть рот, как на волю вырвались одни лишь рыдания…

Рита прижала ее к себе еще сильнее и увлекла на пол. Гладила по волосам, целовала в голову, нашептывая что-то успокаивающее. И чем дольше она шептала, тем сильнее Ника плакала, не сдерживаясь, не стесняясь. Плакала у нее на руках, как, наверное, не плакала никогда, даже когда Рита увозила ее из замка в том далеком, изуродованном детстве.

– Скоро все закончится, – шептала Рита. – Обещаю. Скоро закончится.

Она отняла руку от ее волос и куда-то потянулась, но не успела Ника даже головы поднять, как Рита ласково коснулась ее щеки и сунула ей кружку:

– Выпей, милая. Выпей. Тебе станет легче.

Первый глоток оставил на языке нестерпимую горечь, и Ника закашлялась.

– Ничего-ничего… Сейчас пройдет. Выпей.

Рита придерживала ее, пока она пила чай, смотрела ласково-ласково, улыбалась нежно-нежно, и Ника сделала бы что угодно, лишь бы эта песня никогда не закончилась, лишь бы утро не наступило, а в замке, кроме кухни, не осталось никаких комнат.

It must have been love…[16]

Голос затихал, песня приближалась к финальным аккордам, и сознание Ники потухало вместе с ней. Последнее, что она помнила, – теплую ладонь Риты, державшую ее ослабевшую голову, и чей-то яростный крик.

В конце войны родились ее дети. Идея Полосы, оформившаяся, но все еще не реализованная, включала продолжение рода наследницей. Теперь Стамерфильд готов был сесть за стол переговоров, но Харута подогревала его веру в победу, призывала не сдаваться – лишь бы получить больше времени для исполнения своего замысла: создания завесы, скрывающей их terra от глаз немагов. Заручившись поддержкой других ведьм, Харута к концу последнего, седьмого, года войны завершила барьер, а жизни ее помощников навсегда остались связанными магической стеной. Так появились первые Хранители – те, чья кровь, смешанная с магией камней, поддерживала завесу, позволяла открывать входы и выходы и питать их собственные земли.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 20. Подмена

Terra caelum, окраина столицы

Блондинка робко улыбнулась и сделала шаг вперед.

– Прости… я не хотела мешать… Думала…

Лицо у нее было остренькое и миленькое, глаза – большие, карие, а щеки – красные от холода. Она хватала ртом воздух, подбирая слова, и растирала руки.

– Ладно. У меня вообще здесь папа похоронен.

– На кладбище правителей? – хмыкнул Алекс. Испокон веков здесь хоронили только знать, а, судя по простецкому внешнему виду, благородной родословной девушка козырнуть не могла.

– Да, такие вот корни, – пожала она плечами.

– Понятно, – равнодушно кивнул Алекс и нехотя поднялся. – Здесь тебе делать нечего.

– Знаю. Просто дверь была приоткрыта, и я решила… – улыбнувшись, она вдруг уверенно подошла к нему и протянула руку. – Я Эмма. И да, я знаю, кто вы… ты…

– И что?

Эмма разочарованно поджала губы и опустила руку. Затем скосила взгляд на гроб.

– Мне жаль. Ужасно жаль. В прошлом месяце писала статью о музыке, вдохновилась, хотела посетить…

– Так ты журналистка? – презрительно выдохнул он. – Лучше проваливай отсюда.

Эмма нахмурилась. Вмиг ее миловидное лицо преобразилось: карие глаза блеснули недовольством, губы вытянулись в линию. Она оглядела его с ног до головы, задержавшись на ладонях, перепачканных кровью.

– Не все журналисты грезят написать про твое грязное бельишко, – дерзко ответила она. – По крайней мере, я выше этого.

Алекс скептически поднял бровь. Эмма сверлила его взглядом, он подошел к ней ближе и тоже уставился.

– Я тебя помню. Эмма Юсбис, вот ты кто.

– Для пьяницы у вас хорошая память, Ваше Высочество.

– На твое счастье, я не злопамятный. Хотя те фотографии изрядно подпортили мне жизнь.

– Не преследовала такую цель. Честно. Просто это… это было… – Эмма потупила взгляд и в задумчивости пожевала губу. – Это было трогательно, что ли.

«Трогательно, – мысленно усмехнулся Алекс. – Очень трогательно – показать всем, что у будущих правителей terra одинаковые тату».

– Хочешь чаю? – как ни в чем не бывало спросила она. – Живу в квартале отсюда, и у меня есть машина.

– Нет уж.

– Я знаю, что ты здесь ночуешь, – в голосе Эммы послышалось извинение. Извини, что я следила за тобой. – Это глупо. Тебе нужно согреться и как минимум поспать.

Алекс приложил усилие, чтобы не выдать волнение. Если она действительно следила за ним, как много увидела? Твою мать. У него не было ни сил, ни желания разбираться с ней сейчас, поэтому он кивнул, и Эмма расплылась в улыбке, вернувшей ее острому лицу миловидность и радушие.

Журналистка жила в небольшой студии – метров тридцать от силы: кухня-гостиная и закуток с кроватью, отделенный перегородкой. Светлая мебель с разноцветными пледами, картины из журнальных вырезок, тонкий половичок у кресла, маленькая барная стойка вместо кухонного стола в дальнем углу комнаты и разноцветные подушки, разбросанные по полу.

Как только они переступили порог, Алекс устремился к дивану, желая упасть и провалиться в сон, но Эмма громко окликнула его:

– Э, нет! Иди помойся, ты же грязный. Вещи закинь в стиралку, а сам можешь взять халат. Там есть.

– Как скажешь, босс, – едко фыркнул он и поплелся в указанном направлении.

Не успел он зайти в ванную, как услышал ее смех.

– Что?

– Да так, – весело отозвалась Эмма. – Еще утром и подумать не могла, с кем проведу эту ночь.

– Не рассчитывай на многое.

– Вы чересчур самонадеянны, Ваше Высочество.

Алекс зашел в ванную. Теплый душ привел в чувство, и все, что случилось несколько часов назад, показалось таким далеким… Нет, теперь он точно понимал, что наделал, но позволил себе не думать об этом. Раскаяние придет совсем скоро, а пока он способен выторговать у совести одну ночь спокойствия и тишины.

Накинув халат, Алекс остановился перед зеркалом и какое-то время рассматривал свое лицо. Мешки под глазами от недосыпа и алкоголя, вздувшиеся вены на висках и ссадины на подбородке. Губы потрескались, и в глубине трещинок все еще проглядывала запекшаяся кровь, как он ни пытался ее отмыть.

Неожиданно внимание привлекла стопка бумаг в мусорной корзине. К верхнему листу была прикреплена фотография девушки, которую он узнал, и тело прошиб холодный пот. Алекс вытряхнул содержимое корзины на пол и стал судорожно рассматривать бумаги. Господи. Досье на каждого убитого им человека из списка Долохова. Там также были сведения об Кэти – девчонке, которую он якобы изнасиловал, – и фото разложившегося тела первой жертвы, поднятого из земли. А на одном из листов – досье на него: информация о времени обучения в «Форест Холле», адрес школы и квартиры в Лондоне.

Алекс схватил бумаги и вылетел из ванной.

– Это что?!

Эмма вскрикнула, подскочив на месте. Кружка выпала из рук и разбилась, окропив пол только что заваренным чаем.

– Ай! – взвизгнула она, отскакивая: кипяток едва не ошпарил ее.

– Не такая, говоришь? – Алекс бросил ей бумаги. – Копаешь под меня?

Она замерла, с ужасом переводя взгляд то на него, то на разбросанные по полу листы, а у Алекса от злости и страха сердце выпрыгивало из груди. Она все знает! Чертова журналистка!

– Что… что это? – Эмма быстро подняла бумаги и отскочила от него к барной стойке. Бегло просмотрела, опасливо косясь на Алекса, и чем больше она смотрела, тем круглее становились ее глаза. – Прозвучит банально, но я… я не знаю. Впервые вижу…

– Ты издеваешься?

Эмма таращилась то на него, то на листы, и ее реакция выглядела искренней, но Алекс не поверил. Сердце стучало громко, в груди разрасталась злость.

– Клянусь, Александр, я не видела этого… Это не мое! – Эмма снова просмотрела бумаги. – Господи… ты… ты реально их всех убил?

Под конец фразы ее голос сорвался на шепот, и, перехватив взгляд Алекса, она охнула, прижала ладони к губам, а бумаги разлетелись по полу. Эмма медленно попятилась.

– Ты мне ничего не сделаешь… Я видела, там за дверью двое, они следили за нами от кладбища, а значит, это люди твоего отца, и, если ты причинишь мне вред, они…

– Уберут за мной, – закончил Алекс, наступая на нее. Мысли путались, квартира сузилась до прохода на кухне, где были только Эмма Юсбис и листы с доказательствами всего, что он сделал.

– Пожалуйста… – прошептала она. – Я никому не скажу… Пожалуйста.

Эмма уперлась в холодильник, и Алекс подошел вплотную. В висках стучало, кончики пальцев закололо. Он совершенно не соображал – только видел бешено пульсирующие зрачки в ее глазах, вену, вздувшуюся на шее. И слышал стук ее сердца – сумасшедше громкий, быстрый, нервный.

– Точно не скажешь? – Алекс наклонился к ней и обхватил маленькое личико ладонями.

По щекам Эммы текли слезы. Она облизывала губы и кивала. Алекс заметил, как ее рука шарила за спиной по столешнице, пытаясь зацепить нож.

– Конечно, не скажешь. Я тебе верю, – вздохнул он и резко дернул руками. Тихий хруст – и Эмма обмякла. Алекс выпустил ее и бесконечную секунду завороженно смотрел, как ее тело падает на пол, а пушистые вьющиеся волосы закрывают лицо.

Немота, сковавшая пальцы, завладела телом. Он вдруг часто задышал, взгляд забегал из стороны в сторону. Почему ты спишь? Почему?! Он кричал существу внутри, потому что всякий раз оно просыпалось и, удовлетворив жажду крови, праздновало победу. Ликовало, посылая импульсы каждой клетке тела, разгоняло адреналин по крови. Но не сейчас. Сейчас существо спало, и между смертью Эммы Юсбис и Алексом никого не было.

Господи…

– О-хре-неть!

Алекс резко обернулся на голос. Там, в тени на кровати, что-то блестело. Плавало туда-сюда, вверх-вниз, а потом вдруг замерло, и Алекс с ужасом разглядел женский силуэт с каким-то предметом в руке.

– Видеокамера и материал на миллион, – хихикнул голос.

И этот голос Алекс узнал. Но прежде чем он что-то сказал, девушка поднялась и шагнула к нему навстречу. Вьющиеся белые волосы, на глазах обернувшиеся каштановой гладью, стройное тело, затянутое в темное платье-футляр (это тело он много раз видел без платья), и хищная улыбка, которую он ненавидел и презирал.

– Это я подкинула, – ухмыльнулась Ада Блодвинг, кивая на разбросанные листы у тела Эммы Юсбис.

– Я тебя убью.

– Не-а, – улыбнувшись, Ада убрала камеру в сумочку, а взамен достала шприц. – Смотрю, ты вошел во вкус. Наверняка дело в душе зверя, которая живет в тебе, да?

– Пошла на хер.

Ада рассмеялась и приблизилась к нему вплотную.

– Непременно, сладкий, – она скользнула рукой под его халат и погладила по заднице. – Но сначала я тебя вылечу, хочешь? – Ада отскочила от него, прежде чем Алекс схватил ее, и помахала шприцем. – Рассказала тебе твоя Николина, что ей кололи в лаборатории? Нет? Странно. Тупая она, что ли? Или же ей плевать на тебя… Вот так номер! Разлад у вас?

– Блодвинг…

– Окей, – кивнула она, закатив глаза. Жеманство исчезло с ее лица, взгляд стал серьезным. – Я тебе, ты мне – все просто. Вот эта дрянь, конечно, не избавит тебя от зверя, но сможет на время приглушить его желания. Поживешь как человек. А если не хватит – достану еще.

– А я тебе что? Уж явно не за моей задницей ты сюда пришла.

– Ты прав. Твоя задница того не стоит. Мне нужно попасть в Центр отслеживания.

– Ты же знаешь, это невозможно, если…

– Да-да, если я не член династии – не мать, не сестра, не жена. – Глаза Ады сверкнули. – Нужное подчеркнешь сам или мне?

– Жениться на тебе? – Алекс не сдержал нервный смешок. – Умом тронулась?

Лицо Ады скривила хищная улыбка, но она быстро погасла. Блодвинг вдруг устало вздохнула и принялась растирать шею.

– Маркел, я не шучу. Мне нужно в Центр, и я сделаю все, чтобы туда попасть. Если пойдешь мне навстречу, я в долгу не останусь. Лекарство, чтобы ты нормально жил, и…

– Я нормально живу.

Ада посмотрела на него как на идиота. Алекс невозмутимо уставился в ответ. Она была так похожа на ту мерзкую девчонку из пансиона и в то же время стала совершенно другой. Высокомерие уступило серьезности, самодовольство – уверенности. И Алекс не понимал, хорошая ли она актриса или действительно изменилась.

– За эту ночь ты убил двоих, – констатировала Ада, скрещивая руки на груди. – Нет, Маркел, нормально – это не то слово. Ты съехал с катушек и даже не чешешься. И если ты вдруг не превратился в конченого садиста, тебе точно нужна моя помощь. А еще, – Ада коротко улыбнулась, – я могу раздобыть твой контракт. И рассказать все, что знаю о terra libertas.

– Libertas?

– Ну да. Это моя земля. Говорящее название, да? – она хохотнула.

Алекс нахмурился, с трудом держа лицо. Сердце его стучало как бешеное, по затылку стекала капля пота.

– Ты с Долоховым.

– Уже нет. Я ему помогала до тех пор, пока не узнала, что он сделал с моей семьей. И теперь все, чего я хочу, – преподать им всем урок. И поверь, тебе это только на руку, если ты хоть немного заинтересован в сохранности своей земли.

Алекс пристально смотрел на нее, не в силах сиюминутно осмыслить услышанное и дать ответ. Слишком складная история, слишком все так, как нужно ему. Получить знания и что-то предпринять – действительно что-то значимое, важное, – обуздать ярость зверя и вспомнить, каково это – быть нормальным. Но… Алекс сглотнул, с трудом удержавшись от взгляда на тело Эммы Юсбис. Как это возможно после всего? Разве лекарство вместе с одержимостью айтана заберет его память? Совесть? Боль? Вернет Мари?

– Держи, – Ада протянула ему шприц. – Это аванс. Заодно и проверишь на встрече со своей ненаглядной, насколько хватит. – Она скривилась. – Слушай, насчет Стамерфильд. Для меня по-прежнему нет больше счастья, чем созерцать ее мучительную кровавую кончину, но пока она не лезет в мои дела, мне тоже нет дела до нее.

– Ты хочешь стать женой наследника. Вряд ли она сделает вид, что не узнала тебя.

Ада вздохнула. Открыла было рот, чтобы ответить, но потом нетерпеливо тряхнула головой и начала меняться. Темные волосы посветлели на глазах и закурчавились, лицо с высокими скулами уменьшилось и заострилось, карие глаза округлились. Мгновение – и перед ним снова стояла Эмма Юсбис.

– Подойдет? Она потомственная журналистка и на хорошем счету у твоих, я пробила.

Алекс немного помолчал:

– Я подумаю.

– Идет, – улыбнулась Ада губами Эммы. – Как надумаешь, приходи сюда. Теперь я живу здесь.

Алекс убрал шприц в карман халата и прошел в ванную, крикнув на ходу:

– Зачем мне мой контракт? Что это исправит?

– Ты разве не знаешь? Контракт могут разорвать двое: тот, кто владеет, и тот, кем владеют. – Ада помолчала, а потом хохотнула. – А, он тебе не сказал. Ну конечно. В этом весь Долохов: кормит вас полуправдой, а вы киваете и добавки просите. Идиоты.

Алекс прислонился лбом к косяку двери и зажмурился.

– Какая разница? Я все равно умру.

– Но на своих условиях, – голос Ады прозвучал совсем близко, и не было в нем уже ни насмешки, ни позерства. – Это дорогого стоит, да?

Terra ignis, замок Стамерфильда

Прежде чем прийти сюда, Николас выпил стакан водки. Опьянения не было, но мальчишеская дрожь ушла, эмоции немного притупились, и теперь он мог хотя бы смотреть на нее.

Риту заперли в камере в подземелье замка. Это старая тюрьма, последний раз ей пользовались в веке девятнадцатом, и до сегодняшнего дня Николас бывал здесь однажды – в юности, лет за пять до знакомства с Ритой. Спускался вместе с отцом, когда тот заболел и стало ясно, что вскоре Николасу придется надеть корону.

Стены из неотшлифованного камня, сырость, холод – все так же, как было тогда. Но в прошлый раз Николас ощущал себя частью истории – той истории, которую плохо знали его предки, но которую он мог сам домысливать, воображать и делать значимой. А сейчас… сейчас он был ничтожным, озлобленным, уставшим и совершенно разочарованным как в фантазиях, так и в реальности.

Что пошло не так?

Рита сидела на земляном полу в углу, уронив голову на колени. Платье грязное, обувь промокла. Она дышала тихо, почти беззвучно – все равно что мертвая. Николас зажмурился и надавил пальцами на глаза – так, чтобы стало больно.

– Пришел проститься, пытать меня или что? – Головы Рита не подняла, голос прозвучал глухо и хрипло.

Николас заморгал, прогоняя цветные круги. Плечи Риты резко поднялись от глубокого вздоха. Он даже подумал, что она заплакала, но нет. Снова стало тихо.

– Я с тобой давно простился. Как ты яд раздобыла?

Рита вдруг вскинула голову и взглянула на него безумно и злобно.

– Отвечай!

– Знаешь, что она мне рассказала? Эта девчонка, как ее… Безликая, да? Рассказала, что, если эти ваши из таинственной земли узнают, что эксперимент удался, узнают, что в теле Ники сидит дрянь, которую они же и подсадили, ее в клетку засунут. Потому что им плевать на вашу Полосу. На все плевать. Но им нужен человек, в чьем теле прижилась душа зверя.

– Зачем?

Рита пожала плечами и едко улыбнулась, сверкая ведьмовскими глазами. Николас боролся с желанием расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке – так душно стало. Душа, которую они подсадили. Так вот ради чего похитили детей…

– Давно ты знаешь?

Рита снова пожала плечами и откинула голову на шершавую стену.

– С прошлого года. Узнала перед тем, как вернуться сюда. Она мне дала яд, научила, какая доза нужна, чтобы убить. А потом рассказала про лабораторию в том мире и что они там опыты всякие проводят. Ради чего, не знаю, этого не сказала. Говорила только, что они ищут какой-то вход, и для этого им нужно существо с душой зверя. Какого-то особенного зверя.

Айтана. Эти проклятые айтаны – единственные, кто возвращался из Полосы Туманов. Он перехватил насмешливый взгляд Риты и стиснул зубы.

– И ты решила спасти ее? Убить, чтобы она им не досталась?

– Кто-то же должен, да?

Какая же ты дура! Николас снова терял контроль, но на этот раз удержался от тирады. Одному богу известно, что бы было, если бы Рита довела дело до конца. Если бы Ника умерла, Полоса навеки осталась бы запечатана и их миры были бы уничтожены…

– Знаешь, я думала, что это просто. Просто дать ей таблетки. Но когда до дела дошло, струсила, – обращаясь к стене напротив, тихо заговорила Рита. – Медлила, по чуть-чуть давала. Думала, что, если она ослабнет, будет проще прервать ее жизнь. Чтоб не мучилась. Да только дочь твоя сильнее лошади: глюки словила, и все. А потом она сама сказала, точнее попросила. Прижалась ко мне, взмолилась: «Мама, мама, что я сделала…» Я и не помню, когда она в последний раз так называла меня…

По щеке Риты скатилась слеза, и Николас сжал кулаки, жалея лишь, что не был способен сжать пальцы на ее горле. Ненависть к этой женщине – ненависть, которую он так старательно подпитывал все это время, – вдруг обернулась сожалением, и это открытие стало самым болезненным за годы его жизни. Дни Риты сочтены, и в этом он видел крах всего. Всего, чему учили его, что внушали, чем заставляли гордиться и во что верить. Стоя здесь, за считаные часы до ее последнего вздоха, Николас вдруг понял, что все это ничего не стоит, потому что главное, что он потерял, – это любовь. Променял ее на долг, на службу, на пророчество – мифическое и, может, несуществующее. Держал в руках реальность, но предпочел фантазию. Утопию, в которой похоронил семью.

– Я не знаю, кто они, Никки, но знаю, что ты все правильно делал, потому что девчонку я слушала внимательно и поняла главное: пока вы все ведете себя тихо, за вами будут просто наблюдать. И Нику не тронут, пока она под защитой короны. Потому что они тоже слышали о пророчестве и не знают его истинного значения. И боятся ее.

– Почему?

– Не знаю. Эта белоглазая все распиналась, как ненавидит Нику. Да только у нее тысячу раз был шанс пойти и собственноручно прикончить ее, а кишка тонка… Или приказ сверху. Видишь, как они осторожничают? Со всеми вами. С куклами. Вы тут пляшете под их дудку, а они только угли подкладывают, чтоб веселее было. Думаешь, дочь Стефана убили за что-то? Да просто так, чтобы отвлечь, чтобы снова тихо стало. А знаешь почему?

Потому что Ника полезла не в свое дело.

Словно услышав его мысли, Рита с улыбкой посмотрела на него.

– Моя проблема в том, что я с самого начала не поверила. Не придала значения этим пророчествам, магии и прочему, хоть и видела своими глазами. Слепыми глазами, да, но как есть. Мне хотелось забрать обещанное, а потом захотелось ее. Я просто вовремя не справилась, когда поняла, что все это правда и кто такая моя дочь на самом деле. И тем не менее… Мои поступки неоднозначны, но я все сделала правильно.

– Ты ее уничтожила.

– Я хотя бы пыталась играть по своим правилам. А ты тряпка! – глаза Риты налились кровью. – Думаешь, самый умный, да? Думаешь выиграть? У тебя один путь к победе: сделать так, чтобы она никому не досталась. Спрячь ее от всего мира или убей! Слышишь? – голос Риты сорвался на крик. Она вдруг подскочила, зачерпнула землю и бросила в него. Затем подлетела и замахнулась, но Николас схватил ее за запястья и прижал к себе. Рита таращилась на него безумным взглядом, плакала, надсадно дыша, потом скалилась, жмурилась и снова по кругу… – Убей, Никки, убей ее, – едва шевеля губами, сказала она. – Это того не стоит…

Николас резко разжал руки и оттолкнул ее, затем развернулся и, открывая дверь, отчеканил не оборачиваясь:

– За попытку убийства наследницы Стамерфильд ты, Рита Харт-Вуд, приговариваешься к смерти. Приговор будет приведен в исполнение через три дня, на рассвете в пятницу. О способе казни тебе сообщат завтра. Вердикт вынес я, Николас Стамерфильд, оклус Огненной земли и Хранитель замка Стамерфильдов.

– Это того не стоит, Никки, – шептала Рита, будто не услышав ни слова. – Твой мир не стоит ее жизни. Когда-нибудь ты поймешь.

Ника сидела в дальней части сада, небрежно накинув на плечи куртку, и курила. Окрестности осветились лучами рассвета, переливались золотом и багрянцем. «Такая странная зима», – мелькнуло в голове.

Все смешалось, поменялось местами: природа, погода. И вся моя жизнь.

С тех пор прошло три дня. Стоило ей прекратить принимать яд, как боль в теле исчезла и все вернулось на круги своя – туда, где нет ни цели, ни объяснений, ни прощения. Слез тоже не было. Возможно, волчица взялась за старое и притупила ее эмоции, а может, Ника просто исчерпала отведенный ей лимит и вернулась к себе прежней: когда болело так, что не хотелось жить, но болело внутри – там, где постороннему глазу не увидеть.

Все, что случилось, всплывало в памяти ежечасно: площадка и тяжелое небо, крики воронов, полные ужаса глаза Мари. Мятный запах мужчины и его ладонь на лице – до сих пор чувствовала, аж скулы сводило. И взгляд Алекса – его настоящий взгляд, полный отчаяния и ненависти. И лучше бы тогда на нее смотрел монстр, но правда была другой, как ни убеждай себя.

Все перевернулось с ног на голову, и кое-что ушло безвозвратно. Не было в их мире магии, способной повернуть вспять время. Помимо души Мари, на той площадке осталась и часть ее собственной. И этого уже не исправить.

Ника выбросила окурок в урну и обняла себя за плечи, жалея, что те, другие руки, больше никогда не обнимут ее. Она знала, что утром лишится еще и матери, и чем ниже садилось солнце, тем сильнее расползалась пустота в ее груди.

За спиной послышались шаги, и, не успев оглянуться, Ника уловила запах кофе. К ней шел Михаил. Ника безучастно разглядывала его, равнодушно подмечая, что за те несчастные две недели, пока ее жизнь неслась в бездну, он совсем не изменился. Блестящая седина, уложенная волосок к волоску, пальто, перчатки, отутюженный ворот рубашки. Разве что две кружки кофе в руках – так обыденно, совсем не аристократично.

– Знал, что тебе этого не хватало.

Ника взяла кофе и осторожно отхлебнула, затем прикурила еще одну сигарету и, подтянув колени к подбородку, сделала глубокую затяжку.

– У меня в комнате телефон, пароль «апрель». Возьмите – там много фото из лаборатории. Может пригодиться, – прошептала она.

Михаил не ответил. Открыл портсигар и с профессорским видом изучал содержимое, перекладывая сигариллы с места на место. Ника с шумом отхлебнула из кружки.

– Ну и что вы молчите? Хотите пожалеть? Жалейте. Лекции прочитать? Так читайте.

– Ты же сама все понимаешь, – хрипло сказал Михаил.

Ника ухмыльнулась в кружку и сделала большой глоток: кофе был горячим, обжег горло, а ей того и надо было. Она закашлялась и опустила кружку на землю.

– Что понимаю? Что я, безответственная дура, рискнула своей жизнью, пошла туда одна, не обратившись за помощью к вам, великим решалам проблем? – На глаза навернулись яростные слезы, и Ника раздраженно стерла их. – Или что рисковала жизнью вашей погибшей дочери? Вы же поэтому со мной типа дружите? Кофе, сигареты, все мне с рук спускаете. Удивительно, к… как вы еще ни разу не скормили мне свою слезливую историю, чтобы я от… ответственность почувствовала и сидела на жопе ровно, пока вы разгадываете истинный текст пророчества и решаете, как мне быть, чтобы эта ваша Полоса открылась. Это я понимаю, да?

Слезы беспощадно катились по щекам, Ника стирала их и удивлялась: откуда их столько, ведь все выплакала, все высказала, иссушилась, казалось, опустела – больше некуда. Но нет. Слишком много в ней скопилось за годы – так сразу не избавиться… Она затушила сигарету о лавочку и зашвырнула окурок в мусорку.

– Вы мне твердили, мол, хватит за нами наблюдать, иди навстречу, выбирай сторону, бла-бла-бла. А я, может, давно выбрала, – громко шмыгнув носом, Ника посмотрела на Михаила, но тот по-прежнему изучал портсигар, и щеки его блестели, но ее это никак не тронуло. – Я, может, себя выбрала. Потому что ни вам, ни вашей чертовой магии, ни матери родной – никому нет дела до моей жизни. Не той, в которой мне нужно осуществить пророчество, не той, в которой я играю в отцовские игры, а просто жизни. Понимаете? А вы всё думаете, что именно я вам что-то должна, и, главное, почти убедили меня в этом!

Ника сверлила его взглядом, но Михаил не шевелился. Замер с раскрытым на коленях портсигаром, и только плечи ходуном ходили. Да пошли вы все. Судорожно вздохнув и подавив остатки слез, Ника размашисто вытерла лицо рукавом и поднялась. И в этот момент Михаил запустил руку в карман и протянул ей пакетик с двумя коричневыми капсулами.

– Смертельная доза, – едва слышно сказал он. – Не знаю, что там точно, но вряд ли она бы хотела, чтоб ты мучилась.

Железная дверь закрылась с противным скрежетом, и Ника прижалась спиной к холодной поверхности. Рита сидела у дальней стены каменной комнаты, вытянув ноги, и с отсутствующим выражением лица смотрела на дочь. Чернильные волосы по-прежнему блестели, хоть и были спутаны, кожа потускнела, но все еще завораживала оливковым мерцанием. Мать была грязной и измотанной, но такой же прекрасной. Даже приближение смерти не могло ее сломить.

– Ваше Высочество, – потрескавшиеся губы расплылись в ехидной улыбке.

Ника глубоко вздохнула: не за тем она пришла, чтобы препираться с ней.

– В этом чертовом мире даже священника нет, чтобы покаяться, – бесцветно произнесла Рита, обращаясь к стене.

Ника опустилась на пол и подтянула к себе колени. Ни злости, ни сожаления – только в груди ноет, глубоко-глубоко. Рита повернула к ней голову, и бесконечные минуты они просто смотрели друг на друга.

– Я тебя никогда не любила. Ты даже не нравилась мне, – прошептала Рита.

Ника поджала губы. Мотивы матери до сих пор были ей непонятны. Говорила она правду или ложь – не отличить, и Ника в свое время решила и вовсе не верить ее словам, потому что так проще и безопаснее для нее самой. Но какое кому дело, что она там решила: когда слова звучат, они отчего-то по-прежнему ранят – сколько ни убеждай себя, что должно быть все равно.

– Из всех матерей тебе досталась та, что тебя ненавидела. Ты самое ничтожное существо во всех мирах. Тебя никто не любит. Ты никому не нужна. Вся твоя мнимая свита предаст тебя при первой же возможности. Осознай это наконец и беги отсюда. Материнский совет. Не благодари.

Рита прищурилась, словно так было проще уловить раздражение на лице дочери, но Ника была непоколебимо спокойна.

– Что ты смотришь? – шипела Рита. Яд струился из нее, возвращая силы, и ее лицо оживало на глазах. – Зачем пришла? Я тебе ничего не скажу! Не хочу тебя видеть! – Рита зачерпнула землю и бросила в ее сторону. – Проваливай! Проваливай!

Женщина обхватила голову руками и зарычала. Ника молча смотрела на нее, не испытывая ни гнева, ни сочувствия. Просто смотрела и ждала, когда Рита успокоится. Она больше не имеет права мечтать и надеяться. И сюда пришла не ради Риты, а ради себя – чтобы поставить точку.

– Я что спросить хотела… – подала голос Ника, когда Рита выдохлась и, откинув голову на стену, закрыла глаза.

– М?

– Почему Сильвия Плат[17]?

Губы Риты растянулись в улыбке.

– Прочитала наконец?

Прочитала, конечно. Сто раз прочитала. Да только так и не поняла. Ника покачала головой.

– Потому что нужно иметь большое мужество, чтобы проститься с надеждой, не находишь? Какой бы дерьмовой ни была твоя жизнь, как бы ни опускались руки, ты всегда надеешься, что рано или поздно все можно исправить. – Рита взглянула на нее. – Мы все больные, Ника, но не каждый способен покончить со своей болезнью.

Ника никак не отреагировала. В самоубийстве нет никакой храбрости, но дискутировать об этом с Ритой в последние часы ее жизни ей не хотелось.

– Мне было пятнадцать, когда мать дала мне эту книгу. Могла дать любую, но дала именно эту. А потом рассказала о своей прогрессирующей шизофрении. И вся моя жизнь полетела в задницу. – Рита усмехнулась. – Мне с детства рассказывали, какая я замечательная, уникальная, достойная и тому подобное. Эта правда меня воспитала, но я все в толк не могла взять – да где же обещанное? Где? – Рита провела рукой по спутанным волосам и вздохнула. – Я просто хотела получить обещанное. Деньги, магия, статус – думала, это решит мои проблемы. Но волшебной таблетки не существует.

– Это тебя не оправдывает, – сорвалось с губ, прежде чем Ника обдумала реплику.

Рита злобно глянула на нее.

– Я отказалась от родителей, от друзей – от всего, что было дорого мне, – ради тебя!

– Зачем?

– Чтобы они не увидели монстра, которого я родила!

Ника притворно скривилась, маскируя удивление.

– Ты видела, что со мной происходит. Почему же отправила к обычному психиатру, а не вернула сюда?

Рита фыркнула.

– Ах да, принципы. Что угодно, лишь бы не просить Николаса о помощи. Да пошло все к черту! Понимание, сострадание, милосердие…

Ника просто хотела выговориться – не для нее, а ради себя.

– Ты единственная, кто был способен спасти меня еще тогда, в детстве. Я нуждалась в тебе. Просила, чтобы не было больно, помнишь? Ты могла помочь мне выжить. Могла рассказать, что знала сама. Могла научить пользоваться этой дрянной красотой и подготовить к жизни в любом из миров. Ты могла защитить меня… – Ника запнулась и сглотнула, прогоняя подступившую тошноту. – Мне только и нужна была твоя защита до тех пор, пока я не вырасту и не смогу сама! Не та фигня, которую ты украдкой мазала на меня, а именно ты! Но ты предпочла ненавидеть меня за свою искалеченную жизнь, не отдала Николасу, но и сама ничего не сделала.

На лице Риты промелькнуло замешательство. Она застыла, с приоткрытым ртом уставившись на дочь.

– Неважно, любила ты меня или нет. Правда, это уже неважно. Но… но ты же была рядом. Ты же видела! Я разрушалась день за днем, а ты просто смотрела. Как? Мы же жили под одной крышей. Как ты могла просто смотреть?

Последние слова прозвучали с упреком и разочарованием, и неожиданно по щеке Риты скатилась слеза. Ника сглотнула.

– Я хотела убить тебя, – прошептала Рита. – Еще тогда, в детстве.

Ника прикусила щеку изнутри.

– В тот день я должна была привезти тебя к матери, но, когда ты… когда ты обняла меня, я не смогла… Просто не смогла открыть ей наш секрет. С тех пор мы больше не виделись.

Наш секрет. Ника сжала зубы сильнее и ощутила кровь во рту.

– Мне тебя совсем не жаль.

Из глаз Риты заструились слезы, но она не замечала их: просто смотрела на дочь – усталым, загнанным взглядом, уже без злобы и ехидства.

– Я обещала тебе пуанты со стразами, помнишь? – еще тише сказала Рита. – Я их купила за несколько дней до…

Все это время она пыталась быть прежней, храбрилась, делала вид, что происходящее ее не заботит и судьба в очередной раз выкинет выигрышную комбинацию. И вот она сломалась. Эта сильная, холодная женщина зачем-то позволила себе окунуться в воспоминания, открыть ту часть своей темной души, где, оказывается, еще жили любовь и надежда, сострадание и покорность. Значит, она поняла, что все кончено. Осознав это, Ника почувствовала горечь.

– Я хотела, чтобы ты была моей. Моя плоть и кровь, так похожа внешне… – Рита шмыгнула носом и промокнула пальцами глаза. – Когда родилась та, первая девочка, я сразу поняла, что она чужая, но ты с самого детства была иной. Когда ты впервые посмотрела на меня, я подумала: вот же она, моя дочь, и вместе нам под силу горы свернуть. Но я совершила одну ошибку – самую страшную ошибку, за которую не могу себя простить. Уже тогда ты была Стамерфильд, а я не поняла. Это для них ты спасение, а для меня – наказание. Я смотрела на тебя, словно в зеркало, и снова видела то, что мне обещали, но так и не дали. Вот и все.

Волна самых странных и необъяснимых чувств захлестнула Нику. Она до последнего сомневалась, но услышанное заставило ее принять решение. Ника подошла к матери, опустилась на колени с протянутой рукой и разжала ладонь, открывая взору две коричневые капсулы. Рита смотрела на нее в упор, и в какой-то момент ее губы тронула легкая улыбка:

– Больно не будет?

– Больше никогда.

Рита взяла таблетки и не задумываясь вложила в рот. Она была так близко, и Ника снова ощутила ее запах – сирень и что-то еще, родное, теплое и безопасное, – и поспешила подняться.

– Посидишь со мной? – спросила Рита.

С большим усилием Ника заставила себя посмотреть на мать и покачала головой. Рита наградила ее благодарной улыбкой и закрыла глаза.

– Задай им, малышка, – прошептала она напоследок.

В тот год в пансионе, на пасхальных каникулах, когда слежка за Адой привела ее к дому матери, все должно было закончиться. Ника решила, что надежды больше нет и Рита для нее теперь мертва. Но, увидев мать снова, прожив с ней полгода в одних стенах, она вновь и вновь цеплялась за призрачные нити, сама о том не подозревая. Неважно, что сделал человек и насколько низко пал в глазах другого. Неважно, сколько боли причинил. Пока он жив – жива и надежда на него. Ника не понимала, но в подсознании волей-неволей возвращалась в детство, открытое Джей Фо, и раз за разом взбегала по ступеням в розовом платье, напевая праздничную песню для матери. Она помнила ее безупречно красивой, гордой, с яркими синими глазами и неповторимым победным светом, излучаемым каждой клеточкой ее грациозного тела. И она бежала по ступенькам вверх – снова и снова, – но больше не стремилась открывать ту дверь.

Завтра все узнают о смерти Риты Харт-Вуд и о том, что ее последним посетителем была дочь, которую она хотела отравить. Они свяжут эти два события и начнут судить. Но сейчас над садом Стамерфильдов царила темная, беззвездная ночь, и Ника брела по пустынным тропинкам в замок, пока ноги сами собой не привели ее в кабинет отца.

Николас сидел на диване и цедил алкоголь. Они обменялись молчаливым приветствием. Ника наполнила бокал из первой подвернувшейся под руку бутылки и в несколько глотков опустошила его. Волна тех странных чувств, обуревавших ее в камере смертников, вырвалась наружу, и Ника прильнула к отцу. Ни секунды не колеблясь, Николас крепко обнял ее, и они заплакали. Он все понял, она знала это, но молчал, и в силе его объятий Ника чувствовала благодарность.

Теперь все, Рита.

Прихватив недопитую бутылку виски из кабинета отца, Ника под утро направилась в спальню. Голова работала ясно, но была бесполезной – пустой, без единой мысли. Завтра наступит новый день, завтра она все решит, подведет черту (или что там делают обычные люди) и начнет заново. Простит тех, кого можно простить, и, может быть, даже простит себя.

Оказавшись в зеленом коридоре, Ника на мгновение замерла, неосознанно затаив дыхание: у ее двери, на полу, сидел Илан Домор. Он дремал, привалившись к стене, меж бровей залегла глубокая складка. Казалось, со дня Снежного бала прошла целая вечность, и Ника не сразу сообразила, что минуло всего ничего и сейчас январь, а значит, нечего удивляться, что Домор еще на службе.

Ника села рядом с ним и, отпив из бутылки, закрутила крышку, прижала ее к себе и положила голову на плечо воина. Глаза закрылись сами собой, но сон не шел. Она слушала его мерное дыхание и снова погружалась в спокойствие, которое всякий раз дарила его компания.

Почувствовала, как Домор пошевелился, но глаза открывать не хотелось. Просила мысленно: «Еще чуть-чуть». И он ее услышал – понял так, как всегда понимал. Домор повернул голову и прижал подбородок к ее макушке.

Так они сидели молча, и Ника не знала, сколько прошло времени. Поняла, что нужно вставать, когда занемели ноги. Оставив бутылку на полу, она поднялась и, не глядя на Домора, подошла к двери, но, взявшись за ручку, остановилась, приложилась лбом к косяку и зажмурилась. Завтра будет новый день, в котором нужно подвести черту, и этот день настанет быстрее, если она переступит порог. Одна. Снова одна. Наедине с бездной, которая вот-вот разверзнется и затащит ее.

Будь что будет.

Ника открыла глаза. Домор сидел в прежней позе, но смотрел на нее сосредоточенно, и она протянула ему руку. Не раздумывая, он ухватился за нее и поднялся, крепко сжав ее пальцы. Лицо – каменная маска, и в тот момент на всем свете не было ничего правильнее этого выражения. Не отводя от него взгляд и затаив дыхание, Ника открыла дверь и повела его в спальню. Не раздеваясь, легла на кровать, свернувшись калачиком. Услышала, как закрылась дверь, ощутила, как промялся матрас под его весом. Домор прижался к ней, заключил в кокон из рук – и стало тепло. Ника накрыла его ладони своими, сжала в надежде, что если уж она не может и двух слов выдавить, то ее жесты обязательно скажут ему обо всем.

Дыхание Домора грело волосы на затылке, его сердце словно стучало в ее груди – громко и резво, и во всем этом было столько жизни, что где-то в глубине сознания Ника даже удивилась, что мир еще живой, ведь сама она чувствовала себя мертвой. Но даже если она и вправду умерла, в этом нет ничего страшного, потому что пока он ее защищает и его сердце так близко, что кажется, будто оно работает за двоих, она и не заметит разницы.

Свою наследницу Харута оставила по ту сторону завесы, сопроводив прощание оберегами и посланием, обещавшим вернуть к жизни всех братьев и сестер, невинно убитых в этой войне и в любой другой, которой было суждено случиться позже. Когда я узнал полный текст пророчества, ее душа томилась в Полосе уже третью сотню лет, и я спросил: «Ты знала, что все затянется так надолго?» В ответ она покачала головой, а затем озвучила мне свой замысел, и я записал его в этой книге.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 21. Синее пламя

Terra caelum, дворец Саквильских.

Январь 2020 года

Предложение Ады манило Алекса куда больше, чем он ожидал. Наверное, когда ты настолько никчемный и слабый, совершаешь одну ошибку за другой, пока другие заняты важными делами, у тебя есть два пути: смириться и дальше катиться в бездну или зацепиться за волшебную таблетку и снова поверить, что будущее в твоих руках. Не сказать, что Алекс сразу выбрал второе, но, будучи потерянным, погрязшим в ненависти ко всем вокруг и к самому себе, он, вместо того чтобы поверить инстинктам и поискать другой путь к спасению, решил основательно подумать над предложением безликой.

Женится он на ней или нет – неважно, в любом случае все, что Алекс предпримет дальше, в одиночку не решить. Поэтому, простившись с Адой, той же ночью он вернулся домой.

Стефан прохладно отнесся к появлению сына. Сказал только, что у него совести нет, что он по-прежнему думает лишь о себе, а мог бы и о матери подумать, если уж на отца ему плевать. И тон его звучал спокойно, даже лениво, словно Стефан и вовсе ничего не собирался говорить, а сказал лишь потому, что привык говорить Алексу подобное. Как будто если он проведет день, не сообщив сыну о своем разочаровании в нем, мир немедленно исчезнет.

Но на этот раз Алекса его слова даже не зацепили. Он один знал, что случилось на самом деле, и не хотел превращать свое отсутствие в трагедию. Это не бегство с тонущего корабля, просто передышка. Алекс считал, что потерял гораздо больше, но ему жизни не хватит, чтобы объяснить это отцу.

Алекс пришел к нему в кабинет после завтрака, а перед этим навестил мать. Эстелла была плоха: почти все время спала, а когда бодрствовала, то сидела у окна, как героиня старинных романов, и смотрела на фотографию детей. На снимке им с Мари было по десять, и Алекс хорошо помнил тот день: первая конная прогулка сестры. Она верхом на жеребце и довольно улыбается, переднего зуба не хватает, губа распухла, а Алекс стоит рядом с широко распахнутыми глазами и дорожками от слез на щеках – от боли, которую испытывала Мари, когда двумя часами ранее упала с лошади. Ее перебинтовали, смыли кровь, дали большую дозу обезболивающего, и врач заверил, что девочка проспит до утра, но вместо этого Мари вскочила с кровати и накинулась на родителей с мольбами сделать фото, потому что жить бы не смогла, если бы у нее не осталось фотографии с ее первой конной прогулки, о которой она так давно мечтала. Родители уступили – впрочем, как и всегда. Мари бежала впереди – счастливая, словно и не было никакого падения, Стефан и Эстелла едва поспевали за ней, а Алекс плелся позади, поскуливая от сестринской боли, которая отчего-то передалась ему, хотя он не просил.

«Как баба», – сказал тогда Стефан.

Стряхнув воспоминания, Алекс обнял мать со спины и поцеловал в макушку. Эстелла механически накрыла его руку своей, сжала и тут же отпустила. Алекс постоял еще немного и направился к выходу.

– Ты прости меня, – вдруг сказала она.

Сердце подскочило, и Алекс замер. Голос матери прозвучал отстраненно, да и смотрела она по-прежнему на фото, и непонятно, кому были адресованы ее слова.

– Я просто думала, что, если хоть раз откажу ей, все решат, что я не люблю ее, потому что знаю правду.

– Что…

– Но она все равно была моей, и, может, вначале я внушила себе любовь к ней, но… – мать провела пальцем по снимку, – я уверена, что в итоге по-настоящему полюбила ее.

– Ты знала? – выдохнул Алекс. Глаза удивленно вытаращились. Он смотрел на мать, борясь с желанием снова подойти к ней и встряхнуть за плечи, вырвать из скорбного оцепенения и призвать к ответу. Но Эстелла, его маленькая, покорная мать, смиренно сидела в кресле и задумчиво разглядывала фото. Ее плечи поникли, цвет глаз съела печаль. И Алекс вдруг понял, что не у кого спрашивать. Да и незачем.

Закрывая за собой дверь, он думал о том, что его странной и несчастной семьи больше не существует и единственный шанс продлить видимость ее жизни – вступить в войну. Но что будет, когда война закончится, Алекс думать боялся.

В кабинете Стефан возился с бумагами. Оторвав взгляд от страниц, он с нескрываемым презрением оглядел сына с ног до головы и снова вернулся к работе. Алекс не спешил начать разговор. Наполнив кружку из кофейника, он разместился в кресле у входа и молча сверлил отца взглядом.

– От тебя смердит, – пробурчал Стефан, обращаясь к столу.

– Да ну?

– Всех девок обошел? Закончились?

– Тебе-то что?

– Мне надоело подчищать за тобой. Мало того, что ты в Лондоне творил, так теперь еще и здесь! Светуч под тебя копает, а ты развлекаешься.

– Я творил? Да пошел ты! – Алекс запустил в него кружкой, и она разбилась о стол, окропив бумаги коричневой жижей. Стефан подскочил на месте и с яростью уставился на сына. – Да что ты понимаешь?! Думаешь, все так просто? Плохое и хорошее в твоем мире?! Да черта с два!

– Не чертыхайся в моем доме!

Алекс чуть подался вперед, и Стефан отшатнулся, а парень испытал такое злорадство, что на секунду даже пожалел, что плохо контролирует изменения в своей внешности, потому что отцу бы не помешало увидеть его «другое» лицо во всей красе.

– Ты меня таким сделал, ты! Все это ради тебя, а не ради этого треклятого мира! Чтобы заслужить твое расположение! Чертов ты ублюдок.

Голова шла кругом, и в груди пекло. Алекс едва сдерживался, чтобы не наброситься на отца. Кто-то из его сущностей хотел это сделать, и ему пришлось отвернуться, чтобы подавить порыв.

– Иногда мне кажется, что я здесь только из-за тебя, – как можно тише произнес он. – Ты пробудил такое зло. Если бы мне не пришлось все это сделать, я бы никогда не вернулся сюда.

– Разумное решение, – процедил Стефан.

Алекс повернулся к нему и едва сдержал смех: даже самоуверенная поза не смогла скрыть ужас, застывший в не по годам старом взгляде отца.

– Я тебе не буду облегчать задачу. Хочешь, чтобы я ушел, – скажи прямо.

В комнате воцарилось напряженное молчание. Оба сверлили друг друга взглядами, выжидая, кто первый сдастся. Наконец Стефан сказал:

– Не хочу, чтобы ты уходил.

Волна облегчения пронеслась по телу, и Алекс едва удержал на лице спокойное выражение. Он даже дернулся к отцу, но вовремя остановился. Потупив взгляд, Стефан вернулся в кресло. Алекс приблизился.

– Рита Харт-Вуд была в сговоре с безликой, которая училась в твоей школе, – вдруг сказал он тихо, но нетерпеливо – словно с самого начала хотел поговорить об этом.

Опустившись в кресло напротив стола, Алекс растерянно уставился на отца:

– И что?

– Безликая дала ей яд для принцессы, и Рита Харт-Вуд травила ее несколько дней, пока… пока…

– Пока что? – Злость на отца в мгновение уступила место панике. Алекс начинал задыхаться.

– Ее больше нет.

– К-кого нет?

– Риты. Говорят, ее должны были казнить сегодня, но она каким-то образом накануне заполучила смертельную дозу яда и убила себя. Хотя… все мы знаем, кто дал ей таблетки.

Отец сказал что-то еще, но Алекс не слышал. Лишь на мгновение, но он подумал, что Рита исполнила свой замысел, – и все вокруг в одночасье треснуло. А потом Алекс снова вспомнил площадку и ее, сидящую на земле. Но в этот раз он почувствовал другую злость. На себя.

Стефан откинулся в кресле, не смея взглянуть на сына. Когда он заговорил, его губы заметно тряслись.

– Я любил твою мать. Всегда любил, – тихо сказал он, обращаясь к стене.

Алекс поморщился и потер переносицу. Отец любил мать, но страдал по женщине, которая родила ему обожаемую дочь, а теперь потерял обеих. И наверное, Алексу надо бы наконец спросить, а как же так получилось, что любил он одних, спал с другими, а изливает свою боль именно ему, и откуда взялась эмпатия, погубившая их с сестрой, раз уж они не были двойняшками, потому что эмпатия – первое, что проявляется у детей, если в их жилах есть хоть грамм магической крови. Но он не спросил, потому что впервые отец видел его, говорил именно с ним. Да, Алекс понимал, что он делает это от безысходности, что у отца, по сути, больше и выбора-то нет, но, как и любой ребенок, взрастивший свой цинизм из жажды родительского внимания, в тот момент он легко отмахнулся от понимания ситуации и позволил себе обмануться. Потом, позже, Алекс обязательно задаст свои вопросы. Они еще много раз поругаются и, может быть, даже помирятся, но сейчас, сегодня он измотался, устал и хотел быть просто сыном.

Алекс поймал взгляд отца.

– Что ты хочешь знать? – спросил Стефан.

– Начнем с Долохова?

Лицо отца вмиг посуровело, но он сделал глубокий вдох и кивнул.

– Было бы еще что рассказать! То, что он из неизведанной земли, это мы поняли давно. В год, когда ты покинул нас, Илан Домор, воин Розы, отслеживал перемещения Владислава. Уж не знаю, как это там на их магическом языке зовется, но господин Домор говорил, что там, где предположительно исчезал Долохов, магия ощущается так же, как в любых других местах, где открываются наши порталы.

– Предположительно исчезал?

– Да, предположительно, потому что он совершенно неуловимый. Мне иногда кажется, что у него глаза на затылке. Маячки ему подбрасывали, людей приставляли, а два года назад Лидия даже подругу свою, ведьму, подключала, и ничего, – Стефан хмыкнул в ответ на недоумение, отразившееся на лице Алекса.

– Но он всего лишь человек…

– Да кто его знает. Может, человек, может, нет. Сам понимаешь, как оно бывает.

Стефан потупил взгляд. Алекс от комментариев воздержался.

– Но почему вы не избавитесь от него?

– Когда мы убедились в существовании третьей земли, вопросы о расправе над Долоховым отпали сами собой. Я дал ему место в Совете, чтобы держать поближе. Есть ли кто у нас из его людей, мы не знаем, и, по сути, он единственный, кто выступает в открытую. Убивать его рискованно: неизвестно, кто придет на его место.

– Так всю жизнь можно прождать, а он будет продолжать.

– Верно. – Стефан посмотрел на него и неожиданно улыбнулся. – По крайней мере, благодаря Николине мы знаем о лаборатории и экспериментах. И кажется, понимаем, что нужно Долохову.

Алекс вскинул брови.

– Хранители. Помнишь сказку из детства?

– Помню. Про магов, которые тысячу лет назад построили крепости, заложив в их основу магические камни. И только они знали, какой камень кладки – тот самый, и были вынуждены из поколения в поколение передавать секрет крепости потомкам.

– Верно. Только это не сказка. В обоих мирах есть такие постройки. Замки, церкви, старые здания. Подобный камень заключает в себе магию, к которой привязаны порталы и которая держит наши границы. И за каждым стоит какая-то семья.

– И как сила Хранителя передается?

– По-разному, для этого нужно провести простенький ритуал – помазать ребенка своей кровью. Кто-то делает это при рождении, кто-то тянет до последнего в надежде, что уйдет мирно и тогда камень запечатается навсегда, а объект останется нерушимым. Но Хранителям, как и любым созданиям, связанным магией, редко выпадает шанс дожить до старости и умереть своей смертью. Обязательства – это всегда проклятие.

– А ты знаешь всех Хранителей?

– Нет, что ты. Если бы так, меня бы уже давно пытали. Но я знал нескольких, и конец их был печальным. Я ведь и сам Хранитель, а в фундаменте нашего дворца заключен камень, как и в замке Стамерфильда.

– Значит, после тебя им стану я?

Стефан кивнул.

– А Долохов не убивает тебя, потому что ему не известно, передал ли ты мне знание или нет?

Стефан снова кивнул.

– Вот как… Не понимаю. И что ему стоит избавиться и от тебя, и от меня?

– Твоя жизнь и так в его руках. И пока есть люди, которым ты дорог…

Алекс взглянул на Стефана, и тот отвел взгляд. Если бы он сам считал свою жизнь важной, манипуляции Долохова имели бы хоть какой-то смысл, а так… Он вспомнил разговор с Блодвинг о его контракте и подумал, как бы всем стало проще, если бы только он один мог распоряжаться своей смертью.

– А с чего ты взял, что Долохову это известно?

– Так началось наше знакомство. Он пришел и показал карту с отметками, где находятся объекты, подобные дворцу. Он даже начал называть имена других Хранителей. И когда я выразил свое недоверие, он просто… да я даже не знаю, как он это сделал, но церковь на границе города ушла под землю.

– Пожар в «Стании»?

– И взрыв Шейфиля у Николаса, – Стефан угрюмо кивнул.

– Но фундамент крепости выстоял, и ее отстроили…

– Мы предполагаем, это потому, что они не убрали настоящего Хранителя. «Стании» и нашей церкви так не повезло. И с их потерей мы также потеряли один портал. – Стефан скрестил руки на столе и нагнулся к Алексу. – Если все уничтожить, мы останемся в ловушке. Понимаешь?

Алекс кивнул. Туман медленно съедал их земли, но, пока есть мирообразующие объекты, у жителей terra есть надежда продержаться еще много десятилетий, может даже столетий, потому что эти объекты работают как форточки или фильтры для воздуха.

– Но если это так, почему Долохов так медленно действует?

– Потому что ему далеко не все известно. А еще потому…

– Потому что он не знает, можно ли избавиться от Ники, – догадался Алекс, и в груди жалобно заскребла тоска. Он поморщился. – Если я – Хранитель дворца, то она – Хранительница замка Стамерфильдов.

– И ее жизнь каким-то образом связана с Полосой Туманов, а никто не знает, что будет, если Николина умрет от чьей-то руки.

Алекс уставился на руки, сцепленные в замок на коленях, и поджал губы. Ему было дурно от одной лишь мысли, что кто-то, например та же Рита Харт-Вуд, мог лишить ее жизни, а он бы сейчас сидел в мире, в котором ее нет.

– Если следовать логике Хранителей, ее смерть разрушит Полосу.

Стефан печально усмехнулся и покачал головой.

– Не факт, Александр, далеко не факт. Если верить преданиям, Полосу создала женщина и связала ее благополучие с жизнью другой женщины. Мы думаем, Полоса не поддается другим законам, а развивается по своим, а вот по каким… – Стефан вздохнул и устало провел рукой по волосам. – Одному лишь Богу известно.

Или Гидеону Рафусу. Интересно, открылась ли Нике книга?

Его сердце билось глухо, карман оттягивал шприц с лекарством. Лекарством, которое, если верить Блодвинг, позволит ему на время обуздать голод айтана и приблизиться к ней. Господи, когда он в последний раз нормально касался ее? Еще в пансионе. Так давно, словно этого и вовсе не было. Но стоило ему закрыть глаза, как живо, будто наяву, всплыли очертания ее гибкого тела, прижатого к нему, губы – мягкие и нетерпеливые, словно если не насытится в два счета, то умрет, – тонкие пальцы на его запястье, у шрама в волосах… Алекс так ярко все вспомнил, так красочно представил, что заскулила душа. Между той их жизнью и этой пролегла пропасть, и он не понимал: сможет ли перешагнуть, перепрыгнуть, перелететь? Сможет ли хоть что-то исправить? Они сильны порознь – Ника была права, и он по-прежнему с ней соглашался, но что же ему делать без нее? Может, Алекс болен, связан, зависим или просто сходит с ума, но она ему нужна, потому что если не она, то кто? Потому что больше никого не осталось.

– Завтра я жду Михаила, – голос отца гулко ворвался в его мысли. Алекс вздрогнул и размял пальцы, покалывавшие от призрачных касаний ее рук. – Николина отдала ему фотографии, которые сделала в лаборатории. Давай посмотрим вместе?

Лицо Стефана исказила вымученная улыбка, и Алекс отстраненно кивнул.

– А пока… Расскажи мне все, чего я не знаю. Дальше мы должны действовать сообща.

Terra ignis, поместье Алтавра

К вечеру следующего дня автомобиль пересек границу Алтавра, и только тогда Ника вздохнула с облегчением. Что дальше делать, она не знала. Ей потребуется время все осмыслить, разложить по полочкам и разработать план, но заниматься этим в замке она точно не хотела. Лидия осталась с Николасом и Михаилом, и никто из них слова ей не сказал. Пусть едет, потому что после всего случившегося от нее не было никакого толка, а что делать с ней – как утешить, как говорить, – они не знали.

Проснувшись тем утром, Ника еще долго лежала не шевелясь в объятиях Домора, отчего-то уверенная, что он тоже проснулся, и мысленно благодарила его за то, что решил подыграть ей. А потом попросила отвезти ее в Алтавр, обещая себе, что это будет последней просьбой в его адрес. Январь подходил к концу, а с ним и срок службы Домора – об этом Ника не забывала.

Всю дорогу они молчали, и только когда воин припарковался у поместья, Ника прошептала:

– Она покончила с собой моими руками. Это нормально?

Илан наградил ее тяжелым взглядом и, заглушив мотор, вышел из машины и направился к багажнику. Ника безучастно смотрела, как он идет в поместье с ее вещами. Когда Домор скрылся за дверью, она направилась следом. Тихо поднялась на второй этаж, посылая Лидии мысленную благодарность за сдержанное обещание: в поместье было пусто, потому что бабушка отпустила большую часть персонала, а оставшихся попросила отбросить формальности и не трогать новоиспеченную принцессу.

Домор оставил вещи на пороге ее спальни и теперь ждал в дверях. Ника поймала его вопросительный взгляд.

– Спасибо, – тихо сказала она. – У тебя есть здесь спальня? Ты, наверное, хочешь отдохнуть, прежде чем ехать…

– И что дальше? – перебил он ее. Ника нахмурилась. – Что ты собираешься делать?

Домор смотрел на нее так пытливо и требовательно, что она разозлилась.

– Хочешь убедиться, не пойду ли я туда снова рисковать сохранностью Полосы? – огрызнулась она.

– Чего?

– Ничего. Михаил вот переживает, что я рискую собой и его семьей, запертой в Полосе. Ты, наверное, тоже, ведь у тебя…

Домор так громко выдохнул, что Ника запнулась и растерянно уставилась на него. На его лице застыло такое разочарование, что ей стало стыдно. Он покачал головой и прислонился плечом к стене.

– То, что твоя мать покончила с собой, – это ее выбор и это нормально, если говорить твоими же словами, – неожиданно сказал Домор. – Ненормально то, что яд ей дала именно ты.

– Она хотела у… уйти на своих условиях, – заикаясь, прошептала Ника. Сердце гулко забилось в груди, ей стало жарко. – И я… я…

– Была к ней милосердна? И тебе легче от этого? – кривая ухмылка преобразила лицо Домора, сделала его ядовитым, полным горечи и злости. – Ненормально, когда отец решает свои проблемы руками дочери. Вот это ненормально, Ника. – Он вдруг протяжно выдохнул и на мгновение прикрыл глаза, сбрасывая с себя злость, а когда вновь посмотрел на нее, во взгляде читалось одно лишь сожаление. – Мне жаль, что ты через это проходишь. И мне жаль, что твой отец все это делает с тобой и будет продолжать, пока ты сама ему позволяешь. Я ничего не выспрашиваю о твоих тайнах, потому что боюсь представить, сколько там еще всего, – достаточно и того, что уже знаю. И не имею ни малейшего понятия, как тебе помочь, потому что помощь ты не принимаешь. Но я не могу просто знать и ничего не делать, потому что мне не плевать на тебя. Не на Полосу Туманов, а именно на тебя. Моя сестра мертва, а ты еще нет.

От услышанного сердце болезненно сжалось, и Ника сглотнула. Слова Домора разожгли в ней надежду, но она вдруг поняла, что боится ухватиться за нее. Доверит любую из своих тайн – пусть только спросит, но поверить в то, что она для него не просто дочь оклуса, за которой нужно присматривать, а кто-то, о ком он действительно печется, было очень сложно.

– Пойдем, – Домор протянул ей руку и улыбнулся. – Пойдем прогуляемся.

Илан Домор обладал фантастической способностью умерять ее нервозность. Его слова о том, что он хочет ей помочь, но не знает как, задели Нику за живое, но, прогуливаясь с ним вдоль берега темного моря под гладью черного неба, она понимала, что и делать ему ничего не надо, кроме как просто идти рядом, молчать или говорить – неважно. Ей этого достаточно. Ей уже спокойно. В его компании Ника не искала оправданий, не подбирала слов, не мусолила свою вину – она просто была здесь и сейчас, словно переносилась в какой-то тайный мир, где время замерло и где можно было жить бессовестно, без оглядки, без будущего. Для Ники такое оказалось в новинку, но ей нравилось.

Она спрашивала его о службе, избегая главного вопроса о том, что будет, когда эта служба закончится, а Домор просто отвечал. Рассказывал об обучении новобранцев, о своих частых разъездах по землям, чтобы отследить новые открытия порталов, о работе с Давидом Дофином, который, как оказалось, обладал феноменальными способностями к стратегическому мышлению, просчитыванию ходов и составлению карт. Когда он говорил о своем начальнике, Ника подмечала, как теплел его голос, каким благоговейным становилось лицо. Она и не догадывалась, как сильно Домор был привязан к нему.

В тот вечер Ника впервые поняла, что и сама никогда не расспрашивала Илана о личном. Признание о случившемся с сестрой не в счет – оно было вынужденным и преследовало иные цели. А не спрашивала она о личном, в котором были его семья, быт эльфийского народа, его собственные интересы, мечты, желания. Была ли она просто эгоисткой, зациклившейся на себе, своих проблемах и болях, или же ее интерес возник только что, Ника не знала. Но в тот вечер захотела расспросить его обо всем. Захотела искренне и с нетерпением, и только мысль о том, что все это неважно, потому что Домор скоро уйдет, ее останавливала. Где-то глубоко внутри Ника понимала, что боится сблизиться с ним еще больше, потому что расставание не пройдет для нее бесследно, а переживать еще и из-за этого у нее просто нет сил.

– Если бы ты могла изменить одну любую вещь, вот прямо сейчас, по щелчку пальцев, – неожиданно сказал Домор, остановившись, – что бы это было?

Ника растерянно взглянула на него, но не нашла в его лице ни намека на насмешку. Он все еще держал ее за руку – так и не выпустил с тех пор, как позвал на прогулку, – и Ника посмотрела на их сцепленные ладони, а затем перевела взгляд на черное небо.

– Я бы вернула звезды.

– Неужели?

Она пожала плечами, радуясь, что темнота скрывала ее смущение.

– Слишком сентиментально?

– Нет. Просто… хм… Ты бы могла изменить свою сущность, сделать так, чтобы что-то из твоего прошлого никогда не случилось, но тебе нужны звезды?

Кончики ее волос танцевали на ветру, настырно били по щекам, словно торопя с ответом, но Ника медлила, понимая, что ответ этот очень личный и берет свои истоки из прошлого, в котором рядом с ней были совсем другой человек, другое небо и другая ночь, звездная и полная хоть и таинственного, но такого многообещающего будущего. Домор сжал ее руку чуть крепче, и она тихо сказала:

– Слишком много всего случилось в прошлом, чтобы исправить одним лишь событием, – проще целиком удалить, но тогда бы меня не было, да? А что изменить в будущем, я понятия не имею. Знаешь, я тут поняла, что… что, наверное, все смогу пережить – что бы там дальше ни случилось, – все смогу, лишь бы рядом кто-то был, кто способен хоть изредка дарить мне надежду. Глупо, наверное? Просто… Просто когда есть надежда, все как-то легче. Кажется, все возможно. И эти звезды… Жить без них – это как жить в коробке: выхода нет, окон нет – одни лишь стены, и ты смотришь на эти стены и видишь конечную точку, но это совсем не вдохновляет. А звезды… Они как будто… Не знаю, как будто не дают забыть, что есть еще много всего, чего я не пробовала, и сдаваться… сдаваться нельзя. Они дарят надежду. Я… знаешь, я мало во что верю, но в надежду… – Ника запнулась, вспомнив далекую новогоднюю ночь в лондонской квартире, и поняла, что сейчас ворует его мысли. Он тоже говорил о надежде, о том, что верит в нее, и подарил эту веру Нике, а она только сейчас поняла.

Обернувшись, Ника поймала взгляд Домора, и в груди разлилось тепло. Мало что в жизни она хотела бы запомнить навечно, но то, как он посмотрел на нее в тот момент, – да, этот взгляд она бы хотела навсегда сохранить в памяти. Взгляд, который говорил: ты все делаешь правильно.

– А ты? Ты о чем мечтаешь?

– О собаке, – скованно улыбнувшись, Домор почесал голову.

– Зачем тебе собака?

– Пойдем? Холодает. – Домор кивнул в сторону поместья, и они медленно двинулись к веранде. – Всегда хотел собаку. Большую и белую собаку. Не знаю, не спрашивай, – рассмеялся он, поймав удивленный взгляд Ники. – Просто хочу собаку. Да с этой службой как-то времени не было. Собаке нужны дом и хозяин, уверенный в своей жизни. А у меня пока ни того ни другого.

Ника кивнула, не без сожаления подумав о том, что вскоре у Домора будет шанс исполнить свою мечту. Они подошли к веранде, и, оглянувшись, Ника легко представила, как вдоль этого самого берега когда-нибудь пройдут Илан Домор и его красавица Катарина, а мимо, разбрызгивая воду, пронесется лохматый белый пес. И – к черту звезды! – ей вдруг тоже захотелось собаку.

– Хочешь, фокус покажу? – неожиданно шепнул ей на ухо Домор, и Ника, вздрогнув, кивнула.

Он присел на корточки и накрыл ладонями землю. Секунда – и кожа на его руках засветилась, сначала слабо, словно изнутри, а затем все ярче и ярче, пока его кисти не превратились в сверкающие шары. Тогда он медленно выпрямился, и Ника, невольно открыв рот, увидела не фокус, а настоящее чудо: нити, тянувшиеся от его пальцев, пронзили землю на десятки метров вокруг – сначала хаотичными линиями, параллельными и пересекающимися, – но стоило Домору расправить плечи и подтянуть руки к груди, сжав кулаки, как вся его магия приняла четкие очертания, и Ника, не сдержав восторженного возгласа, закрутила головой, жадно рассматривая золотые символы, испещрившие и землю, и стены поместья.

– Это она? – не веря глазам, прошептала Ника. – Магия, защищающая поместье?

– Ага.

Глаза Домора светились так, словно он и сам впервые увидел чудо. Ника улыбалась, разглядывая символы, и даже не заметила, как ее улыбка обернулась смехом. И она взбежала по ступенькам веранды, осторожно касаясь линий – едва-едва, боясь обжечься, – но эта магия не жалила. Была бестелесной, видимой только глазу.

– Ты и вправду один в своем роде, – шепнула она, обернувшись. Домор улыбнулся ей и резко дернул руками, разрывая контакт с землей. Свечение вмиг растворилось в темноте, оставив после себя быстро тлеющие искры. Такое раньше только в сказках было, и вот теперь он стоит перед ней, способный окрасить мерзкие будни волшебством.

– В тебе это тоже есть, – сказал Домор, взбегая по ступеням. – Заходи, холодно, – он открыл дверь, пропуская ее внутрь.

Ника поняла, о чем он. Раз она теперь титулована, значит, под защитой династии. Но неужели и на ее теле можно разглядеть такое?

– А ты можешь… – начала было она, но прикусила язык. Нет, нельзя. Это уже слишком.

– Что?

– Да нет, ничего. Ладно, поздно уже и… Черт. На мне покажешь?

Нике показалось, что ее просьба прозвучала слишком нетерпеливо и навязчиво; и Домор даже сузил глаза, словно хотел убедиться, не сошла ли она с ума. И Ника уже подумала, что он откажет. Конечно, откажет, ведь это слишком личное. Слишком…

– Покажу, – тихо сказал он.

Сердце пропустило удар, и горло перехватило от волнения. Не глядя на него, Ника направилась к лестнице, надеясь, что идет не слишком быстро и не выглядит одержимой.

Может, надо было остаться внизу? А если бы кто-то из персонала зашел? Ну и что в этом такого? Ничего же непристойного…

Ника сжала щеки и тихо выдохнула – лишь бы Домор не услышал. Толкнула дверь в свою спальню и, сбросив куртку на кресло, повернулась к нему.

– Здесь?

– Так ты ничего не увидишь, символы же на коже, – прокашлявшись, сказал он и потер затылок. Его взгляд бегал из стороны в сторону.

Ника смущенно кивнула. Сама же просила. Ну что ты как маленькая? Было бы чего стесняться – кожа да кости. Пройдя к окну, она быстро сняла толстовку и осталась стоять перед напольным зеркалом в спортивном топе. Ключицы болезненно выпирали, и в тусклом свете ламп-бра красноватые шрамы на плечах мерзко выделялись. Кожа, да кости, да шрамы – в этом все и дело. Ника не любила показывать свои уродства другим, но не потому, что стеснялась, а просто избегала лишних вопросов, а сейчас впервые ей стало неловко за свой внешний вид. Обняв себя за плечи, она опустила глаза, лишь бы не встречаться взглядом с Домором.

– Будет так же, как в тот раз?

– Нет, не думаю. Я осторожно. Опусти руки.

Ника подчинилась. От его хриплого, неуверенного шепота ее затрясло. Волнение, предвкушение – что? Домор ее не касался, но Ника чувствовала жар от его ладоней, застывших в опасной близости от запястий. В отражении она следила за его пальцами, которые едва уловимо шевельнулись, обнажая магию, впечатанную в ее кожу. Он медленно вел ладонями вверх, к плечам, и в тех местах, которых едва касались его руки, Ника ощущала легкую немоту. Подушечки его пальцев светились, к ним тянулись блеклые золотые нити, прорезавшие ее кожу символами, подобными тем, что защищали землю вокруг поместья. Затаив дыхание, позабыв о смущении, Ника во все глаза рассматривала себя, а когда пальцы Домора застыли у ее щек, вздрогнула и, поймав в отражении его взгляд, поняла, что он удивлен не меньше: золото, питавшее защитные символы, вдруг вспыхнуло и окрасилось ярко-синим. Таким же синим, как ее глаза. И как пламя, которое Ника неоднократно видела в воспоминаниях Джей Фо.

– Это Харута, – прошептала она. – Это ее магия. Офигеть…

– Это твоя магия, – справившись с эмоциями, ответил Домор. Его руки были так близко от ее лица, что Ника едва удержалась, чтобы не прижаться к нему щекой.

– Ведьмы сказали, что это так не работает. Кровь ничего не значит, потому что магию нужно…

– Ведьмы не видели того, что вижу я. Она в тебе. Ты просто ее еще не нашла.

Ника пообещала себе обязательно подумать над его словами, но не сейчас – позже, гораздо позже, потому что в тот момент была впечатлена, поражена и чувствовала себя особенной – той самой особенной девчонкой, которой подвластны и туманы, и горы, и звезды, и все-все-все. И захваченная этими странными чувствами, не отдавая себе отчета, Ника потянулась к его руке, но Домор вдруг дернул пальцами – и магия исчезла, а в отражении осталась изуродованная, стесняющаяся себя девчонка, с глазами синими, как у ведьмы, но потухшими и не сулящими никакой силы.

Ника вздохнула.

– Тебе больно, – вдруг сказал Домор, кончиками пальцев касаясь ее спины.

– А, это… – Ника вновь обхватила себя руками – как будто, если съежится, все ее уродство исчезнет. – Нет, не больно. Они давно зажили и…

– Я не об этом, – Домор натянуто улыбнулся ей в отражении и отступил.

Уезжай. Ты только путаешь и тешишь тем, о чем я даже не мечтала.

Домор прошел к двери, но, взявшись за ручку, остановился. Ника перехватила его настойчивый взгляд в отражении.

– Ты очень красивая. Очень. Жаль, не видишь этого. – Он открыл дверь и, усмехнувшись, добавил: – Кстати, я в отпуске и выхожу на пробежку в пять тридцать. Не опаздывай.

К концу шестого года никто уже не помнил, за что воюет. Формально земли поделили. Саквий остался в родовом доме и все реже выходил на поле боя, отправляя вместо себя брата. Стамерфильд приступил к возведению замка на отвоеванных территориях. Харута связала жизнь сына с камнем фундамента и поведала Стамерфильду о завесе и о том, как передавать силу Хранителя своим потомкам. Ведьмаки и ведьмы – и сторонники Стамерфильда, и сражавшиеся за Саквия – обосновались в будущем Морабате. Всем уже стало ясно: им и людям вместе не ужиться. И только Факсай, ожесточенный своим горем, рвался в бой в надежде добраться до Стамерфильда. Не знало его сердце покоя, пока убийца первенца дышал…

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 22. Подстрекательство

Terra ignis, поместье Алтавра

Ника закрыла глаза и вся обратилась в слух. Нукко был прав: зрение мешает увидеть. Возможно, он имел в виду что-то другое – свое, ведьмовское, умное и занудное, – но в тот самый момент, на рассвете, которого в Алтавре давно никто не видел, Ника поняла, что если перестанет всматриваться в темноту и обратится к инстинктам, то увидит гораздо больше, чем нужно.

Так и вышло. Конечно, Домор после многолетних тренировок двигался бесшумно, как кошка, и звук его шагов, и так едва слышных, тонул в рокоте волн, но Ника быстро смекнула, что следить ей нужно не за шагами, а за дыханием и еще надо бы научиться отделять его от свиста ветра, плеска воды и стука собственного сердца.

Задача оказалась не из легких. С ведьмами, в период вынужденной слепоты, Ника научилась этому (кстати, далеко не сразу), но с тех пор прошло много времени, и ей снова пришлось настраиваться. Поначалу Домору все время удавалось ее обмануть – двигался он так быстро, что стоило ей только почувствовать его приближение и повернуться в одну сторону, как он касался ее с противоположной, а в их сражении понарошку даже одно легкое прикосновение противника означало, что ты проиграл. Однажды Ника так разозлилась, что начала кружиться на месте и размахивать руками, надеясь хотя бы раз его задеть, но Домор, смеясь, уворачивался.

– Так ты ничему не научишься!

– Будешь дальше издеваться, попрошу свою подружку о помощи и надеру тебе задницу, – бурчала Ника, просто чтобы что-то ответить, но на самом деле сдаваться не собиралась.

Она хотела хоть как-то научиться защищать себя, не полагаясь на силу айтана. Конечно, это не гарантировало, что в следующий раз, попав в ловушку, приготовленную ей в лаборатории, она прорвется с боем, но, если вдруг Долохов или кто-то еще когда-нибудь вколет ей дрянь, усыпляющую волчицу, Ника, по крайней мере, попытается отбиться. Попросив Домора научить ее элементарным приемам самообороны, она не рассчитывала на многое – лишь хотела стать чуть более уверенной в своих силах.

– Ладно. Давай еще раз.

Отбросив волосы с лица, Ника глубоко вздохнула и закрыла глаза. Шум волн, лениво бьющихся о берег, смешался с утренним ветром. Ника услышала звук шагов по гравию – Домор специально зашумел, чтобы она поняла, где он стоит и откуда начнет двигаться, – а потом стало тихо. Ей удалось вытолкнуть из головы все шорохи и всплески, заглушить стук сердца и наконец услышать мерное дыхание своего тренера. Сглотнув, Ника сжала руки в кулаки и приготовилась атаковать, но стоило ей дернуться, как вдруг плечи свело и она даже рукой пошевелить не смогла.

– Эй, это запрещенный прием! – прошипела она. – Мы же договаривались…

– Что ты не будешь пользоваться силой айтана. Обо мне речи не было, – в голосе Домора проскользнули смешливые нотки. – Или ты всех своих обожателей будешь просить о честном бое?

Ника скрипнула зубами, готовясь парировать его доводы, но в последний момент передумала. Поддавшись инстинктам, резко пригнулась, схватила камень и, развернувшись, бросилась к нему – вцепилась в шею, нагнула к себе и прижала камень к виску, а коленкой уперлась в пах.

– Гони мою награду, слабак, – сдерживая ликование, прошептала она.

Домор сверкнул глазами, уголки его губ дрогнули. Он потянулся к ее коленке, но Ника надавила чуть сильнее и крепче ухватилась за его шею:

– Не-а. Сначала награда.

– Я же могу уложить тебя на лопатки…

– Да-да. Но если бы это было по-настоящему, ты бы уже валялся с пробитой башкой. Гони награ-а-ду-у.

Домор хохотнул, и его дыхание обожгло губы. Ника сглотнула. Как-то это слишком… Додумать она не успела: лукаво улыбаясь, эльф потянулся к карману брюк и вытащил нож.

– Заслужила.

Ника схватила свой приз и отскочила. Нож был маленьким, раскладывался легко – одним взмахом – и удобно лежал в руке. В первый день, после обещанной пробежки ни свет ни заря, когда Ника выразила свое желание обороняться и попросила порекомендовать оружие, Домор сразу сказал о ноже.

– Ты маленькая и, как бы упорно ни тренировалась, побороть среднестатистического мужчину не сможешь. Но ты шустрая и гибкая и сможешь увернуться, если будешь знать как.

Домор обещал отдать ей нож, как только она хотя бы раз победит его, и вот спустя три дня у нее наконец получилось.

– Пах и сухожилия, щиколотки, под коленками, – перечислил он. – Бей туда и выиграешь время.

– Кайф, – довольно протянула Ника, убирая нож в карман толстовки. – Благодарю.

Домор с улыбкой кивнул и, сняв шапку, провел рукой по взмокшим волосам. Ника скользнула взглядом по его заостренным ушам. Даже сейчас, когда они остались во всем поместье практически вдвоем, когда Домор во всей красе разглядел ее уродства, он ни разу не забыл прикрыть свои. И Нику это ужасно раздражало, особенно после слов о ее красоте. «Ты тоже красивый. Очень!» – хотелось ей сказать, но Ника вовремя прикусывала язык, думая о том, что Домор мог прятать уши по привычке, а ее признание окажется совсем не к месту – хватило и того, что за эти дни границы между ними и так сильно пошатнулись, Домор решил остаться в поместье, и Ника переживала, что любые ее слова и действия с переходом на личное могут показаться слишком навязчивыми. А еще переживала, что вообще размышляет об этом, потому что умение обдумывать поступки и подбирать выражения не входило в обычный список ее достоинств.

Ника поймала взгляд Домора и кивнула в сторону поместья. Утренняя тренировка закончилась – пора завтракать.

– Слушай, я могу тебя попросить?

– Конечно.

– Не делай так больше, хорошо? Эту свою штуку с обездвиживанием. Мне некомфортно.

Ника смотрела перед собой, чувствуя себя в крайней степени смущенной, но от своей просьбы отказываться не собиралась. Ей было страшно терять контроль над своим телом – в такие моменты она невольно вспоминала и Сэма Бэрри, и Долохова, который держал ее и заставлял смотреть на умирающую Мари. А Ника не хотела, чтобы эти отвратительные воспоминания хоть как-то ассоциировались с Домором.

– Обещаю, с тобой я больше никогда такого не сделаю. Я не подумал, прости.

– Да ничего, – Ника улыбнулась сжатыми губами и заговорила, лишь бы развеять неловкость: – Ты так и не объяснил, почему «единственный в своем роде». Разве ты один эльф остался?

– Не эльф, а полукровка. Чистокровных эльфов давно нет – весь наш род смешался с ведьмами, от них и моя сила.

Домор рассказал, что его народ постигла та же участь, что и ведьм: с каждым годом дети рождались все реже, и их, полукровок, осталось очень мало. Раньше в долине Куската – живописном зеленом крае недалеко от Шейфиля, с розовыми рощами и озерами, которые Ника неоднократно видела лишь на картинках в библиотечных книгах, – стоял целый эльфийский город с развитой инфраструктурой, местным правлением и учебными заведениями. Но все это осталось в прошлом столетии, а до наших дней дошло немногое – около сотни семей и небольшое селение. Одни считали, что вымирание эльфов – кара за кровосмешение, другие полагали, что виной всему поглощающая магия тумана, влияющая на репродуктивные функции существ с магической кровью.

– Как бы там ни было, мой народ тоже перешел в энергосберегающий режим и не видит смысла развивать свои способности. И если бы не случившееся с моей сестрой, я бы тоже наверняка не узнал, на что способен, – в голосе Домора сквозила горечь.

– Но ведь ты же делаешь хорошее дело – помогаешь оклусу искать бреши в завесах.

– А в глазах моей семьи я всего лишь обслуга. Продался правителю за жизнь в столице и принадлежность к его псам, – хмыкнул Домор и, поймав удивленный взгляд Ники, улыбнулся. – Они очень гордые, а мой отец – самый гордый из всех, кого ты когда-либо встретишь.

– Прости, конечно, но принципы на грани здравого смысла – это отстой.

Домор рассмеялся, и Ника пожала плечами, мол, говорю как есть.

– Ваши правила очень схожи с тем, во что верят Миккая, Нукко и их кланы. Ты хорошо сказал про энергосберегающий режим. Но… знаешь, по мне, так это отмазка, чтобы ничего не делать. Да, может, они разочаровались в жизни, в людях, да, может, они действительно так верят в свою Полосу и во второе пришествие, но сейчас вокруг столько всего происходит, и они, с настоящей силой, могли бы помочь. Но нет, лучше сидеть на жопе ровно, прикрываясь какой-то там моралью. – Ника зашла в поместье. Теплый воздух окутал кожу на лице, щеки запылали, и она поспешила снять куртку. Домор бросал в ее сторону заинтересованные взгляды. – Если бы я обладала такой силой, я бы ходила где хотела с гордо поднятой головой; и какая мне разница, что обо мне подумают?

– Ты дочь оклуса, о которой ходит множество слухов. Принцесса, вернувшаяся из мертвых. И все равно прячешься и кутаешься до подбородка.

Ника прищурилась, и Домор с вызовом вскинул бровь.

– А ты самый крутой мужик из всех, кого я знаю, но боишься пройтись на людях без шапки. Съел?

– Отнюдь. – Домор смотрел на нее со всей серьезностью, на которую только был способен, но уголки его губ предательски дрожали; и Ника, не отдавая себе отчета, потянулась к нему и убрала прядь волос за острый кончик уха.

– А уши-то покраснели!

Домор закатил глаза и отвел ее руку от своего лица.

– Ты невыносима.

Ника пожала плечами, и он сказал:

– Давай после обеда прогуляемся кое-куда. Тебе понравится.

Ника никогда не задумывалась, что Алтавр – это не только поместье династии, островки скалистых гор и бушующие воды. Стоило пройти по побережью вверх, за охраняемую магией территорию, – и перед ней раскинулся настоящий студенческий городок с величественными каменными башнями, аскетичными зданиями библиотек и учебных корпусов, вымощенными черным камнем улицами и газонами для пикников под мрачными ветвистыми деревьями. Колледж Артикуса – наследие десятого оклуса Стамерфильда, многовековая реликвия, спрятанная среди морских вод под темным небосводом.

Они прибыли в колледж во время послеобеденных лекций. Домор уверенно прошествовал через можжевеловую аллею в крайний от входа корпус и взбежал по ступеням винтовой лестницы на третий этаж. Нахлобучив капюшон толстовки на голову, Ника поспешила за ним. Они бесшумно пробрались в аудиторию и заняли места на последнем ряду. Несколько голов обернулись на тихий скрип двери, и только.

В помещении горели тусклые настенные лампы, но основной свет шел от проектора. За кафедрой стоял невысокий мужчина с густой черной бородой и живо щелкал кнопкой пульта, переключая слайды. Его студенты (а их в аудитории было человек сто, не меньше) увлеченно рассматривали изображенное на экране, изредка перешептываясь друг с другом.

– Профессор Кобб, историковед, – шепнул Илан.

– Прямо-таки «-вед»?

– Прямо-таки да. В студенческих кругах прославился глубокими знаниями оккультных наук – той части истории, о которой вслух не говорят и в книгах уже давно не пишут.

Ника заинтересованно уставилась на слайды. Черно-белые изображения женщин, очень сильно напоминающие представительниц готической эпохи, с конусообразными головными уборами, длинными юбками с клинообразными вставками и накидками с меховой оторочкой. На одних слайдах – в полный рост, на других – крупным планом, молодые, совершенно обычные, ничем не примечательные лица. Их было пять или шесть, и Ника даже не сразу сообразила, что все они очень сильно похожи друг на друга.

– Ведьмы, – благоговейно произнес профессор. – Кто-то думает, что они исчезли столетия назад, что Дарий Стамерфильд, покойный прадед нынешнего оклуса, изгнал последних из нашего мира. Но как узнать наверняка? Вглядитесь в эти лица. Вы думаете, кто они? Сестры? Родственницы? Так похожи друг на друга и в то же время разные: брови иной формы, глаза чуть более раскосые… Но правда в том, что все это одна и та же женщина, ведьма в третьем поколении, именовавшая себя Гелерой. Она жила при дворе Ролана, потомка нашего оклуса, многие годы, служила его жене, и долгое время никто не знал ее истинную природу. Почему? Зачем она скрывалась?

Молниеносно аудитория разразилась предположениями:

– Скрытые мотивы?

– Хотела убить оклуса?

– Власть?

– Пряталась?

Ника вскинула бровь и посмотрела на Илана:

– И как это мы так вовремя сюда попали?

Домор ухмыльнулся и протянул ей брошюру с расписанием лекций, сегодняшняя называлась «Ведьмы среди нас. Обратная сторона истории». Ника подавила смешок.

– Вы все можете быть правы, – деловито продолжил профессор, когда гомон сошел на нет, – но мы этого никогда не узнаем. Когда между ведьмами и людьми возник конфликт, первые уступили terra и скрылись за завесой Морабата. Они не приняли условий сосуществования с народом и решили укрыться от миров. Условий, при которых им нужно было узаконить свои способности и жить с людьми на равных, без преимуществ, не представляя опасности. Но такие, как Гелера, а их было не так уж и мало, стали прятаться среди людей. Почему?

– Она тайно пользовалась силой? – предположил кто-то в первых рядах.

– Доподлинно это неизвестно. Но ведь дело не в том, пользовалась она силой или нет. Речь про обман. Нас, людей без магии, пугает не сила, а неизвестность. Мы хотим знать, с кем делим кров, еду, хотим быть уверенными, что живем в безопасности. Ждала бы Гелеру казнь, если бы с самого начала она не скрывала свою натуру?

– Так если она не пользовалась магией, какая, к черту, разница, ведьмой она была или простой женщиной? – вырвалось у Ники. Домор толкнул ее в плечо, и она развела руками: мол, прости, но что уж поделаешь. Лица студентов повернулись к галерке.

Профессор на мгновение растерялся, но затем прокашлялся и, поправив очки, невозмутимо ответил:

– Важный аспект безопасности – знать возможности мира, в котором ты живешь. Что собой представляют власть, народ, друзья, недруги, родители, любимые.

– Что за утопия из детской сказки, – фыркнула Ника. – Или это новая интерпретация толерантности? Типа мы, такие прогрессивные и здравомыслящие, в понимании и принятии, ничего не имеем против тех, кто отличается от нас, но, пожалуйста, приклейте себе фонарь на лоб, и, если вдруг что…

Домор подавил смешок. В аудитории зашептались. Профессор прищурился, всматриваясь в полумрак.

– Прошу прощения, – недовольно сказал он, – кто вы? Представьтесь, пожалуйста.

Поджав губы, Ника посмотрела на Домора, но он лишь повел плечами. Ну что ж. Открыла рот – иди, общайся. От волнения пальцы занемели, и она быстро размяла их, а потом глубоко вздохнула и, скинув капюшон, спустилась к кафедре.

– Николина Стамерфильд, – просто сказала она и, оглядев ошарашенные лица студентов, скованно улыбнулась и махнула рукой. – Здрасьте.

Учащиеся зашептались, обмениваясь недоуменными взглядами. Глаза профессора расширились. Поборов секундное замешательство, мужчина слегка склонил голову.

– Это… Это… Надо сказать, это большая честь для нас, – он растерянно почесал нос. – Почему вы не согласны со мной, Ваше Высочество?

– Да много причин. Например, я не понимаю, каким образом можно узаконить использование магических способностей.

Кобб опешил, и на его мышином лице вновь отразилось замешательство.

– С помощью Центра отслеживания.

– Который создали ведьмы?

В аудитории раздались неуверенные смешки.

– Нет, серьезно, – уловив искорки недовольства в глазах профессора, Ника примирительно выставила ладони перед собой, – я не понимаю, какой в этом смысл. Мы ведь никогда не узнаем подлинных возможностей ведьм, а втереть вам могут все что угодно. И получается, предлагая ведьме якобы жить открыто, мы просто говорим ей: «Эй, вот тебе клеймо, и, если что случится, ты виновата». Просто резерв козлов отпущения для иллюзии безопасного мира. – Профессор открыл было рот, но Ника быстро продолжила: – Подождите, дайте сказать. Неужели вы думаете, что, даже если бы ведьмы согласились на это и использовали свои способности с разрешения оклуса, на них бы перестали спускать собак при каждом удобном случае? Неужели вы думаете, что, если бы эта Гале… Гелера? Да, если бы эта Гелера преследовала одну из перечисленных вашими студентами целей, ей бы потребовалось столько лет? Дело ведь не в том, готовы ли они сесть на цепь. Такие, как вы и ваши предшественники, – все простые, у кого, кроме законов, нет никакой власти, – изначально боятся магов. Вы судите их еще до рождения, не по поступкам, а по крови.

– Но существо, способное одним движением руки убить, заведомо опаснее, – в голосе профессора послышалась решимость.

– Тогда будьте откровенны со мной, профессор. Я опасна?

Кобб растерянно захлопал глазами.

– Вы же историк и должны знать мою родословную.

– Я не… я не совсем понимаю, к чему вы ведете.

Ника повернулась к аудитории, прищурилась, желая разглядеть Домора, но тщетно. Блин. Она и сама не понимала, какой черт дернул ее вступить в эту полемику. Но в голове бушевал целый поток мыслей, и ей не терпелось выговориться.

– Один человек сказал, что, если ему захочется меня уничтожить, он распустит слух, будто я ведьма. Я пыталась спорить, мол, у меня же нет никаких способностей, а он сказал: «А какая разница?» Ведь достаточно всего лишь раскрыть мою родословную, а дальше люди сами решат, перестрахуются и соберутся вместе, чтобы от меня избавиться. А все из-за моей матери – прямой наследницы Харуты. Да-да, той самой, – кивнула она ошарашенной девушке в первом ряду, – которая была избранницей Стамерфильда и родила ему наследников. Но, повторюсь, у меня нет никаких способностей. Поверьте, я проверяла, – ухмыльнулась она, обращаясь к профессору, – потому что в моей жизни случилось столько дерьма, что мне бы не помешало владеть парой фокусов, чтобы преподать урок нескольким засранцам.

Десятки глаз сверлили ее шокированными взглядами, и в мертвой тишине послышались нервные смешки.

– Но у меня синие глаза – как пламя Харуты, которым она владела. Живительное пламя, кстати. О, – Ника кивнула девушке во втором ряду, – у вас тоже синие глаза. Может, и вы ведьма? Нет? Уверены? – Она улыбнулась, и бедняжка с синими глазами ответила тем же. Ника повернулась к профессору: – Вы знали, что мало родиться с кровью ведьмы, чтобы творить магию? Ее нужно развивать с самого детства, поэтому у меня нет силы. Я не знала о своей родословной почти двадцать лет и упустила момент. Я – последняя из великого рода, и я убила эту силу, потому что не знала о ней. Я всю жизнь прожила в мире среди простых людей, для которых магия – это страницы книг и киноленты, и, когда узнала, что могу вернуться в мир, где магия живет за пределами выдуманного, где можно прикоснуться к ней и увидеть своими глазами, мне стало страшно. Как я могла принять титул перед таким необыкновенным народом, когда сама была простачкой? Я же ничего не знала о таком феномене! И представьте мое удивление, когда я впервые вдохнула этот воздух и… кроме серости, не почувствовала ничего.

Странно любить землю, которую когда-то отвоевал Стамерфильд, чьей избранницей стала самая известная ведьма. Ведьма, которая, к слову, боролась с братом Саквием за право магов жить открыто. И вот вы живете на этой отвоеванной земле, и все, за что боролся Стамерфильд, вас почему-то пугает. Это как так вышло? Когда магия стала такой страшной, что вы решили отказаться от нее вовсе, забыть, стереть из памяти, исказить историю? Почему вы считаете, что магия на магической земле, отрезанной от всего мира магическими завесами, – это зло? Я знаю десятки людей, которые делали страшное, и они вообще не имели отношения к чему-то магическому. Наши соседи открыто выступают против всего сверхъестественного, а мы? Лицемеры, не иначе. Я была свидетелем сцены, в которой мать запрещала дочери говорить обо мне. Она грозилась запереть ее, если та не прекратит. Это было совсем недавно, на Карнавале красок. Если все так, если мы ничем не отличаемся от мира, от которого отгорожены, к чему это разделение? Зачем тысячи людей погибли почти тысячу лет назад, чтобы воздвигнуть завесы и оградить наши реликвии от посторонних?

Ника замолчала, переводя дух. Думала, что профессор воспользуется заминкой и оспорит ее речь, но он молча смотрел на нее, и выражение его лица прочитать было невозможно.

– Туман постепенно уничтожает нашу землю, а мы, простые, бессильны перед этим, – тихо продолжила Ника. Хотела еще упомянуть убитых людей в terra caelum, но вовремя прикусила язык. – Я провела с ведьмами полгода. Злилась на них и совершенно не понимала, почему они отгородились и смотрят на всех нас через завесу. Но, слушая вас, кажется, теперь понимаю и не могу осуждать ни один из ведьмовских кланов за эту позицию. Я не читаю прессу, но мне рассказывали, что журналисты часто прохаживаются на мой счет, мол, что это за принцесса, которая избегает общения с людьми и которая еще ни разу не выступила на публике, не говоря уже о чем-то более серьезном. Действительно, почему же? Потому что я тоже не хочу служить народу, который так трусливо топчет свое наследие.

Последние слова Ника придумала только что, для эффектного завершения речи, потому что в принципе ни о каком служении народу никогда не думала и думать не собиралась, но, кажется, судя по округлившимся глазам студентов, вышло неплохо. Под напряженное молчание она взбежала по лестнице и покинула аудиторию. Домор вышел следом. Как только дверь за ними закрылась, Ника остановилась и, тяжело дыша, прислонилась к стене.

Домор встал рядом с ней и тронул плечом.

– Ты меня удивляешь, – заявил он. Ника повернулась к нему и какое-то время изучала его лицо, уверенная, что разглядит осуждение, недовольство или еще что, но нет, ничего подобного там не было. Его серые глаза лукаво сверкали, на губах играла легкая улыбка. – Вот ты какая, революционерка…

– Скажешь тоже, – смутилась она. – Просто он меня выбесил. Миккая рассказывала, как их изгнали. Ага, прямо-таки гнали до завесы ссаными тряпками. Это было пару столетий назад, когда здесь видели последнюю безликую. Озера в долине стали высыхать, торговля накрылась, и такие придурки, как этот профессор, начали травить ведьм. Кто же, как не они, во всем повинен! И кланы Миккаи и Нукко быстренько собрали шмотки и свалили. Потому что на фига им тратить силы на переубеждение придурков, если можно тихонечко рефлексировать на свою дражайшую Полосу Туманов, наводить марафет ко второму пришествию и в перерывах поддерживать Центр и работу порталов, чтобы эти неблагодарные уроды могли спокойно жить и перемещаться между землями в свое удовольствие.

– Помнится, еще недавно ты не жаловала ведьм за их позицию, – Домор вскинул бровь. – Не пойму, на чьей ты стороне?

– Ну, во-первых, если выбирать между предвзятыми умниками и Миккаей, я точно выберу ее. А во-вторых, почему всегда нужно выбирать сторону, чтобы жить спокойно?

– Не нужно пытаться усидеть на двух стульях.

– Да при чем здесь стулья. – Ника прищурилась, и Домор отзеркалил ее мимику. И она начала злиться, потому что в последнее время он все время так делал, и ее это ужасно раздражало, но вместе с тем очень нравилось. – Я люблю Миккаю, Нукко и всех этих странных существ в Морабате, люблю севвар, и Тамар, и Серу. Правда, люблю. Они классные, несмотря на все «но», и общего у меня с ними куда больше, чем с любым столичным, и, если кому-то нужно, я до посинения начну доказывать, как они хороши, но… Я вот, например, до сих пор не верю в то, что в этой Полосе Туманов заперты все погибшие маги и что им реально нужно давать второй шанс. Но это ведь не значит, что с этой позицией я против ведьм. Просто я смотрю на это по-другому, вот и все. Понимаешь? – Взгляд Домора стал серьезным и глубоким – как в душу смотрел, – и Ника вздохнула, коснувшись его плеча. – Прости, но я скажу. Твоя семья считает тебя предателем, потому что ты якобы продался оклусу. Но это ведь не значит, что ты против них, правда?

Уголок его губ нервно дернулся, но он промолчал – только потянулся к ее пальцам у себя на плече, но так и не коснулся. Ника нахмурилась. Неужели она все-таки обидела его?

– Прости, если… Сначала говорю, потом думаю… я… Короче. Может, пойдем напьемся?

Паб, в который отвел ее Домор, находился в шаговой доступности от кампуса, на береговой линии. Не такой утонченно-стилизованный, как заведение Де Мончика, но не лишенный собственного шарма и явно созданный почитателями анатомических наук: скелеты с плафонами в руках, посуда в форме человеческих сердец, пивные бокалы-колбы и прочие мелочи, будто позаимствованные с химико-биологического факультета; множество барных стоек, оплетенных витиеватыми растениями, высокие стулья без спинок и подвесные фонари, светившие желтым.

Поначалу Ника обрадовалась, что здесь было мало народу – так, пара студентов-прогульщиков да персонал; но Домор заверил, что вскоре занятия закончатся и в баре будет не протолкнуться. Как-никак пятница.

– Но ты не переживай. Когда здесь станет многолюдно и начнутся танцы, свет приглушат, и тебя точно никто не узнает.

– А ты откуда знаешь, что здесь будет дальше?

– Пару лет назад мы с Фернусоном часто наведывались сюда, когда возвращались из Шейфиля в замок. – Домор подтолкнул к ней бутылочку пива и откупорил свою. – Помнишь вольный танец у Де Мона? Ну вот. А здесь танцуют джигу в хороводе. Давай, – Домор чокнулся с ней горлышком бутылки и сделал глоток. – Обязательно станцуй, тебе понравится.

– Ну не-ет, джига – это слишком. Я больше по классической школе, да и то уже ничего не умею. – Поймав вопросительный взгляд Домора, она добавила: – Балет. Много-много-много лет балета.

– А-а, теперь все ясно. – Ника вскинула бровь, и Домор улыбнулся, внезапно заинтересовавшись этикеткой на бутылке. – Церемония титулования. Я… кхм… несколько удивился. Видела бы ты себя со стороны – как шла к постаменту. До того дня и не думал, сколько в тебе грации. Это… хм… это завораживает.

Щеки вспыхнули, и Ника поспешила сделать глоток.

– Фернусон еще месяц подначивал меня, стоило тебе оказаться рядом: мол, малыш, не забывай дышать.

– Он клоун, – буркнула она, скосив взгляд на Домора: мужчина сидел как ни в чем не бывало; и Ника, смущенная до корней волос, удивилась, как просто ему даются подобные разговоры. Ей вот уже несколько дней не хватает смелости сказать ему, какой он для нее красивый, хотя, казалось бы, ну что в этом такого…

Как и предсказывал Домор, паб постепенно наполнялся посетителями – в основном студентами в университетских блейзерах, – и вскоре внутри стало темно, почти как на улице, а под потолком и на барных стойках зажглись неоново-красные лампочки. Гомон и смех, звон бокалов, тосты и речовки, сопровождаемые свистами и улюлюканьем, громкая музыка и бесконтрольное веселье. Когда стулья в центре сдвинули к стенам и расчистили место для танцев, заводила одной из самых больших компаний, пришедших вскоре после них, обошел бар и лично вытащил каждого, кто не сильно сопротивлялся, в круг. Ника отнекивалась как могла, но в итоге Домор взял ее за руку, и вот они уже стояли в хороводе, сцепившись руками за талии, а ей только и оставалось, что удивляться любви местных к групповым танцам и повторять движения, оступаться, отдавливать кому-то ноги и смеяться до рези в животе.

Ника не поняла, как случилось то, что случилось дальше. Вот она пляшет вместе со всеми, ноги гудят, бесконтрольно отбивая ритм – пятка-носок, пятка-носок, – а уже в следующий момент сидит на барной стойке. И его руки крепко держат ее: одна – за талию, прижимает сильно, и ее сердце колотится, рвется из груди, но ударяется о его и возвращается обратно; пальцы другой путаются в растрепанных волосах и тянут вниз – едва ощутимо и совсем не больно, – но Ника поддается и вскидывает голову. Мелькают светлые пряди, торчащие из-под шапки, и серые глаза, сделавшиеся почти черными; и в тумане, захватившем голову, тлеет мысль: «Вот сейчас. Сейчас он спросит разрешения, а я не знаю, что сказать». Но Домор не спрашивает, и, к ее облегчению, ей незачем отвечать.

И губы его, жадные, без прелюдий и осторожностей, впиваются в ее. Верхняя, нижняя – язык раздвигает границы, тянет из нее и жар, и холод, а взамен в горле щекочет – и в груди, и в паху, – ноги дрожат, и она прижимается к нему – ближе и ближе, хотя, казалось бы, куда ближе, если между ними не осталось даже воздуха, но ей плевать. Ее тело – как искра, и Ника боится, что, если он ее вдруг отпустит, она все равно воспламенится – только сгорит понапрасну. А где-то на краю сознания глупый, наученный опытом голос то шепчет, то кричит волчице: «Где же ты? Ну где?» Ждет, что в этом блаженстве вот-вот проснется чудовище, и ей снова придется сдерживать его и быть начеку. Но лишь бы успеть насытиться…

Ника целует его в ответ, впивается ногтями в плечи. Воздуха не хватает, и Домор на мгновение разрывает контакт, глубоко вдыхает и снова находит ее губы, а она все ждет тревожного звонка, ждет, когда кольнет волчья интуиция, но ничего не происходит: волчица спит, чудовище не пробуждается, потому что нет никакой опасности – только безумная страсть, разбуженная алкоголем и танцами, и желание довести все до конца без всяких «если сегодня повезет».

Но так не бывает.

Эта мысль отрезвила непрошено и так внезапно, что Ника не успела отмахнуться от нее – отпрянула от Домора, толкнула его в грудь не глядя и, схватив со стула куртку, выбежала из бара в холодную ночь, истерично глотая ртом воздух.

Домор окликнул ее, но Ника не обернулась – бежала к морю как к спасению. Отдышаться и понять. Слезы текли по щекам, она их раздраженно смахивала, а они текли снова, все сильнее и сильнее, и Ника рычала от злости и бессилия, пинала камни на ходу, спотыкалась, падала, отряхивала руки и снова бежала, пока ледяная вода не залилась в ботинки и не обожгла ноги. Она остановилась и, надсадно дыша, согнулась, уперев ладони в колени.

От кого ты бежишь, глупая? Чего же ты испугалась?

Море молчало – лишь черная вода лениво плескалась в ногах. Ника выпрямилась и медленно отошла назад, на берег. Губы горели, и она терла их ладонью, пока не стало больно. Зачем он так сделал? Зачем так целовал ее? Раньше похожее было только с Алексом: они спешили, изводили друг друга, лишали сил – лишь бы успеть насладиться, пока страсть не захватит настолько, что человеческий разум ослабнет и даст зверю свободу. А Домор? Ну что он сделал? Все, что между ними было, – это в первую очередь его долг, служба и приказ оклуса носиться с новоявленной принцессой, чтобы она не вляпалась в очередные неприятности. Но целовать-то зачем? Да еще и так?

Ника обняла себя за плечи и стиснула зубы. Она была сбита с толку и злилась. Так злилась! Но совершенно не понимала почему.

Он никогда не проявлял к ней никаких чувств, кроме тех, о которых она сама просила. А совсем скоро и просить будет некого, он же женится и уедет. Тогда зачем он так? Ну зачем?

Ника нетерпеливо вытерла нос ладонью. Ответ плавал на поверхности, и ей ничего не стоило ухватиться за него и озвучить хотя бы мысленно, но стоило подумать об этом, как грудь сковал такой страх, что затошнило.

Она ненормальная, сломанная и испорченная, гнилая и душой, и телом и подобного не заслуживает. Такие, как Домор, не могут ни любить, ни желать ее, и выход один – быть с себе подобными. И она не имеет права забывать об этом. Не имеет права обманываться и снова рвать свое сердце. Да и нечего там рвать – одни лохмотья, и те на гниющих нитях держатся.

– Что я сделал не так?

Голос Домора раздался в отдалении, но Ника все равно вздрогнула, а потом замотала головой. Ей жизни не хватит, чтобы объяснить ему. Пальцы на ногах онемели от холода, она переступила с ноги на ногу, и вода в ботинках хлюпнула. Ника сосредоточилась на этом холоде, надеясь, что вскоре онемеет не только тело, но и мысли.

– Ника? – в его голосе – мольба и осторожность.

– Ты ведь женишься скоро, – прохрипела она и закашлялась.

Он усмехнулся или вздохнул – она не поняла.

– Я бы сюда не приехал, если бы был помолвлен. Не думай обо мне скверно.

Ника зажмурилась, проклиная себя за облегчение, которое испытала. Глупое сердце радостно подскочило в груди, и Ника разозлилась, потому что все еще ничего не понимала. Наверное, это какая-то жестокая игра и Домор отчего-то дурит ее, насмехается. Видимо, ее неспособность держать язык за зубами, а эмоции в узде в очередной раз сыграла с ней злую шутку, а он решил воспользоваться. Потому что если это не так, то…

– Почему? – прошептала она морю. Хотела обернуться и увидеть его лицо, но побоялась столкнуться с насмешкой. – Я скорее поверю, что нравлюсь отцу, чем тебе. Такая, как я, просто не может… не…

Ника стиснула зубы и яростно утерла слезы рукой. Если бы Домор не поцеловал ее, она, быть может, и не поняла бы, что чувствует к нему на самом деле. И это ее чувство, кажется, зрело давно, по крупицам, по кусочкам, но ни к чему бы не привело без взаимности, и лучше бы сейчас ему уйти и больше никогда не заводить этот разговор. Потому что если он продолжит, она боится, что поверит. И что ей делать?

– Я подойду?

Ника яростно замотала головой, и на этот раз Домор точно вздохнул – нетерпеливо, а может, наоборот, разочарованно.

– Тебе всегда нужно найти объяснение, и по-другому никак? Ну хорошо, – он на секунду замолчал. – Но, честное слово, иногда мне хочется отдать тебе свои глаза, чтобы ты хоть раз взглянула на себя в зеркало и увидела то, что вижу я.

Ника сглотнула, переступила с ноги на ногу, но про холод забыла – вся обратилась в слух и даже дыхание затаила.

– Я не знаю, когда это началось. Когда ты стала смотреть на меня, а я… я просто начинал с ума сходить и, наверное, впервые радовался, что меня часто отсылали из замка – по всем поручениям оклуса, потому что в какой-то момент находиться рядом с тобой стало сущей мукой. Я закрывал глаза и видел тебя – всегда, постоянно, везде, даже когда был с другой. Меня это до чертиков пугало, ведь с того дня, как я поступил на службу в Розу, – а это почти десять лет! – я контролировал каждый свой день, каждый шаг, каждое слово, каждую мысль. В моей жизни больше не было сюрпризов. А тут ты… И знаешь, до сегодняшнего дня я надеялся, что это просто страсть. Ну перемкнуло – с кем не бывает? Ты ведь красивая, сексуальная, своенравная, взбалмошная и… кто поймет, что там за желания сидят в моем подсознании. Но… я ошибся. Слушал тебя сегодня в аудитории и понял, что ошибся. Меня со страшной силой тянет к тебе, и дело далеко не в желании уложить тебя в постель.

Не выдержав, Ника обернулась к нему и облизала сухие губы. Если он не замолчит, ее сердце попросту взорвется – так стучит. Она обняла себя за плечи, но дрожь не унялась; ее затрясло еще сильнее. Домор стоял в нескольких метрах от нее, темный силуэт сливался с мглой, но волосы развевались на ветру, как ореол, и Ника едва сдержалась, чтобы не сдернуть его шапку и не смотреть на него настоящего. Мужчину, который больше не прятался и каким-то образом пробрался к ней в сердце. А она и не заметила…

– И в чем же еще? – шепнула она.

– Я служу в Розе десять лет: первые пять – за убийство, вторые – по собственному желанию, скорее от безысходности, непонимания, как мне жить и что делать дальше. – Домор выдержал паузу и, усмехнувшись, продолжил: – И я пойду на третий круг, потому что впервые понимаю, что моя работа имеет смысл.

– Из-за… из-за меня?

Домор сделал шаг навстречу, но подходить ближе не стал. Лицо спокойное, расслабленное, и взгляд – уверенный, медовый, теплый-теплый. Ее сердце екнуло.

– В мире не так много людей, которые заставляют меня чувствовать, что все не зря. Ждать, пробовать, ошибаться, терять, оплакивать, делать через силу, когда уже и сил-то нет. Ты – одна из немногих. Если не единственная.

Ника забежала в спальню, сбросив мокрую одежду, завернулась в халат и спрятала лицо в ладонях. Домору она не ответила – не выдержав его взгляда, просто пошла в сторону поместья, больше не проронив ни слова. Тот заговорил о слишком важном, слишком личном, ничего не предлагая и не прося взамен, и она не имела права необдуманно открывать рот, потому что, если от страха или растерянности сболтнет очередную ерунду, это может все разрушить.

А разрушать ей не хотелось, хотя о чем именно шла речь, она не понимала. Слышала каждое его слово, запомнила точь-в-точь, но вот так сразу принять не могла. Когда-то ей легко дались откровения Алекса и ей нравилось быть особенной для него, потому что они так похожи, и было время, когда им даже слова не требовались, чтобы понять друг друга, утешить, сделать мир вокруг чуточку лучше. Но знать, что такой человек, как Домор, считает ее особенной, это… это было за гранью ее понимания.

Сняв халат, Ника открыла шкаф и потянулась за сухой одеждой, но замерла, зацепившись взглядом за подол желтого платья. Одна из вещей, которую принесла ей Софи: легкое, на запах, с красивым декольте и летящей юбкой до середины икры. Ника не помнила, чтобы брала его с собой, да и зачем ей платье в Алтавре? Наверное, случайно захватила.

Ты красивая. Очень.

Это ее мать была красивой, и даже странно, что их так часто сравнивали. Похожи, как две капли воды, – это же про глаза и цвет волос, а остальное разве не в счет? У Риты были грация, сумасшедшая женственность, ее походка опьяняла похлеще самого крепкого алкоголя – сколько раз Ника видела, как мужчины и женщины едва не сворачивали шеи, таращась ей вслед, в чем бы она ни прошла – хоть в платье, хоть в трениках. И до сегодняшнего дня Ника была уверена, что эта красота ей не досталась.

Неожиданно ей захотелось доказать себе обратное, и Ника надела платье. Подошла к зеркалу, расчесала спутанные смоляные волосы и долго-долго всматривалась в свое лицо, за худобой и болезненным видом пытаясь разглядеть то, что видел Домор.

Глупости.

Бросив щетку, Ника опустилась на пол и прислонилась спиной к кровати. Скользнула пальцами по паркетной доске и, зацепившись кожей за скол, вздрогнула, опустила взгляд и замерла. На высокой ножке кровати, покрытой глянцевым лаком, виднелись надписи, нацарапанные неумелой рукой. Буквы кривые и разных размеров – Нике пришлось лечь на живот, чтобы прочитать неожиданно обнаруженное послание: «А + Н = друзья навеки».

Сердце сжалось от тоски. Значит, в детстве они с Алексом были здесь, а Ника и не знала. И если она внимательно изучит поместье, то, вероятно, найдет еще множество следов из прошлого. Ника выпрямилась и поймала свой взгляд в зеркале – потухший и разочарованный. Если бы она обнаружила надпись хотя бы вчера, то непременно отправилась бы на поиски, потому что во что бы то ни стало хотела сохранить отношения, которые со смертью Мари, кажется, были разрушены без остатка. Да, Ника сама сказала Алексу, что они только мучают друг друга и им лучше быть порознь. Но это сейчас, пока проблемы не решены. И пока они порознь, она сможет подпитываться воспоминаниями, возвращаться в прошлое, тешить себя, думать о том, что когда-то было хорошо и что, может быть, когда-нибудь… Если удастся избавиться от айтанов, разгадать план Долохова и этой третьей земли, предотвратить похищения людей и еще много всяких «если», у них с Алексом все наладится. Изредка размышляя о будущем, она видела лишь сложности, созданные миром, но сегодня впервые разглядела в этом будущем себя и неожиданно поняла, что, помимо творящихся вокруг необъяснимых ужасов, у нее есть собственные чувства и желания, на которые не влияют ни айтаны, ни пророчества, ни что-то там еще.

Ника поднялась и, расправив подол платья, уверенно пересекла спальню, но стоило ей взяться за ручку двери, как она замешкалась. Если выйдет, то уже никаких «может быть» между ними не будет. Ника закрыла глаза и глубоко вздохнула. Привязанность как наркотик – страшная вещь. Она столько лет убеждала себя, что не наркоманка и в любой момент может прекратить, но время шло, а в ее кармане по-прежнему пузырек с таблетками, а в жизни – все те же люди, и только смерть здесь что-то меняет.

Прости меня, Алекс.

Ника вышла в коридор и, остановившись перед дверью Домора, постучала. Сердце забилось быстрее, от страха и предвкушения заныло в груди. В спальне послышались шорохи, затем шаги, и, пока Ника ждала, ей вдруг стало неловко. Платье, и волосы, и эти мысли о чувствах показались сущей ерундой: вдруг она все не так поняла, и лучше побыстрее убраться отсюда, чтобы не запутаться еще сильнее… но в этот момент дверь открылась, и один взгляд на Домора развеял все сомнения.

Он был босой, в свободных брюках и простой футболке, с волосами, небрежно собранными на затылке. Ника растерянно улыбнулась, скользнув взглядом по кончикам ушей и татуировке розы на шее. Домор вскинул брови, его губы дрогнули, но прежде, чем он успел что-то сказать, Ника шагнула к нему и с жаром выпалила:

– Поцелуй меня.

Просить дважды не пришлось. Он обхватил ее крепко и, увлекая в спальню, поцеловал глубоко и пылко. Закрыл дверь ногой, прижал к себе еще сильнее, сминая пальцами платье на талии. Ей не хватало роста, и Ника тянулась к нему на носочках, намертво схватившись за ворот его футболки, упиваясь свободой, объявшей ее мысли и тело. Пьяная и одержимая – не зверем, а собственными желаниями.

Рука Домора скользнула ниже, пальцы сжали ягодицы, подминая платье, задирая его выше. Хотелось всего и сразу: проверить, понять, а каково это – быть наедине с мужчиной и ничего не бояться, – и Ника потянулась к тесемкам на платье, но Домор неожиданно накрыл ее руку своей.

– Черт… Не нужно, – прошептал он, едва справляясь с дыханием. Его бледное лицо раскраснелось, светлые глаза заискрились.

– Тебе… тебе не нравится? – пробормотала Ника, собираясь отступить, но Домор удержал ее. Сбитая с толку, она потупила взгляд.

– Если бы это была последняя ночь на земле, я бы ни на секунду не выпустил тебя.

– Может, и последняя – ты же не знаешь, что будет завтра.

– Если не собралась умирать, то завтра будет завтра – так уж этот мир устроен, – Домор поддел пальцем ее подбородок и мягко улыбнулся. – С тобой мне хочется думать и о завтра, и о послезавтра, и о чем-то большем, чем секс на одну ночь.

– Если переживаешь за мою честь, то ты поздно спохватился, – хмуро шепнула она. Домор с улыбкой покачал головой и сильнее стиснул пальцы на ее талии.

– Допустим, я просто эгоист и боюсь совсем уж потерять голову, если… как ты там говорила? По шкале от одного до десяти, где один – случайный перепихон? Ну вот, таких случайностей с тобой я не могу себе позволить: контракт подписан и мне от тебя уже никуда не деться.

Ее сердце кувыркнулось в груди, и, не сдержавшись, Ника потянулась к нему и коснулась пальцами уха. Закрыв глаза, Домор вздохнул.

– Значит, ты никуда не уйдешь?

Он покачал головой и коснулся губами ее запястья. Ника внимательно смотрела на него, наконец без стеснения изучая каждую черточку лица, отмечая длинные светлые ресницы и россыпь мелких морщин вокруг глаз, и чувствовала, как ее смятение и неуверенность тают в нежности, затопившей сердце. Решившись прийти сюда, Ника не думала о том, что за пределами этой спальни есть какое-то будущее для них, но сейчас, касаясь мужчины, подобных которому никогда в ее жизни не было, она вдруг поняла, что, может, границы ее нормальности куда шире, чем поиск себе подобных, и что любовь, страсть, преданность и счастье могут рождаться не вопреки испытаниям, которые подкидывает судьба, а идти с ней параллельно.

Мир не рухнет, завтра обязательно наступит, и в этом завтра Ника обязательно подумает об этом и, наверное, наберется смелости и скажет, что настроена серьезно, хочет попробовать и обязательно постарается ничего не разрушить. Но это будет завтра, а пока ей не хочется думать ни о каком будущем – да и о прошлом тоже. Ей хочется один-единственный раз жить здесь и сейчас.

Остаток вечера они провели за ужином, говоря ни о чем и обо всем, без стеснения и ужимок привыкая к близости, которой теперь связаны, и Ника не переставала удивляться, как же это возможно – чувствовать себя настолько на своем месте именно рядом с ним. Уходя спать, она была абсолютно счастлива и ждала следующего дня, совершенно не представляя, но всем сердцем предвкушая новые оттенки чувств, что ей откроются. Действительно ли Домор решил сегодня не спешить из своего эгоизма или же на самом деле понял ее настолько хорошо, что, вопреки желанию, захотел во что бы то ни стало показать ей, как бывает по-другому, – Ника не знала наверняка, но правила игры приняла и уважала. Только решимость ее продлилась недолго: промаявшись несколько часов без сна и едва не сойдя с ума от тревожного стука собственного сердца, Ника плюнула на все и вернулась в спальню Домора. Скользнула под одеяло и прижалась к нему. Илан ничего не сказал – только обнял ее в ответ. Когда сердце успокоилось, Ника осторожно развернулась к нему и нежно поцеловала в губы. Не открывая глаз, Домор улыбнулся и зарылся пальцами в ее волосы.

В ту роковую ночь Факсаю донесли, что Стамерфильд готовит нападение на его семью, в которой к тому моменту родилось двое детей. Факсай не хотел бежать: он планировал ударить первым. Увидев в лесу сестру, он решил, что та пришла со Стамерфильдом убить его и его семью. Но все обстояло совсем не так. Харута пришла умереть от руки любимого брата, чтобы Полоса наконец материализовалась, а ее замысел, основанный на любви и предательстве, воплотился в жизнь. И их с Факсаем гибель заставила наконец Саквия со Стамерфильдом сложить оружие.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 23. История белых перчаток

Terra caelum, дворец Саквильского

Вместе с Михаилом они сидели в библиотеке, вокруг стола, специально оборудованного техникой для просмотра снимков. Фотографии, сделанные Никой на телефон в лаборатории, распечатали, и благодаря экрану теперь их можно было рассмотреть в увеличенном формате. Первый кадр – снимок страницы досье, с размытым фокусом и плохо читаемым текстом.

– Что это за существо?

Подавшись вперед, Стефан прищурился. Изображенный на фотографии субъект лишь отдаленно напоминал человека: лицо раздутое, непропорциональное, словно однажды его расплавили, а затем слепили заново руками маленького ребенка; глаза едва виднелись из-за разбухших век, нижняя губа отсутствовала, а вместо нее – ровный срез, прикрытый расплющенной верхней губой.

– Жуть, – выдохнул Михаил. – Это последствия болезни или…

– Или, – угрюмо подхватил Алекс, и они обменялись понимающими взглядами. Когда Мари призналась, что отдала Нике пропуск, она пересказала то, что сообщил ей Доминик. «Лаборатория, и одному богу известно, что там творится».

Каждое последующее фото – новое досье: снимок изуродованного, иногда два: до и после, имя, пол, возраст и совсем трудночитаемый текст, разобрать который не представлялось возможным. Может, описание симптомов? Когда на экране появилась очередная история болезни, Алекс охнул.

– Ладик… Это же… О господи… Отец, это же Ладик Герфорд – один из сыновей старожилов «Стании»!

– Ты уверен?

У человека была сильно повреждена правая часть лица: кожа будто проржавела и потрескалась, глаз заплыл черной пеленой, во втором, пока что здоровом, застыл ужас, а над губой – глубокий шрам. Алекс сам видел, как тот его получил: парнишка задирал одного из воинов, а при попытке убежать от разъяренного солдата напоролся на проволоку ограждения. Сомнений не было: перед ним досье на Ладика Герфорда!

Алекс нажал кнопку на панели управления и перелистнул слайд. И снова. И снова. Мелькали лица – обожженные, измученные, испуганные, но еще не тронутые последствиями экспериментов. И Алекс многих узнал. Жители «Стании», сгинувшие в пожаре. Сымитированные смерти, за которые он корил себя все это время.

– Илан Домор обнаружил на пепелище выброс магии, – выдохнул Алекс. – Сказал, что такие следы оставляют порталы. Пожар был предлогом, понимаете?

Пожар был предлогом. Раньше люди пропадали по одному, затем, после взрыва в Шейфиле, недосчитались нескольких человек, но «Стания» стала первым масштабным проектом по захвату. Их выкрали, стравив с тараначи. А тело командира Али Ши так и не нашли. Алекс мог бы подумать, что его лицо тоже есть в этих досье, на страницах, которые Ника не успела запечатлеть, но внезапно его озарила другая мысль.

– Али Ши так рьяно обращал нас в свою веру, в борьбу с тараначи. По его приказу мы захватили их самку… Он… он… А если он не пропал, а был к этому причастен?

Стефан и Михаил хмуро переглянулись.

– Его семья жила в «Стании» не одно поколение, и мы думали, что Али Ши был местным Хранителем, – ответил его отец. – И раз портал, привязанный к «Стании», и сама земля уничтожены, что подтверждает Центр, то Али Ши погиб.

– Значит, он мог и не быть предателем… – прошептал Алекс, неотрывно глядя на экран, словно ждал, что вот-вот слайд переключится и покажет ему досье на бывшего командира. Ждал оправдывающих фактов: мол, Александр, ты попал под его влияние, ты выполнял приказ, но Ши не преследовал цели убить своих. Просто так вышло. – Как думаете, зачем они уничтожают объекты? Чтобы в итоге перебить всех нас или… или что? Мой дру… Сын Клементины Алиат, когда передал Мари карту, сказал, что они ищут вход в Полосу Туманов. Я бы ему, конечно, на слово не верил, но если это так… Ничего не понимаю.

Михаил рассказал, что после похорон Мари они проверили пропуска в лабораторию, но портал не сработал. Да это и неудивительно: их пустили туда, потому что тот, кто удерживал Нику, так захотел, а для всех остальных путь закрыт. Однако Михаил заверил, что безопасный вход в неизвестную землю они обязательно найдут, и уже близки к этому. Алекс попытался выяснить подробности, но в ответ получил пару размытых фраз вроде «Это способности Давида Дофина», «Если у господина Домора получится…».

Михаил и Стефан пустились в обсуждение предположений о том, какие цели могут преследовать люди незнакомой земли и есть ли среди местных, кроме Долохова, еще шпионы. Алекс слушал о результатах слежек, обо всех, кто попадал под подозрение, и параллельно думал о встрече с Блодвинг. Ему хотелось помочь, узнать что-то по-настоящему важное, но, к сожалению, Ада и ее сомнительные обещания посвятить его в дела третьей земли были единственным, на что Алекс мог рассчитывать.

– Вы общались?

Шепот Михаила неожиданно прозвучал совсем близко, и Алекс вздрогнул. Его отец повторно рассматривал досье на экране, а Кравский, видимо воспользовавшись моментом, наклонился к нему. Алекс покачал головой.

– Я знаю, тебе больно, – Михаил коснулся его руки и сжал. – Мне знакома эта боль. Мне хочется заверить, что время лечит и пустота, которую ты сейчас чувствуешь, пройдет, но, увы, так не бывает.

Алекс уставился на морщинистые пальцы Михаила на своей руке, безуспешно пытаясь сглотнуть ком, застрявший в горле.

– Она тебя любит, дорожит тобой. Я никогда не поверю, что Николина намеренно желала зла тебе или твоей сестре. Но, Александр, – Михаил усилил хватку, и Алекс нехотя поднял на него взгляд, – ты, как никто другой, понимаешь, как легко ошибиться отчаявшемуся человеку.

Алекс стиснул зубы. Уж какой-какой, а отчаявшейся Нику нельзя было назвать, и он прекрасно понял, что в виду имелся отчаявшийся четырнадцатилетний пацан, пытавшийся заслужить любовь и расположение отца и потому подписавший контракт.

– Это подло, – процедил он, дернув локтем. Михаил убрал руку.

– Но это правда. Признай ее и иди дальше, пока можешь идти без расплаты. – Он устало вздохнул и едва слышно добавил: – С какими бы монстрами вы ни боролись поодиночке, время простить друг друга и объединиться.

В кармане пиджака лежал шприц с лекарством, и Алекс подавил искушение коснуться его. Вместе – плохо. Порознь – тоже. Когда ярость от смерти Мари утихла и все его чувства – искренние, настоящие и стыдливые чувства – обнажились, среди несмолкаемого скулежа по утерянной сестре и сквозняка, гулявшего в мыслях – там, где раньше звучал ее голос, – он отыскал нестерпимую тоску по девчонке, которая когда-то держала его за руку, давила на шрам – и его сердце моментально успокаивалось, наполнялось надеждой и верой в наивную, глупую фантазию о том, что этот мир можно приручить.

Примирение с отцом и возможность быть в центре решения проблем отвлекли его от внутренней борьбы, но только отчасти. Хаос в голове множился, и Алекс с прискорбием понимал, что на свете остался лишь один человек, который искренне, а не в угоду желанию утешить и поддержать, мог сказать: «Я тебя понимаю». И Алексу это было нужно.

Возможно, в какой-то другой жизни он бы справился и сам, но здесь и сейчас – нет, не получится. Алекс никогда не оставался один и попросту не знал, что может быть иначе.

Terra ignis, поместье Алтавра

– Продул Берси десятку, думал, между вами, голубками, никогда ничего не будет, – хохотнул Инакен Фернусон. Вытащив сигарету из пачки, он подкинул ее, поймал зубами и достал зажигалку.

Домор промолчал. Спорить с Фернусоном – самое бесполезное на свете занятие, потому что, если тот что-то вбил себе в голову, его и сам черт не переубедит. Инакен нагрянул в поместье внезапно следующим утром, когда они с Никой прогуливались по берегу, дурачась, как маленькие дети, и она смеялась так, будто только что узнала, что такое смех, а он, влюбленный идиот, обнимал ее и целовал при любом удобном случае, думая о том, что даже если за границей Алтавра их отношения не сложатся, то у него в запасе есть еще несколько дней наедине с ней. Но Фернусон разрушил его планы.

Давид Дофин последние полгода работал над уникальной картой, дающей землям точную информацию обо всех спорных вспышках магической активности, которую Центр отслеживания не мог идентифицировать. И Домор ему в этом помогал. За годы службы он научился не просто понимать, где открывались порталы, горел ведьмовской огонь и происходили любые другие выбросы магии, а отличать эти явления на ощупь. И благодаря его знаниям Давид мог нанести на карту точные данные. Оклус Стамерфильд верил, что когда они увидят полную картину проникновения на их земли, то смогут понять, как залатать бреши и перекрыть третьей земле любые входы-выходы. Проект был секретным – никто из воинов больше не знал об этом. И Домор понимал, что и сам не все знает, потому что для оклуса Стамерфильда эта карта несла еще какую-то ценность. Но спрашивать он, конечно, не смел и просто выполнял свою работу.

Фернусон приехал сменить его в Алтавре, чтобы Домор отправился с Дофином в terra caelum на проверку еще одного района. Услышав, что ему придется уехать, Ника резко выпустила его руку и, смерив Фернусона уничижительным взглядом, убежала в дом.

– Малыш такую девочку заполучил, ай-ай-ай, – Инакен похлопал Илана по плечу и, смачно затянувшись, выдохнул: – Шок, у меня шок. Ты совсем уже вырос, раз…

– Может, заткнешься уже?

– И как она в постели, а? Оседлала тебя или позволила нагнуть…

– Фернусон, честное слово, я тебе морду набью, если продолжишь, – процедил Домор. Инакен хихикнул и застегнул рот на воображаемый замок. – Пойду за вещами.

– Погоди, – Фернусон в две затяжки докурил и затушил сигарету. Дурашливость исчезла с его лица, уступив место максимальной серьезности. – Ты к Дофину присмотрись, хорошо? Что-то с ним происходит, задницей чую.

– Что-то с Софи?

– Да не знаю, он же, как и ты, на любой вопрос как в рот воды. Просто присмотрись, чтоб он глупостей не натворил.

Тихий стук в дверь – первый, второй, третий, но Ника не реагировала – съежилась в кресле, уткнувшись в первую попавшуюся книгу, да и ту вверх ногами держала.

– Эй… – Домор зашел в спальню и, подойдя к креслу, опустился на колено. Ника задрала книгу выше, чтобы он не видел ее перекошенное от злости лицо. Знала же, что эта передышка в Алтавре не навсегда, и злиться сейчас было глупо, но она ничего не могла с собой поделать. Не ожидала, что все так быстро закончится и этот гребаный реальный мир с тонной проблем и недомолвок напомнит о себе уже следующим утром.

Домор взялся за книгу и попытался вытащить из ее рук, но Ника намертво вцепилась в переплет.

– Ну хорошо, – вздохнул он. – Слушай, я вернусь через пару дней, если захочешь.

– Угу, – промычала Ника.

Домор накрыл ладонью ее колено и крепко сжал.

– Посмотри на меня. Ну же…

Ника нехотя опустила книгу и встретилась с его потухшим взглядом. Домор улыбнулся ей и коснулся рукой щеки.

– Ты и я – мне бы очень этого хотелось. Ты делаешь меня счастливым – таким счастливым дураком, каким я уже много лет не был, – Илан нежно погладил ее, и Ника чуть повернула голову, прижимаясь щекой к его руке. – Знаю, что это будет непросто, но я готов ко всему, к любым испытаниям, пророчествам и чему бы там еще ни было. Кроме одного. Делить тебя с ним я не смогу.

Сердце пустилось вскачь, и она затаила дыхание, смотря на Домора широко распахнутыми глазами. Так вот в чем дело… Илан сжал ее руку и поднес к губам, нежно поцеловал.

– Что бы ты ни решила – я все равно буду рядом, и твое решение никак не отразится на моем поведении. Я продолжаю служить оклусу и продолжу служить тебе. Как воин. Но как твой мужчина… – Домор запнулся, и Ника судорожно вздохнула. Ей стало жарко, в груди – тесно. – Сколько угодно времени, но дай мне знать, когда разберешься. Хорошо?

Потупив взгляд, Ника хмуро кивнула. Ей ничего не стоило дать ответ сейчас. Не уходи, давай попробуем. Но она сдержалась. Понимала, что ее нетерпение в первую очередь вызвано страхом лишиться его, даже несмотря на заверения Домора, что ничего между ними не изменится. Но она не могла так с ним поступить – слишком дорожила, чтобы обнадежить его. Потому что… а вдруг он прав, и она всего лишь поддалась эмоциям?

Домор запечатлел на ее пальцах долгий поцелуй и поднялся, намереваясь уйти, но Ника успела схватить его за край толстовки, потянула на себя, обвила шею руками и прильнула к губам. Рассмеявшись, Домор поднял ее, и Ника повисла на нем, обхватив ногами. Они кружились по комнате, самозабвенно целуясь, насколько хватило дыхания.

– Обещай не давать ложных надежд, если поймешь, что не хочешь быть со мной, – прошептал он. – Делай что хочешь, но не играй с моими чувствами.

Ника понимала, что с отъездом Домора и ей самой нужно возвращаться в реальный мир: как минимум обсудить с Николасом все, что она нашла в лаборатории третьей земли, еще раз поговорить с Севиль и попытаться найти ключ к записям Гидеона Рафуса. Продвинуться в решении проблемы айтанов, разобраться с собой и найти ответы на миллион вопросов. Но вечер подкинул новые сюрпризы.

Ника собрала вещи и спустилась на первый этаж, чтобы найти Фернусона и договориться с ним о времени отъезда, но, проходя мимо обеденного зала, зацепилась взглядом за фигуру, сидевшую во главе массивного деревянного стола, да так и застыла.

– Ваше Высочество, – Владислав Долохов повернул к ней лицо и хищно улыбнулся, стуча по столу краешком какого-то свитка, – а я уже хотел набраться наглости и подняться к вам.

Вспыхнувшая ярость заглушила все мысли и чувства. Зарычав, Ника выхватила из ботинка подаренный Домором нож и бросилась на Долохова, но тот, ловкий как змея, оказался на ногах быстрее, чем она успела приблизиться к столу.

– Нет-нет-нет, – улыбнулся Долохов, развернув перед ней свиток и угрожающе потянув концы в разные стороны.

– Я тебе сердце вырву и заставлю сожрать! – прошипела Ника, держа нож перед собой.

– Ваши познания в анатомии крайне сомнительны. Как и в целом способности к обучению, – хмыкнул он.

И разорвал свиток.

Ника перестала дышать. Нет… Нет-нет-нет. Сердце стучало, как бешеное, на глазах предательски выступили слезы. Долохов как ни в чем не бывало помахал фрагментами, затем сложил вместе и повернул к ней, демонстрируя написанное чернилами имя с кровавой кляксой поперек букв: Томас Бейтс. Испытанное облегчение сорвалось с губ протяжным стоном, и Ника даже подалась вперед и уперлась руками в стол – и только потом осознала, какую ошибку совершила. Показала ему, как сильно это ее испугало.

– Так и знал, – равнодушно бросил Долохов, убирая части свитка в карман. Скрипя зубами, Ника сверлила его яростным взглядом и так крепко сжимала нож, что заболела рука. Владислав сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил другой свиток – на первый взгляд ничем не отличавшийся от разорванного. С его лица в одночасье исчезла притворная дружелюбность. – В следующий раз я разорву этот контракт, будь уверена, – вкрадчиво сказал он, позволяя ей прочесть имя: Александр Саквильский.

– Что тебе нужно?

– Книгу открой и покажи мне пророчество. – Не просьба, а приказ.

Убрав нож обратно в ботинок, Ника вышла в коридор, к сумке, которую оставила под дверью, и, доставая книгу, украдкой осматривалась в поисках Фернусона.

Не бойся. Он тебе ничего не сделает. Преподал еще один урок? Сделай вид, что испугалась, и покажи эту чертову книгу.

Но я же реально испугалась.

Проклиная себя за трусость и слабость, Ника рывком выхватила книгу со дна сумки, быстрым шагом вернулась в обеденный зал и бросила ее перед Долоховым.

– Я сказал: открой.

Она подчинилась. Медленно, одну за одной, пролистала все страницы, ни разу не отведя от него взгляд, и, когда дошла до последней, к своему удивлению, увидела, как на лбу Долохова выступил пот.

– Понятно. Значит, не покажешь.

– Я же говорила, что не знаю текст пророчества! – Ника едва сдержалась, чтобы не ударить книгой по его лицу. Она села за стол, через три стула от Долохова.

– Или не хочешь, чтобы я его увидел.

– Этого ты уже никак не проверишь.

– Проверю, – Долохов кисло улыбнулся. – Последнее, что я хотел сделать, но раз нет другого выхода…

Руки дрожали, и Ника скрестила их на груди. Если он блефует в попытке снова ее запугать – что ж, у него получилось. Она невольно стрельнула взглядом на дверь, мысленно ругая Фернусона всеми словами, которые только могла вспомнить.

– Расслабься. Сейчас я ничего не собираюсь делать: нужно время, чтобы подготовиться. – Долохов потянулся к подносу в центре стола и взял стакан и графин с водой. – Мне на беду, вы слишком молоды. Ваши поступки не разумны, а импульсивны, и, поверьте, если бы у меня был другой кандидат для достижения целей, я бы непременно обошел вас стороной. – Долохов вздохнул и, наполнив стакан, сделал глоток. Взглянул на нее – устало, даже измученно.

В обеденном зале тихо трещал камин и горела лишь одна лампа над столом, и в ее неярком свете Долохов без привычного жеманства и хитрости в глазах выглядел старым, измотанным и крайне разочарованным. И этот его вид пугал Нику еще больше, чем маска удава.

– Я так привык работать с контрактами, – продолжил Долохов, задумчиво глядя в стакан. – Давно понял, что, если давить на жизнь, получишь желаемое куда быстрее, чем через всякие там разговоры и объяснения. Но вы, насколько я понял, устроены иначе – даже удивительно. Ваши родители сделали все, чтобы напрочь отбить у вас желание кого-то любить, но чудесным образом породили самое голодное существо на этом свете. И вы так боитесь за тех, кого любите, так боитесь! И все же ведете себя нелогично. Скольких еще мне нужно убить, чтобы вы наконец начали беспрекословно слушаться, а не ждать очередных объяснений?

Ника выдержала его тяжелый взгляд, но промолчала. Помогать ему в поисках ключей к ее мотивам и поступкам она точно не будет. Долохов ухмыльнулся и откинулся на спинку стула.

– Надеюсь, вы не вините меня в смерти дражайшей Марии? – Ника сжала кулаки, и это не укрылось от его внимания. Его ухмылка стала шире, оттягивая к уху безобразный шрам на щеке. – Напрасная жертва, я уже говорил вам. Кровь Саквия и Харуты – если бог есть, он смеется. Самый бесполезный ребенок династии, отравленный слабостями Стефана Саквильского. Не будь я таким безучастным, я бы был в восторге.

Долохов усмехнулся и сделал еще глоток.

– Это ты ее убил!

– О нет! Это вы. Вы и ваша убежденность в безнаказанности. А я даже не прикоснулся к ней: та веревка предназначалась вам – не убить, конечно, но хорошенько напугать и посмотреть, боитесь ли вы смерти на самом деле. Прекрасная магия. Да, Николина, на моей земле тоже есть ведьмы, и они, в отличие от ваших, с гордостью пользуются своим даром.

– Ну и кто ты? Ах, простите… Кто вы? Давайте, выкладывайте уже. Сами же сказали, что мне все время нужны объяснения. Объясняйте. – Ника смело перегнулась через стол и схватила графин с водой. – Может, проникнусь.

– Проникнетесь? Хм. Это вряд ли. Но я расскажу. Конечно, расскажу. Что же в этом такого…

Ника залпом выпила стакан воды и налила еще. Какой смысл пытаться скрыть свои нервы – он же и так все понимает. Какое-то время Долохов с легкой усмешкой следил за ней, а потом наконец заговорил:

– Система контрактов на моей земле древняя, и даже я, крайне въедливый человек, понятия не имею, когда мы открыли эту магию. Заговоренные чернила и добровольно отданная капля крови вместо подписи – вот и все. Поначалу мне казалось, что это невозможно – заставить кого-то по собственной воле отдать другому человеку власть над своей жизнью. Но, как ты сама понимаешь, если приложить усилия и запастись терпением, найти подход можно к разуму абсолютного любого человека.

Ника стиснула зубы. Как же ее раздражала эта правда! До сегодняшнего дня она все думала, что за вседозволенностью и манипуляциями Долохова стоит что-то большее, чем угрозы жизням, и до сих пор не могла поверить, что все оказалось так просто. И самое ужасное, что это «просто» сработало и с ней.

Тем временем Владислав продолжал:

– Я, если уж выражаться прямо, гражданин своей земли – земли, в которой закон превыше всего. В меня вбили одну идеологию: следовать принципам родины, что бы ни случилось. И понял я это давно, мне еще и восемнадцати не исполнилось. Мой отец занимал высокий пост в Совете земли и всегда говорил: «Простить можно все, но не предательство. Если я когда-нибудь предам нашу семью – убей меня!» В тот год я узнал, что отец изменяет матери, и рассказал ей об этом. Она, конечно, разозлилась, но простила его сразу же. Тогда я решил поговорить с отцом. Он клялся, что не повторит этой ошибки, что был слеп… Но через неделю я застал его с новой женщиной. Мне пришлось убить их обоих: отца, предавшего семью, и мать, стерпевшую предательство.

Ника едва не подавилась водой, которую цедила все это время. Долохов цокнул языком и принялся рассматривать свои пальцы в белых перчатках.

– Были суд и справедливое выслушивание моих мотивов, и вместо тюрьмы меня призвали к Контракту. Я был зол на семью, зол на всех, кто хоть чем-то напоминал отца, и поэтому ни секунды не сомневался в правильности своего решения… – Долохов посмотрел на сосредоточенное лицо Ники и усмехнулся. – Наверное, ты спросишь, что такое этот Контракт? Сказать по правде, я ввел тебя в заблуждение, ложно убедив, что вот этот пергамент, – он постучал себя по груди в том месте, где лежал свиток с именем Александра, – и есть контракт. Все не совсем так. Контракт, на который я начинал работать, – это, по сути, один из органов управления нашей землей, и его цель – избавляться от плохих людей. Предатели, беглецы, убийцы, неузаконенные маги, иногда даже те, кто просто был неугоден правительству моей земли, хотя о последнем я, конечно, узнал гораздо позже. Списки составлялись где-то за пределами зоны моей досягаемости, а я и мне подобные, как служители Контракта, выбирали имена. Эти имена заносились в персональный список, и уже его я скреплял своей кровью – как обязательство, что ликвидирую всех, за кого подписался. Да, Николина, – улыбнулся Долохов в ответ на ее удивленный взгляд, – я тоже уязвим, потому что от подписанного контракта избавиться можно лишь одним путем – умерев. А взять новый контракт, если предыдущий не завершен, невозможно. У меня нет сроков исполнения, и мой стимул – деньги. За каждого человека устанавливается цена, и чем больше времени я трачу на исполнение, тем меньше получаю. Здесь все просто.

– Значит, список, который был у Ма… в смысле у Саквильского, это твой список?

– Именно. Как ты поняла, я люблю поиграть. Особенно когда дело касается семей предателей.

Ника прищурилась, из последних сил сдерживая злость, и Долохов нетерпеливо закатил глаза.

– О, прошу, давай не будем тратить на это время! Лучше слушай дальше. Мне было несложно сокращать список. Я колесил по земле, убивая людей, и был лучшим в своем деле. С каждой отнятой жизнью я чувствовал, что очищаю свою семью от позора. Это продолжалось до тех пор, пока мне не пришлось уехать на окраину, в городок, о существовании которого я и не подозревал до тех дней. И именно там случилось самое страшное из того, что когда-либо могло произойти со мной.

Долохов скрестил пальцы в замок и закрыл глаза. Ника сверлила его взглядом, гадая, актерствует ли он или действительно переживает свой рассказ.

Дура ты, что ли? У такой мрази не может быть чувств.

– Место было очень странным: вроде все как на ладони, но нет-нет – да и обнаружишь новый поворот. Вроде чистое, но в каком-то углу да затаится куча мусора. И люди там были очень странные: смотришь на человека – улыбается, смотришь еще раз – а он уже расстроен. И вроде глаза его видишь, а взгляд поймать не можешь. Я туда приехал с самым коротким контрактом за десять лет службы, взял всего одного человека, думая, что быстро справлюсь и уйду в отпуск. Мирта – так ее звали. Она была в базе смертников около четырех лет за то, что тайно общалась с одним магом и брала у него уроки зельеварения. У нас это считалось противозаконным. Хоть в ее роду и были ведьмы, сама Мирта магией не обладала и приравнивалась к простому смертному, а чтобы простой смертный мог обучаться магии, он должен был получить специальное разрешение от правительства и в случае положительного ответа каждый месяц проходить комиссию на предмет оценки уровня своей магической активности. А Мирта ничего этого не сделала. Скрывалась долгое время, переезжая с места на место, но, судя по тому, как легко мне удалось ее найти, до меня ее просто никто не искал: дело плевое, денег мало – ну кому она нужна.

Я приехал снежным вечером перед праздниками и остановился на постоялом дворе с маленьким кафе на первом этаже. Туда я и отправился. Знаешь, давно я не чувствовал такого умиротворения. Представь: маленькие столики, стулья с высокими спинками, бархатные пледы, приглушенный свет, рождественские наборы на камине и музыка – такая тихая, спокойная, мелодичная… Бам-пам-пам… – он сделал несколько движений пальцами в воздухе, будто играл на пианино, и Ника невольно поморщилась: вид Долохова в роли одухотворенного рассказчика заставлял ее сердце тревожно биться. – Я сидел у окна, пил что-то горячее, уже и не вспомню что, и впервые за последнее время задумался о своей жизни. Ты, наверное, удивишься, но я не жалел ни о чем… Я не считал себя богом, но очень сильно ощущал свою власть. Вообще, я очень скрытный человек и никогда не страдал от тщеславия, но иногда, после очередной чистки, мне хотелось выйти на улицу и крикнуть в граммофон: «Я делаю этот мир лучше!»

Долохов снова вздохнул.

– А потом я увидел ее. В тот же вечер. Она сидела через пару столиков от меня. Очень хрупкая, очень милая. Волосы короткие и такие красивые, немного волнистые, блестящие, собранные в такой причудливый хвостик, – он покрутил рукой над головой, изображая пучок, – большие карие глаза и родинка над губой, как у тебя. – Он улыбнулся ошарашенной Нике. – Я удивился, как молодо она выглядела. На тот момент ей было двадцать пять, но я бы с трудом дал восемнадцать. Я наблюдал за ней в течение нескольких часов. Мирта читала книгу, и я с восхищением ловил ее эмоции: как она хмурилась и улыбалась, прикрывала рот рукой, когда хотела смеяться. И все это выглядело так искренне, так… Впервые у меня зародились сомнения. Я был согласен с фактом преступления, но в тот момент чувства переполняли меня.

Мирта покинула кафе около полуночи, и я отправился следом. Она закуталась в огромный серый шарф, чтобы уберечься от снега, и могла видеть только дорогу перед собой. Поднялся ветер, и его вой заглушал звук моих шагов. Мы прошли пару кварталов, как вдруг Мирта остановилась и обернулась. Она смотрела на меня своими честными глазами и совсем не была удивлена. А я остолбенел. Ей-богу, Николина, я не был готов смотреть ей в глаза!

«Почему ты следишь за мной?» У нее был такой тоненький голос. Снег бил в лицо, и она все время щурилась. Я соврал, что ищу знакомства. Хотя… нет, не соврал. На тот момент я действительно хотел познакомиться, пусть и знал, кто она.

Мирта улыбнулась, и тогда я подошел ближе. Она назвала свое имя, и я представился. И голос мой впервые дрожал. Только сейчас я понимаю, что это была любовь с первого взгляда. Я не думал, что такое вообще бывает. Убить ее не представляло никакого труда, и я мог бы в тот же вечер вернуться домой, но куда там!

Долохов с нежностью погладил левую руку правой и снова улыбнулся.

– Много подробностей, а? Я ничего не забыл, и никогда не забуду… – Улыбка сошла с его лица, и в голосе послышалась хрипотца. – С момента знакомства минули две недели. Я продолжал жить в гостинице, но мы виделись каждый день. Мирта показала мне это странное место, и я даже полюбил его. Но больше всего я любил ее. Она преподавала литературу в местной школе и жила там. От моей гостиницы путь был неблизкий, поэтому, когда закончились новогодние праздники, я перебрался к ней, и вскоре мы сняли дом.

И только тогда я вспомнил, зачем приехал… Но решил забыть про Контракт, найти тихую работенку, лишь бы быть с ней. Впервые чувства взяли надо мной верх, и я ничего не мог поделать… даже не сопротивлялся, – Долохов посмотрел на Нику. – Если не можешь отделить любовь от всего остального, не люби. Любовь стирает границы между плохим и хорошим, толкает человека на самое страшное предательство – позволяет предать себя. Но наступает время, когда нужно проснуться. И вот в этот самый момент ты понимаешь, что стал другим.

Мирта проводила в школе три дня в неделю, остальное время мы были вместе. Я никогда не был так счастлив! Она показала мне столько чувств, научила меня быть простым человеком. Я безумно любил ее… Как говорят, до дрожи в коленях. Мы понимали друг друга с полуслова. Понимаешь, о чем я? Она обожала мороженое с мятой, и каждое утро воскресенья я вставал на несколько часов раньше и ездил в соседний город за ним, потому что в ее захолустье практически ничего не было. Видела бы ты ее улыбку тогда… Ради этого стоило жить!

Ника не заметила, как сползла по стулу. Псих. Маньяк. Сумасшедший. Она ни на секунду не поверила в его благоговейные чувства. И оставалось лишь понять, какую цель преследует его высокохудожественный рассказ.

– Да, Николина, вот такой я, оказывается, сентиментальный, – сказал Долохов словно в ответ на ее мысли, однако Ника уловила в его голосе насмешку. – Любовь – штука коварная. Но я не жалею ни о чем. Через три месяца я сделал ей предложение, хоть и понимал, как сильно рискую, ведь, если меня раскроют, я тоже попаду в чей-то список. Но мне было плевать. Я готов был пойти на риск, готов был прятаться, лишь бы не отпускать своего счастья. У Мирты не было родителей, только тетя. И близких друзей тоже набралось около десятка. Мы решили обвенчаться в часовне недалеко от нашего дома.

За пару дней до свадьбы Мирта сообщила, что ее близкая подруга не сможет присутствовать на торжестве. Она уличила мужа в измене и, когда сказала ему об этом, была избита. Вот он – момент, когда я проснулся. Вспомнил, почему стал контрактником. Понял наконец, что ее любовь меняет меня, но не может заставить забыть прошлое. Моя идеология еще жива, и я не могу ее изменить. И тем не менее следующие пару дней я сходил с ума. Представлял, что Мирты не будет в моей жизни, и не мог сдержать слез. В день свадьбы я зашел в комнату в часовне. Моя невеста была прекрасна. Стояла перед зеркалом в платье – воздушном и тонком, как и она сама, – и с нежными цветами в волосах. Мне никогда не было так тяжело. Я обнял ее, крепко прижал к себе и говорил, как сильно люблю. Моя рука лежала на ее груди, и я чувствовал, как громко бьется ее сердце.

«Ты спас меня от обыденности, – шептала она. – Мой любимый мужчина». И протянула мне коробочку.

Долохов показал Нике кисти в белых перчатках.

– Я надел их сразу же, а затем снова обнял, и моя рука прильнула к ее сердцу. «Закрой глаза, – шепнул я, – ничего не бойся». Она подчинилась. Она же верила мне. И тогда я достал пистолет и пустил пулю сквозь свою руку – прямо в ее сердце.

Сняв перчатку с левой руки, Долохов покрутил ладонью, демонстрируя Нике шрам.

– Я хотел, чтобы рука болела больше сердца, но никакая рана не могла заглушить вопли моей души. Мирта умерла сразу, без единого звука, а я уехал из этого городка навсегда. Вернулся к Контрактам и прожил еще десять лет, но так и не смог забыть. Через несколько месяцев после происшествия я свел шрам с тыльной стороны, но вторая его часть будет вечным напоминанием… Смотри, здесь по-прежнему ее кровь, – Долохов вывернул перчатку: действительно, на шве виднелись светло-бурые пятна.

В глубине комнаты тихо потрескивал камин, за окном разбушевался ветер. Долохов надел перчатку и, откинувшись на стуле, с любопытством смотрел на Нику.

– Ну и что с того? Ты псих и садист, это и так понятно. Или в чем смысл? Что такие, как ты, тоже умеют любить? На фига мне эта информация?

Долохов рассмеялся, и она поморщилась.

– Понимаю, ты надеялась узнать подробности о моей земле или выведать, как твоему милому избавиться от обязательств, налагаемых контрактом, но это было очень наивно, даже для тебя. Смысл истории в том, что если я ставлю перед собой цель, то я ее достигну – и неважно, через что мне придется пройти и кого устранить. И чем раньше ты это поймешь, тем проще нам будет в будущем.

– История о собаке с отрубленным хвостом была куда красноречивее, – буркнула она.

Долохов вдруг поднялся, и ее обманчивая уверенность вмиг растворилась в страхе. Замерев, Ника искоса наблюдала, как он обходит стол и останавливается за ее спиной. Дернулась, но не успела уйти: Долохов сжал ее плечи и, наклонившись, зашептал на ухо:

– Ты ведь тоже хочешь, чтобы все это закончилось? Хочешь ясности. Я уже тебе помог, расчистил дорогу…

– Что…

Расчистил дорогу? О чем он? Но Долохов лишь сильнее сжал ее плечи:

– Рано или поздно эта игра закончится. Я получу все, что хочу. Пророчество, тебя, душу Саквильского – все. Вопрос времени. А я умею ждать.

– Пошел вон, – процедила Ника, стиснув пальцы в кулаки. И тряслась от страха и злости: еще чуть-чуть – и расплачется. Слабачка!

– Мы скоро увидимся, – прошептал он на ухо, и его мятное дыхание разрушило реальность зала, подменяя стены поместья затхлыми очертаниями камеры в лаборатории, площадкой и виселицей, криками воронов и тяжестью того предсмертного неба. – И будь уверена: та встреча растянется надолго.

Резко отпустив ее, он ушел, и бесконечные минуты Ника тряслась на стуле, молча таращась на книгу Гидеона Рафуса, брошенную на столе. В висках стучало, и от бессилия по щекам заструились слезы. А потом онемение прошло. Она с криком вскочила со стула, схватила книгу и со всей дури запустила ее через весь зал прямиком в камин. В ту же секунду поняла, какую глупость сделала, и неосознанно вытянула руку, срываясь с места, но предпринять ничего не успела: стоило ветхой обложке коснуться пламени, как книга, словно отброшенная невидимой силой, вопреки всем человеческим законам устремилась обратно и, больно ударив Нику в живот, упала на пол у ее ног.

Какого хрена…

Ника схватила книгу и судорожно пролистала страницы. Пусто – как и вчера, и год назад. Но… Она взглянула на камин, затем снова на книгу. На ум невольно пришли слова Домора: «Магия в тебе. Ты просто еще не нашла ее». Нет, херня. Это просто чертова книга наверняка защищена каким-то антивандальным заклятием.

Ладно. Хорошо. Соберись.

Нужно убираться из поместья. Книгу отдать Миккае на хранение, а самой вернуться в замок и рассказать Николасу о визите Долохова. Ей было плевать на его историю, но часть про работу Контракта занимала мысли. Долохов связан контрактом, и последнее имя в списке – Джей Фо. Он не знает, кто это, а это значит, у Ники есть преимущество.

Подумав об этом, Ника даже рассмеялась.

Что он там говорил в камере, когда мучил ее? Как его бесит, что существование земель повязано с жизнью одной-единственной девчонки? И никто, включая Долохова, не знает, что с ней делать. Он будет изводить ее, убивать всех, до кого дотянется, размахивать контрактом Алекса, даже не догадываясь о том, что Джей Фо, которая непонятным образом попала в список смертников, живет в ее теле и, чтобы закрыть собственный контракт, ему придется убить Нику. Девчонку, которую нельзя трогать, пока не будет ясен полный текст пророчества.

– Фернусон? – крикнула она, озираясь по сторонам. – Фернусон, твою мать!

Молчание.

Ника запихнула книгу в сумку, накинула куртку и выбежала в беззвездную ночь в поисках воина. Обошла поместье, но Инакена Фернусона нигде не было.

– Да чтоб тебе провалиться, клоун ты ебучий! – шипела она, пиная ногами камни. – И как мне теперь попасть домой?

В этот момент вдалеке послышался шум мотора, и вскоре берег осветили фары. Сердце кувыркнулось в груди. Неужели он вернулся? Оставив сумку на веранде, Ника медленно направилась в сторону припарковавшейся машины. Какой-то джип, похожий на тот, который водил Агвид Берси, но меньше, да и цвета другого, белого. Водитель заглушил мотор, выключил фары и наконец вышел.

– Не поместье, а проходной двор, – буркнула она, разглядев нежданного гостя.

Алекс застыл у машины, растерянно разглядывая ее. Скрестив руки на груди, Ника хмуро смотрела в ответ, не желая потакать волнению, охватившему ее внутри. Злость, разочарование, вина, ярость, усталость и абсолютное нежелание говорить с ним сейчас – все смешалось, но больше всего ее раздражало счастье, трепыхавшееся где-то глубоко в груди и в глупой, неугомонной и презирающей любые аргументы части мозга.

Ника молча вернулась к веранде, еще раз осмотрелась в поисках Фернусона и, подхватив сумку, бодрым шагом прошла к Алексу.

– Я… – начал было он, но Ника сунула ему в руки свои вещи и, оттолкнув, открыла дверь машины.

– Мы едем в Морабат, – процедила она, пристегивая ремень безопасности. Чувствовала на себе его пытливый взгляд, но сама не смотрела. – До Шейфиля часа четыре. Справишься или кетчуп захватить, чтоб вкуснее было жрать меня?

Что-то буркнув себе под нос, Алекс с размаху закрыл пассажирскую дверь, обошел машину, закинул внутрь ее вещи и забрался на водительское сиденье. Ника закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Когда они выехали с защищенной заклятиями территории, Ника уставилась в боковое зеркало, проклиная удалявшееся поместье за все, что там случилось в минувшие несколько дней.

Эта давняя, со множеством пробелов и переосмыслений история – их, не моя. И вопрос, который мучил меня годами, я задал лишь в последнюю встречу. Хотел спросить, кто я, но, ведомый необъяснимым порывом, выпалил:

– Почему ты не предупредила Факсая? Не сказала, что скроешь его стеной огня и никто – ни Саквий, ни Стамерфильд – не узнает, что он и его семья живы? Тогда брат не убил бы тебя. Он тебя любил…

– Потому что он должен был меня убить, уверенный, что я заслужила, – чтобы моя смерть создала нам пристанище. И вернула к жизни мальчика, с которого все началось.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 24. Мир ложных надежд

Алекс принял негласные правила поездки, и первые часы они провели в молчании под тихую музыку, сочившуюся из колонок. Привалившись головой к окну, Ника пыталась уснуть, но без толку: стресс от встречи с Долоховым сделал свое дело, да и Джей Фо давала о себе знать – тихо билась в груди, видимо готовая в любой момент обороняться, хотя повода бояться вроде не было. Алекс сосредоточился на дороге, его дыхание было тихим и размеренным, и в какой-то момент Ника даже удивилась: а как это он так снова научился контролировать себя? Хотела даже спросить, но прикусила язык: сейчас на спокойный разговор она была не способна, а провоцировать ссору и участвовать в ней не было сил.

Так они и ехали, деловито не замечая друг друга. Алтавр остался далеко позади, а вокруг – ночь другого района, вероятно долины Куската, эльфийского поселения. Ника тоскливо вздохнула, но не успела дать мыслям ход: из колонок зазвучала песня из прошлого и она, не выдержав, резко взглянула на Алекса, безуспешно пытаясь замаскировать вспыхнувшую злость.

– Одно радует: в этих машинах есть USB, а у меня с собой всегда старый плейлист, – не отрывая взгляд от дороги, спокойно сказал он.

Ника стиснула зубы, даже жалея, что Алекс сейчас такой сдержанный – как обычный человек – и у нее нет повода бояться его, отбиваться или еще что. Потому что лучше уж бороться с ним, чем погружаться в эту чертову ностальгию. Потому что, несмотря ни на что, ей до сих пор не все равно…

– Что тебе надо, Маркел?

Ника мельком взглянула на дорогу: пустынная, темная, хоть глаз выколи. И на долю секунды ей показалось, что они перенеслись в мир, в котором встретились.

– Везу тебя в Морабат, ты же сама сказала.

– Ну хватит ерничать! Зачем ты приехал?

Алекс поджал губы и прищурился, но на нее так и не взглянул. В горле застрял ком. Она должна задать простой вопрос. Два слова: «Как ты?» – и все. Но стоило Нике открыть рот, как слова улетучивались. Несмотря на извращенные отношения их родителей, Мари всегда была сестрой Алекса – сестрой, которую он потерял. Ника понимала, что почти вся ее боль – это вина, и сколько пройдет времени, чтобы в этой вине отыскать любовь и тоску по человеку, она не знала. Может, ничего такого там и вовсе нет. Но боль Алекса – это другое. И лучше ей продолжать злиться – потому что, если он начнет обвинять ее, Ника не выдержит.

– Хотел поговорить и попросить тебя провести меня к ведьмам, чтобы…

– Это я предложила ехать в Морабат.

– Ты просто меня опередила, – нехотя ответил Алекс, стрельнув в нее взглядом.

Что же такого случилось, раз ты изменил свое мнение насчет ведьм? Помнится, на Карнавале красок ты придумал с десяток отмазок, чтобы не обращаться к ним за помощью.

Ника перевела взгляд на его пальцы, расслабленно лежавшие на руле, и вспомнила ладони, усеянные сотнями порезов.

– Ты кого-то убил?

Он стиснул руль, костяшки побелели.

– Кого, Алекс?

– Перестань… – он качнул головой.

– Кого ты убил?

Алекс резко нажал на тормоз – и машина с визгом остановилась, Ника едва успела вцепиться в сиденье. Он вылетел на улицу, громко хлопнув дверью. Спешно отстегнув ремень безопасности, Ника вышла следом. Алекс стоял, опершись на капот, и, сжав зубы, разминал костяшки пальцев.

– Ладно, это не м…

– Проститутку. А до нее вроде еще одну – не помню. Люди отца за мной подчищают, и я не спрашиваю, что они там находят после меня, – Ника открыла было рот, но Алекс резко повернулся к ней и, яростно сверкнув глазами, быстро продолжил: – И это было охренеть как круто, слышишь? Мне очень хорошо, когда я убиваю, поняла? Не этой дряни, которая внутри, а именно мне! Поэтому иди ты на хер со своими вопросами и нравоучениями!

– Сам иди, придурок! Нашел очередное оправдание, чтобы ни хрена не делать? – взбесилась Ника. – Ты что, маньяк какой-то? Слушай, я знаю, тебе дерьмово, но… – она в отчаянии заломила руки. – Блядь, Маркел, что ты несешь?

Его глаза потемнели от гнева, но в них не было ни красноты, ни угрозы – просто глаза взбешенного человека. На скулах играли желваки.

– Просто давай доедем до Морабата. Я хочу убедиться, что…

– Что это все – проклятый айтан. Ты понял?

Неожиданно в памяти всплыли слова Мари, сказанные ей то ли во сне, то ли в видении после смерти, и губы предательски затряслись. Я знаю его тайну. Убедись, что он живой там, внутри. Ника сглотнула, не в силах отвести взгляд от знакомого разгневанного лица. Она до сих пор верила, что где-то там, под завалами потерь и разочарований, ее Алекс еще жив. И сама она спокойно жить не сможет, не попытавшись помочь ему.

Terra ignis, Эльфийская долина,

крепость Шейфиля

Солнце било в лицо, и Ника, поморщившись, нехотя открыла глаза. Перед ней предстали знакомые стены из темного кирпича. Крепость Шейфиля. Она резко выпрямилась на сиденье и огляделась. Алекса в машине не было. Время на панели – без пяти семь.

Ника протерла рукавом куртки лобовое стекло и прищурилась, вглядываясь в окрестности. Алекс припарковался у заднего входа, ближе к восстановленной после взрыва башне. Мимо прошли двое мужчин в рабочей одежде, наверняка местные. И больше никого. То ли этот вход не пользовался популярностью, то ли в Шейфиле не приветствовали ранние подъемы.

Ника размяла затекшую шею и выгнула спину. Уснула как убитая и даже не услышала, как они остановились. Куда делся Алекс?

Перегнувшись через сиденье, Ника открыла сумку, убедилась, что книга на месте, и вышла из машины. Тепло после сна еще не отпустило, и стоило оказаться на холоде, как ее затрясло. Прыгая с ноги на ногу, Ника застегнула куртку и набросила на голову капюшон. И в этот момент увидела, как из-за дальнего угла вышел Домор. Если бы не светлые волосы, Ника бы не сразу узнала в этом растрепанном мужчине всегда аккуратного и опрятного воина. Зевая на ходу и потирая глаза пальцами, Домор шагал в ее сторону, но, кажется, не видел. Ника пошла навстречу, безуспешно подавляя щенячью радость от встречи с ним.

– Эй, – улыбнулась она. – Доброе утро!

Домор на мгновение замешкался, но тут же его заспанное лицо преобразила ответная улыбка. Подойдя к Нике, он обнял ее, оставив долгий поцелуй на волосах.

– А Фернусон где? Мы с Давидом только под утро разошлись, я даже не слышал, чтобы он… Погоди, а чья это машина? Где Фернусон?

– Понятия не имею, – прошептала Ника, отстраняясь. – Он как сквозь землю провалился. – Домор нахмурился, и Ника взяла его за руку. – Вчера ко мне приезжал Долохов…

– Ты в порядке?

– Нормально, – отмахнулась Ника. Может, как-нибудь потом она и расскажет, но точно не сейчас. – Мы просто поговорили. Но я не понимаю, почему Фернусон его впустил, не спросив, а потом куда-то делся.

Домор сверлил ее взглядом; и, чтобы избежать допросов и излишней заботы, Ника прильнула к нему, крепко обхватив руками за талию.

– Рада тебя видеть.

Пальцы Домора зарылись в ее волосы.

– А, так вот в чем дело… – вдруг протянул он.

Отстранившись, Ника проследила направление его взгляда, и сердце екнуло. Вдалеке, с противоположной стороны, показались две фигуры: Давид и Алекс. Они беседовали, зажав в руках жестяные кружки, и, кажется, еще не видели их. Домор разочарованно цокнул.

– Слушай, – Ника коснулась его руки, – я и вправду очень запуталась, но я хочу побыстрее разобраться, потому что очень дорожу тем, что было между нами. И я разберусь. Веришь мне?

Ника удержала его взгляд, и Домор кивнул. Лицо его вновь угасло, сделалось хмурым и уставшим.

– Мы скоро уезжаем к соседям, меня не будет пару дней.

– Тогда встретимся в замке?

Она заставила себя улыбнуться, и Домор улыбнулся в ответ. Ника отступила от него, спрятав руки в карманах.

– Насчет Фернусона, – тихо сказал Домор, когда Давид и Алекс приблизились к ним, – я разберусь.

Кивнув, Ника махнула Давиду. Алекс и Домор обменялись сухим рукопожатием.

– Его Высочество рассказал мне о ваших планах, – бодро сообщил Дофин, протягивая Илану кружку. Ноздрей коснулся аромат свежесваренного кофе, и Ника с завистью наблюдала, как Домор делает глоток. Поймав ее взгляд, Илан отдал ей кружку. – Не самая лучшая погода для пешего похода. Может, останетесь на завтрак?

– Простите, господин Дофин, но нам лучше побыстрее добраться до Морабата, – ответил Алекс, хмуро наблюдая за Никой.

– Передавайте привет Софи, – улыбнулась Ника командиру. – Надеюсь повидать ее до родов.

– О, это вы успеете. Еще два месяца впереди.

– И насколько все серьезно? – спросил Дофин, как только юные наследники скрылись за углом крепости.

Домор поморщился. Он всегда уважал проницательность Давида и в большинстве случаев благодарил его за чуткость, избавлявшую от ненужных объяснений, но не сегодня. В груди было тревожно – не то чувство, с которым нужно отправляться на разведку. Илан молча выругался:

– Серьезнее, чем хотелось.

Губы Давида растянулись в ухмылке.

– Ты поэтому продлил контракт?

– Отчасти. Но ты сам неоднократно давал понять, что идея жениться на Катарине и оставить службу глупая и мне не подходит.

– Давал. Но не ожидал, что ты решишь это таким вот способом, – усмехнулся командир. Они зашагали в крепость, морщась от сильного ветра, бьющего в лицо. – Ты счастлив?

– Меня мотает. Просто… – У непривычного к откровениям Домора вдруг развязался язык, и он понял, что до сегодняшнего утра и вправду был счастлив, потому что верил, что в ближайшее время в их отношениях с Никой все разрешится наилучшим для него образом. Но, увидев Александра, ощутив напряжение, исходившее от обоих, понял, что ошибся. И испугался. – Они оба еще такие дети… И она привязана к нему – ты поседеешь, если выслушаешь меня до конца. Я просто не знаю, как выиграть у этой привязанности. Но… – Домор вздохнул, – но, когда мы вместе, я… да, я счастлив.

– Может, не надо ни у кого выигрывать? Отпусти вожжи и позволь себе расслабиться, – сказал Дофин. Домор хотел было возразить, но командир похлопал его по плечу и серьезно добавил: – Невозможно контролировать все, Илан, особенно если для счастья твое сердце выбрало девушку с такой сложной судьбой. И нельзя всю жизнь искупать вину. Ты уже достаточно для этого сделал. Теперь просто побудь человеком и поживи моментом, хотя бы ради своего сердца. Кто знает, что будет завтра.

– Завтра будет завтра, – упрямо сказал Домор.

– Не для всех, Илан. Не для всех.

В голосе Дофина мелькнуло сожаление, но Домор, успевший погрузиться в свои мысли, тогда не придал этому значения. Он думал о Нике. О том, что влюбился в девушку, чья жизнь – сплошной хаос, и, как бы Илан ни хотел упорядочить его, показать, что бывает по-другому, он должен быть готов к тому, что может не получиться. Что ему придется не ее мир менять, а самому становиться его частью и отстаивать свое право быть с ней вопреки пророчествам, заговорам, принцам и нездоровым привязанностям.

На красную землю Алекс и Ника вышли спустя почти два часа. Солнце стояло высоко в небе, но из-за серых облаков все вокруг казалось тусклым, даже несмотря на тонкий слой снега. Алекс расчищал его ногой и с интересом рассматривал трещины, вслух рассуждая о причинах их возникновения.

– Выглядит как земля после засухи. Наверное, раньше здесь были источники. Может, река какая… хотя что-то я не помню на карте никаких рек… Надо бы у ведьм спросить.

– Господи, не надо, – раздраженно буркнула Ника. – Здесь раньше озёра были и ягода какая-то росла, которую на экспорт собирали. А потом все высохло, почему – никто не знает. В засухе обвинили ведьм. Но ты, конечно, можешь спросить. Уверена, Миккая тебе за обедом все спокойненько расскажет.

Алекс фыркнул, закатив глаза:

– А тот, второй, который приходил на церемонию? Может, он что расскажет? Выглядел вроде дружелюбно.

Ты издеваешься, что ли? Алекс с наигранным интересом озирался по сторонам, что-то высматривая, и Ника сдалась:

– Дружелюбный не то слово, но он норм. Нукко, скорее всего, покажется тебе чересчур суровым – не ведись, это маска, но лучше подыграй, прояви уважение и все вот это вот. Ты умеешь. – Алекс вскинул брови, и Ника, поймав его взгляд, скорчила гримасу. – Нукко очень классный. Я им очень дорожу.

– Но?

– Никаких «но».

Но я не знаю, будет ли он сражаться, если до этого дойдет. С одной стороны, его появление на церемонии – это вызов (позлить Миккаю или народ – непонятно) и говорит о его натуре больше, чем философские рассуждения, которыми Нукко изводил ее на протяжении многих месяцев, но, с другой… Ника теперь знала о Фрее и его чувствах и совершенно не представляла, как способность к эксцентричным поступкам уживалась с дурацким смирением – и что из этого в итоге перевешивало.

Они прошли еще немного и наконец остановились. За тот год Ника неоднократно проходила через портал и обратно, навещая севвар, и теперь с легкостью могла ощутить вибрации в воздухе даже на большом расстоянии. Но… Ника замешкалась. Через завесу мог пройти лишь маг, и, хотя Алекс был потомком Саквия, она сильно сомневалась, что Миккая не наложила никаких ограничений на его род. Один Алекс мог не пройти. Ну что ж… Ника быстро взяла его за руку и шагнула вперед.

Холод на коже и едва ощутимая вязкость от магии завесы – и вот они уже на заснеженной поляне, среди высоких деревьев, подпирающих кронами небо. Вытаращившись, Алекс обернулся и крепче сжал ее руку – скорее неосознанно, от растерянности.

Невдалеке послышался треск, и Алекс вмиг стал серьезным. Замер, уставившись в темноту между деревьями.

– Расслабься, – хмыкнула Ника. – Это они.

И вправду, через считаные секунды показались силуэты Миккаи и Асури. Верховная была в тюрбане и платье до пят, походка плавная, как будто ее ноги и вовсе не касались земли. Асури же ступала впереди нее как ястреб, сверля нежданных гостей злобными темными глазами.

– Проходной двор, сестра, – цокнула она, придирчиво оглядев гостей.

Ника уже приготовилась ответить колкостью, но вдруг Алекс шумно задышал, до боли сжав ее руку, а другой схватился за сердце. Ника вырвалась из его хватки и, коснувшись плеча, заглянула в глаза: зеленые, зрачки расширены и ни намека на айтана.

– Не в этом дело. – Он глубоко задышал. – Не знаю… такое чувство странное…

Ника метнула взгляд в сторону – туда, где высились лиственные деревья, подернутые туманной дымкой. За ними начиналась Полоса Туманов.

– Он просто хочет домой, – подала голос Миккая. – Обуздай своего пассажира, а иначе не заметишь, как проснешься у подножия Полосы.

Алекс нахмурился, а Ника задумчиво разглядывала его. Почему он не превращается? Ладно в машине нашел способ, как контролировать себя, но здесь, рядом с Полосой… Алекс поймал ее взгляд и зажмурился, глубоко дыша.

– Пойдем, – Ника закинула его руку себе на плечи и повела к ведьмам. Асури и Миккая развернулись и без лишних слов зашагали в сторону лагеря. – Странно, конечно, что тебя здесь прихватило. Джей Фо обычно пробуждается гораздо ближе к Полосе.

– У тебя одна душа стремится туда, а у него – обе, – язвительно бросила Асури через плечо.

– Не подслушивай!

– Почему обе? – взволнованно спросил Алекс.

Миккая с упреком взглянула на сестру.

Просвет между деревьями становился все шире, и вскоре они вышли на ведьмовскую поляну. Все здесь осталось как и прежде: круглые шатры парили над землей; и Ника сразу представила, как красивы они в темноте, в окружении ночных огней. На поляне уже стояли столы, и сестры готовились к обеду: чистили овощи и фрукты, разжигали котлы и носили воду. Завидев гостей, женщины оторвались от работы и в недоумении уставились на парня.

– Сестры, – Миккая вышла вперед, – прошу вас сегодня отступить от традиций и позволить другу Николины Стамерфильд присутствовать в нашем доме. Ваш покой не будет нарушен, даю вам слово.

Асури с издевкой посмотрела на Нику, и та состроила гримасу.

– Ты потомок Саквия, брата, изгнавшего нашу сестру, – сказала Миккая, обращаясь к Алексу. – Веди себя тихо и не задавай лишних вопросов. И тогда я позволю тебе остаться на ночь. На одну ночь.

Алекс покорно кивнул. Расстояние до Полосы увеличилось, и он заметно приободрился, больше не опирался на плечо Ники и с детским любопытством рассматривал все вокруг. Ведьмы вернулись к работе. Кто-то из сестер улыбнулся Нике, другие наградили пренебрежительными взглядами, но она не обращала внимания – высматривала кого-то и не сразу сообразила, что среди многообразия цветных тюрбанов и растрепанных волос ищет светлую макушку Фреи. От осознания в сердце кольнула тоска.

Пока ведьмы готовили обед, гости сели у подножия одного из шатров, и Ника начала рассказывать о ведьмах, представляя каждую из сестер поименно.

– На самом деле Асури не такая уж и злая. Она больше кривляется. Видел серебряные звезды на ее лице? Она аликуат. Это такие ведьмы с несколькими жизнями, а количество блестящих звезд на лице равно числу оставшихся жизней.

– У нее всего одна.

– Кстати, да. Обычно она их подкрашивает, чтобы… Да неважно. По факту одна осталась, вот она и злится, – фыркнула Ника, радуясь, что Асури их не слышит. Она хотела рассказать Алексу о Фрее, о том, как та хотела покоя после смерти, но в угоду традициям была похоронена в Полосе вместе с мертворожденным ребенком, но промолчала. Говорить о чьей-либо смерти с Алексом – непременно окунуться в вину, которая перманентно жила с ней уже много дней. А у Ники язык не поворачивался даже сказать одно простое «прости» – какое уж там вести задушевные разговоры…

Вскоре Миккая угостила их обедом. Алекс и Ника набросились на еду и в два счета опустошили тарелки, доверху наполненные кашей и томлеными овощами. Ведьмы затянули размеренную песню, и Алекс, привалившись к дереву, уснул.

– Зря ты его сюда привела, – раздался над ухом голос Миккаи. Ведьма незаметно подкралась к ней и села рядом.

– Пусть поговорит с Нукко, какие проблемы?

– Ты не понимаешь, девочка, – вздохнула Миккая, с какой-то неведомой ранее тоской разглядывая спящего. – Джей Фо хранит тебя, она живет, чтобы защищаться. А то, что сидит в нем, хочет убивать.

– И Нукко должен помочь ему справиться с этим желанием, – упрямо стояла на своем Ника.

– Глупости. Его жажда – это не человеческая прихоть, а сила пророчества. Проклятие не поддается никаким законам.

Ника выдержала тяжелый взгляд Миккаи:

– Что ты знаешь?

– Всего лишь предполагаю.

– И что же?

– Что суть их проклятия – искать друг друга и убивать. Раз за разом, из жизни в жизнь. И возможно, по очереди. Помнишь, что ты сказала перед уходом?

Ника кивнула. Решив вернуться в замок, Ника поведала Миккае о том, что открыла ей Джей Фо, и описала сцену убийства Факсая: как он, умирая, что-то шептал – наверняка то самое проклятие.

– Айтаны убили Факсая, а он в ответ придумал извращенный, неразрывный круг – убивать и возвращаться, чтобы отомстить. И снова, и снова… Так я думаю.

По телу пробежали мурашки. Джей Фо ее защищает, потому что сейчас не ее очередь. Она убила и спасается от того, кто ей мстит.

– И если кто-то вмешается, то…

– То мстить уже будут ему, – хмуро закончила Миккая. – Это лишь домыслы, и, вероятно, правды мы никогда не узнаем.

Ника уставилась на Алекса. Разглядывала его лицо, снова отмечая, как сильно он изменился, как повзрослел и осунулся, какой он уставший, измотанный и разбитый… давно она не смотрела на него просто так – без злости, страха или приступа вины. Ника разглядывала шрам на его левом виске и вдруг заметила что-то за ухом. Подалась вперед, боясь коснуться, и разглядела едва читаемый рисунок двух звезд. Он его не свел. Не свел…

– Он не животное, а человек, который мне очень дорог, несмотря ни на что. И он заслуживает шанс.

– Нам нет дела до ваших амурных страстей. Но от тебя зависит судьба нашего мира, и, пока мы не поймем, как именно должно быть исполнено пророчество, ты обязана беречь свою жизнь! А ты… ты…

Впервые на памяти Ники Миккая прямым текстом сказала ей о связи с Полосой и теперь не находила слов. Ее глаза опасно заблестели, губы сжались, подбородок дрожал. Верховная сверлила Нику взглядом, и этот взгляд был полон такого отчаяния, на которое, пожалуй, способно лишь существо, разменявшее не одно столетие.

– Странно, что вы до сих пор не посадили меня в клетку на сохранение, – устало бросила Ника, опираясь спиной на соседнее с Алексом дерево и закрывая глаза.

Миккая промолчала, и вскоре Ника услышала, как та ушла. Ну и пусть. Отправляясь сюда, Ника хотела рассказать верховной о лекции в колледже Алтавра, о Контракте и о том, как она необдуманно бросила книгу в камин, а та вернулась к ней, пролетев по воздуху. Хотела спросить, что это значит, может, услышать, как насмехается Асури и заводит любимую шарманку о том, что магию надо развивать с детства и бла-бла-бла. В конце концов, Ника хотела получить хоть малейший намек на то, что ведьмы возмущены тем, чем занимается Долохов и что их сестры где-то за неизвестной завесой разбрасываются магией… Ей хватило бы одного неосторожного слова, чтобы понять: вдруг что – и Миккая с ее кланом будут сражаться, она не останется одна, бессильная и бесполезная перед лицом таинственной третьей земли и гонки за текстом пророчества.

Но Ника, как всегда, ошиблась: для ведьм, как и для отца, ее жизнь ничего не значила. Только расчет. Только пророчество.

Несмотря на неудачное начало в общении со старшей ведьмой, Ника была очень счастлива вернуться в Морабат: снова окунуться в ведьмовскую суету, наблюдать за их приготовлениями, слушать волшебные песни, напоминающие перезвон колоколов под каменными сводами, смеяться и радоваться вместе со всеми.

Шатер, в котором она прожила полгода, по-прежнему пустовал. Когда Алекс проснулся, Миккая проводила их к нему и на ходу обронила:

– Вот твоя клетка. Если захочешь сохраниться – приходи в любое время.

– Это могло бы быть признание в любви, – бросила Ника ей в спину, но Миккая не отреагировала. – Заходи, – сказала она Алексу, поднявшись по шаткой лестнице и открывая дверь из прутьев.

Ее шатер, на первый взгляд безликий и не дававший никакой информации о его жильце, никак не изменился: матрас и одеяло, низкий чайный столик и свечи у стен. Но Ника помнила, где таились сокровища, и, пройдя к лежанке, отогнула край одеяла: засушенные веточки лаванды, найденные в лесу в один из дней слепого периода (кажется, Нукко тогда учил ее на ощупь разбираться в травах), фигурка волчицы, беспардонно украденная из шатра Миккаи (даже удивительно, что ведьма оставила ее здесь), и мобильный телефон Алекса, оставшийся у нее с той последней ночи в пансионе.

– Аскетично, однако, – рассмеялся Алекс, оглядываясь.

Ника пожала плечами и, подобрав телефон, присела на циновку рядом со столиком.

– А здесь больше ничего и не нужно. Просто… спокойно было, – она повертела телефон в руках. – Я тебе СМС писала. Глупо, да?

– О чем? – Алекс сел напротив и теперь сверлил ее сосредоточенным взглядом.

– Да так… Хотела узнать, может, тебе с кофе повезло больше, чем мне. Здесь он отвратительный.

Алекс фальшиво улыбнулся, Ника ответила тем же. Сколько с тех пор случилось… И как все перевернулось с ног на голову. Но в тот день, и еще много дней после, этот телефон, пусть и ни на что не годный, внушал ей мнимую связь с другим миром, другой жизнью и парнем, которого она ждала и любила.

– Держалась за школьный год, просто не понимала, как быть дальше. Сложно снова становиться чужаком, понимаешь? Но эти заносчивые ведьмы каким-то образом приняли меня, что ли, и спустя время я поняла, что эта штука мне больше не нужна. – Ника улыбнулась и отбросила телефон на матрас.

– Расскажи еще что-нибудь, – попросил он.

Ника понимала, что Алекс чувствует то же, что и она, впервые оказавшись в Морабате: ощущение волшебства – спасительного, вселяющего надежду, что все – абсолютно все, и даже самое страшное – можно решить, исправить, повернуть вспять. Это расслабляет и обманывает, возвращаться в реальность совсем не хочется. И Ника не стала разрушать его иллюзию. Рассказала о первой встрече с Миккаей и лысой ведьмой Агатой, не желавшей выпускать ее из капкана, в красках описала ритуал продолжения рода (убрав из своего рассказа Фрею) и знакомство с Нукко, упомянула насмешки ведьм, которые она терпела в первые дни слепоты. Вспомнила севвар, Серу, Тамар и Тао. Говорила аккуратно, акцентируя внимание на беззаботных, неопасных, неспособных спровоцировать плохие воспоминания вещах, видела, как горечь и тоска в глазах Алекса постепенно исчезают, как на его губах проступает едва уловимая улыбка, и сама радовалась.

– Хотела бы здесь остаться? – в какой-то момент спросил он.

– Не знаю… Наверное, да. Если бы…

– Я понимаю, о чем ты говорила, когда описывала севвар, – перебил ее Алекс, будто почувствовав, что ту мысль развивать сейчас не нужно. – Еще в тот момент понимал, правда. В военном лагере с нами жили обычные рядовые семьи. Помню Лестардов – старика Джамму и его жену-повариху. Если бы ты увидела их впервые, подумала бы, что те последние минуты доживают. Но стоило им заговорить… Какие миссис Лестард готовила пироги с мягким сыром! Прямо на открытом огне. Иногда вечером, когда Али Ши закрывался в своей казарме с какими-нибудь гостями, мы с ребятами приходили к ним, усаживались на лавочках перед домом и давились слюной, пока миссис Лестард доводила пирог до идеальной корочки. А Джамма пел. У него был такой маленький инструмент, – зеленые глаза Алекса вспыхнули, – и не гусли, и не скрипка, не знаю, честно. Он всегда пел о том, что каждый новый день – это загадка. Вечное – это лишь восход и заход солнца. Мы уплетали пирог и подпевали ему, путали слова, но подпевали кто что запомнил. А миссис Лестард смеялась, задорно так. Знаешь, я никогда не слышал, чтобы женщина ее лет так смеялась. И в этом смехе было столько жизни!

Лицо Алекса преисполнилось таким неподражаемым детским энтузиазмом, что Ника могла лишь молча слушать, не смея перебивать.

– Миссис Лестард иногда приходила на полигон и украдкой передавала нам пирожки с картошкой. Помню, однажды Али Ши увидел это и так отчитывал ее! А она гордо стояла, так воинственно скрестив руки на груди, смотрела на него с какой-то толикой высокомерности, а когда он выдохся и замолчал, протянула ему пирожок, представляешь? Мы так смеялись, как никогда в жизни!

Алекс мечтательно улыбнулся и рассказал еще одну историю, под конец которой Ника неожиданно почувствовала, как по ее щекам беспощадно катятся слезы.

– Мне так жаль, Алекс, – прошептала она и, спрятав лицо в ладонях, зарыдала.

Мне жаль, что Мари погибла. Что моя мать покончила с собой. Что мы стали убийцами. Что не справляемся с этой жизнью. Мне жаль, что ты такой. И что я такая. Жаль, что ненавижу тебя, потому что теперь рядом с тобой не чувствую ничего хорошего – одну вину. Что страдаю по прошлому, но хочу, чертовски хочу быть счастливой и жить сейчас. И кажется, я влюблена в другого, но все еще хочу любить тебя. Потому что ужасно боюсь, что если не буду любить тебя, то мы станем врагами.

Алекс обнял ее, молча гладил по волосам, прижав подбородок к ее макушке, и где-то на краю сознания снова вспыхнул страх. Настороженность айтана? Или Джей Фо уже давно была ни при чем, и это она привыкла, что рядом с Алексом уже не может быть по-другому?

Когда слезы утихли и стало легче дышать, Ника отняла ладони от лица и, опустошенная, прижалась головой к его груди. С улицы доносились голоса ведьм, смех, песни и перезвон посуды – наверное, они пропустили ужин. Ну и пусть. Нике казалось, что в этом шатре время замерло, и ей хотелось продлить этот момент, потому что пока они вот так сидят, прижавшись друг к другу и ничего не говоря, мир точно не разрушится.

Голоса, доносившиеся с улицы, постепенно стихли, и наступила тишина. В последние дни Алекс боялся этой тишины, избегал ее любыми способами, но вот странно: в Морабате все было по-другому. Он механически гладил Нику по волосам, вслушиваясь в ее дыхание, ловя едва слышные перезвоны, казавшиеся ему игрой воображения, но никак не явью, и чувствовал, что успокаивается. Место, огороженное от мира, от его проблем, смертей и жестокости, – неудивительно, что она провела здесь так много времени.

– Пойдем на улицу, – вдруг шепнула Ника, отстраняясь. – Покажу кое-что.

Они аккуратно спустились по шаткой лесенке. Темнота ночи растворялась в волшебных огнях парящих шатров, обнимала мягкой морозной свежестью. Ежась, Ника прошла на середину поляны и, остановившись, робко улыбнулась ему через плечо:

– Смотри. – И подняла голову вверх.

Не раздумывая, Алекс тоже посмотрел на небо, и волна благоговейных мурашек прокатилась по рукам: синее, густое полотно, испещренное мириадами ярких, сияющих звезд.

– Даже странно, да? Морабат подпирает Полосу, но магия тумана как будто щадит это место, не дает забыть, как будет, если…

Ника запнулась, но Алекс понял, что она хотела сказать. Как бы он ни старался отгородиться, но до него регулярно долетали обрывки тревожных разговоров о разрушительной силе Полосы. Советники его отца гадали, сколько еще пройдет времени, пока туман полностью не поглотит их землю, а Кая Светуч неоднократно в разговорах со Стефаном упоминала Николину и разбрасывалась теориями о том, как же ее жизнь связана с этой проказой, чуть ли не прямым текстом намекая, что если эту самую жизнь оборвать, то проклятие исчезнет.

Ника легла на землю, растянулась прямо на припорошенной снегом жухлой траве, и Алекс лег рядом. Они молча смотрели вверх, и он машинально запустил руку в карман куртки и нащупал два металлических кольца.

– Гончие Псы, – прошептала Ника, указывая на одно из созвездий. – В мире, которому все нипочем.

Алекс вздохнул, зажав кольца в кулаке. Мир, которому все нипочем, – какой в нем толк, если ты сам никогда не забудешь случившегося. Будешь смотреть на нее и разрываться от противоречивых чувств, в которых любовь, страсть и верность идут рука об руку со смертью, а это место – оно лишь напоминает, что он потерял. Алекс понимал, что гибель Мари – отвратительное, глупое, лишенное всякого смысла стечение обстоятельств, в котором его вины столько же, сколько и Ники, но одного понимания мало, ведь жизнь и смерть двух самых дорогих для него людей теперь неразрывно связаны, и Алекс не представлял, сможет ли когда-нибудь посмотреть на нее незатуманенным взглядом, не увидев, не вспомнив, не ощутив боль.

– Есть вещи, одинаковые во всех мирах, – неожиданно сказала Ника. – Такие, как горы, небо и звезды, конечно. Они могут выглядеть по-разному, но, по сути, они одинаковые. Знаешь, что у них общего?

– Что?

– Вечность. Как рассветы и закаты, о которых пел твой друг. Они никогда не исчезнут. Даже ведьмы умирают, а они нет. Наших земель еще не было, а они уже сияли. Завесы – это же просто границы, верно? Проходишь через одну, вторую, но все равно идешь по той же земле, словно из комнаты в комнату переходишь. И переносишь их с собой. Звезды… Надежда. В terra ее нет. А здесь, как и в Лондоне, она чувствуется кожей. Ты же чувствуешь, да? Я помню, ты говорил, что веришь в надежду и можешь ассоциировать ее с чем угодно. – Ника повернула голову и встретилась с его пристальным взглядом. – Я только недавно поняла, что ты имел в виду, потому что сама почувствовала… Я никогда не забуду ту ночь на причале – тогда ты подарил мне надежду. – Ника коснулась пальцами татуировки за его ухом. – Все вокруг такое ненадежное, зыбкое. Все умирает. Но эта надежда – надежда на то, что когда-нибудь, черт возьми, все закончится, – она никогда не умрет. Потому что звезды – они вечные. И где бы я ни находилась, я всегда…

Ника запнулась, отдернув руку, и ее бездонные синие глаза заблестели.

– Я не смогу без тебя, Алекс. Пытаюсь, но ничего не получается. Я хочу быть рядом, хочу сражаться за то, с чего мы начали.

– За свободу.

– Да, за свободу. Для тебя. И для меня. – Ника заморгала, прогоняя слезы, и губы Алекса дрогнули в улыбке. – Я знаю, что люблю тебя, ты очень важная часть моей жизни. Но меня просто убивает, что у нас с тобой только два типа отношений: либо быть парой, либо враждовать.

– Ты что, пытаешься отправить меня во френдзону? – хохотнул Алекс, и Ника, толкнув его плечом, не выдержала и рассмеялась в ответ.

Алекс взял ее за руку и крепко сжал.

Я тоже без тебя не смогу.

И как бы ему ни хотелось отыскать путь обратно, что-то переиграть, поступить по-другому и не позволить разверзнуться пропасти между ними, сейчас это попросту невозможно. Он должен ее отпустить, по-настоящему отпустить – и в мыслях, и в сердце, – и, может быть, тогда решение, о котором он раздумывал со дня встречи с Блодвинг, дастся ему гораздо проще.

Алекс разжал пальцы, выронив кольца.

– Ты должна ему сказать все, что еще не сказала. – Ника нахмурилась, и Алекс стиснул ее пальцы. – Не будь трусихой и просто попробуй. Мне кажется, он действительно классный парень.

Ника благодарно прикрыла глаза и придвинулась к нему, положив голову на плечо. Алекс обнял ее в ответ и снова взглянул на небо. На сердце было тяжело, но он знал, что переживет. Теперь у него есть лекарство и шанс действительно быть полезным землям.

«Когда-нибудь, черт возьми, это закончится».

Ты права, Ника, обязательно закончится.

– Удивительно, правда же? – подал голос Нукко. Они с Миккаей стояли за деревьями и наблюдали за Алексом и Никой.

– Всего лишь цикличность, – пожала плечами Миккая. – Мы давно знали, что с ее рождением все закончится.

– Знали, что разрешится ситуация с туманом. Но не с Джей Фо. Невероятно, что эти души попали именно в их тела, разве ты не находишь?

Миккая неоднозначно хмыкнула. Брату она не признается, что история айтанов пугает ее до невозможности. В свое время они с сестрами помогали Стамерфильдам разыскивать наследницу Харуты, с ума сходили, узнав, что первым ребенком той распутной женщины был мальчик, и, когда все же родилась девочка, выдохнули, убежденные, что вскоре их томлению придет конец. Миккая была так уверена в успехе, что не мешала оклусу даже отправить дочь за завесу, потому что ну какая ей разница, как это произойдет, – главное, чтобы девочка в нужный момент по своей воле переступила черту и жертвой своей жизни подарила жизнь всем, кто столетиями так несправедливо умирал. Но проклятые айтаны и этот мальчишка ставили ее план под угрозу.

– Нужно подтолкнуть его… – прошептала она, внезапно озаренная идеей.

– О чем ты, сестра?

Миккая пристально глядела на Нукко, раздумывая, можно ли довериться ему. Сколько лет они провели вместе, сколько бед стерпели, теряли братьев, сестер и возлюбленных… С каждым годом плечи Нукко опускались все ниже, и Миккая уже не помнила, каким был истинный цвет его глаз – его, да и ее тоже: горе и сила, от которой они практически отреклись, забирали из них краски. И казалось, Нукко, как никто, понимал ее боль, разделял ее, но он так привязался к этой девчонке, даже сочувствовал ей, что по сути своей для него противоестественно. Нет, безжалостным он не был, его сердце знало и любовь, и нежность, и сострадание, но выше всего этого всегда стояла вера в то, что каждый в этой жизни исполняет свою роль, а любые испытания – важный шаг к занавесу.

Ответный взгляд брата был тверд, и она укорила себя за сомнения.

– Если мы правильно разгадали суть проклятия айтанов, полагая, что это – бесконечный цикл смерти и воскрешения ради мести, то прервать этот круг можно лишь одним способом: айтан в теле мальчика не должен убить, а у Джей Фо не должно быть повода, чтобы вернуться и отомстить. Потому что мстить будет некому, ведь самоубийство – это выбор человека, и Полоса ему не грозит.

– Хочешь, чтобы он наложил на себя руки? – в голосе Нукко не было осуждения, скорее любопытство, и Миккая испытала облегчение. Они снова посмотрели на поляну, на лежавшую на земле пару в объятиях друг друга.

– Это единственный вариант. В ее любви к нему нет легкости и чистоты, сплошь вина и боль, а это лучшая мотивация для безрассудства. Она его так просто не отпустит.

Нукко не ответил. Смотрел вперед и щурился, обдумывая ее слова, – Миккая знала это. Она коснулась его руки:

– Завтра поговори с мальчишкой, пойми, что в его голове.

Медленно кивнув, Нукко развернулся и зашагал по направлению к своему лагерю, бросив на ходу:

– Какая нелегкая и короткая жизнь…

Это и был я. Первенец Факсая, воскресший без памяти. В благодарность за жизнь обреченный столетиями скитаться и хранить завещание названой тети, пока ее наследница не прозреет и не вернет все на круги своя.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных на хранение Стамерфильдам

Глава 25. Игры наследников

Terra caelum, церковь Святого Саквия

Кая Светуч сидела в последнем ряду, кутаясь в объемный серый шарф. Несмотря на плотно закрытые окна и двери, по залу гуляли сквозняки, и десятки зажженных свечей мигали и чадили. Если подумать, Кая никогда не любила эту церковь и приходила сюда лишь по долгу службы, когда нужно было выступить перед народом или поддержать оклуса. Молилась она дома по утрам и исповедовалась отцу Гамиру каждое четвертое воскресенье месяца в часовне Великой Софии, построенной на юге столицы, у кукурузных плантаций. В этот день для нее священник закрывал двери часовни на целый вечер, и Кая могла быть уверена, что ни одно ее слово не просочится во внешний мир.

Так было много лет кряду, пока чуть больше года назад к ней не нагрянула девочка-демон. Кая только узнала о преступлениях, совершаемых юным принцем за завесой. Она плакалась отцу Гамиру, поведала ему о сути своего открытия, избегая называть имена. И он посоветовал женщине быть откровенной и переговорить с родителями преступника. Кая намеревалась так и сделать. Но девочка-демон запретила ей. Она знала не только имя убийцы, но и имена всех тех бедняг, которые стали жертвами вампиров по ее, Каи, воле. Это был шантаж, которому советница не смогла противиться. И в итоге вместо того, чтобы с добрыми намерениями поговорить со Стефаном Саквильским, ей самой пришлось шантажировать его.

И теперь Кая ежилась от холода в ожидании своего недруга в нелюбимой церкви и тихо молилась.

– И как, помогает? – шепнула девочка-демон, с размаху падая на лавку рядом с советницей. Кая вздрогнула и инстинктивно натянула шарф на нос. – Ты хотя бы раз слышала его?

– Это наш Создатель, и он всегда слышит нас. Он дает мне веру и силы, чтобы делать правильный выбор. Вам бы тоже не мешало…

– Захлопнись, – фыркнула она. – Меня уж точно не бог создал.

Девочка-демон заморгала, и через мгновение на Каю уставились безжизненные белые глаза. Женщина снова вздрогнула – как вздрагивала каждый раз, хоть и видела этот фокус неоднократно. Криво усмехнувшись, мучительница вытащила из дамской сумки конверт. Когда она снова взглянула на Каю, ее глаза опять были карими.

– Дорогая Кая Светуч, – издевательским шепотом начала она, – знаешь ли ты, что в соседских землях юная принцесса собирает армию?

Вмиг позабыв о своем страхе, советница в ужасе помотала головой.

– Ну вот, теперь знаешь. Эта строптивая дрянь произнесла чуть ли не агитационную речь перед студентами колледжа, и теперь у нее появились союзники.

Трясущейся рукой Кая взяла конверт.

– И что мне с этим делать?

Девочка-демон наклонилась к ней и зашептала на ухо:

– Почитай, что ей пишут, и подумай на досуге о том, что, если будешь и дальше тупить, вскоре твой самый страшный кошмар воплотится в жизнь. Все маги, с которыми ты боролась с ранних лет, перестанут скрываться, сначала, как тараканы, заполонят собой terra ignis, а потом… о, потом обязательно постучатся в твой дом. Я лично дам им адресок.

Девочка-демон смачно поцеловала ее в щеку и, хохотнув, вскочила на ноги. Едва дыша, Кая смотрела на ее широкую улыбку и чувствовала, как капли пота бегут по спине.

– Тик-так, дорогуша, ти-и-ик-та-а-ак!

Когда девочка-демон выбежала из церкви, кощунственно громко хлопнув дверью, Кая трясущейся рукой вытащила лист из конверта и прочитала:

Ваше Высочество,

Не передать словами, как сильно изменилось наше сознание, когда мы выслушали вас. Вся горечь, которую вы вложили в свою речь, тяжелым грузом легла на наши сердца и потерянные мысли.

Вы правы, вы совершенно правы!

С раннего детства нас с сестрой травила семья. Нас запирали, пытались лечить, внушая, что мы способны побороть зло, струящееся по венам. Мы существовали, вынужденные принимать законы мира, но не смели жить. Наша природа забылась, но не исчезла вовеки. Мы смертные, но мы – ведьмы.

Дар, которым наделили нас предки, – уникальный. И мы с сестрой хотим выйти из тени. Если вы поддержите нас, если сможете защитить… Ваше Высочество, Вы сможете?

Мы не хотим сражаться и причинять кому-то вред. Мы просто хотим жить в согласии с природой.

С надеждой на понимание и ответ,

Ваши преданные сестры – Илена и Хилена Радич.

Слеза скатилась по щеке, и Кая поспешила смахнуть ее.

– Господи, помоги мне…

Лес Морабат, на границе с Полосой Туманов

Нукко бесшумно ступал по траве, ловко огибая ветви могучих деревьев. Он держался в стороне, безмолвно наблюдая. Мальчишка сначала брел по тропе, а затем, немного помешкав, свернул в глубь леса и, словно пребывая в прострации, взял курс на Полосу. Миккая была права: магия тумана оказывала на него мощное воздействие и этот зов он был не в силах заглушить.

Нукко позволил ему пройти далеко вперед, и только когда силуэт мальчишки поглотила лесная темнота, направился следом. Мгновение тишина давила на уши, а потом слух уловил шепот – сначала глухой, как стихающее эхо, но с каждым шагом он становился сильнее и сильнее, и, когда ведьмак вновь увидел мальчика, шепот обрушился на него мощным потоком, проникая в голову сотней сплетенных голосов умерших существ. Он всегда их слышал, с самого первого дня появления туманной стены, как слышат все члены ведьмовского клана. Голоса погребенных в Полосе душ.

Мальчишка стоял у края стены, и его ног касался туман. Тело едва заметно раскачивалось, и он сам что-то шептал. Как странно. Нукко никогда не думал, что человек может тоже их слышать, – ведь Ника их точно не слышала. Он замер, завороженно наблюдая за мальчишкой, с любопытством выжидая, как далеко тот может зайти. Плескавшийся у ног юнца туман поднимался выше, касался его цепкими воздушными щупальцами. И Нукко уже был готов вырвать его из забытья, но замешкался, околдованный увиденным: кожа на руках мальчишки – там, где ее касались молочные клубы, – обрастала светлой шерстью.

– Александр! – окликнул он наконец.

Мальчишка не реагировал. Он протягивал руки вперед, и туман уже оплел его запястья. Нукко не стал больше медлить: в считаные секунды преодолев расстояние между ними, схватил парня за плечи и резко дернул на себя, вырывая из лап Полосы. Оба упали на землю. Нукко вскочил на ноги и оттащил мальчишку за деревья.

Избавившись от морока, спасенный потряс головой и с ужасом уставился в туман.

– Полоса Туманов, да, – кивнул Нукко и помог ему подняться.

Мальчик кивком поблагодарил. Они зашагали в сторону мужского лагеря, и всю дорогу Нукко обдумывал ощущение, которое испытал, пока наблюдал за ним. Миккая уверена, что если этот мальчик примет решение оборвать свою жизнь, то после смерти не попадет в Полосу, но правда в том, что его душа уже была связана с Полосой – намеренно или случайно, Нукко не знал, но остро почувствовал связь и теперь раздумывал, как же так вышло и чем это может им грозить.

Когда между деревьями заискрились фонари, подсвечивающие деревянные дома, Нукко предложил задержаться на окраине леса и сесть на землю. Без лишних слов он обхватил голову мальчика руками и заглянул ему в глаза. Ощущал айтана внутри – его злость, жажду, усталость и смятение, но вместе с тем ощущал все те же чувства, источаемые человеческой душой. Вот как…

– Зачем ты убиваешь? – наконец спросил Нукко, отпуская его.

Мальчик растерянно заморгал.

– Ну… я не могу это контролировать. Этот зверь хочет крови.

– Этот зверь, – эхом повторил Нукко. – Нет, не то. Зачем ты убиваешь?

У него были ярко-зеленые глаза – такие же, как у Саквия, – и в них отражалась целая эпоха. Нукко смотрел на него и невольно переносился на несколько столетий назад, в те годы, когда ведьмаки жили бок о бок со своими предками. Удивительно. Эти дети – оба, и он, и она, – удивительные.

Мальчик потупил взгляд. Он прекрасно знал, о чем спрашивал его Нукко, но, возможно, понял это совсем недавно и пока еще не был готов произнести вслух.

– Расскажи мне о списке. Как все началось?

Наспех набросив куртку, Ника выбежала на поляну. Ведьмы только-только начали просыпаться. Некоторые из них вальяжно выплывали из шатров, кто-то уже успел принести воды и разжечь котлы. Но Алекса нигде не было. Они вернулись в ее шатер далеко за полночь, замерзшие и уставшие, и тут же уснули, и Ника даже не услышала, когда он встал.

Оживленно переговариваясь, из леса вышли Миккая и Асури. Последняя несла в руках корзину с пахучими кореньями. Ника знала, где они растут, – прямо у подножия Полосы. Значит, они были там и могли видеть… Ника побежала им навстречу:

– Куда вы его дели?

– Сбежал твой ненаглядный? – спросила Асури и рассмеялась своей же шутке. Ника стиснула зубы.

– Сестра, не сейчас, – старательно пряча улыбку, протянула Миккая. – Когда речь заходит об этом юноше, наша принцесса теряет чувство юмора.

– Все бы с такой серьезностью относились к потомкам Саквия, – Асури закатила глаза. Еще секунда, и обе ведьмы рассмеялись.

– Вы обкурились, что ли? Что происходит? – Ника начинала злиться.

– Не принимай на свой счет, мы просто ранним утром обсуждали превратности судьбы. – Миккая увлекала ее обратно на поляну. – Саквий… Он… как бы мягче сказать…

– Да крысой он был, – фыркнула Асури.

– Пусть так. Пока мы сражались за сестру против Факсая, Саквий сидел в стороне. Хотя он же и стравил всех. Мол, какой ужас: родная сестра предала, разделив ложе со Стамерфильдом – этим защитником магов, жадным до власти мужланом самых простых кровей. Саквий же хотел остаться единственным, кто способен плодить ведьмаков.

– Ну и что из этого?

– Да просто забавно, – пожала плечами Миккая, ловя веселый взгляд сестры. – Знал бы этот лицемер, что душа его последнего потомка, по уши влюбленного в наследницу Харуты, будет осквернена проклятой душой айтана.

– Да-да, это очень смешно, – выпалила Ника. – Но…

– Да с Нукко он, успокойся.

Испытав облегчение и отсалютовав посмеивающейся Асури, Ника направилась к лесу и, преодолев полпути к лагерю ведьмаков, увидела брата Миккаи.

– Не стоит, – покачал он головой, останавливаясь рядом с ней. – Дай нам пару дней пообщаться без тебя.

– Почему…

– Научу его парочке приемов, как сдерживать айтана, это несложно, – голос Нукко прозвучал слишком беззаботно, но Ника не обратила на это внимания.

– Значит… э… значит… – она не представляла, как задать вопрос, обойдя намек о том, что, возможно, убийства – это жажда самого Алекса. – Ладно, забей. Просто передай, что я дождусь его у Миккаи и мы вместе вернемся в terra.

Нукко кивнул, сверкнув темными глазами. Он сложил руки за спиной, с любопытством наблюдая за ней. Ника нахмурилась:

– Что?

– И что ты думаешь насчет Полосы, пророчества и своей жизни?

– Ничего себе! Ты первый, кто меня спросил об этом, – усмехнулась она. – А то вроде жизнь моя, а планы на нее у всех кому не лень: такая очередь желающих распорядиться, что мне и не пробиться.

Улыбнувшись, Нукко кивком указал на тропинку, ведущую к завесе, и они медленно пошли туда. Лес, тихий и умиротворенный, обнимал зимней прохладой, с ветвей деревьев, подхваченные ветром, падали хлопья снега.

– Я не знаю, что думать по этому поводу, – честно призналась Ника. – И если уж по правде, какая разница, да? Пока я не увижу полный текст пророчества, мне ни на что не повлиять, и все, кто уверен в моей причастности к освобождению земель от Полосы, все равно будут продолжать творить что хотят. Правда же?

Вопрос прозвучал с упреком, хотя Ника и не хотела. Нукко перехватил ее взгляд и с сомнением цокнул языком.

– Меня один вопрос мучает… – Воспользовавшись его молчанием и готовностью к диалогу, Ника пошла в атаку: – Бабушка говорила, что книга Гидеона передавалась в нашей семье от женщины к женщине. Типа избраннице Стамерфильда. Моя мать книгу не получила, потому что они с отцом не были женаты. Но ведь книгу получила я. А я не жена. Я просто родилась. Да, я понимаю, что мое рождение было спланировано и тому подобное, но раз уж книга якобы мне принадлежит и в ней якобы спрятан текст пророчества о Полосе, которую создала Харута, то любой ребенок, рожденный от наследницы Харуты, мог владеть этой книгой, да?

– Я понимаю, к чему ты ведешь, – осторожно произнес Нукко. – Но сын твоей матери умер.

– Сын? – удивилась Ника, не сразу сообразив, о чем он говорит. – А… О-о… ты не знаешь? Это Мария Саквильская была тем самым первенцем, и она…

Ника запнулась, усиленно копаясь в памяти. Вспомнила редкие разговоры с бабушкой и то, что показала ей Джей Фо, перенеслась в день, когда они с Севиль восстанавливали историю прародителей, пытаясь воспроизвести в памяти все, что слышала, о чем думала, – даже самое глупое, наивное и не подкрепленное никакими аргументами. Она ведь и Севиль спрашивала о книге – почему она ей не открывается.

Что же та сказала?

Есть такие тайны, которые нельзя делить надвое.

Ника повторила Нукко слова Севиль и добавила:

– Я подумала, что, раз уж Мари тоже была дочерью Риты, то вдруг поэтому книга мне не открывалась? Не может быть двух хранителей этой тайны? И раз уж Мари умерла, то…

«Я уже помог тебе. Расчистил дорогу» – так сказал Долохов. Господи… Вот почему он был уверен, что я видела текст пророчества. Думал, что книга мне не открывается, потому что Мари, еще одна дочь наследницы Харуты, жива. Он бы все равно убил ее. Все равно… Ника хотела сказать об этом Нукко, но тот хмуро покачал головой:

– Это ничего не меняет, Николина. Книга была отдана на хранение Стамерфильдам, женщинам их династии, а Мария Саквильская не имела к ним отношения, несмотря на кровь Харуты. Она никак не могла быть хранительницей книги. И никак не могла препятствовать твоей слепоте.

Ника нехотя кивнула и вздохнула, разочарованная ответом Нукко. Ее смерть и вправду была напрасной…

– Похоже, – прошептала она в пустоту, – никто, кроме нас, не знает об этой избранности? Ну, что хранителем книги может быть только женщина династии и…

Ника перехватила ледяной взгляд Нукко и вытаращилась, зажав рот ладонями. И пусть я единственная живая из рода синеглазой ведьмы, но я не единственная Стамерфильд. Потому что еще есть Лидия.

Подобно скрытному и недоверчивому Стамерфильду, Харута создала ключ к секрету Полосы и позаботилась о том, чтобы его истинный смысл узнала только та, с чьей жизнью она связала свое наследие. Наверняка ведьма не предполагала, что ее витиеватый замысел растянется на добрую тысячу лет, а существование Полосы поставит под удар земли. Но какая уж теперь разница? Главное, что все женщины, хранившие книгу, были всего лишь посредницами, не заслуживающими полного доверия. Зато когда умрет последняя посредница, единственной истинной наследнице, ради которой все затевалось, наконец откроется смысл пророчества.

– Нукко, так это из-за моей ба…

– Забудь обо всем, до чего сейчас додумалась, – резко прервал ее ведьмак, – и не вздумай сболтнуть никому, а тем более моей сестре.

Так вот почему она оставила меня в детстве, а потом скрывалась, пряталась, якобы занятая важными делами. Ну какими делами? Она просто боялась за свою жизнь. Но книгу мне почему-то отдала…

– Миккая не додумалась до разгадки, а я давно понял. И мне стоило огромных усилий втайне от сестер и братьев хранить жизнь и секрет твоей бабушки. Я убеждал ее затаиться, чтобы все забыли о ее существовании до тех пор, пока ты не повзрослеешь достаточно, чтобы получить книгу и осознать ответственность, которую понесешь, став Хранителем Полосы. Но твоя бабушка решила иначе. Отдала книгу, постоянно находилась на виду – немыслимо! – Нукко стиснул зубы, в его темных глазах плескалась злость.

По телу пронеслась дрожь. Нукко опасается, что если Миккая узнает причину, по которой они до сих пор не видели полный текст пророчества, то убьет Лидию. А что потом? Неужели она сможет принудить ее к чему-то, лишь бы быстрее воскресить всех этих… Ника прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

– Я никому не скажу, – заверила Ника, надеясь, что ее голос прозвучал твердо.

– Если останешься жива и если кто-то не вытащит это знание из тебя.

Ника нахмурилась.

– Я не слабачка, чтобы…

Нукко молниеносно развернулся к ней и схватил за плечи. Невесть откуда взявшийся ветер подбросил концы собранных в хвост волос, и те зловеще метнулись к лицу.

– Я уверен, что все погибшие Хранители говорили так же. Есть тысячи способов манипулировать человеческой душой. Достаточно узнать, на что она способна, а на что нет, и все. Любовь, ненависть, любые другие пристрастия – ты можешь даже не заметить, как тебя изучат и сломают.

Нукко вкратце рассказал Нике о том, кто такие Хранители и почему они так важны. От волнения ее затрясло, и Ника стиснула зубы. Видимо, что-то отобразилось на ее лице, раз глаза Нукко вспыхнули яростным озарением:

– О-о-о, так кто-то уже подобрался к тебе совсем близко?

Terra ignis, Эльфийская долина, крепость Шейфиля

В последнюю встречу Долохов недвусмысленно дал понять, что уже знает, как выбить из нее текст пророчества, и, вероятно, случится это совсем скоро.

«Следующая наша встреча затянется надолго» – что-то такое он сказал. И Ника, терзаемая смутными догадками о его планах, должна была сделать максимум, чтобы этот удав не пробрался в ее семью, к их секретам.

Поэтому Ника не стала дожидаться Алекса – взяла с Нукко обещание перенести его в terra caelum с помощью фокуса с порталом, к которому он прибегнул, когда решил нагрянуть с визитом на церемонию титулования, а сама отправилась в замок на откровенный разговор с отцом – о пророчестве, Долохове и ее судьбе в целом. Но перед этим ей нужно было увидеться с Домором. Ника не знала наверняка, но предчувствовала, что беседа с Николасом внесет серьезные коррективы в ее планы на счастливое будущее с Домором, и ей было важно, чтобы Илан как можно скорее услышал ее признание. Она выбрала его и должна убедиться, что он тоже. Пророчества, Долоховы, Каи Светуч и прочие раздражающие неконтролируемые обстоятельства никуда не денутся, но, если в ее жизни есть что-то, что она может изменить, она хочет это сделать. Непременно и немедленно.

В Шейфиле Ника столкнулась с близнецами Райкерами, и один (Броди или Кайло – Ника в жизни бы не отличила) сообщил, что Домор и Дофин еще не возвращались. Ах да, Илан же говорил, что его не будет пару дней.

Значит, завтра.

На вертолете ее отправили в столицу, и всю дорогу Ника просидела как на иголках, сгорая от нетерпения, ежась от волнения и улыбаясь от предвкушения.

Все будет хорошо. Все получится.

Они скоро встретятся, и Ника скажет Домору обо всем, что чувствует. Что, несмотря на сложности вокруг и хаос в голове, все, чего она хочет, – это попробовать жить нормально с ним – мужчиной, который ее полюбил вопреки, с которым ей будет не страшно, а надежно, и что бы дальше ни произошло, она обязательно справится, потому что он будет ее защищать. А уж Ника сделает все, чтобы ничего не испортить.

Terra ignis, замок Стамерфильда

Заходя в кабинет отца, Ника была воодушевлена и, пожалуй, впервые за долгое время чувствовала уверенность в завтрашнем дне.

Все закончится, когда у власти не будет будущего.

У вас не будет детей, но вы это и так уже знаете?

Слова Севиль наконец обрели смысл. В тот день они прозвучали мрачно и не сулили ничего хорошего, но сегодня – сегодня эти слова лишь усиливали решимость Ники.

Ты все делаешь правильно.

– Нам надо поговорить, – сказала она, садясь в кресло напротив отца.

Николас словно почувствовал ее настрой. Выражение сострадания или растерянности от того, что он по-прежнему не знает, как себя вести с ней даже после всего пережитого, в этот раз не тронуло его лицо. Он кивнул – твердо, словно знал, зачем она пришла, и уголки его губ дрогнули.

– Я знаю о своем рождении и о пророчестве. И я хочу, чтобы ты рассказал мне свою версию – абсолютно все, ничего не утаивая. – Ника пристально смотрела на него, боясь заметить на лице хотя бы тень сомнения, недоумения, отрицания, но ее отец оставался собран и уверен. – Мне не нужны ни раскаяние, ни сожаление или что там еще. Только правда и факты. Хорошо?

– Время пришло, – согласился Николас.

Пока Ника говорила, она ощущала себя очень взрослой и даже обрадовалась, что в важный момент смогла отбросить чувства, которые всякий раз вызывал в ней отец, но стоило Николасу холодно согласиться на это, как в сердце снова защемило.

Ты лишь инвестиция.

Инвестиция в светлое будущее этой земли.

Ника прикусила щеку изнутри, всматриваясь в карие глаза отца: не было там ничего нежного и теплого, одни лишь любопытство и предвкушение. И Ника вдруг поняла, что ждать отцовской любви – занятие разрушительное и ужасно бессмысленное. Но она в состоянии добиться другого: стать его союзником, показать, что она не просто трофей, а тоже на что-то способна. И это принесет ей куда больше пользы, чем его любовь.

– В Алтавре ко мне приезжал Долохов.

Николас снова кивнул, и Ника пересказала ему их разговор, не утруждая себя подробностями истории с убитой женщиной.

– Он убежден, что я знаю текст пророчества.

– А ты понимаешь, почему ты его не знаешь? – вопрос Николас задал аккуратно, сглаживая интонацию, словно, если Ника скажет «нет», он не станет развивать тему. Но Ника кивнула.

– Однако Долохов не знает о Ли… не знает, в общем. Он думает, что… – Ника запнулась, внезапно осознав, что Николас не в курсе про Мари. Про то, кем была ее мать. Ладно, придется немного приврать. – Он думает, что я не видела пророчество, потому что Рита была жива. А теперь, когда ее нет, Долохов убежден, что я уже все увидела и не хочу ему говорить. И он заверил, что знает способ, как меня заставить… Как он может это сделать? Я не понимаю.

– Дело не только в пророчестве, – вздохнул Николас, откидываясь на спинку кресла. – Он ищет Хранителей. Ты уже слышала о них? – Ника кивнула. – И ему нужен доступ в Центр отслеживания.

Ника задумалась, удерживая взгляд отца. Наша встреча затянется надолго. Не может быть…

– Если он думал, что Рита владела книгой, значит, может считать, что доступ к пророчеству, как и к Центру, можно получить через брак с тобой. – Николас хмуро взглянул на Нику, и она нехотя кивнула. Сама уже догадалась – просто надеялась, что есть другие варианты. От одной лишь мысли, что Долохов сможет принудить ее к этому, Нике становилось плохо. Но так уж устроена система: супругу правителя или наследника открываются все тайные знания правящей семьи.

– Сейчас у него нет свободного доступа к замку, поэтому мы можем либо спрятать тебя, либо выдать замуж, и тогда…

– И сколько раз ты будешь выдавать меня замуж? – мрачно усмехнулась Ника, растирая переносицу пальцами. И почему она не родилась в Севваре, например? Жила бы себе да бед не знала. – Он убил Марию Саквильскую. Алекса держит на коротком поводке. Эта защита династии – фигня. Если надо подобраться к человеку, он найдет способ. И будет избавляться от всех моих мужей, пока сам им не станет. Он приехал в Алтавр как к себе домой. Кстати, как он это сделал? Где, черт возьми, Фернусон?

– Исчез. Без следа, – мрачно ответил Николас. Ника надула щеки и с шумом выпустила воздух. – Послушай, я знаю, ты скептически настроена насчет всего, что делаю я. Точнее, ты думаешь, что я ничего не делаю, а только наблюдаю, и в этом отчасти моя вина. Я тебе никогда ничего не рассказывал. Считал, что это тебя не касается, и в этом мой промах. Именно благодаря Владиславу Долохову и его вере в безнаказанность и вседозволенность Давид Дофин проделал большую работу, и я расскажу тебе обо всем. Но, Ника, твоя жизнь важна! И не менее важно сохранить наши тайны. Не допустить никого в Центр. Это выше семьи, выше личного, выше любых чувств.

Ника поджала губы, нехотя кивнув. Да все она понимала…

– Мы спрячем тебя в Морабате – туда ни Долохову, ни кому бы то ни было еще не пробраться без ведома…

– Не хочу, – тихо перебила его Ника. – Не хочу прятаться. Давай… давай закончим уже это, а? Если мы боимся, что Долохов или кто-то там после него объявится, решит через меня добраться до наших секретов, давай сделаем так, чтобы я для них была бесполезной? Сделаем, но не скажем никому. И впустим его в нашу семью.

Во взгляде Николаса мелькнуло удивление. Семья – она впервые это сказала так просто и уверенно. Да, семья – странная, неправильная, поломанная, но семья – зачем отрицать очевидное.

– Ты правильно сказал про вседозволенность. Он думает, что умнее всех. Вписывает людей в свои контракты и размахивает перед носом. Любит поиграть. Так давай сыграем?

Николас не выказал ни удивления, ни сопротивления – смотрел на нее внимательно. Может, ей только показалось, просто захотелось выдать желаемое за действительное – но в его глазах вспыхнул азарт.

– Я бы никогда не попросил тебя об этом…

– А о чем бы ты попросил? Зайти в Полосу Туманов, пожертвовать собой или чего вы там ждете от пророчества? Это лучше, чем впустить Долохова к нам? – в ее голосе не было ни осуждения, ни горечи – даже удивительно.

И Ника вдруг вспомнила одни из последних слов Риты Харт-Вуд: «Ты всегда была Стамерфильд». Прожила вдали от пророчеств и бед terra, не понимая, не любя, не чувствуя связи с этой землей, и все же она сейчас здесь и готова с головой нырнуть в непонятную игру, которую вел ее отец, и с мрачным удовлетворением поняла, что это не самоотверженность или еще что благородное, а просто то, что всегда сидело в ней.

– Скажи, – шепнула она, – только честно. Кроме меня, у тебя точно нет наследников?

Николас покачал головой, и Ника, закрыв глаза, вздохнула. Когда у власти не будет будущего. Как странно. В чем бы ни заключался смысл пророчества, ясно одно: оно не подразумевает долгую жизнь для Ники. И судя по тому, что Николас не собирался передавать ей трон, он понимал это с самого начала. Но так и не обзавелся наследником, способным продолжить династию. Рассчитывал на внуков? Или решил положить конец Стамерфильдам? Но какой в этом смысл?

Ника открыла глаза и встретилась с его пристальным взглядом:

– Ну что, начнешь с самого начала?

Terra ignis, замок Стамерфильда.

Неделю спустя

Они с Николасом обсудили план и готовились к его исполнению. Ника хотела успеть лишь одно: объясниться с Домором. Потому что если Долохов действительно задумал жениться на ней, а она – пережить этот союз с пользой для династии, Илан должен узнать об этом раньше всех и от нее. Долохов – это лишь игра и никак не влияет на ее чувства и намерения. И Ника верила, что Илан все поймет – поймет, что это единственный выход, – и пойдет в эту войну вместе с ней – тайно, не давая повода ни одной живой душе узнать, кто на самом деле владеет сердцем огненной принцессы.

Однако на следующий день Домор так и не появился. А спустя еще сутки Михаил сказал, что они с Давидом Дофином задерживаются в terra caelum.

На душе с каждым днем становилось тревожнее. Инакен Фернусон по-прежнему считался без вести пропавшим, о Долохове тоже ничего не было слышно. Ника жила как на иголках, вздрагивая от каждого стука в дверь, замирая, когда в обеденный зал заходила прислуга, чтобы передать очередное сообщение Николасу, ожидая услышать одно, страшное: «К вам с визитом Владислав Долохов».

Спустя неделю после возвращения в замок Михаил отправился к Стефану Саквильскому на Совет, который оклус собрал в церкви, чтобы сообщить какие-то важные новости. Ника не стала расспрашивать, не до того – лишь отдала ему записку для Алекса, в которой предлагала встретиться в Центре отслеживания, пока у нее еще был туда доступ.

Утром, которое определило ее судьбу на ближайшие годы, Ника проснулась затемно от суетливых шагов и голосов, доносившихся из коридора. Наспех одевшись, она выбежала из спальни и спешно спустилась в темный холл. Входные двери были распахнуты, и Ника увидела спину отца и выбегающих следом стражников.

Сердце зашлось в плохом предчувствии, и она бросилась в сад, к главным воротам. Туман, стелившийся по подъездной дороге, пробирался на территорию замка и мгновенно поглощал силуэты людей, спешивших наружу. Ника побежала вперед, к отцу и Михаилу, стоявшим где-то в гуще толпы, окружившей что-то всего лишь в десятке метров от ворот.

В гомоне голосов, слившемся с яростным стуком сердца, невозможно было разобрать ни слова. Ника расталкивала людей, пока не оказалась в центре. И замерла.

В танцующих клубах тумана лежали два девичьих тела – на животе, друг на друге, с раскинутыми руками и застывшими в ужасе распахнутыми глазами, подернутыми посмертной дымкой, нанизанные на копье, как мясо на шампур. А острие копья венчала голова с пляшущими на ветру волосами – грязными, но все еще яркими, вьющимися… Огненно-рыжими. Глаза ее были закрыты, а в сомкнутых посиневших губах торчал сложенный лист бумаги.

«Я должна рассказать вам все, что знаю, а потом уйти». Господи…

Кто-то схватил Нику за руку, но она вывернулась и бросилась к ужасающей инсталляции. Ноги не слушались, Ника поскользнулась и упала на колени, испачкав джинсы и руки в крови. Туман объял ее пальцы, слизывая кровь, и она замерла, встретившись взглядом с мертвыми синими глазами одной из девушек.

«У вас тоже синие глаза. Может, и вы ведьма? Нет? Уверены»?

Ее рывком поставили на ноги, и Ника, сбросив оцепенение, резко выдернула лист из губ Севиль. Стиснула в кулаке и прижала к груди, пока Михаил, крепко держа ее за плечи, уводил из толпы.

– Я только приехал и увидел, – быстро говорил Кравский. – Стражники убиты – в защите замка есть брешь. Я думал, мы ее залатали, после того как вы с Алексом необдуманно открыли портал прямо в замке…

– Что? – Ника резко взглянула на него, и ее глаза расширились от ужаса.

Мы бросились за Мари. Было так страшно. Я не подумала… никто не подумал…

– Я не… я…

Михаил лишь покачал головой и увлек ее в дальнюю часть сада, на лавочку под яблоней. Мысли путались, тело трясло от увиденного, и Ника яростно моргала и жмурилась, не в силах отделаться от стоявшего перед внутренним взором лица Севиль, ее закрытых глаз, которые Нике во что бы то ни стало хотелось открыть и увидеть то, что видела дочь Гидеона Рафуса перед смертью.

Михаил обхватил ее кулак ладонями и попытался разжать пальцы.

– Ну же, Николина, покажи, что там. Давай.

Она подчинилась, равнодушно отмечая кровь, застывшую на руках. Михаил вытащил лист бумаги, и, прежде чем развернуть его, они увидели блеклое послание, оставленное карандашом:

Наш подарок тебе, наследница Харуты. Чтобы ты никогда не забывала, к каким последствиям приводит твой длинный язык.

Михаил развернул лист, и они прочитали:

Ваше Высочество,

не передать словами, как сильно изменилось наше сознание, когда мы выслушали вас. Вся горечь, которую вы вложили в свою речь, тяжелым грузом легла на наши сердца и потерянные мысли…

– Это касается твоего визита в университет? – Михаил сложил лист и убрал в карман.

Ника кивнула, таращась в пустоту перед собой, и даже не удивилась, что Михаилу об этом известно. Перед глазами – копье, тела и голова, и три пары глаз смотрели на нее со страхом, мольбой, осуждением, ненавистью, обвинениями.

Наш подарок тебе, наследница Харуты.

Наш подарок.

Подарок.

Михаил заговорил, и Нике потребовалось время, чтобы в звенящей тишине расслышать его слова. Александр. Просил передать. Может, сейчас не время. Мужчина протянул ей газетную страницу, в которую был завернут какой-то маленький предмет. Ника развернула, и ей на ладонь упало невзрачное серебряное кольцо с гравировкой внутри.

– Что… что это?

Михаил повертел кольцо в руках, и на его морщинистом лице отразилось удивление.

– Вы были обручены?

– Обручены? – заторможенно переспросила Ника.

– Это кольцо преданности, одно из пары. Такие используют только члены правящих династий, чтобы убедиться в правильном выборе партнера, – Михаил указал на гравировку. Роза и перо – символы Стамерфильдов и Саквильских. – Если чувства искренни, то, как только оба из пары наденут кольца, на теле появятся одинаковые символы, и этот союз уже никак не разрушить, только смертью, потому что…

Потому что это судьба. В горле пересохло, и Ника с усилием сглотнула, забирая кольцо из рук Михаила. Зачем Алекс сделал это? Ведь они обо всем договорились. Он же понял. Он…

Ее взгляд скользнул по газетной вырезке, и сердце упало в пятки. «Мы все еще друг за друга, верь мне. То, что я сделал, поможет нам» – было написано жирным черным маркером поверх большой цветной фотографии улыбающейся пары. Он – в белом парадном костюме, с лампасами и золотой оторочкой на воротнике, она – элегантная, в бледно-голубом платье с копной пушистых волос, собранных в низкий узел у левого уха. «Наследный принц terra caelum Александр Саквильский и журналистка Эмма Дж. Юсбис объявили о помолвке».

Ника в ужасе посмотрела на Михаила, но мужчина, поджав губы, отвел взгляд. Сунув кольцо в карман куртки, Ника смяла газетную вырезку и сорвалась с места. Плевать, что ее никто не приглашал и что, может, у нее теперь и во дворец Саквильского нет доступа, – ничего, будет ломиться в их тайную дверь до тех пор, пока не откроют. Эмма Юсбис?! Да откуда она вообще взялась?! Последние дни Ника боялась только визита Долохова и в который раз убедилась, как скудна ее фантазия по сравнению с жизнью.

Ворота уже закрыли, а значит, зевак разогнали, и Николас тоже должен был вернуться в замок. Ника пронеслась через холл и без стука распахнула дверь в кабинет отца, намереваясь с порога кричать обо всем, что – немыслимо! – случилось за последние полчаса, но вместо этого застыла.

Николас стоял у зашторенного окна, спрятав руки за спиной, и тусклый свет лампы обнимал его осунувшийся силуэт. А рядом, в кресле у стола, закинув ногу на ногу, в черном костюме и белой рубашке, сидел Владислав Долохов.

– Закройте двери, Ваше Высочество, – спокойно сказал он.

Ника подчинилась, едва справившись с желанием приложить ладонь к груди: так тесно стало внутри, так больно. Она поймала взгляд отца, и тот едва заметно кивнул.

Время пришло.

И ей плевать, ведь они были готовы к этой встрече, но в сердце болезненно защемило: она так и не объяснилась с Домором.

– Вы испачкались, – заметил Долохов, окинув ее равнодушным взглядом. Ника не отреагировала.

– У нас к вам разговор. Но прежде чем мы начнем, давайте сразу убедимся в серьезности моих намерений, – Долохов взял со стола два куска пергамента и протянул ей.

Сердце упало в пятки. Не-ет. Неужели он снова? Трясущейся рукой Ника взяла пергамент и, соединив, прочитала: «Давид Дофин». Два слова, перечеркнутые размазанной каплей крови. Господи… Она в ярости взглянула на отца:

– Убей его. Плевать на все. Просто убей его. Или я…

– Или вы слишком глупы. – Ни один мускул не дрогнул на лице Долохова, глаза оставались пустыми – ни грамма привычного лукавства. – Я вам рассказывал о контрактах. Умолчал лишь об одном: если я умру, умрут все, кто заключал контракт со мной.

– Не заливай, – Ника бросила ему куски пергамента. – Сочиняешь на ходу.

– Можешь проверить, – Долохов развел руками, ухмыльнувшись. – Заодно и свадьба Александра Саквильского не состоится – ты ведь этого хочешь, да? «Не доставайся же ты никому!» – ах, как романтично. Кстати, я удивлен, что вы не додумались пожениться до сего дня.

– Да пошел ты.

Долохов разочарованно покачал головой.

– Присядьте.

Ника поймала взгляд отца и на ватных ногах побрела к креслу напротив Долохова.

– Ночью у прелестной Софи Дофин начались преждевременные роды, и ее супруг поспешил вернуться на родную землю вместе с вашим верным Иланом Домором. Полагаю, магия контракта настигла его в дороге. Хотя я, конечно, не так жесток и все же надеюсь, что господин Дофин смог увидеть дочь.

Ника до боли сжала зубы, лишь бы не заскулить. Чувства рвались из нее, и она из последних сил сдерживалась, заталкивала их обратно, лишь бы не думать, не анализировать. Не сейчас. Не сейчас…

– По моим подсчетам, скоро сюда ворвется господин Домор и подтвердит смерть своего командира. И когда вы убедитесь, что я не блефую, мы продолжим.

Минуты казались вечностью. Воздух в кабинете разложился на сотни тоненьких струн, пронзавших помещение и всех присутствующих. Казалось, от любого движения можно было пораниться. Запустив руки в карманы куртки, Ника сверлила Долохова взглядом, впервые за минувшую неделю осознавая, на что решилась. Азарт прошел, и она совершенно не представляла, как со всем справится. Кольцо в кармане стало необычайно тяжелым, и Ника стиснула его. То, что я сделал, поможет нам. Ника не понимала, как брак с Эммой Юсбис поможет им в дальнейшем, но неожиданно эти слова Алекса приободрили ее. Потому что то, что собирается сделать она, тоже поможет им. Должно помочь.

Когда наконец дверь в кабинет с оглушительным грохотом распахнулась и на пороге застыл Илан Домор, Ника подскочила и на автомате вжалась в кресло. Никогда она его таким не видела. Серые глаза, всегда светлые и спокойные, пылали яростью, лицо и руки горели красным. Он стискивал пальцы, и, казалось, вся магия, сокрытая в стенах кабинета, тянулась к нему сотнями, тысячами осколков, превращая его самого в пылающий факел.

Николас что-то крикнул, бросившись наперерез, но Домор уже подскочил к Долохову и, схватив его за грудки, рывком поднял на ноги, а потом вцепился одной рукой ему в шею и резко потянул на себя. Но ничего не произошло. Николас схватил Домора за плечи и попытался оттащить, но тот не замечал: вскидывал руку к шее Долохова и тащил на себя, и снова, и снова… Но это не помогало.

– Во мне нет ни капли магии, – спокойно сказал тот, даже не попытавшись высвободиться. Его идеальный костюм сбился в районе груди, галстук покосился, но взгляд оставался непроницаемым.

Воспользовавшись замешательством воина, Николас оторвал Домора от Долохова и оттолкнул. Но Илан, быстро взяв себя в руки, растопырил пальцы – и пол под его ногами затрясся, разошелся десятками швов, и из него, прямо к его рукам, потянулись золотые нити магии. Ника подобрала ноги и сильнее вжалась в кресло, забыв как дышать.

– Я тебя убью… убью… – как безумный шептал Илан, не сводя взгляда с Долохова.

– Господин Домор! – рявкнул Николас. Илан не отреагировал, продолжая выкорчевывать из пола силу. Его руки по локоть пылали, и кожа на шее и лице уже светилась изнутри.

Ника не понимала, чем это грозит Домору, но испугалась и уже хотела было броситься к нему, молить остановиться, потому что все это выглядело чертовски пугающе и, если он причинит себе вред, это будет… Ника не успела ни додумать, ни сделать: ее отец вдруг выхватил из рукава джемпера какой-то черный предмет, помещавшийся в ладонь – круглый и с нечитаемой гравировкой, – и ударил им Домора в шею сзади: предмет приклеился к коже, а Илан пошатнулся и замер. Пламенная ярость в его глазах сменилась удивлением. Кожа мгновенно начала потухать, золото схлынуло с его рук и исчезло в трещинах паркетного пола.

– Доверяй псу, но держи в узде, – усмехнулся Долохов, присаживаясь в кресло. – Похвально.

Ника в ужасе переводила взгляд с отца на Домора и обратно.

– Он убил Дофина, – прошептал Домор, в неверии глядя в глаза Николасу. По его щекам беспомощно катились слезы, и Ника, не сдержавшись, тоже заплакала. Она хотела коснуться его, обнять крепко, целовать и баюкать, обещать, что Дофин обязательно будет отомщен, – она не забудет, не оставит это так же, как оставила смерть Мари и тех других до нее. Но она не посмела. Ей вдруг стала понятна одна простая вещь: Домор – единственный, о ком никто не знает. И до тех пор, пока она в силах хранить его в тайне, его не используют против нее. Не навредят просто потому, что Ее Высочеству станет больно.

– Как вы можете?.. – в голосе Илана было столько разочарования, но Николас не дрогнул.

Он отнял от шеи воина непонятный предмет и молча убрал его в карман брюк, а потом сдержанно сказал:

– Покиньте кабинет, господин Домор.

Секунду, показавшуюся ей вечностью, Илан смотрел на Николаса, а Ника мысленно молила, чтобы он посмотрел на нее и в ее глазах прочитал все, что она так хотела ему сказать. Но Домор не посмотрел – просто покачал головой и размашистым шагом вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Ника взглянула туда, где он только что стоял: трещины на паркете застыли, и ей нестерпимо захотелось наступить на них – а вдруг провалится? И там, где она окажется, больше не будет ничего: ни сожалений, ни решений, ни желаний… Долохов смотрел на нее, слегка прищурившись, с едва различимой улыбкой на губах, и Ника, утерев слезы, ответила ему тем же. Ярость ушла, боль и вина наконец ужились друг с другом и упокоились где-то на дне ее дрянной души – может, ненадолго, но ей хватит. Ее отец стоял за спиной, совсем рядом, и Ника слышала его тихое, спокойное дыхание. И возможно, в другой раз она бы непременно разозлилась, потому что не понимала, как можно быть таким хладнокровным, когда столько всего случилось, но не сегодня. Сегодня, в этот самый момент, она впервые по-настоящему почувствовала его поддержку и поняла, что шагает в бездну не одна.

Ника откинула волосы с плеч и распрямила спину. Вспомнила лицо Риты в последние минуты ее жизни, наконец поняла, в чем заключалась сила ее матери, и умудрилась найти эту силу в себе. Может, она и Стамерфильд, но у нее есть гордость Харт-Вудов, и она больше не покажет своих страхов, даже если в душе будет вопить от ужаса.

«Задай им, малышка».

Задам, мама. Обязательно задам.

Словно почувствовав ее решимость, Долохов самодовольно улыбнулся, и она наконец сказала:

– Хотите жениться на мне, господин?

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Литературный редактор Мария Ульянова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Иллюстрация на обложке БЕЗНАДЁГА

Иллюстрация на форзаце и нахзаце Tom Arrow

Внутренние иллюстрации lem_lemon_ka

Дизайнер Валерия Шило

Корректоры Наталья Воробьева, Лилия Семухина

В оформлении обложки/макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com (KingVector, Maksym Drozd, Valedi)

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Асадов Э. Полное собрание стихотворений в одном томе. М.: ЭКСМО, 2023. Здесь и далее примечания редактора.

2

«Коснись моей шеи, и я коснусь твоей». Строка из песни Sweater Weather группы The Neighbourhood.

3

Рыбные палочки в кляре и картошка фри – популярное блюдо британской кухни.

4

Персонаж-котик из одноименного аниме.

5

Я чертова принцесса, сучка! (англ.)

6

Персонаж комиксов и фильмов вселенной Marvel. Мутант со сверхчеловеческими способностями к регенерации, ловкости и выносливости.

7

Торговая марка препарата «Диазепам» – седативное, снотворное, противотревожное, противосудорожное лекарственное средство. (Оборот ограничен на территории РФ.)

8

Лига плюща – ассоциация, состоящая из восьми самых престижных частных университетов США. Название ассоциации восходит к плющу, обвивающему старые здания в этих учебных заведениях.

9

Люди огня (лат.).

10

Наследники (лат.).

11

Таинственная земля (лат.).

12

Земля свободы (лат.).

13

«Ты моя первая, ты моя последняя, ты мое все-е-е!». Строка из песни My First, My Last, My Everything Барри Уайта.

14

Я знаю, ты лишь одна, одна такая / Не может быть другой, похожей на тебя…

15

Harrods – самый известный универмаг Лондона. Считается одним из самых больших и модных универмагов мира.

16

«Наверное, это была любовь…» Строка из одноименной песни группы Roxette.

17

Сильвия Плат (1932–1963) – американская поэтесса и писательница, покончившая с собой. «Под стеклянным колпаком» – ее единственный, во многом автобиографичный роман (1963), который очень любит Рита. Ника перечитывала его и во время учебы в «Форест Холле».

Content

Кристина Робер
Преданные. Белое с кровью

Плей-лист

Пролог

Глава 1. Завеса Полосы

Глава 2. Айтаны

Глава 3. Не каждая ведьма бессмертна

Глава 4. Существа из Полосы

Глава 5. Ритуал продолжения рода

Глава 6. Серый кардинал

Глава 7. Территория Высохших озер

Глава 8. Нападение

Глава 9. Семья

Глава 10. Наследник, дарованный небесами

Глава 11. Что же это за пророчество такое?

Глава 12. Тайна Риты Харт-Вуд

Глава 13. Откровения

Глава 14. Плач по Фрее

Глава 15. Снежный бал

Глава 16. Пропуск в «третий» мир

Глава 17. Картотека

Глава 18. Наказание

Глава 19. «Ты мое все»

Глава 20. Подмена

Глава 21. Синее пламя

Глава 22. Подстрекательство

Глава 23. История белых перчаток

Глава 24. Мир ложных надежд

Глава 25. Игры наследников

Над книгой работали

Сноски