Александр Торопцев

От Руси к России

© А. П. Торопцев, 2018

© ООО «Издательство Родина», 2018

* * *

Глава 1. Долетописный период

Первая волна поселенцев

История Московской земли начинается как минимум в эпоху великого переселения народов (IV–VII века нашей эры), на ее завершающем этапе, в VI–VII веках, когда славянские племена стали осваивать лесостепную и лесную зоны Восточной Европы. Из курса мировой истории известно, что основные потоки «великих переселенцев» устремлялись в центры крупнейших держав Древнего мира, одряхлевших от старости и ставших легкой добычей воинственных племен. Лишь Византийская империя с большим трудом и огромными потерями устояла под ударами этих племен. «Великие переселенцы» прошли вдоль и поперек почти всю Евразию и Северную Африку. Только самые труднодоступные области и обитавшие там народы не испытали сокрушительных ударов иноземцев, которые, например, не забрались на вершины Тибета, Памира, не освоили Заполярье, Сахару, Гоби, другие пустыни земного шара.

Не пошли воинственные в междуречье Оки и Волги.

Сюда во второй половине I тысячелетия стали прибывать племена ильменских славян, вятичей и кривичей. Но что же тянуло сюда людей? Может быть, громадные богатства, созданные в здешних краях угро-финскими племенами? Нет. Угро-финны не строили роскошные сооружения, не копили тоннами золото, другие драгоценности. Но может быть, пришельцы хотели поработить местных обитателей? Может быть, славяне узнали о каких-нибудь залежах золота или серебра в междуречье Оки и Волги? И это не так!

Почему же славяне отказались от заманчивых перспектив быстро разбогатеть на ухоженных землях Римской империи и свернули с широких дорог «великих переселенцев»? Ответив на этот вопрос, мы узнаем корень всего московского, то качество, которое принципиально отличает воинственных «великих переселенцев» от будущих москвичей и подмосковичей.

Московская земля действительно богата. Сплошные лесные массивы, а в них зверя и меда, грибов и ягод, лекарственной травы и других даров леса великое множество. Хорошо напитанная близкой водой земля. Богатые рыбой реки и озера. Не столь уж суровый климат для сильных людей. Пригодная для земледелия и скотоводства почва. Все это видели пришельцы, и о богатствах здешней земли знали те, кто отказался сюда идти. И те, и другие понимали, что в междуречье Оки и Волги нужно было очень много работать, чтобы богатства эти получить! Да не один год работать. И не два-три десятилетия. А гораздо больше здесь нужно было работать, создавая, говоря современным языком, прочную экономическую и политическую инфраструктуру. Это дело куда более сложное, чем просто воевать да грабить, да порабощать, да присваивать.

Принципиальная разница между «великими переселенцами» и славянскими поселенцами заключается именно в том, что одни устремлялись в «Римскую воронку» завоевывать, а другие забредали в междуречье Оки и Волги работать. Славяне избрали путь в истории неспешный, мирный, трудовой. Поладив с угро-финскими племенами, они медленно-медленно осваивали сложную и одновременно красивую, богатую и своенравную землю.

Вторая волна поселенцев

Во второй половине XI века в Киевской Руси разразилась распря князей. Участвовать в ней хотели далеко не все жители Древнерусского государства. Многие из них слышали о Заокской земле, куда не забредали боевые дружины, где жизнь текла спокойная и мирная. И те, кто мечтал так же мирно жить, покидали обжитые земли Поднепровья и уходили на «лесной» восток.

По небольшим рекам, а где-то пешком, добирались, добредали они до Угры, спускались к Оке. Река Ока быстрая, справа и слева от нее леса стояли нетронутые да луга заливные лежали, радуя добрые души нежным бархатом трав, – живи, работай и радуйся. Кто-то останавливался, селился на живописных берегах, рубил избы, обживался. Кто-то плыл дальше, до того места, где стоит сейчас город Коломна, впервые упомянутый в Лаврентьевской летописи под 1177 годом. Здесь в Оку слева впадает Москва-река.

Москва-река! Небольшая по географическим меркам река, но ставшая великой рекой. Кто сейчас на земном шаре не знает Москву-реку! Это – сейчас. А в те далекие времена она представляла собой тихую Окскую заводь. Мирную заводь бурных потоков истории, оберегаемую хмурыми на вид, но надежными, теплыми сосновыми борами, то и дело взбирающимися на покатые холмы да на редкие крутояры, чтобы с вершин лучше видеть, надежнее охранять от воинственного люда местную красу. Сюда сворачивали, забредали самые миролюбивые люди. И плыли они вверх по реке, в чистой воде которой отражались кристальная белизна березовых рощ, прозрачных, как апрельская вода, и облака, никуда не спешащие. И стояла здесь благостная тишина, озвучиваемая лишь плеском весел да удивленной плотвы, да вздохами леса, старого и вечно молодого.

Бродниками называли этих людей. Бродили они по Восточной Европе в поисках мирного счастья и находили его здесь, в долине Москвы-реки, ее веселых притоков, да на берегах небольших озер.

Москва-река останавливала многих бродников у Боровицкого холма, за которым колдобились пороги. Люди взбирались на вершину покатого холма, осматривали окрестности. Хорошее здесь место, укромное, далекое от ходких дорог, по которым носились дружины князей.

Оставались здесь бродники жить. Кто-то, правда, шел дальше, вверх по течению рек, кто-то еще раньше сворачивал вправо на Пахру.

Свободной земли в здешних краях было много, но поселенцы второй волны наверняка обратили внимание на то, что земля местная была (к третьей четверти XI столетия) уже хорошо обихожена теми, кто работал и жил здесь несколько веков кряду. К сожалению, ученые пока не имеют точных данных, которые позволили бы составить более или менее четкую картину экономического состояния Московской земли в те века. Но существует одно веское, пусть и не прямое, обоснование мысли о том, что земля эта именно в экономическом плане представляла собой довольно сильный социальный организм, в чем читатель убедится, осмыслив следующий период истории Московской земли.

Одиннадцатый век

Город Москва впервые упомянут в летописи под 1147 годом. Но перед тем как перейти к рассказу о драматичной истории взаимоотношений основателя города Юрия Владимировича Долгорукого и его сына Андрея Боголюбского с одной стороны и владельца многочисленных сел в окрестностях Боровицкого холма Степана Ивановича Кучки и его детей – с другой, необходимо вернуться по дороге времени в XI век. И дело даже не в том, что именно тогда, по мнению некоторых авторитетных ученых, возникло первое укрепление на Боровицком холме, а в самом духе той сложной эпохи, в уникальности Московского пространства, в сложившейся здесь социально-политической ситуации.

Если попытаться коротко охарактеризовать XI век, то с большой степенью достоверности можно сказать, что это была эпоха, когда народы мира, в частности, Восточной Европы, оказались заложниками междоусобиц феодалов, князей и царей. В самом деле, к середине столетия образованные во время и после Великого переселения народов державы средневековья уже пали: в 745 году – Тюркский каганат, в 843-м – империя Карла Великого, в 918-м – империя Тан, в 945-м – Арабский халифат, в конце X века – Хазарский каганат.

Русское государство, которое основали в IX веке варяги, в XI веке этот процесс тоже затронул. Экономической основой державы на Восточно-Европейской равнине были две могучие реки – Днепр и Волга. Волга еще на рубеже X–XI веков утратила экономическую роль по следующим причинам. После падения империи Тан и крушения Арабского халифата на территориях этих стран образовались небольшие, постоянно конфликтующие между собой княжества. Следствием политической нестабильности во многих районах мира стало сокращение товарооборота на одном из крупнейших мировых «базаров» того времени – в Хазарском каганате, что, в свою очередь, подорвало жизнеспособность и этого, недавно еще мощного, государства.

С крушением империи Тан, Арабского халифата и Хазарского каганата упало и значение Волги как торговой магистрали, как важной составляющей экономики Киевской Руси, поэтому Днепр оставался долгое время единственной экономической опорой Киевского государства.

Во время правления Ярослава Мудрого Русское государство достигло наивысшего расцвета. Ярослав умер в 1054 году. А в 1056-м в Византийской империи рухнула македонская династия, существовавшая с 867 года. Во время правления этой династии Византия пережила величайший подъем во всех сферах жизни, а Константинополь вернул себе славу «мастерской великолепия». Недаром годы царствования одного из представителей этой династии – Константина VII Багрянородного – названы историками македонским ренессансом. Именно на период правления этой династии приходится, во-первых, расцвет Киевской Руси, во-вторых, взлет активности людей севера: викингов, варягов, норманнов. Именно эффективные экономические, торговые, да и духовные связи между скандинавскими странами, пережившими бурную эпоху викингов, Киевской Русью и Византией возвысили города Поднепровья и особенно Киев, расположенный в центре пути «из варяг в греки».

После падения македонской династии дела в империи резко ухудшились. И в Скандинавии тоже. Буйная эпоха «бродяг моря», приносившая Скандинавии громадную прибыль от военных походов в страны Европы, Африки, Азии и даже Америки, закончилась неудачным походом Харальда Хардероде (Сурового) на Альбион в 1066 году. Последний «король моря», как называли Харальда, конунга Норвегии, погиб. Поток товаров по Днепру катастрофически уменьшился, на что оказала влияние и дестабилизация в восточноевропейской степи, куда уже вошли из-за Волги сильные половцы, оттеснив на запад одряхлевших печенегов. Значит, ухудшилось и экономическое положение, а лучше сказать, экономические возможности сильно раздутых варяжским ветром громоздких городов Поднепровья. Пришлось искать другие возможности, другие земли, другие дороги, что и стало причиной кардинальной перекройки экономической и политической карты Восточной Европы, междоусобиц русских князей.

Распря между Рюриковичами, надо отметить, вспыхивала и раньше, еще в IX веке, но до 1077 года она носила локальный характер. Могущественным князьям киевским удавалось относительно быстро гасить огонь братоубийственных войн. Разразившаяся в 1077 году распря между внуками Ярослава Мудрого в корне отличалась от прочих тем, что борьба теперь шла не за киевский великокняжеский престол, а за господство новых княжеств, новых городов над старыми, над Русью, быстро меняющей не только экономическую географию, но и политические приоритеты.

Согласно упоминаниям в летописях, в XI веке в Восточной Европе было основано 62 города. В XII веке на Руси возникло уже 134 города. Стремительный рост городов и укрепленных поселений происходил в то время, когда роль варяжской опоры в экономике страны практически сошла на нет. Основатели новых городов решали задачи, по сути своей резко отличающиеся от тех задач, которые жизнь ставила перед князьями, боярами и простолюдинами Киевской Руси до смерти Ярослава Мудрого, а центр политической жизни восточноевропейского государства стал медленно, но неуклонно перемещаться в Северо-Восточную Русь. Именно здесь, в Заокской земле, рождались новые взаимоотношения князей и народа. «В самом деле, на севере князь часто первым занимал местность и искусственно привлекал в нее песельников, ставя им город или указывая пашню. В старину на юге (в Киевской Руси. – А.Т.) было иначе: пришельцем в известном городе был князь, исконным же владельцем городской земли – вече; теперь на севере пришельцем оказывалось население, а первым владельцем земли – князь. Роли переменились, должны были измениться и отношения. Как политический владелец, князь на севере по старому обычаю управлял и законодательствовал; как первый заимщик земель, он считал себя и свою семью, сверх того, вотчинниками – хозяевами данного места. В лице князя произошло соединение двух категорий прав на землю: прав политического владельца и власти частного собственника. Власть князя стала шире и полнее»[1].

Из процитированной мысли С. Ф. Платонова можно сделать опрометчивый вывод, что проникновение Рюриковичей в Северо-Восточную Русь шло как бы само собой, без борьбы. Но это не совсем так, а если учесть, что большинство новых городов, особенно в Залесье, основывалось на месте старых поселений, у которых были свои владельцы, своя история, свои обычаи и свои представления о жизни и власти, то можно предположить, что процесс этот не обходился без борьбы.

Первый упоминаемый летописцами эпизод из истории Москвы подтверждает вышесказанное. Смелость и дерзость боярина Степана Ивановича Кучки имели веские причины, корнями уходящие в древность, когда складывались основные правовые и имущественные представления обитателей Красных сел.

Московское пространство в XII веке представляло собой пограничную область, где столкнулись два славянских потока: кривичи и ильменские славяне – с одной стороны, вятичи – с другой. Граница между теми и другими уже детально прослежена археологами. Река Москва служила примерной границей между ареалом расселения вятичей и кривичей. Однако в районе Москвы поселения вятичей переходили речную границу и вторгались в кривическую зону большим «мешком». По заключению А. В. Арциховского, «Московский уезд, за исключением небольшого куска на севере, был вятическим»[2].

Это пограничное положение Московского пространства сказалось на всей его истории, на формировании города и характере его жителей. Пограничье – очень интересное место. Поезжайте на стык Тульской, Московской и Рязанской областей… Даже в скоростном XX веке в пограничных районах, селах, деревнях нет городского шума, люди живут степенно, размеренно, славы не ищут, к труду относятся, как к волшебному целительному средству от всех недугов душевных и телесных, как к единственному способу жить достойно. Психология жителей пограничных районов бесхитростна и может показаться даже чрезмерно простой. Но вот что интересно – в этих пограничных районах, в российской глухомани рождаются удивительно сильные люди!

Москва тоже прошла стадию становления в глухомани, на пограничье нескольких княжеств: Ростово-Суздальского, Рязанского, Новгородского, Смоленского, Полоцкого, более того, Москва родилась на пограничье мировых эпох, когда, с одной стороны, практически все народы Евразии были поражены междоусобицей, а с другой – в Забайкалье уже родился Чингисхан (1155 год). Между прочим, очень символично, что через год после рождения Тэмуджина Юрий Долгорукий повелел возвести крепостные стены на Боровицком холме.

Пограничье наложило отпечаток на характер московского люда, на выбор им своего пути в истории, отличного от путей других народов в ту эпоху. Медленно, неторопливо, спокойно и твердо копил силы народ в этих местах, собирал вокруг себя земли и всех желающих присоединиться к своему сообществу.

Древние города Подмосковья, не сохранившиеся до наших дней

В X–XI веках на территории Московской земли стали возникать славянские города. Археологи насчитали около 50 городов, возникших здесь в X–XVI веках и не доживших по разным причинам до наших дней. Некоторые из них существовали несколько веков, другие – гораздо меньше. Система укреплений славянских городов Подмосковья была сформирована славянами еще в середине X века. Кремль города был окружен кольцевым валом. По гребню вала строилась деревянная стена, скрепленная городенами – забитыми глиной срубами. Иногда вместо деревянных стен славяне сооружали частокол. Кроме этого на валу возводились одна или несколько деревянных башен. Причем одна из них была проездная, остальные глухие. Перед валом, с внешней стороны города или крепости сооружался ров. Система укреплений постоянная ремонтировалась, обновлялась, а то и менялась полностью.

Известно, что строительного леса в Московской земле много. Это сосна, ель, а в те времена и кедр, лиственница, и береза, дуб. Лиственница, береза, дуб хоть и обладают завидной прочностью, но очень уж они трудоемкие, очень сложно работать топором да пилой с этим материалом. Сосна, ель, кедр – другое дело. Срубить из них избу или крепостное сооружение можно без особого труда. Зато стоять они будут не так долго, как сооружения из лиственницы, березы, дуба.

Об этой особенности главного в течение многих сотен лет строительного материала обитателей Подмосковья, к сожалению, забывают некоторые ученые, что приводит их к путанице. Вспомним, например, научный спор о дате основания, а значит, и об основателе города Москвы! Кто-то из ученых считает, что деревянный кремль на Боровицком холме мог быть построен еще в конце XI века. Кто-то отводит роль основателя Москвы Юрию Долгорукому. Кто-то – Даниилу Александровичу, удельному князю московскому. Кто-то – чуть ли не Ивану Даниловичу Калите, который повелел срубить дубовый кремль. Кто же из этих уважаемых ученых прав?

На мой взгляд, они правы все!

Логика жизни Московского пространства не отрицает возможности сооружения небольшой крепости на Боровицком холме еще в XI веке. Можно быть уверенным на все сто процентов, что в те времена плотники работали с сосной или елью. И то, и другое дерево может выдержать (в крепостном-то сооружении, крепко прижатом к земле!) что-то около 40–60 лет. По истечении этого времени крепость нужно менять. В 1147 году Юрий Долгорукий понял это, и через несколько лет приказал возвести на Боровицком холме новый Кремль. Опять – елово-сосновый. Прошло еще 40-60 лет, пришла пора вновь менять «корону Боровицкого холма». Ничего в том удивительного нет. Обидно, что эту особенность строительного дела в таежном крае (а Московская земля, московские леса очень напоминали в те века и гораздо позднее таежную глухомань, щедрую на стройматериал) забывают исследователи и историки Подмосковья.

Важно помнить еще о том, что почти все славянские города здесь ставились на новых местах, а не на местах, обжитых угро-финнами. Это лишний раз говорит о мирном, диффузионном процессе «вживания» в местную землю славянских поселенцев. Не стоит забывать, что именно так, основывая новые города по соседству со старыми селениями, создавала политический, экономический и географический каркас Киевской Руси знаменитая княгиня Ольга, мать первого великого русского полководца Святослава Игоревича. Разница лишь в том, что города Ольги поначалу представляли собой в первую очередь крепости, убежища для сборщиков налогов. Но очень быстро они превращались в привычные для нормального обитания тружеников города с посадами, с прилегающими к ним деревнями, селами. Здесь же, в Московской земле, новым поселенцам было не до налогов, да и не за этим они прибывали сюда, а за тем, чтобы самим трудиться и обживать щедрую землю.

Лишь некоторые из многочисленных славянских городков были поставлены на месте поселений, принадлежавших племенам угро-финского происхождения. Таким был город Боршев, находившийся неподалеку от современного села Боршево, расположенного на правом берегу реки Москвы в Раменском районе. Его построили, по мнению специалистов, в XI веке. Такой же городок возник на месте Синьковского городища, что в низовьях реки Яхромы, а также на месте Дьяковского городища в городе Москве. Эти города существовали до ордынского нашествия, после они были заброшены.

В начале XI века славянское укрепленное поселения возникло на правом берегу реки Оки на месте старого городища близ села Подмоклова на территории современного Серпуховского района. Специалисты предполагают, что это мог быть город Лобынск, известный по письменным источникам с 1146 года.

В конце XI века на правом берегу реки Москвы, неподалеку от впадения в нее реки Рузы, на месте существовавшего поселения возник славянский городок Руза, позже получивший название Старая Руза. После ордынского нашествия Руза превратилась в неукрепленное поселение.

В конце X или в первой половине XI века в месте впадения реки Дубны в Волгу на старом поселении местных племен суздальскими князьями был основан город Дубна, известный по письменным источникам с 1216 года.

В XI или в первой половине XII века на территории современного села Алпатьева в Луховицком районе, на правом берегу реки Оки, был построен небольшой городок.

На юге современной Московской области в XI–XII веках славянские города возникали на незанятых землях.

В XI веке на реке Лопасне в современном Ступинском районе был построен город Хатунь.

В том же веке у села Леонова в Серпуховском районе возник город, название которого ученым пока не удается определить.

Тогда же возник городок Романов в верхнем течении реки Осетр в Каширском районе, а также впервые упомянутый в 1147 году городок Тешилов на правом берегу реки Оки в Серпуховском районе.

Возникшие до середины XII века города ставились на высоких мысах. Максимальная длина таких строений достигала 80-100 метров.

После этого города в плане стали строиться в виде круга или овала, что улучшало чисто военные характеристики крепости и давало возможность горожанам вести более активную оборону.

В XII веке на берегу реки Мележи, притоке реки Шерны, неподалеку от современного села Могутова Пушкинского района возник городок Могутовский. В XVI веке Могутовский городок прекратил свое существование, превратился в городище.

На рубеже XII–XIII веков близ современного села Ильинское Истринского района на реке Истре возник городок Ильинский. Приблизительно в XVI веке городок превращается в Ильинский погост.

В середине XII века на берегу реки Мочи, притоке реки Пахры, на территории современного Подольского района возник городок Перемышль, считавшийся одним из самых крупных и хорошо укрепленных городов тех веков в Подмосковье. Площадка Кремля Перемышля достигала 300 метров, валы были высотой 4-5 метров. Согласно мнению историка В. Н. Татищева, город Перемышль основал Юрий Долгорукий как крепость на границе Владимиро-Суздальского княжества.

Чуть ранее 1147 года неподалеку от села Колтова Каширского района, на правом берегу реки Оки, был построен городок Колческ (Колтекс). Вероятнее всего, он был сожжен татаро-монголами, после чего укрепления городка не возводились.

В XII веке на реке Оке, восточнее Каширы, возник городок Баскач. Его остатки находятся неподалеку от села Кропотова Каширского района.

Приблизительно в 1153 году на правом берегу реки Оки, восточнее Каширы, неподалеку от современного села Сосновка Озерского района возник городок Ростиславль. Позже город был центром Рязанской, затем Московской волости. Пришел в запустение в XV–XVI веках.

В XII веке неподалеку от села Еганово Раменского района, на правом берегу реки Москвы, был основан город Боровск. В XVI веке городок превратился в погост.

В том же веке на реке Протве возник городок Вышгород, впервые упомянутый в источниках под 1352 годом.

В XII веке неподалеку от современной станции Фруктовая Луховицкого района на правом берегу реки Оки рязанские князья поставили большой город Перевитеск с валом высотой в 5 метров. Город впервые упоминается в источниках под 1389 годом.

В середине XII века у переправы через реку Шошу в современном Лотошинском районе был поставлен город Микулин, впервые упомянутый в источниках под 1354 годом. Некоторое время город являлся центром удельного Микулинского княжества. Но в начале XVII века он быстро стал терять свое значение и превратился в населенный пункт сельского типа.

…В XII–XIII веках на территории современной Московской области возникали совсем небольшие, круглые в плане города. Мы не будем их перечислять. Но их было много. И все они не дожили до наших дней. Часть из подмосковных городов разрушили татаро-монголы. Другие города потеряли значение из-за политических и экономических изменений, которые постоянно вносило время. Третьи были разрушены польскими и литовскими интервентами в Смутное время. Вполне возможно, что какие-то города были уничтожены эпидемиями чумы, которые периодически вносили заметные коррективы в жизненные процессы Московского пространства и обитателей Подмосковья.

Так или иначе, но никакие беды не могли изменить мощный широкоспектральный «вектор жизни» подмосковичей, которые буквально с каждым десятилетием укрепляли инфраструктуру своей малой родины – Московской земли.

Города, монастыри и знаменитые села, построенные в этот период в Московской земле и по соседству с ней

Владимир – город, центр Владимирской области. Расположен в 190 километрах к северо-востоку от Москвы. Основан в 1108 году как крепость князем Владимиром Всеволодовичем Мономахом.

Волоколамск – город в Московской области, районный центр. Расположен в 130 километрах к северо-западу от Москвы. Согласно преданиям, Волоколамск, или Волок Ламский, основал еще в 1054 году Ярослав Мудрый. Но первое упоминание в Лаврентьевской летописи о городе датируется 1135 годом. Это было время очень важное в истории Руси и в истории Заокской земли.

1135 год. Вроде бы по существующей на сей день традиции и Москвы еще не было, и, как считают некоторые торопливые на выводы люди, и жило-то в Московском пространстве небольшое по количеству и вдобавок очень бедное население. Но это не так! Автор данных строк принадлежит к тем людям, которые считают, что и Москва существовала как минимум в третьей четверти XI века, и земля Московская была не просто богатой, но хорошо возделанной, обихоженной, экономически привлекательной и выгодной для купцов и других деловых людей.

1135 год. Новгородские купцы, согласно Лаврентьевской летописи, основывают Волок Ламский.

1135 год. Началась распря Киевского князя с князьями Черниговскими. Военные проблемы надолго отвлекли князя Суздальского Юрия Долгорукого от хозяйственных дел. Да и многих летописцев, а затем и русских историков, которых обычно волновали глобальные проблемы. Они как-то очень скупо отнеслись к тому, что в 1135 году новгородцы решили построить на своих южных границах город Волок Ламский на торговом пути из новгородских земель в Волго-Окский бассейн. Здесь было место волока судов из реки Ламы, притока Волги, в реку Волошню, приток Рузы, которая несет свои воды в Москву-реку.

Уже поэтому 1135 год вполне можно назвать ключевым в истории московского пространства, а значит, и города Москвы, пусть еще и не признанного формально, то есть не получившего статус города и не упомянутого в летописях, но существующего фактически на Боровицком холме и его окрестностях и притягивающего к себе взоры деловых людей, купцов.

Сначала город был построен на Ламе, позже его перенесли на берег реки Городенка, приток Ламы.

Город быстро разрастался, в нем находилось в XII веке около 80 церквей, в основном деревянных.

В 1159 году именно здесь Андрей Боголюбский, сын Юрия Долгорукого, устроил свадьбу своей дочери, вышедшей замуж за вщижского князя Святослава Владимировича. А через двадцать лет в Волоколамске княжил внук общепризнанного основателя Москвы Ярослав Мстиславович.

В XII–XIV веках городом владела Новгородская республика. В XIV веке московские князья повели за него борьбу и несколько раз владели Волоколамском, «примыслив» себе половину города.

В 1382 году князь Владимир Андреевич Серпуховской (Храбрый) разгромил под Волоколамском большой отряд, посланный сюда Тохтамышем для сбора дани и грабежа. Узнав об этом, коварный хан испугался, как бы двоюродный брат Дмитрия Донского не явился в Москву с крупным войском, и поспешил на юг, в степь, разорив земли Рязанского княжества.

Во времена Василия II Васильевича (Темного) город перешел под юрисдикцию Московского княжества. В 1470 году здесь была построена сохранившаяся по сей день церковь во имя Воскресения Господня, знаменитый Воскресенский собор. Окончательно в состав Московского государства Волоколамск вошел в 1569 году.

Окрестности города в октябре-ноябре 1607 года заняли войска И. И. Болотникова. Чуть позже польские интервенты разорили местные селения. Но взять осажденный ими в 1613 году город они не смогли.

В годы Великой Отечественной войны немцы оккупировали город, но не надолго. 19 декабря части Красной армии выбили врага из Волоколамска, разоренного, опустошенного.

В окрестностях города много исторических и культурных памятников, но, пожалуй, самый значительный из них – Иосифо-Волоцкий монастырь – находится в двадцати километрах к северо-востоку от города в местечке Теряево.

Вязьма – город в Смоленской области, районный центр. Предполагается, что он существовал уже в IX–X веках.

Михайлов – город, районный центр в Рязанской области. Расположен в 68 километрах к юго-западу от Рязани. Вероятно, основан в 1137 году князем Рюриком Ростиславичем и назван именем его сына Михаила. В 1551 году город был основан вторично после того, как здесь была построена крепость на пути крымских татар в Москву. В 1618 году город выдержал 10-дневную осаду польских войск.

Муром – город, районный центр во Владимирской области. Впервые упомянут в Лаврентьевской летописи под 862 годом. Расположен в 137 километрах юго-восточнее Владимира.

Углич – город в Ярославской области, районный центр. Расположен в 110 километрах к западу от Ярославля. Известен с 937 года.

Новоторжский Борисоглебский мужской монастырь – основан преподобным Ефремом, слугой святого Бориса, в 1015 году сначала в виде небольшой «пустыньки» на берегу реки Тверцы. В 1038 году она уже известна как Борисоглебский монастырь.

Спасо-Преображенский Муромский мужской монастырь – основан ранее 1096 года на высоком левом берегу реки Оки.

Глава 2. Основатели

Юрий Владимирович Долгорукий (90-е годы XI века – 1157 год)

Под Крылом Мономаха

В русской, да и в мировой истории такие сложные личности, каким был основатель Москвы, встречаются нечасто. Ему досталось сложное время, когда Русь, вырулив на крутой и опасный вираж своей судьбы, понеслась по его ухабам и кочкам междоусобицы с такой стремительной скоростью, что только мудрые из мудрейших, оказавшись в подобной ситуации, могли находить принципиально верные решения актуальных и одновременно стратегических задач, жизненно важных для страны в целом и для каждого соотечественника в отдельности. Он, быть может, единственный из русских князей XII века, увидел вектор времени. Он упрямо пытался скорректировать направление движения быстронесущегося Русского государства, учитывая этот вектор.

Его мало кто понимал из современников и потомков. Его называли и называют по сю пору самыми разными словами, пытаясь представить князя Суздальского и великого князя Киевского то гениальным полководцем, то экзальтированным, психопатически несдержанным женолюбом (Татищев), то этаким безалаберным политиком (Н. М. Карамзин)… А, например, Н. И. Костомаров в своей обширной «Русской истории в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» вообще проигнорировал одного из главных деятелей XII столетия.

…Юрий Владимирович родился приблизительно в 1090-1091 году. Отцом его был Владимир II Мономах, а матерью – неизвестная, не упоминаемая в русских летописях и иностранных хрониках вторая жена Владимира Мономаха. Всего у знаменитого великого князя киевского было три жены. Первая, Гита, дочь печально известного в истории Альбиона короля Гарольда, погибшего в битве с норманнами Вильгельма I Завоевателя в 1066 году, прибыла в Киевскую Русь приблизительно в 1074-1075 годах из Дании. Датский король Свенд II после трагедии при Гастингсе приютил у себя двор короля Гарольда, сделал все, чтобы изгнанникам жилось у него хорошо. Более того, выступая в роли свата, он организовал свадьбу восемнадцатилетней Гиты с Владимиром Мономахом, в то время княжившим в Переславле.

В 1076 году дочь Гарольда родила сына Мстислава Владимировича, будущего великого князя киевского. После этого в летописях и других источниках Гита не упоминается ни разу, что дает повод считать ее рано умершей.

Несчастная судьба была у родных короля Гарольда, у тех, кто связал свою судьбу с этим, по всей видимости, чистым человеком, оказавшимся в роли «без вины виноватого». Многие из них погибли в битвах с норманнами, многие влачили жалкое существование. Гита слишком рано умерла, но ее судьба явилась одной из опор некоего философского мостика между историей Альбиона и историей Древней Руси, откуда в конце сороковых годов XI века в Норвегию отплыл один из участников великой драмы Альбиона Харальд Хардероде с женой Элисив (дочерью Ярослава Мудрого). Трагедия Британии должна была предостеречь всех русских князей от раздувания огня распри. История Альбиона с V по XI века нашей эры представляла собой почти непрерывную цепочку распрей, разбавляемых нашествиями данов, саксов, англов, викингов, которые, отвоевывая себе пространство на острове, тут же включались во внутреннюю междоусобицу… История Древней Руси с IX по XIII век чем-то напоминала историю Альбиона с V по XI век, и судьба не зря отослала в сороковых годах Элисив с Харальдом в Норвегию и прислала в восьмидесятых годах из Дании Гиту в жены Владимиру Мономаху. Не зря.

Но мать Мстислава не успела, не смогла передать русским людям, сыну – будущему великому князю киевскому – философской сути своей короткой жизни. Не словами передать – это уж слишком для жены русского князя XII века, – но судьбой своей.

В 1096 году, когда Юрию едва исполнилось шесть лет, Владимир Мономах поставил его на княжение в Ростово-Суздальскую землю. То был стратегически очень точный ход. Ростово-Суздальская земля, завещанная еще Ярославом Мудрым сыну Всеволоду, перешедшая затем к Мономаху, была богатейшей и обширнейшей областью, территория которой огибалась с запада, юга и юго-востока Окой и Волгой и простиралась далеко на север. Во второй половине XI века сюда устремились из Поднепровья, из Новгородской земли русские люди, гонимые злыми ветрами разразившейся распри, а также другими причинами, о которых речь пойдет позже.

Владимир Мономах в своих сочинениях не пишет о том, почему он передал мальчику Юрию столь перспективную землю, но можно предположить, что расчет у князя был прост: Ростово-Суздальская область быстро развивалась, крепла, приобретала все больший вес в Восточной Европе, и сын Юрий делал первые самостоятельные шаги в жизни. Им – Ростово-Суздальской земле и князю – предстоял долгий и трудный путь. И хорошо, что этот путь они начинали вместе. Владимир Мономах устроил торжественный обряд водружения на княжеский престол шестилетнего Юрия и отправил сына в Ростов. С мальчиком уезжал в Заокскую землю и его учитель Георгий Симонович, известный в Киеве человек, потомок «заезжего варяга» Шимона. Еще во времена княжения Ярослава Мудрого тот явился в Киев из Скандинавии, принял крещение по православному обряду, стал Симоном, быстро приобрел популярность и заслуженный авторитет среди сограждан. Человек деловой и щедрый, Симон пожертвовал огромную сумму денег на основание в Киеве Печерского монастыря. Его сын, Георгий, высокообразованный, талантливый, был приближен ко двору, а Владимир Мономах доверил ему воспитание и обучение сына Юрия. Князь сделал удачный и дальновидный ход. Георгий Симонович оказался не только хорошим педагогом, но и верным другом, и помощником, и правителем!

Русские летописи и другие источники не балуют любопытных людей фактами из ранней жизни Юрия Владимировича, сменившего на Ростовском княжеском престоле старшего брата Мстислава. И данный факт вполне оправдан, ведь все великие события конца одиннадцатого и начала двенадцатого веков совершались в других областях Восточной Европы и другими людьми. Самой мощной фигурой тех лет являлся Владимир II Мономах. Политический такт, полководческое дарование, дипломатическое искусство и талант писателя-мыслителя, вся его деятельность и результаты ее на мирном и военном поприщах дают основания называть годы активной жизни этого человека эпохой Мономаха.

В 1100 году он убедил князей начать боевые действия против половцев: не ждать, пока степняки совершат очередной налет на русскую землю, а самим ходить в походы, бить половцев на их территории. В походе 1108 года Владимир возглавлял вместе с великим князем киевским союзное войско. Русские одержали победу и в январе 1108 года заключили с противником выгодный мирный договор. Эта война дала Юрию Владимировичу жену, дочь половецкого хана Аепы. Невеста принадлежала к очень знатному роду. Но, к сожалению, летописцы не упомянули имя этой женщины, которая родила будущему основателю Москвы сына Андрея, названного впоследствии Боголюбским.

В этих походах приняли боевое крещение сыновья Мономаха. В 1113 году шестидесятилетний князь стал великим князем Киевским. Юрий Владимирович участвовал в некоторых важных делах отца, совершил в 1120 году с ростово-суздальской дружиной поход на волжских болгар, активизировавших свои действия на восточных границах владений сына Мономаха, нанес противнику поражение, захватил богатый обоз, много пленных. И на пять лет его имя исчезло со страниц русских летописей.

19 мая 1125 года «славный победами за Русскую землю и благими нравами» великий князь киевский Владимир Мономах умер в возрасте 73 лет. Пятеро его сыновей, оставшиеся к этому времени в живых, – Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Юрий, Андрей, – приехали в Киев, собрались во дворце, у гроба отца. Взрослые люди – старшему, Мстиславу, было сорок девять лет, младшему, Андрею, – двадцать три года; опытные – каждый из них уже участвовал в мирных и военных делах отца; талантливые, болеющие душой за Русь, за соотечественников; очень разные по характеру и по личностным качествам Мономашичи. Усопший князь передал им державу в ответственный период истории. Что мог дать им, кроме власти, великий отец? Он дал им слово свое, «Завещание Мономаха».

«Приближаясь ко гробу, – написал он, – благодарю Всевышнего за умножение дней моих: рука его довела меня до старости маститой. А вы, дети любезные, и всякий, кто будет читать сие писание, наблюдайте правила, в оном изображенные. Когда же сердце ваше не одобрит их, не осуждайте моего намерения; но скажите только: он говорит несправедливо!..

О, дети мои! Хвалите Бога! Любите также человечество. Не пост, не уединение, не монашество спасет вас, но благодеяния. Не забывайте бедных; кормите их, и мыслите, что всякое достояние есть Божие и поручено вам только на время. Не скрывайте богатства в недрах земли: сие противно христианству. Будьте отцами сирот: судите вдовиц сами; не давайте сильным губить слабых. Не убивайте ни правого, ни виновного: жизнь и душа христианина священна. Не призывайте все имени Бога: утвердив же клятву целованием крестным, не преступайте оной. Братья сказали мне: изгоним Ростиславичей и возьмем их область, или ты нам не союзник! Но я ответствовал: не могу забыть крестного целования… Не оставляйте больных; не страшитесь видеть мертвых: ибо все умрем. Принимайте с любовию благословение духовных; не удаляйтесь от них; творите им добро, да молятся за вас Всевышнему. Не имейте гордости ни в уме, ни в сердце, и думайте: мы тленны; ныне живем, а завтра во гробе. Бойтесь всякой лжи, пиянства и любострастия, равно гибельного для тела и души. Чтите старых людей как отцов, любите юных как братьев. В хозяйстве сами прилежно за всем смотрите, не полагаясь на отроков и тиунов, да гости не осудят ни дому, ни обеда вашего. На войне будьте деятельны; служите примером для воевод. Не время тогда думать о пиршествах и неге. Расставив ночную стражу, отдохните. Человек погибает внезапу: для того не слагайте с себя оружия, где можно встретиться опасность, и рано садитесь на коней. Путешествуя в своих областях, не давайте жителей в обиду княжеским отрокам; а где остановитесь, напойте, накормите хозяина. Всего же более чтите гостя, и знаменитого, и простого, и купца, и посла; если не можете одарить его, то хотя брашном и питием удовольствуйте: ибо гости распускают в чужих землях и добрую, и худую славу об нас. Приветствуйте всякого человека, когда идете мимо. Любите жен своих, но не давайте им власти над собой. Все хорошее, узнав, вы должны помнить: чего не знаете, тому учитесь. Отец мой, сидя дома, говорил пятью языками: за что хвалят нас чужестранцы. Леность – мать пороков; берегитесь ее. Человек должен всегда заниматься: в пути, на коне, не имея дела, вместо суетных мыслей читайте наизусть молитвы или повторяйте хотя самую краткую, но лучшую: Господи помилуй! Не засыпайте никогда без земного поклона; а когда чувствуете себя нездоровыми, то поклонитесь в землю три раза. Да не застанет вас солнце на ложе! Идите рано в церковь воздать Богу хвалу утреннюю: так делал отец мой; так делали все добрые мужи. Когда озаряло их солнце, они славили Господа с радостью и говорили: просвети очи мои, Христе Боже, и дал ми еси свет Твой красный. Потом садились думать с дружиной, или судить народ, или ездили на охоту; а в полдень спали: ибо не только человеку, но и зверям и птицам Бог присудил отдыхать в час полуденный. Так жил и ваш отец. Я сам делал все, что мог бы велеть отроку: на охоте и войне, днем и ночью, в зной летний и холод зимний не знал покоя; не надеялся на посадников и бирючей; не давал бедных и вдовиц в обиду сильным; сам надзирал церковь и Божественное служение, домашний распорядок, конюшню, охоту, ястребов и соколов… Всех походов моих было 83; а других маловажных не упомню. Я заключил с половцами 19 мирных договоров, взял в плен более ста лучших их князей и выпустил из неволи, а более двухсот казнил и потопил в реках. Кто путешествовал скорее меня? Выехав рано из Чернигова, я бывал в Киеве и родителя прежде Вечерен…»[3]

Мономашичи. 1125–1146 годы

Мстислав Владимирович, сын Гиты, с 1088 года княжил в Новгороде, Ростове, Смоленске, в Переславле и в других городах, участвовал в княжеских съездах, в походах на половцев, сыграл выдающуюся роль в организации обороны Новгородской земли от набегов западных соседей, стал великим князем киевским в 1125 году, умер в 1132 году. Летописцы, а затем и некоторые историки именуют его Мстиславом Великим, отдавая тем самым заслуженную дань этому государственному деятелю. Есть и явные недоброжелатели старшего сына Владимира Мономаха, обвиняющие его в том, что он не сумел прекратить разгорающуюся междоусобицу, не справился с половцами, то есть логически не завершил дело отца. Отрицательно оценивая деятельность Мстислава, историки как бы подписывают приговор всем Мономашичам, якобы не справившимися с решением задач, возложенных на них историей. Но справедлив ли приговор? Справедливы ли обвинения, предъявляемые Мстиславу Великому, годы великого княжения которого приходятся как раз на тот период, когда русская распря, если так можно сказать, окончательно вышла из повиновения? Увядающему Киеву, лишенному мощной подпитки, получаемой от «варяжского пути», во второй четверти XII века уже невозможно было держать в повиновении крупные и мелкие княжества. Созданная Рюриковичами пирамида с вершиной в Киеве стала по объективным причинам рушиться. Мстислав, каким бы он ни был великим, не смог бы остановить процесс разложения, дробления. Он сделал все, чтобы этот процесс проходил с наименьшими потерями для страны в целом и для каждого соотечественника в отдельности. Вот в чем смысл его величия.

С междоусобицей Мстислав боролся теми способами и средствами, которые считал нужными и важными. Чтобы покончить с этим злом, он решил нанести сокрушительный удар по князьям полоцким, потомкам варяжки Рогнеды, являвшимся, по мнению великого князя киевского, первопричиной распри. Они действительно представляли собой постоянную угрозу для мира внутри державы, вели независимую политику, часто не подчинялись высшей власти.

У них была на то веская причина. Известно, что матерью Владимира I Святославича являлась ключница Малуша, а не законная, пусть и взятая силой, жена Рогнеда, потомки которой более ста лет пытались отвоевать силой свое право на великокняжеский престол у потомков Малуши и Владимира I Святославича.

В 1127 году в наказание за то, что князья полоцкие отказались участвовать в очередном походе на половцев, Мстислав повелел удельным князьям Турова, Владимира, Курска, Смоленска, других городов всем разом в условленный день начать военные действия против отступников.

Союзные войска победили полочан. Гнездо Рогнеды было разрушено. Князей полоцких с семьями сослали в Константинополь.

Однако распря не прекратилась. На территории Киевской державы возникали новые очаги междоусобицы: Чернигов, Переяславль, Новгород, всегда довлевший к самостоятельности… Волшебным страшным зверем набросилась распря на русскую землю: Мстислав отрубил ей одну голову, вместо нее выросли несколько новых.

В контексте темы о судьбе основателя Москвы Юрия Владимировича данный эпизод русской истории важен тем, что князь Суздальский в нем активного участия не принимал! Но почему? Причин тому было несколько.

Все годы правления старшего брата Юрий сидел в Ростово-Суздальской земле, занимался ее проблемами. Сведений об этом периоде жизни князя дошло до наших дней немного, но с полной уверенностью можно сказать, что сын Мономаха в данный период активно и успешно занимался хозяйственной деятельностью, помогая прибывавшим из горячих точек страны согражданам обживаться на новой малой родине, осваивать богатую землю Ополья. Позитивные результаты деятельности Юрия Владимировича в Ростово-Суздальской земле в 20-30-е годы будут заметны всем чуть позже, во второй половине двенадцатого столетия, когда в Заокской области станут возникать один за другим города, когда центр политической жизни страны начнет перемещаться с Поднепровья на восток.

После смерти Мстислава 15 апреля 1132 года великокняжеский престол занял по старшинству следующий сын Владимира Мономаха, Ярополк, и с этого же года в активную политическую жизнь Киевской Руси включился князь Суздальский. 17 апреля, в воскресный день, состоялась торжественная церемония вступления Ярополка на великокняжеский престол. Искренно радуясь за брата, Юрий Владимирович после празднеств не уехал в Ростово-Суздальскую землю, где ждали его важные дела и проблемы. Столь странное поведение объяснялось тем, что в Киеве с вокняжением Ярополка дела для Мономашичей резко ухудшилось в связи с обострением противоречий между ними и удельными князьями, а также между самими удельными князьями.

Причиной очередного раздора стала Переславская земля, богатая, обширная область на юге Киевской Руси. Черниговские и другие удельные князья попытались разодрать на куски, растащить по своим уделам богатую землю. Ярополк повел себя в этом деле странно, будто бы забыл, что ему нужно заботиться об укреплении центральной власти, а не потакать амбициям удельных князей. Юрий Владимирович, предчувствуя беду, ушел из Киева в Остерский Городец, зорко наблюдая за ситуацией. По соглашению с Ярополком в Переяславль ворвался Всеволод Мстиславич, что явилось сигналом для других удельных князей. Они быстро снарядили дружины. Но князь суздальский их опередил. «Всеволод утром сел в Переславле, а до обеда его выгнал Юрий». Это был поистине прыжок барса. Изгнав из города племянника, Юрий вернул Переяславль центральной власти и через восемь дней уехал в Городец.

На этом дело вокруг Переславля не закончилось. Еще несколько раз внуки Мономаха посягали на город. Юрий Владимирович успокоился лишь тогда, когда княжество Переяславское досталось брату Вячеславу. Свято исполняя отцовский наказ, он горой стоял за дело Мономашичей. Но те не всегда отвечали ему тем же. Вячеслав, человек со странностями, с причудами, правитель вялый, посредственный, часто грубо говорил будущему основателю Москвы: «Я был бородат, когда ты только народился».

В этой неуместной реплике не было нечаянности стариков в минуты отчаяния, когда у них уже не хватает (даже у самых терпеливых) иных слов, чтобы вразумить молодых. В этой реплике сквозила спесь избалованного человека, человека недоброго и бестолкового.

Распря разгоралась с каждым днем. Юрий Владимирович принимал в ней участие на стороне Ярополка. Черниговский князь Всеволод Ольгович вместе с князьями Изяславом и Святославом Мстиславичами ранней весной 1134 года чуть было не захватили Киев. Неожиданно напали они на пригороды, опустошили их. «Одних людей уводили, других убивали, – сказано в летописи. – Люди не могли перебраться через Днепр и переправить скот». Князья подошли со своими дружинами к Киеву, три дня простояли у города и вдруг, словно напуганные птицы, отступили и побежали на север в Черниговскую землю.

Кто же вспугнул налетчиков? Вероятнее всего, это сделал Юрий Владимирович, с которым они совсем недавно бились на Ждановой горе.

Нежданная битва на Ждановой горе

Случилось это год назад. В Новгороде правил Всеволод. Летом он ходил на запад, одержал победы над племенами чудь, взял Юрьев (Дерпт). По возвращении из успешного похода к нему явился Изяслав Мстиславич. За несколько месяцев до этого визита он уступил не без участия Юрия Владимировича город Переяславль дяде Вячеславу, получив в обмен Туров и Пинск. Вскоре Вячеслав отнял у него Туров, а князь суздальский – Переяславль. Остался Изяслав без двух городов. Очень он обиделся на дядей, рассказал об этом Всеволоду. Тот успокоил его: «Я, брат, завоюю для тебя Суздальскую землю».

Их поддержало новгородское вече, но поход на юг оказался неудачным. Всеволод дошел до Дубны, там встретила его большая рать противника. Форсировать реку с боем новгородцы не решились и повернули назад.

Подъезжая к Новгороду, князь почувствовал неладное. Ему доложили, что горожане взволновались, сменили несколько посадников, сбросили с моста одного из них, обвинив несчастно во всех своих бедах, главной из которых был неурожай. Несколько раз за последние годы Новгородская земля не давала урожая. Голодали люди. Бунтовали. Посылая дружину Всеволода в поход на юг, горожане надеялись на богатую добычу. А тут – ни победы, ни добычи. Одни растраты.

Дружину Всеволода новгородцы встретили, не скрывая злости. Народ собрался на вече, призывая князя не распускать воинов, а идти вновь в поход. Стояли последние дни декабря. Студеное время. Время праздников. Только не до праздников было новгородцам. Неурожаи подняли цены на продукты. Этим воспользовались соседи. Купцы из других областей считали так: новгородцы богатые и очень жизнелюбивые, они купят хлеб за любую цену. Новгородцы действительно платили большие деньги за продукты, пока цены не подскочили так высоко, что даже знатным и богатым накладно стало ходить на рынок.

Неурожай. Голод. Отчаяние. Только голодный люд готов отправляться в поход в студеное декабрьское время. Лишь бы выжить. Летописцы, правда, пишут о том, что новгородцы считали второй поход делом чести, но ведь за честь можно и в иное время года повоевать. У нее саней нет, она по морозцу не укатит на веки вечные в тридевятое царство.

– Собирай дружину в поход! – кричали злые новгородцы. – Не страшен нам мороз лютый. Мы возьмем Суздаль.

Отговаривали их князь и митрополит киевский Михаил, не отговорили. Очень кушать хотелось новгородцам. Надоели им разговоры, арестовали они митрополита, встали в строй, и повел их князь 31 декабря 1133 года в Суздаль.

Вьюга гудела на разные голоса, ветер трепал одежды воинов, метался в жестких гривах лошадей, мороз осыпал людей белым инеем, сугробы мешали идти, но люди шли на юг, петляя по кривым линиям рек. Двадцать шесть дней продирались новгородцы на юг. Вышли к Ждановой горе. Увидели на ней огромное войско противника. Большая белая гора. На ней белые люди. Тоже русские и тоже – белые. Только – сытые.

Вскарабкались голодные новгородцы наверх, начался бой. И Жданова гора быстро покраснела. Бой был равным. В какой-то момент Всеволод дрогнул, оставил своих голодных людей драться с сытыми суздальскими воинами и бежал позорно с поля боя.

Сражение продолжалось еще несколько часов. До тех пор, пока все, в том числе и Юрий Долгорукий, поняли, что битву сегодня выиграть никому не удастся. И страсти на Ждановой горе быстро угасли. И тут же посыпал крупный снег, будто специально, чтобы скрыть следы людского буйства.

Быстро подсчитали убитых. Новгородцы потеряли чуть больше людей. Продолжать войну всем расхотелось. Даже очень голодным. Противоборствующие стороны заключили мир.

Северяне отправились домой, затаив обиду на своего князя. Юрий Владимирович уже тогда мог почувствовать, что борьба с Новгородом обретает для него, князя Суздальского, новое качество. А бежавший со Ждановой горы Всеволод мог в этой битве по достоинству оценить полководческое дарование своего противника.

И нет ничего удивительного в том, что он сбежал из-под Киева именно из-за опасения еще раз встретиться на поле боя с войском Юрия Долгорукова.

Борьба продолжается

Так или иначе, но борьбу он не прекратил. Не распустив свое войско, чувствуя за собой силу, Всеволод вскоре прислал в Киев гонца с ультиматумом:

– То, чем отцы наши владели при ваших отцах, должно быть нашим. Если не дадите, то пожалеете. Ваша будет вина. Кровь падет на вас.

В этот сложный момент Мономашичи продемонстрировали завидное единство. Узнав о дерзком требовании Всеволода Ольговича, Юрий Владимирович поднял войско и с быстротой, которой позавидовали бы Александр Македонский и Юлий Цезарь, преодолел значительное расстояние от Городца до Киева, встал лагерем возле города. Через некоторое время второй Мономашич, Андрей, подоспел на помощь братьям, а за ним под стены Киева явилась дружина Вячеслава, который в тот год княжил в Турове. Защитники окружили город плотным кольцом, приготовились к боевым действиям.

Всеволода напугали мощь и единство Мономашичей. Двадцать дней его войско простояло у стен города, не решаясь вступить в сражение с сильным соперником. Ольгович надеялся на разлад в стане противника, но случилось обратное: войско Всеволода покинули половцы, а затем начались споры между князьями. Мономашичи имели возможность разгромить врага, но не сделали этого, спокойно дожидаясь активных действий со стороны Ольговича. Двадцать дней стояли друг против друга две рати. Наконец черниговский князь понял, что у него нет ни единого шанса выиграть войну, и послал в Киев людей с повинной. Ярополк довольствовался этим. Князья заключили между собой мир.

Княжество Переяславское осталось в подчинении у великокняжеской власти, в Переяславль был поставлен младший Мономашич Андрей, а Юрий возвратился в Ростово-Суздальскую землю.

Распря и Заокская земля

Прежде чем перейти к рассказу о дальнейшей судьбе Юрия Владимировича, прозванного Долгоруким за активную политику на далеком от Ростова юге, необходимо напомнить об одном упреке, который предъявляют этому деятелю Древней Руси некоторые ученые. Они обвиняют князя Суздальского в неоднократных попытках захватить Переяславскую землю, присоединить ее к своим северным владениям. Даже если Юрий Долгорукий мечтал об этом, стремился объединить два важных во многих отношениях региона, упрекать его в том несправедливо и смешно. Смешно хотя бы потому, что о подобных приобретениях думали все князья. А несправедливо потому, что не в этом состояла суть деяний Юрия Долгорукова.

Начиная с 1132 года вся его жизнь представляла собой чисто внешне суматошный перескок с одной горячей точки Киевской Руси в другую. Он метался в сложнейшем многоугольнике с вершинами в Ростове и Суздале, в Новгороде и Чернигове, Киеве и Переславле, он боролся против Ольговичей и Мстиславичей, ругался иной раз с Мономашичами, пытался проводить в жизнь новую для Киевской державы доктрину государственной власти (в Ростово-Суздальском княжестве эта идея, хотя и с трудом, проводилась в жизнь, в других областях она встречала ожесточенное сопротивление), он пытался обогнать время.

Юрий Долгорукий первым на Руси решился создать централизованное государство, но, как и все Рюриковичи за редким исключением, он был слишком гуманным человеком, чтобы добраться до цели, к которой, надо помнить, в те же самые десятилетия первой половины XII века устремились ближайшие предки Чингисхана, обитавшие в долинах Забайкальских рек Орхон, Онон и Керулен. Им тоже не удалось обогнать время. Оно пришло, оно родило Тэмуджина. Он помчался к заветной цели, изыскивая иные, чем Рюриковичи, средства для ускорения движения. Он мчался быстро, не обращая внимания на кости и трупы родных, друзей, сограждан, соплеменников.

Тэмуджин родился в 1155 году. Через год на Боровицком холме, в среднем течении Москвы-реки (тогда еще реки Смородиновой) появятся первые крепостные стены…

Путь к Боровицкому холму

Возвращаясь в 1134 году в Суздальскую землю, Юрий Владимирович мог продвигаться теми путями, по которым уже несколько десятков лет шли с запада на восток люди, гонимые с родных мест разными причинами:

1. Снижением экономической эффективности знаменитого пути «из варяг в греки» и, как следствие этого, относительным упадком хозяйственной активности густо заселенных районов, расположенных в непосредственной близости от Днепра;

2. Непрекращающейся распрей, опустошительными походами русских князей и столь же опустошительными налетами степняков: и те, и другие выбирали для своих разборок и налетов местности побогаче;

3. Желанием людей мирных жить без страха за свое будущее, за будущее своих детей.

Перемещению людей не мешали древние обычаи, существовавшие в Восточной Европе задолго до прихода варягов.

«Первоначальная история России определяется двумя важными фактами, неизвестными Западной Европе: понятием о единстве территории и бродячим состоянием народонаселения. Государственная территория, очерченная оружием первых Рюриковичей, считалась наследием всего княжеского рода и всех русских людей. Народонаселение не знало тех замкнутых узких сфер, в которых проходила жизнь западно-европейского земледельца или горожанина. Вольно ходил и переходил он по общему отечеству. Он не рисковал, выходя из своего города или волости, наткнуться на чуждую область, на враждебное государство. Везде была одна и та же Русская земля, раскинувшаяся на необъятное пространство, отдельные части не составляли самостоятельных политических тел ни в глазах князей, ни в глазах служилых людей и крестьян. Князья смотрели на свою волость как на временное владение, в котором они сидели до первой перемены в Киевском княжении…»[4]

Рост количества городов, о котором говорилось выше, был бы невозможен или крайне затруднен, если бы таких обычаев не существовало, а распря, вспыхнувшая в 1077 году между внуками Ярослава Мудрого, кроме того, увеличивала число людей, покидающих родные места. Странная обратная связь действовала на территории Киевской державы: чем больше людей покидало богатые, обжитые в IX–XI веках земли и уходило в края неизведанные, обустраивалось там – тем все резче проявлялся антагонизм между княжествами старыми и новыми, тем больше мирных людей покидало обжитые районы…

Таких людей в Восточной Европе называли бродниками. Это слово имеет несколько разных значений. Князь Кий мог быть бродником, человеком, жившим у брода, а то и владеющим бродом, переправой. Бродниками называли тех, кто уходил в степи, соблазняясь прелестями вольной жизни, быстро дичал там, как дичают быстро кони без людей, нанимался в различные дружины, ходил на печенегов, а затем – на половцев и, в составе отрядов степняков, – на Русскую землю. Не об этим бродниках пойдет речь, а о тех, кто ходил-бродил по Руси в поисках спокойной жизни, невоенной.

Эти бродники сворачивали с Днепра и уходили с нахоженных дружинниками дорог на невеликие реки, неширокие дороги, искали и находили укромные уголки, окруженные лесными дебрями и болотами, озерами и холмами, обживались здесь, ни с кем не воюя, никому не мешая, а лишь работая изо дня в день.

Именно такие бродники добирались до Оки-реки с запада через Угру. Некоторые оседали на берегах быстрой Оки, где в среднем и верхнем течении жили вятичи (славянские племена), а другие, самые уж миролюбные, сворачивали на Москву-реку – совсем уж невеликую, небурную, которую вполне можно назвать Окской заводью, и не только Окской, но и заводью бурного потока истории, по которому мчалась на быстрых скоростях Восточная Европа. Войны, битвы, предательства, обиды, пожары, кровь врагов и родных, похотливое карканье воронья на полях сражений – год за годом, там, вне территории, прилежащей к долине Москвы-реки. А здесь – жизнь спокойная у спокойной реки, не круто петляющей меж покатых, холмов, густо поросших, как и вся местность кругом, сосновыми борами, вперемежку с широколиственными лесами, с березовыми рощами, прозрачными как апрельская вода; здесь – тишина благостная, озвученная лишь мелодиями почти нетронутой людьми природы.

По реке Москве, ничем не выдающейся, поднимались люди на стругах, появившихся в Восточной Европе в XI веке, или на ладьях, доходили до места впадения в нее Пахры, шли дальше вверх по течению, и вдруг в какой-то момент начинали люди удивляться: что случилось с рекой, почему запетляла она туда-сюда нервно, будто что-то очень важное потеряла здесь давным-давно и найти никак не может? Какой такой драгоценный клад ищет река, круто извиваясь, рассылая по сторонам на разные расстояния бесчисленных своих сестер, раздваиваясь то тут, то там, образуя невысокие шапки островов, разбрасывая широкие рукава, приближаясь вплотную к крутым склонам, словно бы заглядывая вовнутрь холмов и не боясь при этом получить за назойливое любопытство удар отвалившейся глыбы земли? Видно, очень дорогой клад затерялся в этих краях, если река так взволновалась, если так упорно ищет она, мечется по окрестностям, ни с чем не считаясь, даже со временем не считаясь!

Люди доплывали до Боровицкого холма (бор тут сосновый стоял, густой, тысячелетний), останавливались. Дальше, за холмом, начинались пороги, не такие страшные, как на Днепре, но… зачем река Москва свое дно острыми каменьями забросала да искромсала тяжелую гладь реки бурунами? Может быть, река чудная подсказывала людям: не плывите дальше, здесь клад великий, град Москву ищите? Взойдите, люди, на холм, оглядитесь, присмотрите место по душе, здесь всякой доброй душе приют и отдохновение найдется, только искать не ленитесь и трудиться.

И люди принимали приглашение гостеприимной хозяюшки, обживались в этих краях себе и потомкам на радость, достигли к 1134 году значительных успехов в экономическом освоении края.

Московское пространство

Московское пространство, территория, ограниченная современной Московской областью, уже в XI веке могло прокормить, обуть-одеть, защитить и душевно порадовать не один десяток тысяч человек, упорных и трудолюбивых.

Земля московская – богатая, но для получения этого богатства нужен немалый первоначальный капитал, время и труд. Громадных средств у бродников быть не могло, и у местных вятичей – тоже. У них были руки, жадное желание мирно жить и время, любезно предоставленное им историей: из летописей ясно, что все великие события одиннадцатого, да и двенадцатого веков совершались совсем в других точках Восточной Европы. Московское пространство долгое время развивалось в себе.

Но это не значит, что местные обитатели несколько веков катались как сыр в масле! Жизнь в ближних и дальних окрестностях Боровицкого холма в XI веке вполне можно сравнить с жизнью загадочных аккадских племен, которые, спасаясь от преследователей, современной истории неизвестных, осели на рубеже IV–III тысячелетий до н. э. в болотистой местности в долинах Тигра и Евфрата, превратили непригодный для жизни край в один из великолепнейших садов мировой цивилизации. Аналогичный подвиг в XVIII веке нашей эры совершили запорожские казаки, которых правительство отправило в степи между Черным и Каспийским морями – умирать, потому что выжить в болотистой местности казаки с семьями, с малыми детьми просто не могли. Но они выжили. И превратили безжизненный край в цветущую страну, в житницу России. Подобных подвигов в истории человечества не так много. И, говоря о Москве и москвичах, знатных и обыкновенных, безразлично, о делах и деяниях повелителей великого града, нельзя забывать о том, что корень всего московского, истоки всего московского находятся в одиннадцатом веке, когда началось массовое, непрекращающееся во времени освоение московской земли, требующей самого внимательного подхода к себе, терпения, постоянной заботы.

Земля московская самодостаточная и самоценная. В конце двадцатого века эта мысль никого не удивит, но еще в XVI – XVII веках иностранные путешественники и гости страны Московии удивлялись обилию непроходимых дебрей, заболоченных лесных массивов, окружавших стольный град и его окрестности. А любой нерадивый подмосковный дачник рубежа II–III тысячелетий нашей эры, оставивший без присмотра свой участок на два-три года, может убедиться в удивительной способности московской земли наказывать любого и всех за пренебрежительное отношение к себе: московские дебри поднимаются моментально и быстро идут в рост…

Человеческий подвиг, который совершили в одиннадцатом веке бродники вместе с племенами вятичей, велик еще и тем, что в долину реки Москвы съезжались люди, хоть и русские, но самые разные. Совсем не просто им было найти общий язык между собой. Но они находили.

Князь Суздальский, победитель в битве на Ждановой горе, возвращаясь в 1134 году в Заокскую землю, прекрасно понимал, в чем состояла главная цель того похода новгородцев. Конечно же, ходили они и за славой, и за добычей, но стратегической целью той войны, одной из важной составляющей политики новгородских князей в тридцатые годы двенадцатого столетия являлась даже не Суздальская земля, но земля, прилежащая к долине Москвы-реки.

В этом Юрий Владимирович лишний раз убедился в следующем, 1135 году, когда началась распря Киевского князя с князьями Черниговскими. Военные проблемы надолго отвлекли князя Суздальского от хозяйственных дел. Да и многих летописцев, а затем и русских историков, которых обычно волновали глобальные проблемы. Они как-то очень скупо отнеслись к тому, что в 1135 году новгородцы решили построить на своих южных границах город Волок Ламский на торговом пути из новгородских земель в Волго-Окский бассейн. Здесь было место волока судов из реки Ламы, притока Волги, в реку Волошню, приток Рузы, которая несет свои воды в Москву-реку.

Почему же сильные новгородцы, всегда ранее использовавшие для торговых нужд могучие реки Днепр и Волгу, обратили теперь внимание на тихую Москву-реку? Об одной причине уже было сказано: к этому времени «Днепровская дорога» потеряла свое экономическое значение. Но была и другая причина, важная в контексте разговора о Москве: к началу XII века обитатели долины Москвы-реки экономически так окрепли, что могли представлять собой выгодного партнера. И первыми это почувствовали новгородцы.

За семь лет до основания Волока Ламского в Новгороде разразился страшный голод. «От жестокого, совсем необыкновенного холода вымерзли озими, – написано Н. М. Карамзиными в Истории государства Российского, – глубокий снег лежал до 30 апреля, вода затопила нивы, селения, и земледельцы весною увидели на полях вместо зелени одну грязь. Правительство не имело запасов, и цена хлеба так возвысилась, что осьмина ржи в 1128 году стоила нынешними серебряными деньгами около рубля сорока копеек. Народ питался мякиною, лошадиным мясом, липовым листом, березовой корою, мхом, древесной гнилью. Изнуренные голодом люди скитались как привидения; падали мертвые на дорогах, улицах, площадях. Новгород казался обширным кладбищем; трупы заражали воздух смрадом тления, и наемники не успевали вывозить их. Отцы и матери отдавали детей иноземным купцам в рабство, и многие граждане искали пропитания в странах отдаленных»[5].

Неизвестно, с чьей помощью пережили новгородцы тот страшный голод, известно другое – пережили, а уже через год они вели бурную военную деятельность, успешно торговали с Готландом и Данией. Еще через четыре года, то есть в 1134 году, они проиграли битву на Ждановой горе, а через несколько месяцев посчитали необходимым основать новый город Волок Ламский, связавший их с московской землей. А купцы, как известно, вкладывают деньги только в надежные проекты, проверенные.

Юрий Долгорукий, вынужденный участвовать в распре и отстаивать дело Мономашичей, не мог не обратить внимания на этот ход Новгорода, жители которого основанием Волока Ламского, во-первых, «прорубили окно» в московское пространство, во-вторых, сделали очередной шаг на юг. Само по себе это действо было полезным для экономического развития территории ограниченной современной Московской областью. Но надо помнить, что новгородцы всегда довлели к республиканскому способу правления, а в 1136 году они на вече объявили город республикой. Эта неизживная тяга северного соседа к самостоятельности Юрию Владимировичу понравиться не могла.

Четыре по своему интересные и в определенные моменты истории полезные для какой-либо конкретной страны идеи государственного правления противостояли друг другу. Идея вечевой республики новгородцев уходит корнями в те времена, о которых писал еще Прокопий из Кесарии, упоминая в своем сочинении «Война с готами» племена славян и антов, обитавших в Восточной Европе «издревле». Идея первых Рюриковичей, создавших, если так можно сказать, аристократическое государство, в котором роль аристократов играли варяжские князья, близко не подпускавшие к вершинам власти нерюриковичей. Подобные государства до и после Рюриковичей не раз возникали на земном шаре. Достаточно вспомнить державу инков в Южной Америке, чтобы убедиться в этом. Идея удельных княжеств тоже не нова в истории планеты. Города-полисы Междуречья, Балканского полуострова, Апеннинского полуострова и так далее – яркое тому подтверждение. Идея централизованного государства известна людям как минимум со времен фараона Джосера и Саргона I Аккадского. Трудно сказать, что бы случилось в Восточной Европе, если бы уже в первой половине XII века Киевская Русь выбрала себе один из этих способов, но совершенно ясно, что наличие сразу четырех систем, активно противоборствующих друг с другом, вносило лишнюю нервозность, увеличивало напряжение между князьями, родами, землями.

В 1136 году в Новгороде вспыхнул мятеж. Народ не простил Всеволоду Мстиславичу позорного бегства со Ждановой горы, буйствовал два года, сменил двух князей на вече и в конце концов призвал в Новгород Ростислава, сына Юрия Владимировича, что можно считать важной дипломатической победой князя Суздальского.

Еще не остыли страсти в Новгороде, как Ольговичи объявили войну Мономашичам. Они имели на это право! Старший Ольгович, Всеволод, был не моложе великого князя киевского, а значит, он мог занять великокняжеский престол! Ярополк, собрав огромную армию, поддержанный практически всеми русскими князьями, а также венграми, берендиями, подошел к Чернигову. Всеволод вынужден был просить у Мономашича пощады. Ярополк исполнил просьбу, но Ольговичи ответили на это злом. Они не смирились с поражением, затихли, дожидаясь удобного момента.

18 февраля 1139 года Ярополк умер.

Через четыре дня из Переславля в Киев прибыл Вячеслав Владимирович. Его, как государя, встретил окруженный народом митрополит. Но государем Мономашич не стал. Всеволод Ольгович, старший из рода Рюриковичей, с небольшой дружиной подошел к столице, разрешил воинам грабить и жечь окрестности, послал в город гонца с жестким требованием отдать ему власть. Как мог ответить ему Вячеслав? Только как Рюрикович, как потомок Мономаха.

Он послал к Всеволоду митрополита, и тот передал его слова нарушителю спокойствия: «Я не хищник; но ежели условия наших отцов не кажутся тебе законом священным, то будь государем киевским: иду в Туров»[6]. В других произведениях речь митрополита передается по-иному: «Я, брат, пришел в Киев на место братьев своих, Мстислава и Ярополка, по завещанию отцов наших. Ежели ты, брат, пожелал стола этого и оставил свою вотчину, то я – меньше тебя и пойду в прежнюю свою волость, а Киев тебе».

Всеволод Черниговский, уже пожилой, лысый, толстый, велебородый, большеглазый, с длинным носом и мясистыми руками (такой портрет дает ему В. Н. Татищев) въехал на белом коне в столицу, приблизился к духовенству, сошел с коня и целовал крест. Мономашичи надолго потеряли великокняжеский престол.

Древний обычай

После вокняжения Всеволода Ольговича на Киевском столе дела на юге Руси ухудшились. Началась жестокая борьба князей за богатые области. Центральная власть с каждым годом теряла силу и авторитет. Удельные князья усиливались, выходили из повиновения, доказывали с оружием в руках свое преимущество. Ближайшие соседи, окружавшие Киевскую Русь крутым полумесяцем от Польши на западе до половецких степей на юге и волжских болгар – на западе, всегда рады были помочь в беде какому-либо князю. Все равно кому. Лишь бы получить деньги. Все чаще нападали на русские земли западные и северо-западные соседи: литовцы, шведы.

Мономашичи уступили верховную власть по закону, по обычаям предков. Нарушить их Юрий Владимирович не мог, хотя в течение 300 лет этот обычай несколько раз нарушался, в том числе и Владимиром Мономахом. «По смерти Святополка-Михаила, – пишет Н. М. Карамзин, – граждане киевские, определив в торжественном совете, что достойнейший из князей российских должен быть великим князем, отправили послов к Мономаху и звали его властвовать в столице. Добродушный Владимир давно уже забыл несправедливость и вражду Святополкову: искренно оплакивал его кончину и в сердечной горести отказался от предложенной ему чести. Вероятно, что он боялся оскорбить Святославичей, которые, будучи детьми старшего Ярославова сына, по тогдашнему обыкновению долженствовали наследовать престол великокняжеский»[7].

Это Владимир-то Мономах «боялся»! Человек, которого на Руси уважали простолюдины и князья!

Его отказом и временным безвластием воспользовались смутьяны, в городе начались грабежи и погромы. Горожане вновь явились к Мономаху, сказали: «Спаси нас от неистовства черни, от грабителей!..». Владимир, двадцать лет не рисковавший брать власть, нарушая обычай предков, на этот раз смирился со своей долей, приехал в Киев. «Народ изъявил необычайную радость, и мятежники усмирились, видя князя великодушного на главном российском престоле!» Какая добрая идиллия! Какой счастливой концовкой завершалась та пьеска из истории Руси, датируемая 1113 годом, когда Киев был еще очень силен. Еще не чувствовалось смрадное дыхание начавшегося изнутри разложения государства, еще люди могли думать государственно. В конце тридцатых годов того же столетия положение изменилось в худшую сторону. Центробежные тенденции, войны с половцами, резкое ослабление центральной власти, смятение в душах киевлян и жителей других городов и областей Поднепровья, объятых распрей, – все это порождало хаос как на личностном, так и на государственном уровнях.

В сложившейся ситуации всеобщего эгоизма, медленно разлагающего Русь, старый обычай передачи власти лишь усугублял прогрессирующую болезнь. Время древних законов ушло. Это понимал Юрий Владимирович и другие князья. Но удивляет другое: с каким упорством Рюриковичи держались за древние законы.

Видимо, эта вера Рюриковичей в справедливость и вечную пользу старых законов пугала Юрия Владимировича, который не рискнул открыто бросить вызов Всеволоду, перестал активно вмешиваться в дела на юге Руси, занялся проблемами Суздальской земли, не забывая, однако, о главном своем противнике. Относительную пассивность Долгорукого во внутренней политике можно объяснить иначе, не только его страхом, но и его слабостью.

Всеволод Ольгович был противником серьезным. Ему удавалось гасить очаги распри, договариваться с иноземными повелителями, копить силу. В 1140 году Всеволод стал готовить поход на Суздальскую землю.

Юрий Владимирович прибыл в Смоленск, где правил в то время Ростислав Мстиславич, заключил с ним союз в борьбе против Всеволода. Новгородцы отказались воевать, как их ни уговаривал сын Юрия, Ростислав, которому пришлось покинуть город, вернуться к отцу… За это князь Суздальский отнял у новгородцев Торжок, являвшийся для северян своего рода торговыми воротами. Новгородцы по привычке устроили бунт, который закончился избранием во второй раз Юрия Владимировича в князья. Но он вновь дипломатично отказался и отправил к республиканцам сына. В ответ на это Всеволод занял наследственный удел Юрия Остерский Городец. А вскоре и новгородцы преподнесли очередной сюрприз: узнав, что великий князь послал к ним Святополка, они посадили сына Юрия в епископский дом под домашний арест.

Крупная война между Всеволодом Ольговичем и князем Суздальским все же не разразилась. 1 августа 1146 года великий князь Киевский скончался.

Н. М. Карамзин дает ему такую характеристику: «… умный и хитрый, памятный отчасти разбоями междоусобия, отчасти государственными благодеяниями! Достигнув престола Киевского, он хотел устройства и тишины; исполнял данное слово, любил справедливость и повелевал с твердостию; одним словом, был лучшим из князей Олегова мятежного рода»[8].

После смерти Всеволода великим князем Киевским несколько месяцев был его брат Игорь Ольгович, а затем на великокняжеский престол воссел, узурпировав власть, Изяслав, «благословенная отрасль доброго корня», сын Мстислава Великого. Он «мог бы обещать себе и подданным дни счастливые, – пишет Н. М. Карамзин, – ибо народ любил его; но история сего времени не представляет нам ничего, кроме злодейств междоусобия. Храбрые умирали за князей, а не за отечество, которое оплакивало их победы, вредные для его могущества и гражданского образования»[9].

Время правления Изяслава Мстиславича – это время жестокого противостояния двух крупных государственных деятелей, великого князя Киевского и князя Суздальского. В этом противоборстве не только проявились в полной мере не личностные качества вождей, но обозначилась будущая трагедия столицы огромной и совсем недавно сильной державы. Русские люди дрались за власть в Киеве, за обладание этим великолепным, сильно раздутым варяжским ветром городом, грабили столицу после удачных штурмов, радовались наворованному, стремились при неудачах возобновить военные действия.

Но – вот в чем состоял парадокс и смысл надвигавшейся трагедии! – Киев и все его мертвые (а мягче говоря, остаточные) богатства если и нужны были таким людям, как Юрий Долгорукий, то только в качестве раритетной игрушки, которой можно было при случае похвалиться внукам: «А я Киев брал, а эта золотая побрякушка – из Киева!». Да-да, только так, грубо, нелицеприятно можно охарактеризовать то время для города, который по красоте и величию являлся в Европе третьим после Константинополя и Кордовы. Город – большая шкатулка немодных, но драгоценных безделушек.

Боровицкий холм

Весна. Март. Первые дни 1147 года (в те времена год на Руси начинался 1 марта). Юрий Долгорукий узнал, что князь Рязанский напал на суздальские земли, оставил город Козельск и отправился в свои владения. В это время дела у Святослава, союзника Юрия Владимировича, были совсем плохи. Изяслав Мстиславич, подоспев на помощь черниговцам, осаждавшим родной город Святослава Путивль, вынудил защитников сдаться, открыть ворота крепости. Победители разграбили богатое имение Святослава, не пощадили даже церковь Святого Вознесения, изъяли утварь, бесценные фолианты, взяли в плен семьсот рабов. Хорошая добыча.

Ободренная успехом рать великого князя направилась к Новгороду, где находился Святослав, надеявшийся на помощь Юрия Владимировича. Князь Суздальский, однако, больше думал о своих владениях. К Святославу он послал сына Ивана. Тот заверил опечаленного хозяина Новгорода в дружеских намерениях отца и сражался в войске Святослава храбро, не щадя себя.

Доброе известие от сильного союзника благоприятно подействовало на душевное состояние новгородского князя. Не желая сдаваться, он бежал с дружиной из Новгорода в «лесную землю Карачевскую» (современная Брянская область). Князь Киевский послал за ним вдогонку отряд в 3000 конников. Расстояние между беглецами и преследователями быстро сокращалось. «Дружеские намерения» Юрия Владимировича уже не помогали воевать. У Святослава осталось два выхода: либо драться, либо покориться врагу. Князь Новгородский бросил дружину, подкрепленную отрядом половцев, в бой и в отчаянной схватке разгромил врага.

Вскоре и Юрий Владимирович одержал победу над рязанцами, отогнал их на юг, после чего захватил Торжок. Святослав ворвался в Смоленскую область, разорил слабо укрепленные города в долине реки Протвы – в Голядской земле. А тут и весна подоспела, а с ней наступила передышка в военных баталиях между русскими князьями.

Юрий Долгорукий решил отпраздновать победы и, как написано в Никоновской летописи, послал к Святославу приглашение: «Буди, брате, ко мне, к Москве… Любезно целовастася в день Пятка на Похвалу Богородицы». 28 марта 1147 года союзники встретились на берегу Москвы-реки на Боровицком холме, и этот день считается днем рождения столицы будущего огромного государства.

Святослав прибыл в Москву в конце марта. Летописцы ничего не говорят о погоде в день пира, но, надо думать, что «марток – не скидывай порток» был и в те годы «марток», а, значит, в небольшом городке (или селении) уже тогда имелись вместительные теплые помещения, где пировали и ночевали две дружины, где могли переночевать. Численность обеих дружин могла превышать пять и даже десять тысяч человек. Значит, в 1147 году в марте месяце, когда все запасы населения подходили к концу, когда люди с нетерпением ждали майский щавель, на Боровицком холме и в его ближайших окрестностях было достаточно пищи, чтобы накормить в течение нескольких дней много тысяч здоровых мужиков.

Во время пира хозяин ободрил Святослава, обещал и впредь помогать ему во всем. Юрий обильно наградил своих бояр и гостей, не поскупился на добрые слова и богатые дары для Владимира, племянника Ростислава Рязанского, своего врага, теребившего налетами Суздальскую землю. Он был щедрым в тот день. Но почему именно в Москве организовал встречу Юрий Долгорукий?!

Причин тому было много. Вот некоторые из них.

Во-первых, здесь было место тихое, почти дачное, где можно было попировать в полной уверенности, что противник не нагрянет сюда внезапно и не испортит радость встречи боевых друзей.

Во-вторых… новгородцы! Юрий Долгорукий чувствовал опасность со стороны Новгорода для своих владений. Встреча князей-союзников в Москве могла показать северянам, что эта земля находится под пристальным вниманием князя Суздальского.

В-третьих, эта встреча могла припугнуть и местных, продемонстрировав мощь княжеских дружин. А разве потомкам бродников, основавших здесь когда-то колонию сел, обогативших своим потом местную землю, могло понравиться активное внедрение в их мирное пространство военизированного княжеского городка?

Встреча в Москве для гостей закончилась. Но последовавшая за тем трагическая история схватки между боярином Кучкой и князем Долгоруким только начиналась.

Крепко повздорили два по-своему мудрых, по-своему влюбленных в местные дали человека. Историки приводят разные версии причин трагической ссоры. Кто-то считает, что во всем повинна жена Степана Ивановича, красавица писаная, от которой, по-видимому, и пошла знатная масть московских женщин. Кто-то считает, что Долгорукого возмутила гордая, независимая натура Кучки. Кто-то говорит о том, что Кучка являлся гражданином Новгорода.

Все эти и другие версии, конечно же, драматургичны. Но не про Юрия Владимировича они сочинены. И не потому, что возраст его шестидесятилетний был давно не пылкий. Бес-то не дремлет. Он может броситься и на столетнего. Дело тут в натуре Юрия Владимировича, человека не воинственного, флегматичного, о чем свидетельствуют военные штрихи его биографии. Он в битвах столько раз проявлял мягкотелость! Такой человек убивать верного боярина из-за к какой-то женщины вряд ли станет. Злодеем Юрий Долгорукий не был.

Последние годы Юрий Долгорукого

Вероятнее всего, причиной ссоры князя Суздальского с владельцем Красных сел стала их непримиримость во взглядах на стратегию развития Московского пространства. Кучка, можно предположить, отстаивал прежний способ жития местных жителей: тихое, мирное сосуществование на приличном расстоянии друг от друга крупных и мелких сел, деревень, не нуждающихся в хорошо укрепленных городах, княжеских дружинах. О том, что такой метод имел право на существование, говорит история некоторых племен и народов, никогда не стремившихся вступать в бурные потоки истории.

Юрий Долгорукий ставил перед собой другие цели.

Эти две практически не пересекающиеся идеи не раз в истории доводили людей до принятия суровых решений. Чтобы не убегать далеко во времени ото дня трагической развязки встречи на Боровицком холме, стоит еще раз вспомнить Тэмуджина и методы, которыми он проводил в жизнь свою Ясу. Суровые то были методы. Много людей погибло, целые племена были брошены на алтарь, чтобы в Забайкальской степи родилось величайшее (но слишком воинственное, чтобы быть воистину великим!) государство. Яса скрепила разрозненные племена, повела людей по Евразии воевать. Но разве всем в степи хотелось воевать, покидать долины родных рек и устремляться черти куда ради призрачной славы, ради призрачных выгод? Далеко не всем. А только так называемым людям длинной воли, которым легче зарезать, убить, добыть, ограбить, чем вспахать, засеять, прополоть, вырастить. Воевать тяжело. Жить мирно – тяжелее.

Есть еще одна версия причины ссоры, о которой будет рассказано, когда речь пойдет о мести Кучковичей, детей Степана Ивановича. Юрий Долгорукий в пылу гнева приказал казнить боярина, но останавливаться на этом ему было нельзя. Его бы никто не понял, его бы осудили Кучковичи, дети и родственники погибшего, а их в Красных селах было немало, если учесть чрезвычайную плодовитость восточноевропейских жен тех веков (у Долгорукого, например, родилось от двух жен 13 детей). Конечно, князь мог пренебречь реакцией сыновей и дочерей боярина, но он решил всех задобрить. Он женил, согласно одной из легенд, своего сына Андрея на дочери Кучки, красавице Улите, взял в свою дружину сыновей Кучки Якима и Петра (последнего некоторые источники называют зятем боярина). И, не догадываясь, что произойдет через некоторое время с этой семьей, с его сыном, он занялся другими проблемами.

А русские летописи на целое столетие перестали упоминать о Москве. Этот факт говорит о том, что в XII веке будущая столица великой державы не являлась «бойким узлом торговых и военных дорог» Приокско-Волжского региона, продолжая развиваться в себе самой.

В 1147 году Юрий Долгорукий покинул Москву, но не забыл о ней.

В начале 1149 года Мстиславичи, поддержанные новгородцами, которые на этот раз воевали на стороне великого князя, ворвались в суздальскую землю, прошлись по ней с огнем и мечом, разграбили и сожгли много слабо укрепленных городов, взяли большую добычу и 7 тысяч пленных и, погоняемые ранней весной, возвратились в свои княжества.

Летом 1149 года Изяслав прогнал из Киева Ростислава, сына Юрия. Юноша за несколько месяцев до этого бежал от отца к дяде, пользовался в столице уважением и доверием, но злые языки нашептали о нем Изяславу всякие небылицы, и великий князь Киевский отправил племянника назад к отцу. Тут уж рассердился Юрий Владимирович не на шутку. Мало того, что Мстиславичи ограбили Заокскую землю, так великий князь еще и оскорбил Ростислава! Князь Суздальский выступил в поход, и 23 августа разгромил неподалеку от Переславля войско противника. Изяслав бежал в Киев. Здесь он собрал людей на вече и пытался уговорить народ дать бой врагу. «Граждане в унынии ответствовали»: «…Государе добрые! Не подвергайте столицу расхищению; удалитесь на время в свои частные области. Вы знаете, что мы не уживемся с Юрием: когда увидим ваши знамена, то все единодушно на него восстанем». То был голос мудрых, осознающих свою слабость людей: Киев, в котором одних только церквей сгорало в иные пожары около 600, густонаселенный город, не мог постоять за себя.

Изяслав бежал во Владимир Волынский, получил помощь от венгерского короля Гейзы, от поляков, от Владислава Богемского, продолжил борьбу. Киев несколько раз переходил из рук в руки. Юрию Владимировичу помогал отважный Владимирко Галицкий.

В 1151 году князь Суздальский в очередной раз взял Киев, наотрез отказался от мирных переговоров с Изяславом, готовым на любые уступки, лишь бы сохранить мир в стране. Мир очень был нужен сыну Мстислава. Он словно бы чувствовал, что Юрий Владимирович не сможет долго управлять Киевом, что ни народ, ни бояре, ни духовенство стольного града не воспринимают той государственной доктрины, которую Долгорукий проводил в Суздальской земле и которую мечтал осуществить на всей территории Руси.

Изяславу нужно было время. Он помнил сказанные на вече слова: «…мы не уживемся с Юрием». Сын Мстислава Великого стал искать союзников, отправил младшего брата в Венгрию. Король Гейза поздней осенью повел войско на Русь, преодолел Карпатские горы, взял Санок, направился к Перемышлю. Владимирко Галицкий, не готовый к войне, подкупил архиепископа и чиновников Гейзы, и те уговорили короля прекратить на время боевые действия. Сын Мстислава применил еще один дипломатический ход, женился на родственнице короля, и тот выделил великому князю киевскому отряд в десять тысяч бойцов – крупная сила по тем временам.

Изяслав пошел на Киев. Владимирко Галицкий последовал за ним. Великий князь оказался в клещах. Воеводы испугались. Изяслав, однако, от похода не отказался.

«Вы пошли со мной, оставив врагу свои дома, села и богатства. А я лишился наследного престола. Буду биться до конца. Иду на суд Божий» – ответил он малодушным, повел войско дальше.

Андрей Юрьевич не смог задержать врага у Пересопицы, отошел, соединился с дружиной князя Галицкого, и вместе они поспешили за Изяславом.

Тому удалось с помощью ложных костров ввести противника в заблуждение, сняться ночью с места, оторваться от преследователей. Владимирко и Андрей надеялись на Бориса Юрьевича, который просто обязан был остановить противника на подступах к Белгороду, где у этого сына Долгорукого была сильная дружина.

Борис Юрьевич по ночам кутил с воеводами, а днем – отсыпался. Беспечный был человек Борис. Изяслав подошел к Белгороду в разгаре пьянки. Ночь стояла тихая. Город спал. Гудели только в княжеском дворце. Воины Изяслава ворвались через крепостные ворота в город, трубачи затрубили, барабанщики громко ударили в барабаны – в городе проснулся люд, дружинники Бориса запаниковали.

Пьяный князь с пьяными боярами и воеводами выбежали из дворца, протрезвели вмиг, сели на коней и поскакали прочь. Это не удивительно, что пил Борис всю ночь. Удивительно то, что, даже в стельку пьяный, не забыл он приказать слугам держать коней наготове.

Прискакал Борис к отцу в Киев и закричал не своим голосом:

– Изяслав в Белгороде! Венгры дали ему большую армию. Мы пропали!

Отец перепугался, отправился к Днепру, сел там в лодку и уплыл в Остер, оставив сына и воевод с боярами суздальскими в Киеве. Не удивительно, что Юрий Владимирович испугался, удивительно, что лодка на пристани стояла, всегда готовая к отплытию Этот эпизод не делает чести сыну Мономаха. Недоброжелатели Юрия Владимировича часто используют подобные факты из его биографии, доказывая, что этот князь не являлся выдающимся полководцем… Но данный эпизод говорит в первую очередь о другом: город Киев не принял заокского князя, не считал его своим.

Изяслав со славой вошел в столицу. Народ встретил его с великой радостью, хотя радоваться было еще рано: Владимирко с Андреем приближались с большим войском к городу. Они могли овладеть столицей без труда. И тогда не поздоровилось бы тем, кто кричал громкие здравицы в честь Изяслава. Великий князь Киевский готовился к продолжению боевых действий, воодушевленный теплой встречей. Он не знал, что случилось в стане противника.

Князь Галицкий, услышав о том, как легко его союзники сдали Киев, прямо заявил Андрею:

– Разве можно так беспечно пировать?! Один сын сидел в Пересопнице с дружиной, другой – в Белгороде. Враг прошел через эти города, а сыновья даже вовремя не оповестили отца об опасности? Если вы так правите, то я вам ничем помочь не смогу.

Владимирко вернулся в Галицкую землю. Вскоре, однако, он вновь помогал Юрию Владимировичу в непрекратившейся борьбе с Изяславом, хотя делать это ему было очень сложно. Галицкая область, западный форпост Киевской Руси, испытывала давление со стороны венгерского короля Гейзы, да и других западных соседей. Гейза несколько раз вынуждал Владимирка давать в критических ситуациях обещания не воевать против Изяслава. Но русский князь не мог отказать Юрию Владимировичу, которому давным-давно дал клятву верности.

В том же 1151 году князь Юрий Владимирович с крупным войском, усиленным отрядами половцев, подошел к Днепру. Готовился он к операции тщательно. Переправа была организована быстро. Люди садились в насады, лодки с высокими надставными бортами, и отчаливали от берега. С противоположного берега им навстречу устремились ладьи, изготовленные по проекту Изяслава и его умельцев. Борта у судов были тоже высокие. Но не это являлось главной находкой киевлян.

Бой разгорелся. Суздальцы рвались к Киеву, но насады, тяжело маневрируя по быстрой воде Днепра, не находили лазейку между ладьями киевлян, которые имели по два кормчих – спереди и сзади. Это позволяло неуклюжим на вид судам моментально менять курс на 180 градусов, вовремя перекрывать бреши.

Первый день битвы закончился ничем. Утром Юрий отправил флотилию в Долобское озеро. Отсюда его воины волоком отволокли лодки к Золотчи и по ней вошли в Днепр с севера от Киева. Этот маневр не принес результата. Изяслав не пропустил неприятеля к броду. Юрий послал сына Андрея к Зарубовскому броду. Отряд киевлян во главе со Шварном не выдержал удара, и конница половцев, поддержанная флотилией, перешла по Зарубовскому броду Днепр. Положение Изяслава ухудшилось. Юрий Владимирович продемонстрировал тонкое понимание военного дела! Победа была близка.

Шварн прискакал в Киев, доложил о катастрофическом положении у Зарубовского брода. Князь спокойно сказал:

– Они не крылаты. А перелетевши Днепр, сядут где-нибудь. Подпустим их. В болотистой местности половецкая конница не разгуляется.

Затем Изяслав поклонился церкви Святой Богородицы Десятинной, построенной в 989 году Владимиром I, затем – церкви Святой Софии и спокойно, без тени тревоги на лице выступил из Киева. На смертный бой шел Изяслав. На виду у многих горожан, которые когда-то сказали ему: «Мы все встанем за тебя». Он шел не спеша. Никого ни о чем не просил. И вдруг горожане сказали свое слово:

– Мы все пойдем на смертный бой. Кто с мечом, кто с палкой, кто с камнем. А кто откажется, того мы своими руками убьем.

Большим авторитетом нужно пользоваться у людей, чтобы в минуту тяжкую они приняли такое решение. Подобную армию одолеть нелегко. Победить ее практически невозможно. Ее можно только уничтожить. Но такое удавалось в редких случаях.

Утром два войска выстроились друг перед другом. Половцы, воевавшие на стороне Юрия, заволновались, почуяв силу. Андрей Юрьевич ободрил их, обещал увеличить вознаграждение. Успокоил они русских воинов.

Князю Изяславу тоже пришлось подбадривать киевлян. Страх – чувство сильное. Когда кричишь на вече: «Я буду воевать!» – его нет. Он приходит позже, когда перед глазами стоит на поле вражья рать, а там бойцы сильные, опытные. Страх – дело общее. Его и побеждать надо сообща. Все люди боятся смерти. Только нелюди не боятся. Но таких мало даже среди головорезов. Нельзя корить людей за страх. Его нужно побороть.

Изяслав сказал киевлянам самые простые слова, но этого оказалось недостаточно. Страх остался в глазах воинов. И тогда великий князь киевский развернул коня и поскакал один на врага. И цокот копыт тут же убил страх.

Андрей, сын Юрия, тоже бросился в бой. Он поразил несколько киевлян, сломал копье. Под ним ранило коня, с головы князя сорвали шлем.

Изяслав тоже сломал копье, был ранен в руку, затем – в ногу. От резкой боли он потерял сознание, слетел с коня. Бой продолжался.

В самый ответственный момент половцы покинули войско князя Суздальского. Киевляне усилили натиск и одержали прекрасную победу.

Бой уже закончился. Киевляне шли по полю, считали потери. Кто-то обратил внимание на лежавшего воина, кровь заливала его одежду, лицо. Он шевельнулся, произнес, едва слышно:

– Я князь.

– Ты-то нам и нужен, – один из воинов ударил мечом по шлему лежащего.

Шлем выдержал удар. Воин ударил посильнее, затем – совсем сильно. С третьего раза меч пробил шлем. От дикой боли раненый окреп голосом, вскрикнул:

– Я – Изяслав!

А чтобы ему быстрее поверили, он, превознемогая боль, снял шлем.

– Кирие элейсон! Кирие элейсон! – закричали радостные киевляне, что в переводе с греческого означало: «Господи, помилуй!».

Победа в том сражении не изменила расстановку сил в распре. Но поведение Изяслава и киевлян в ней может многое подсказать о том, что же собой представлял самый серьезный соперник Юрия Владимировича, и на какие силы он опирался.

Н. М. Карамзин высоко оценивает личностные качества и итоги государственной деятельности Изяслава Мстиславича. «Мужественный и деятельный, он всего более искал любви народной и для того часто пировал с гражданами; говорил на вечах, подобно Великому Ярославу; предлагал там дела государственные и хотел, чтобы народ, исполняя волю государя, служил ему охотно и врагов его считал собственными. Разделив престол с дядею, добродушным и слабым (с Вячеславом Владимировичем – А.Т.), Изяслав в самом деле не уменьшил власти своей, но заслужил похвалу современников; обходился с ним как нежный сын с отцом; один брал на себя труды, опасности, но приписывал ему часть побед своих и жил сам в нижней части города, уступив Вячеславу дворец княжеский»[10].

Да, Изяслав Мстиславич был прекрасным политиком, изворотливым, хитрым. Понимая, что Вячеслав имеет полное право занять великокняжеский престол, сын Мстислава сумел привлечь на свою сторону невоинственного, мягкотелого старика Вячеслава, посадил его в золотую клетку, превратил старшего из оставшихся в живых Мономашичей в экспонат, важный и дорогостоящий, а сам правил Киевской Русью, не имея на то никаких прав. Очень крупный политик. Не имея мощной поддержки в стране, он обольстил пьянками на пирах киевлян, влюбил их в себя, и сам влюбился в них. А чтобы любовь была крепче, Изяслав нанимал иностранные войска, которые ходили по землям Галицкого и других княжеств за крупные вознаграждения.

Другие князья русские также не гнушались помощью извне, приглашали в дружины половцев, берендиев, торков, которые подчас играли важную роль в битвах. Изяслав пошел дальше. Иностранные армии (венгров, богемцев, ляхов…) стали частью его политики. Но эта часть требовала огромных средств, что отрицательно сказывалась на внутриполитическом положении русского государства. Политика, основанная на привлечении наемного войска для решения государственных задач, может иметь успех для конкретного правителя, что и случилось в судьбе Изяслава, который выиграл-таки свой личный бой с Юрием Долгоруким. Он умер своей смертью, будучи великим князем Киевским и, видимо, считая себя великим человеком. Но он таковым не был. И тот факт, что его любили киевляне, ровным счетом ни о чем не говорит. Любить-то они его любили, но странною любовью: всего один раз жители Киева сподобились встать на защиту своего возлюбленного. В остальных же случаях он был вынужден защищаться чужими руками.

18 ноября 1154 года Изяслав Мстиславич скончался. После его смерти в Киеве несколько месяцев правил Ростислав Мстиславич, а 20 марта 1155 года сан великого князя Киевского принял «с общего согласия» Юрий Владимирович Долгорукий.

«Множество людей с великой радостью вышло ему навстречу, – написал об этом дне летописец. – И сел он на столе отца своего, славя Бога». Тот же летописец, до этого подробно, в ярких красках осветивший годы правления главного противника князя Суздальского, теперь создал для Юрия очень громкий, особый титул: «Великий князь Юрий, сын Владимира Мономаха, внук Всеволода, правнук Ярослава, праправнук Великого Владимира, крестившего всю землю Русскую»[11]. Такого титула не удостоились ни Мстислав, ни его сын Изяслав, и уже один этот факт говорит о том, как высоко оценивали современники деятельность Долгорукого на великокняжеском престоле, хотя итоги ее можно признать весьма незначительными. Была только идея собрать Русь: Северную (Новгородскую), Заокскую и Южную.

Юрий Долгорукий занимался этой проблемой еще в 1149 году, впервые заняв киевский престол. Он объединил под своей жесткой властью земли вокруг Киева, стал перераспределять волости, не обращая внимания на наследственные права, а также на права победителей в междоусобных конфликтах. Он повел себя не как великий князь, но как царь. Царем славным, господином добрым, отцом подданных называли великого князя Изяслава Мстиславича киевляне, а также берендии, торки, проживавшие в Киевской земле. Удивительное дело! То ли люди не знали, чем в принципе отличается царь от князя, то ли так понравился обаятельный Изяслав (люди любят «обаяшек» на тронах!); то ли чем-то не потрафил им Юрий Долгорукий – скорее всего, не потрафил, но его политика не пришлась по душе киевлянам.

Он направил старшего сына Ростислава в Переяславль. Глебу отдал на княжение Канев, Борису – Белгород; а Суздаль оставил совсем еще молодому Василию при тысяцком – старом своем друге и сподвижнике Георгии Симоновиче. Он вел себя как царь. Он делал то же самое, что делали в те годы вожди племен, обитавших в долинах Забайкальских рек. Только – другими средствами, миролюбивыми, Он собирал под единой властью Русь.

Это никому не нравилось. Юрий Долгорукий быстро терял авторитет, даже среди союзников. Попытка 1149 года завершилась неудачно. Но и в следующем году князь правил в Киеве по тем же принципам и так же мало.

Изяслав одержал над ним верх!

Но в 1155 году, когда не стало опасного соперника, появился ли у Юрия Долгорукого хоть один шанс осуществить задуманное? Сын Мономаха вновь продолжил прежнюю политику: роздал сыновьям (а их у него в 1155 году в живых осталось девять) ключевые земли.

Особое внимание при этом он уделил Суздальской области, завещав ее младшим сыновьям от второго брака с византийской принцессой. Одним лишь завещанием он не отделался, организовал пышные торжества по случаю «крестоцелования» на верность его детям. Присягнули князю Суздальскому вся его дружина и население. Этакий странный шаг. С одной стороны, Долгорукий пытался собрать Русь под центральной властью Киева, с другой стороны, он, даже обремененный делами в столице, не забывал о своем уделе, основывал в Суздальской земле города, строил каменные церкви. Он будто бы предвидел большое будущее в истории страны именно этого региона, Заокского.

Колокольный звон на пышной церемонии «крестоцелования» в Суздальской земле услышали все на Руси. Юрий Долгорукий, муж принцессы Византийской, передал ее детям (а не детям от первой жены, половчанки) быстроразвивающуюся область, устроил богатый праздник, напоминающий торжественностью и пышностью церемонию посвященную восшествию монарха на престол. Этот факт говорит не только о властолюбивых намерениях, выходящих за рамки существовавших в те годы на Руси обычаев и государственных устоев, но и об отношении Юрия к Суздальской земле, которую он в течении всей своей жизни обихаживал, с которой он сроднился.

Политика создания единодержавного государства стала давать сбой.

Сначала Юрию удалось достичь немалых дипломатических успехов, замириться практически со всеми врагами, но они вскоре почувствовали, что сын Мономаха мечтает о единодержавии, и стали готовиться к войне, великий князь принял вызов, война была неизбежна…

10 мая 1157 года Петрила, боярин Юрия Долгорукого, пригласил великого князя киевского на пир. Шестидесятисемилетний сын Мономаха принимает приглашение. Он не мог его не принять. Подготовка к новой распре подходила к концу. Уже сформировались противоборствующие союзы князей, уже собраны боевые дружины. Скоро начнутся битвы. Нужно показать всем свое физическое здоровье, свои добрые взаимоотношения с боярами, воеводами, знатными людьми. Нужно хитрить. Киев отдавать врагам Долгорукий не мог. Авторитет и великое прошлое могучего града довлели над ним.

Он пошел на пир.

Ночью после пира Юрий Долгорукий почувствовал себя плохо, слег. Ему осталось жить пять дней.

15 мая 1157 года Юрий Владимирович Долгорукий умер. Его возможный соперник по предстоящей распре Изяслав Давидович, узнав об этом сказал, подняв руки к небу: «Благодарю тебя, Господи, что ты рассудил меня с ним внезапною смертию, а не кровопролитием!». То был благородный порыв. Киевляне, в отличие от Изяслава Давидовича, поступили иначе. После смерти Долгорукого они разграбили его дворец и сельскую усадьбу, ворвались в имение суздальских бояр, устроили там погром, а тех, кто попытался оказать им сопротивление, они убили. Горожане столицы вели себя как злопамятные старцы. Они забыли даже о святом. Они не захотели в диком своем исступлении, чтобы тело Долгорукого лежало рядом с телом Мономаха, и предали его земле в Берестове, в обители Спаса.

Дикая неуправляемая толпа мстила Юрию Владимировичу за то, что он пренебрежительно относился к дряхлеющему городу, а значит, и к горожанам, детям стареющего города, детям, избалованным славой предков. Ярким подтверждением пренебрежительного отношения к Киеву являются построенные в последние пять лет жизни князя города и церкви в Суздальской земле. Эту деятельность Юрий Долгорукий не прекратил, даже будучи великим князем киевским.

Академик М. Н. Тихомиров о деятельности Юрия Долгорукого

«Юрий Долгорукий строил города с определенными стратегическими целями, на больших водных путях, по которым можно было проникнуть внутрь Суздальской земли… Москва была построена в том месте, где Клязьма ближе всего подходит к Москве-реке. Через это место неминуемо должны были проходить отряды, направлявшиеся из Чернигова и Рязани на север в Суздальскую землю. Путь из Рязани в Суздаль и Владимир обычно шел по Оке и Москве-реке до поворота Москвы-реки, который она делает как раз в районе нашего города. Яуза как бы связывает Москву-реку с Клязьмой, по которой шел путь далее к Суздалю и Владимиру. К Москве выводила и та дорога «сквозь вятичи», т. е. через страну вятичей, которую проделал Владимир Мономах, ставивший себе в заслугу преодоление этого долгого и опасного пути. Уже в первом известии о Москве 1147 г. перед нами ярко выступает ее значение как города, связывавшего Суздальскую землю с Черниговской.

Когда Святослав Ольгович в 1147 г. шел навстречу Юрию Долгорукому, то он остановился в Лобынске, стоявшем при устье Протвы. Таким образом, Лобынск был крайним пунктом Черниговской земли на севере, тогда как Москва была передовым пунктом Суздальской земли на западе.

Такой же характер передовых крепостей Суздальской земли имели другие города, построенные Юрием Долгоруким – Дмитров, Юрий Польский и Переяславль-Залесский. Дмитров заступал дорогу в Суздальскую землю по рекам Дубне и Веле. Он был построен там, где река Яхрома резко поворачивает на запад. Таким образ Дмитров прикрывал путь от Волги на юг в сторону той же Клязьмы, верховья которой отстояли всего на 40-50 километров от нового города. Следовательно, одновременное построение городов на Москве и на Яхроме преследовало цели защиты важнейшего пути Суздальской земли – реки Клязьмы.

Подобное же значение имели и два других города, построенных в один год (1152 г.): Юрьев и Переславль. Переславль возник в плодородном «ополье» на берегах Клещина, или Переславского, озера, через которое протекает река Нерль, левый приток Волги. По Нерли шла прямая дорога с запада в глубь Суздальской земли, так как верховье волжской Нерли вплотную подходит к другой Нерли, впадающей в Клязьму. Район Нерли, где возник Переяславль, был издавна населен, и Юрий Долгорукий только перенес город на новое место. Старый город Клещин, стоявший на озере, еще упоминается в списке русских городов, составленном в конце XIV–XV в.»[12].

Власть, город и люди

Точных сведений о том, что собой представляли Красные села Степана Ивановича Кучки, как и кем они управлялись, какими были взаимоотношения власти, городка на Боровицком холме и сельчан, наука пока не имеет. Поэтому полезно было бы напомнить читателю о политическом устройстве Киевской Руси в XI–XII веках. В это время в городах одновременно функционировали две власти: княжеская и городская – вечевая. За три предыдущих столетия князья Рюриковичи, во-первых, создали крепкое государство, своими победами и мудрой внутриполитической деятельностью завоевали громадный авторитет далеко за пределами Восточной Европы. Но даже такие крупные государственные мужи, какими были Ярослав Мудрый и Владимир Мономах, не решились посягнуть на вече, упразднить вечевой строй, который в этих краях существовал издревле, задолго до того, как варяги прибыли сюда. Кроме того, вечевой строй восточноевропейских племен и народов был похож на тинг – средневековое народное собрание у скандинавов, так что он не был чем-то чужеродным, непривычным для варягов, пришедших на Русь. Рюриковичи потому-то и смирились с вечевой властью, что вече было старше князей, а старшинство они почитали: власть и у них передавалась по старшинству.

С другой стороны, вече часто добровольно отдавало князю свои полномочия. Надо подчеркнуть, что в целом эти две власти мирно сосуществовали на Руси в течение многих веков, хотя и вече, и князья всегда мечтали о «самодержавии».

Князья Киевской Руси исполняли несколько функций: являлись одновременно законодателями, военными вождями, верховными судьями и верховными администраторами, то есть обладали высшей политической властью. Дружина поддерживала князей полностью. «Еще Владимир Святой, по летописному преданию, высказал мысль, что серебром и золотом дружины нельзя приобрести, а с дружиной можно достать и золото, и серебро. Такой взгляд на дружину как на нечто неподкупное, стоящее к князю в отношениях нравственного порядка, проходит через всю летопись. Дружина в Древней Руси пользовалась большим влиянием на дела; она требовала, чтобы князь без нее ничего не предпринимал, и когда один молодой киевский князь решил отправиться в поход, не посоветовавшись с ней, она отказала ему в помощи, а без нее не пошли с ним и союзники князя… Дружина делилась на старшую и младшую. Старшая называлась «мужами» и «боярами». ‹…› Бояре были влиятельными советниками князя, они в дружине бесспорно составляли высший слой и нередко имели свою собственную дружину. За ними следовали так называемые «мужи», или «княжи мужи», – воины и княжеские чиновники.

Младшая дружина называется «гриди», иногда их называют «отроками», причем это слово нужно понимать лишь как термин общественного быта, который мог относиться, может быть, и к очень старому человеку. Князь должен был относиться к дружиннику и «мужу» как к человеку вполне независимому, потому что дружинник всегда мог покинуть князя и искать другой службы. Из дружины князь брал своих администраторов, с помощью которых он управляет землею и охраняет ее. Эти помощники назывались «вирниками» и «тиунами»; обязанность их состояла в суде и взыскании виры, т. е. судебной пошлины, в управлении землею и в сборе дани. Дань и вира кормили князя и дружину»[13].

Кроме дани и виры князь и дружина получали военную добычу, а князья еще имели немалые доходы с частных земель (сел), которые они приобретали, пользуясь политической властью и силой, по дешевке.

Доходные места дружинников, громадная власть, которой обладали князья, казалось бы, должны были усилить политическое положение Рюриковичей до такой степени, когда им и их дружинникам вече стало бы просто ненужным. Действительно, во время расцвета и могущества Киевской Руси, то есть при Ярославе Мудром и его сыновьях, власть князей, в буквальном смысле слова, подавила вече во многих городах, хотя окончательно сокрушить этот исконно народный институт власти Рюриковичи не решились, а может быть, не посчитали нужным, и передали вече хозяйственные функции.

Но по мере разрастания рода Рюриковичей и распри между ними, по мере деления Руси на уделы городские вече вновь обрели политическое значение, о чем в первую очередь говорит опыт новгородцев, объявивших у себя вечевую республику. Другие города Киевской Руси в XII веке так далеко не пошли, но, почувствовав слабость князей, стали по своему усмотрению призывать к себе князей, заключать с ними ряды, спорили с князьями, а то и «указывали им путь», то есть выпроваживали.

Большой русский город в XII веке представлял собой сложный социальный организм. На верху общества находилась княжеская дружина, с которой сливается прежний высший земский класс бояр. Из рядов дружины назначается княжеская администрация и судьи (посадник, тиун и др.).

Вообще же население страны можно было бы поделить на горожан (купцы, ремесленники) и сельчан, из которых свободные люди назывались смердами, а зависимые – закупами. Закупы не были рабами, они были условно зависимые люди, с течением времени сменившие полных рабов.

Дружина и люди не составляли общественные классы, из одного состояния можно было свободно переместиться в другое. «Основное различие в их положении заключалось, с одной стороны, в отношении к князю (одни служили князю, другие ему платили; что же касается холопов, то они имели своим господином хозяина, а не князя, который их вовсе не касался), а с другой стороны – в хозяйственном и имущественном отношении общественных классов между собой»[14].

Далеко не всем знатокам и любителям московской старины придется по душе финал первой части книги об истории города, приходящийся на 1176 год – год убийства боголюбивого князя. Но убийство Андрея Боголюбского, хотя и далекого в своих планах, мечтах и делах от Москвы, вполне могло иметь не отраженную в рассказе о сыне Юрия Долгорукого чисто московскую, не политическую, но экономическую, хозяйственную причину, о существовании которой напрочь забыли многие историки Москвы.

Речь идет о противостоянии двух влиятельнейших, богатейших, авторитетнейших московских родов: боярина Степана Ивановича Кучки и сподвижника князя Георгия Симоновича. Есть основания считать, что Кучка тоже был тысяцким. Кто или что сделало его тысяцким, сказать пока невозможно: то ли новгородский князь, то ли наследственное право, то ли сам Юрий Владимирович Долгорукий, у которого, надо сказать, тысяцким был и Георгий Симонович.

Москва в 1147 году уже притягивала к себе мудрых политиков, а значит, и тех, на кого они опирались и кто, опираясь на князей, мечтал о должностях доходных и важных.

Должность тысяцкого была очень доходной и знатной. Позже, когда Москва начнет возвышаться над остальными городами, тысяцкими в ней будут то потомки Симона, то потомки иного древнего московского рода. Об этом пойдет речь позже. В данной главе нас интересует начало этой борьбы. Первый акт ее, вполне допустимо, свершился в марте 1147 года, когда Юрий Долгорукий (уж не с подачи ли Георгия Симоновича, который наверняка сопровождал князя на пирушку в Москве?) разбушевался, разозлился и повелел казнить Кучку. Второй акт этой драмы состоялся в 1176 году, в день гибели Андрея Боголюбского.

Но то была лишь завязка драмы, то было начало истории города Москвы, народа, который с первых же дней своего существования вынужден был наблюдать за битвой, впрочем, обычной для русских городов XII–XIII веков, двух родов, один из которых являлся, по выражению С. Ф. Платонова, представителем «земской аристократии», а другой – представителем «княжеских бояр». «На севере в городах должна была быть такая же аристократия с земледельческим характером. В самом деле, можно допустить, что «бояре» новгородские, колонизуя восток, скупали себе в Ростовской и Суздальской земле владения, вызывали туда на свои земли работников и составляли собою класс более или менее крупных землевладельцев. В их руках, независимо от князя, сосредотачивалось влияние на вече, и вот с этой-то земледельческой аристократией, с этой силой, сидевших в старых городах, приходилось бороться князьям; в новых, построенных князьями городах такой аристократии, понятно, не было»[15].

Андрей Юрьевич Боголюбский (1111–1174 гг.)

Дело Боголюбского

Приблизительно в 1111 году у князя Суздальского Юрия Владимировича и половецкой княжны, дочери хана Аепы, родился сын Андрей. О первых 35 годах его жизни известно лишь то, что он провел их в Суздальской земле.

В 1146 году Андрей с братом Ростиславом выбили Ростислава Рязанского из Рязани. В 1149 году Юрий Владимирович, одержав победу над Изяславом и выгнав его из Киева, дал Андрею город Вышгород, расположенный в семи верстах от Киева, который являлся важным стратегическим пунктом в системе обороны столицы Древней Руси.

Во время похода Юрия в Волынскую землю (удел Изяслава) в 1149 году Андрей при осаде Луцка проявил великолепные бойцовские качества, выдающуюся храбрость. Его порыв, достойный античных героев, спас отца от больших неприятностей. Вскоре после этого подвига Андрей стал посредником между Изяславом и Юрием и сделал многое для заключения мира, непрочного. В 1150 году Изяслав выбил Юрия из Киева. Овладев великокняжеским престолом, он попытался изгнать Ростислава Владимировича из богатого и важного в стратегическом отношении Переславля, но Андрей подоспел на помощь брату, и затея Изяслава сорвалась. В том же году Юрий вновь овладел Киевом. Он дал Андрею пограничные с Волынской областью города Туров, Пинск, Дорогобуж и Пересопницу. Андрей тщетно пытался замирить Изяслава с отцом.

Изяслав с помощью наемников выбил Юрия из Киева. Юрий с Андреем ушли в свой наследственный удел, в Городец Остерский. Здесь Юрий продолжил борьбу со своим врагом. Не без помощи Андрея он собрал крупное войско и подступил к Киеву. В сражении Андрей неоднократно проявлял мужество, дрался с врагом как великолепный поединщик. Но битва при реке Руте закончилась полной победой Изяслава. Андрей отправился в Суздальскую землю. Все его попытки уговорить отца прекратить борьбу за Киев остались безрезультатными. Развивая успех, Изяслав взял Переславль, разграбил и сжег в 1152 году Городец Остерский.

Юрий Долгорукий осадил Чернигов. Двенадцать дней шли ожесточенные бои за город. Андрей лично участвовал в штурмах, водил людей в отчаянные атаки, призывая делать то же самое князей. Подоспевший на помощь черниговцам Изяслав вынудил войско Юрия отступить.

В 1154 году Юрий Долгорукий совершил удачный поход на Муромскую землю, изгнал оттуда Ростислава и передал ее Андрею.

После смерти в 1154 году Изяслава Мстиславича и кратковременного княжения в Киеве Ростислава Мстиславича на престол вступил Юрий Долгорукий. Он передал город Вышгород Андрею. Но тот без разрешения отца покинул Киевскую землю и уехал в Суздаль, проявив пренебрежение к борьбе князей из-за Киева, к самому Киеву. Из Вышгорода Андрей вывез высокочтимую икону Божией Матери, писаную, согласно преданиям, Святым Лукой.

В одиннадцати верстах от Владимира, как говорят русские летописцы, конь, на котором везли икону, остановился. Андрей, человек набожный, посчитал это знамением и построил здесь село Боголюбово, где впоследствии проводил большую часть своего времени. По названию села Андрей получил имя Боголюбский. Село (а затем город) стало главной резиденцией князя. «Отсюда он распоряжался Русской землей; сюда приходили к нему союзные и подвластные ему князья со своими полками, которые он направлял по своему усмотрению»[16].

В 1157 году умер Юрий Долгорукий. В это время Андрей жил в Суздальской земле, занимаясь хозяйственной деятельностью. Он значительно расширил город Владимир, возвел здесь много каменных зданий, украсил крепостные стены «Златыми вратами».

Узнав о кончине отца, опечаленный Андрей воздал ему должные почести, основал новые церкви. Отношение к Юрию в Суздальской земле было иное, чем в Киевской. Во Владимире священный клирос благословлял память об усопшем. И к Андрею здесь относились с уважением. До смерти Юрия Суздалем и Ростовом управляли младшие его сыновья, согласно завещанию. Но сразу после смерти великого князя горожане «единодушно признали Андрея государем».

Отказавшись от борьбы за киевский престол, понимая бесперспективность и пагубность этой борьбы, Андрей Юрьевич основал новое великое княжение Суздальское и Владимирское, перенес во Владимир столицу вновь созданного княжества. Вся его последующая деятельность была направлена на то, чтобы сделать Владимир общерусской столицей, общерусским политическим центром.

В 1159-1160 годы князь укреплял позиции Владимиро-Суздальского княжества, принципиально изменив политические ориентиры отца, мечтая взять под свой жесткий контроль Новгород, где сидел в то время Святослав Ростиславич. Андрей сблизился с Изяславом Давидовичем, который вел упорную борьбу за киевский престол с Ростиславом Мстиславичем, «помолвил свою дочь за его племянника, Святослава Владимировича», помог последнему в борьбе против Святослава Черниговского.

Отпраздновав победу и свадьбу дочери в Волоке Ламском, Андрей отправил в Новгород послов. Они сказали горожанам, что великий князь Владимиро-Суздальский «намерен искать княжения» в их городе. В том же году Андрей послал в Новгород своего наместника. Это заметно усилило великого князя, и он перестал воевать в союзе с Изяславом Давидовичем за киевский престол.

В 1163 году Андрей Боголюбский, проводя жесткую политику централизации власти в своем княжестве, отменил систему уделов. Он правил самостоятельно, не давая братьям городов. Подобная политика не понравилась его родственникам. Не обращая внимания на недовольство, Андрей изгнал из княжества младших братьев Мстислава – Василька и Михаила, а также сыновей своего умершего брата Ростислава Юрьевича и бояр отца, которым были не по сердцу эти нововведения.

Мстислав и Василько Юрьевичи вместе со своей матерью были хорошо встречены императором Византии Мануилом: он дал Васильку Дунайскую область.

Вместе с дружиной Юрия Ярославича, князя Муромского, Андрей совершил поход на волжских (камских) болгар. Русская рать одержала победу в битве против крупного войска противника, князь Владимиро-Суздальский ограбил и сжег много городов, вернулся домой с богатой добычей.

В 1169 году после долгого перерыва Андрей вновь решил принять участие в борьбе за Киев. Теперь, правда, не в качестве воеводы в войске отца, а в качестве военачальника. Он собрал союзников, одиннадцать князей, и повел их на Киев, где на престоле сидел Мстислав Изяславич. Два штурма город выдержал, но 8 марта последовал третий штурм, и Киев пал. Никогда еще Киев не брали силой. Ни русские князья, ни наемники. Обычно в безысходную минуту горожане открывали ворота победителям, чтобы те не позорили город.

Но в тот день все было иначе. Князь Андрей дал волю чувствам и разрешил воинам трое суток грабить город, будто не столица то была Киевской Руси, а чужая, неприятельская крепость. Можно по-разному оценивать этот поступок, по разному его объяснять, но, вероятнее всего, великий князь Владимиро-Суздальский сделал то, что не сегодня так завтра сделал бы другой князь без сожаления. Поводом и в какой-то степени оправданием решительного шага могли служить для Андрея события двенадцатилетней давности, когда после смерти Долгорукого киевляне ограбили, разрушили и опозорили великокняжеский дворец, убили многих бояр из свиты Юрия Владимировича, не разрешили похоронить умершего в родовой усыпальнице. В войске Андрея были родственники тех, над кем жители Киева надругались в 1157 году. Теперь они мстили. Месть – удел слабых. Андрей, взяв на себя ответственность за разорение «матери городов русских», проявил душевную слабость. Месть была неравнозначной тому, что сделали киевляне… Впрочем, надо помнить, что Киев был обречен.

Воины Андрея ограбили город, но этого им показалось мало, и они набросились на монастыри и церкви, не пощадили богатейший храм Софийский и Десятинный, вынесли оттуда «иконы драгоценные, ризы, книги, самые колокола». В 1157 году пострадали дворец Юрия Долгорукого. В 1169 году столице Киевской Руси был нанесен страшный удар, после которого великий город восстановить былую мощь уже так и не смог. Андрей Боголюбский стал «истинным великим князем России», а Владимир – центром политической жизни государства.

«В территорию, подчиненную власти Андрея Боголюбского, входили земли полностью современных Московской, Ярославской, Костромской и Владимирской областей; а также части Новгородской, Тверской, Нижегородской, Тульской и Калужской областей. Подчинялась великому князю Киевская область, князья рязанские, муромские, смоленские, кривские и даже волынские»[17]. Независимыми были Черниговский и Галицкий князья, а также Новгород.

В 1170 году Андрей отправил в поход на Новгород войско во главе с князем Романом. Новгородцы, напуганные разорением Киева, но не желающие терять независимость, хорошо подготовились к боевым действиям. 25 февраля 1170 года у стен Новгорода они нанесли врагу поражение. Отстояв свободу, но испытывая постоянные трудности с продуктами питания, они вынуждены были поддерживать с великим князем добрососедские отношения, а Андрей в свою очередь, не отказавшись от мысли присоединить этот город и огромные территории, сменил военные методы на дипломатические. Вскоре после поражения под Новгородом он поладил с победителями и дал им своего сына Юрия в князья.

В 1172 году Андрей организовал новый поход на волжских болгар, отправив туда воеводу Бориса Жидиславича. Поход прошел удачно.

В 1173 году вновь разгорелась распря из-за Киева. Андрей собрал войско в 50 тысяч человек, вручил его единственному оставшемуся в живых сыну Юрию. В Черниговской области к войску присоединились дружины других союзников Андрея. Возглавил общее войско Святослав, внук Олега, как старший из всех участников похода.

Сидевшие в Киеве князья Рюрик и Мстислав с Давидом бежали. Первый удалился в Белгород, а его союзники спрятались в Вышгороде. Спасти их могло только чудо. Чудо им и помогло. Войско Святослава окружило крепость и более двух месяцев осаждало Вышгород, постоянно бросая на штурм отряды. С 3 сентября до глубокой осени продолжалась осада. Напряжение достигло предела.

Из-за предательства шедшего на помощь осаждавшим Ярослава Луцкого в войске Святослава вспыхнула паника. Князья не справились с ней. Их воины с дикими криками бросились к реке. Мстислав воспользовался моментом, напал на врага, одержал победу. В Киев вошел Ярослав Луцкий, ловкий человек. Первые же дни его правления вызвали недовольство горожан. Андрей Боголюбский начал с ним дипломатическую игру. Но не довел ее до конца.

Ответ Кучковичей

В известных на сей день рукописных источниках не сказано о деятельности Андрея во благо будущей столицы Российской державы, и в последний свой день он, вероятнее всего, о Москве не думал, хотя Москва была рядом – рядом были и Кучковичи. Они ничего не забыли, мечтали о мести, ждали. Они умели ждать.

Петр, правда, не дождался заветного часа. Человеком он был грубым, жестоким. Жажда мести ожесточила его. Сгоряча он совершил какое-то злодейство и был казнен по приказу Андрея. Яким остался один. В страшной беде одному тяжело. С любой бедой справиться легче, когда рядом друзья, друзья настоящие. Но можно ли с друзьями мстить, тем более князю, повелителю, у которого есть преданные слуги?

В деле Кучковичей много тайн и вопросов, пока безответных. Ученые расходятся во мнениях о происхождении Степана Ивановича Кучки. Одни ищут корни его родословного древа в Киеве или в Киевской земле, другие – в Новгороде. Не так давно была обнаружена берестяная грамота, в которой некий новгородский купец Кучка передавал адресату обычное для купца сообщение. Датируется эта грамота одиннадцатым – началом двенадцатого веков. Эта находка обосновывает предположение исследователей о том, что Кучка (либо ближайшие его предки) был боярином новгородским, что среди обитателей долины Москвы-реки было немало новгородцев. Можно пойти дальше в этих предположениях и выдвинуть версию о том, что Красные села Степана Ивановича являлись… новгородской колонией в этих лесных краях.

Но зачем предполагать, время тратить, когда нужно рассказывать дело Кучковичей, дело Якима – сложное, тонкое, достойное крупных разведчиков и столь же крупных криминалистов?! А затем, чтобы понять, какие люди или какие внутренние душевные мотивы могли заказать убийство Андрея Боголюбского, кому это было нужно? Только ли мстительному сыну?

Яким был спокойнее и мудрее Петра. Он умел ждать очень долго. Чтобы дождаться. Он не выдал себя ни движением глаз, ни единым словом даже после гибели несдержанного брата. Но ожидание Якима не было пассивным: авось придет случай, тогда и можно будет убить князя. Такой исход дела, вполне возможный, не устраивал Якима. Почему?

Сын Степана Кучки перешел к активным действиям после казни Петра. Тонко плел он паутину заговора, сумел вовлечь в свои сети вельможу Петра, своего зятя, княжеского ключника Анбала Ясина, уроженца Северного Кавказа, чиновника Ефрема Моизовича и других людей, общим числом в двадцать человек. Очень много людей привлек для столь опасного, рискованного дела Яким Кучка. Стоило одному из них ради денег, ради благополучия и славы передумать, пойти с повинной к князю, и всех участников заговора ожидала бы мучительная казнь. Двадцать человек решились на очень опасное дело. Почему?

Да, жесткая политика Андрея Боголюбского породила у многих людей, в том числе и княжеского рода, дикую ненависть к его успехам, к самой идее. Не известно, удалось бы сыну Юрия Долгорукого осуществить ее, и что из этого получилось бы, но… Якиму Кучке нужен был не простой акт мести, а заговор.

29 июня 1171 года в полночь заговорщики пришли к богатому княжескому дворцу, что построил Андрей в Боголюбове, первым делом забрались в погреб, вскрыли бочки с медом, выпили, расхрабрились. Ночь стояла тихая, мед взбодрил подельщиков смерти, они ворвались в сени, перерезали сонную стражу, подбежали к спальне, в которой мог опочивать князь, позвали его голосами нервными, боязливыми: «Господин! Господин!».

Князь, не догадываясь, что происходит во дворце, сонно пробурчал:

– Кто это?

– Прокопий, – невнятно ответил на пьяном языке кто-то из заговорщиков.

– Это не Прокопий, ты врешь, – сказал князь, а злодеи, поняв, что в этой спальне находится жертва, стали ломать дверь.

Андрей Юрьевич вскочил с постели, схватил ножны, но меча в них не оказалось. Ключник Анбал Ясин вечером вынул меч, которым, как говорится в летописи, владел еще Святой Борис. Двое заговорщиков подбежали к князю. Одного он завалил на пол, второго ударил по голове ножнами и рванулся к потаенному ходу. Но люди Якима окружили его. В густой темноте они не разобрали, кто есть кто, ранили своего. Тот дико взвыл, крепко выругался. Злодеи накинулись на князя. Андрей, в молодости лихой боец, еще не растратил силу и удаль. Отбивался он долго, повторяя то и дело:

– Что плохого я вам сделал? Бог накажет вас, если вы прольете мою кровь!

Что же, действительно, плохого сделал князь Суздальский этим людям и, главное, зачем нужно было устраивать против него заговор?

С Якимом Кучкой, кажется, все ясно. Лично он не нуждался в заговоре, потому что в любом случае убийство Рюриковича даром ему не прошло бы. Он знал это. Рюриковичи уже более трех веков правили восточноевропейским государством. Дерево рода разрослось буйно. Князья дрались между собой чуть ли не ежегодно, но от этого их не становилось меньше. В непрекращающейся распре то и дело складывались и разваливались союзы: никто не мог предсказать, к кем и против кого тот или иной князь будет завтра воевать, кого убивать. Обо всем этом Яким знал. Он знал также, что за смерть Андрея ему придется заплатить собственной кровью. И все-таки он решился на заговор. Почему??

Потому что Андрей вырвал его из родных сел и вынудил скитаться вместе с собой по стране? Нет. Этого для заговора маловато будет. Слишком большой риск. Потому что над Якимом довлел долг кровной мести? Нет-нет, и этого недостаточно для заговора. Кровную месть можно было осуществить, наняв хорошего амбала-убийцу, которых в Восточной Европе всегда хватало.

– Что вы делаете, люди?! – крикнул князь и, получив несколько ранений, упал на пол, умолк.

Заговорщики решили, что он мертв, и, подхватив раненого друга, поспешили на выход. Пора было подкрепиться и потому, что дела у них только начинались. Потому что то был заговор, а не убийство.

Князь очнулся от болевого шока, пошел, громко охая, вслед за злодеями. Он не знал, что все стражники перебиты, что нет во дворце ни одного верного человека. Он надеялся на помощь, звал людей, но его голос услышали враги и остановились: князь-то жив!

– Надо убить его, иначе нам всем смерть! – крикнул Яким, и злодеи кинулись на поиски Андрея.

Эта фраза Якима (приведенная из летописных источников не дословно) говорит прежде всего о том, что убийство Андрея Боголюбского не являлось семейным делом Кучковичей, но было заказано каким-то покровителем Якима, обещавшим в случае полного успеха заговора и жизнь, и деньги, и, вполне возможно, почет, славу. Конечно же, летописям в полной мере доверять нельзя, но сам ход событии, количество заговорщиков говорит о том, что не кровная месть погубила Боголюбского, а куда более серьезные причины, веские.

Князь услышал отчаянный топот ног, спрятался за столпом восходним (каменным столбом с винтовой лестницей, ведущей на второй этаж дворца), притих в слабой надежде выжить. Шансов у него теперь не было. По пятнам крови заговорщики нашли его, и зять Кучки резким ударом меча отрубил несчастному правую руку, а другие вонзили в грудь обреченного мечи.

– Господи, в руце Твои предаю дух мой! – сказал Андрей и испустил дух.

Убийцы, быстро дурея от людской крови, прикончили Прокопия, приближенного князя, любимца его – милостника, получившего от Андрея милость. А под утро, забыв про сон, разграбили казну, вооружили тех, кто изъявил желание вступить в ряды заговорщиков. Собралась немалая дружина. Злость распалила огонь страстей. Люди бросились грабить – самое любимое занятие бунтовщиков всех стран и народов. Да, заговор уже почти перерос в бунт, и только это могло быть на руку предполагаемым покровителям Якима, которые могли заказать убийство князя.

Но кому же были выгодны гибель Андрея и бунт в Суздальском княжестве? Всем, с кем воевал сын Долгорукого: новгородским республиканцам, мечтавшим расширить владения вплоть до впадения Оки в Волгу, князьям Южной и Юго-Западной Руси, надеявшимся вернуть славу и величие Поднепровским землям и Киеву, половцам, которым любое потрясение у северных соседей было на руку… впрочем, половцы вряд ли взвалили бы на себя тяжелую ношу организаторов заговора: они всегда снимали сливки с русской распри, и этого им вполне хватало для счастливой жизни.

Если же положить на весы интересы киевлян и новгородцев, то, думается, новгородские интересы будут куда весомее. Усиление князя Суздальского при одновременном ослаблении русских княжеств Поднепровья не сулило северянам ничего хорошего. Зато расширение своих владений вплоть до среднего и нижнего течения Оки представляло им значительные выгоды. И Яким Кучка (а вдруг он действительно был родственником новгородских Кучек!) вполне мог надеяться в случае благоприятного завершения заговора на поддержку новгородцев. Нужно помнить еще и о том, что только Новгород, став республикой в первой половине XII века, мог надежно защитить Якима и, главное, его семью, дело семьи – дело купецкое. И уж совсем размечтавшись, можно предположить, что Кучковичи, если бы новгородцам удалось окончательно сокрушить Суздальское княжество и раздвинуть свои границы далеко на юг, получили бы от благодарных сограждан очень солидное вознаграждение в виде земель, расположенных в долине Москвы-реки.

На такой мощный заговор против Рюриковича мог решиться Кучка только ради крупного вознаграждения, ради великой мечты, каковой и является долина Москвы-реки и ее окрестности.

Бунт в Боголюбове распространялся по закону эпидемии. Заговорщики отправили послов во Владимир, надеясь привлечь горожан на свою сторону. Владимирцы благоразумно отказались от такой чести. Но жители Боголюбова поддержали убийц, забыв о благодеяниях Андрея Юрьевича, князя, в общем-то незлобного.

Сложны и непонятны законы бунта, вовлекающие в свои круговороты совсем мирных людей. Боголюбовцы не отличались воинственностью, но теперь, озверев, они разграбили дворец, похитили из него все ценное. Бунт. Все злы и ненасытны. Кто против злых от злых же и гибнет. Бунт – время действий, а не размышлений и раскаяний. Раскаяния придут позже. И размышления тоже. Бунт – не вечен.

Тело князя выволокли на двор, бросили в огороде. Слуга его, Кузьмища Киянин (из Киева родом, киевлянин), подошел к телу и горько заплакал, как плачут старики над могилами младенцев. В дверях дворца зло ухмылялся Анбал Ясин. Кузьмища сказал укоризненно:

– Дай ковер, прикрыть труп.

Анбал покачал головой:

– Не дам. Пусть тело сожрут псы. И ты его не трогай. Станешь нашим врагом.

Киянин разозлился:

– Изверг! Князь взял тебя в лохмотьях и в рубище, а теперь ты в бархате ходишь. Дай ковер!

Анбала потрясли слова смелого человека. Кудлатая голова бывшего ключника скрылась во дворце, ветер смахнул слезы Киянина на неприкрытое тело Андрея. Ключник принес ковер и корзно, княжеский плащ. Кузьмища вновь заплакал, приговаривая навзрыд:

– Столько побед ты одержал над врагами, а раскрыть заговор у себя дома не смог.

Старик завернул тело в ковер и корзно и, никого не боясь, принес его в церковь. Слуги Божьи испугались злобства толпы, не впустили Кузьмищу, лишь приоткрыли притвор, где тело пролежало двое суток.

Конечно же, то было не семейное дело, то был заговор. И целью его являлась не смерть Андрея Боголюбского, а бунт.

На третий день Арсений, игумен церкви Святого Козьмы и Демьяна, повелел внести тело князя в божницу, уложить в каменный гроб. Бунт распространился на окрестные селения и на Владимир. Страсти людские бушевали шесть дней.

На седьмой день из Богородичной церкви Успенского собора, построенного при Андрее, вышел протопоп Пикулица и отправился в путь с иконой святой Богородицы. Ходил он по городу с иконой, не кричал, как на вече да на сходках, да на митингах, громкие слова, не пугал людей адом, не требовал от них покаяния, не уговаривал их, не просил ни о чем. А просто ходил и смотрел людям в глаза, и люди успокаивались, и затихал в их сердцах ураган, и затих.

В этот же день жители Владимира перевезли из Боголюбова в свой город тело Андрея. У Серебряных ворот встретил горожане князя и не удержались от слез. Долго плакали люди, и похоронили Андрея Боголюбского «с честью и пением, в чудно, хвалы достойной церкви Богородицы, которую он сам построил».

Так умер сын основателя Москвы, для Москвы вроде бы ничего не делавший, если верить источникам, и, видимо, о Москве редко вспоминавший. Всю жизнь Андрей Боголюбский отдал во благо Суздальской земле. Долина реки Москвы, конечно же, входила в его владения. Но ему ни к чему были окрестности Боровицкого холма. Впрочем – как и другим князьям русским, о чем убедительно говорит динамика военных столкновении со второй половины XII века вплоть до 1238 года, до нашествия на Русь хана Батыя.

Итог жизни и деятельности Андрея Боголюбского оценить сложно. Это делали практически все историки, занимавшиеся исследованием его биографии, и мнения у них были совсем разными.

И чем больше авторов, тем мнений больше. И все-таки в этих оценках итогов жизни Андрея существует некая точка пересечения. Никто из них не отвергает тот факт, что Боголюбский в стремлении к единению страны, к изменению политического строя и в конкретных шагах сыграл особую роль в истории Руси. Но именно это стремление и эти ходы, подчас жесткие и жестокие, явились основной причиной трагедии даже не самого Боголюбского, конкретного человека, но дела его жизни. На беду свою он слишком рано понял, что русским княжествам нужно объединяться в едином централизованном государстве. Он провидел, как и его отец, куда перемещается политический вектор времени. Но, перемещаясь, вектор еще не переместился. Не замечая разницы в этих двух словах, Андрей Боголюбский поспешил. И со сменой государственного строя на Руси, и со своим страстным желанием перенести насильственным путем политический центр страны во Владимир.

Вполне вероятно, что его гибель была вызвана тем, что никто на Руси еще не был готов к резким переменам. В чем-то судьба и трагический финал Андрея Боголюбского напоминают жизнь и смерть Юлия Цезаря… Но в контексте разговора о Москве важно другое.

Трагическая гибель Андрея Юрьевича, как и многое, связанное напрямую или косвенно с именем боярина (а может быть, даже тысяцкого), Степана Кучки и его детей, таит в себе неразгаданные по сю пору тайны, которые позволяют выдвигать и обосновывать всевозможными логическими цепочками разные версии о причинах случившегося в Боголюбове. И почти все эти версии так или иначе… связаны с Москвой. Может быть, потому, что Москва без Кучки и кучковичей в XI–XII веках просто немыслима.

Но что же произошло после заговора?

Во Владимире собралось вече, народ выбрал в князья племянников Андрея Боголюбского Ярополка и Мстислава Ростиславичей. Те на радостях поделились властью с дядьями Михаилом и Всеволодом Юрьевичами, позабыв, что властью делиться опасно. Были клятвы, целования креста, искренние заверения в вечной дружбе, после чего в стране разразилась очередная распря.

Ее начал Ярополк по совету жителей Ростова. Им не понравилось появление в их владениях Михаила Юрьевича, и они посоветовали Ярополку начать борьбу против сына Долгорукого и брата убиенного Андрея. Странная неприязнь ростовцев по отношению к потомкам основателя Москвы, но вполне объяснимая, если вспомнить, что Юрий, с одной стороны, упрямо проводил политику централизации власти, а с другой стороны, активно занимался основанием новых городов, что, естественно, перекраивало в Ростово-Суздальском княжестве экономическую географию, политическую карту и доходы жителей старых и новых городов.

Ярополк оставил Михаила в Москве (почему здесь оказался сын Долгорукого, точно неизвестно), уехал по тайному приглашению в Переславль-Залесский, собрал там бояр и войско, в том числе и 1000 воинов из Владимира, жители которого почему-то приветили Михаила. В данной работе важна не сама распря, а то, какое отношение к ней имеет Москва. И какое же? А никакое! После поражения в начале войны Михаил отбыл из Владимира в Чернигов, затем, призванный недовольными правлением Ярополка жителями, он встретился в Москве с владимирцами и пошел на Ярополка.

Летописцы и историки не говорят о том, как отнеслись москвичи к распре. Не правда ли, странно? Какой-то безликий, бесцветный город, населенный странными существами, молча встречающими и провожающими разных князей с их дружинами?!

Михаил одержал победу над Ярополком, но княжил недолго. Он умер в 1176 году. Владимирцы оплакали доброго повелителя и присягнули в верности Всеволоду III. Но горожане и бояре Ростова упорно не хотели исполнять волю Долгорукого, который завещал княжество младшим сыновьям. И опять была распря.

На этот раз досталось и Москве. Глеб Рязанский в конце лета сжег город на Боровицком холме и близлежащие села. Но – за что? Только лишь за то, что через Москву иной раз проезжали князья с дружинами? Да нет. Причина для поджога небольшая.

Но что представляло собой московское пространство во второй половине XII века, когда на Руси, казалось, не было ни одного свободного от распри дня? Каким же логически обоснованным выводом можно завершить рассказ о Рюриковичах и о московском пространстве конца XII века? Таким логическим завершением вполне может стать печальный финал… Кучковичей!

Н. М. Карамзин пишет о великом князе Михаиле II Юрьевиче, правившем с 1174 по 1176 годы: «Новейшие летописцы утверждают, что Михаил казнил многих убийц Андреевых; но современники не говорят о том. Некогда изгнанный Боголюбским, он мог еще питать в сердце своем неприятное воспоминание сей обиды; и тем более достоин хвалы, ежели действительно наказал злодеев»[18].

Вот до чего дожили Рюриковичи! Готовые за любое нечаянное слово, за неосторожную глупость убивать своих родственников, они долго думали, наказывать им заговорщиков, посягнувших не только на жизнь великого князя, но и на безопасность основанного ими государства! Да кто же они такие, ключник Анбал Ясин, вельможа Петр, чиновник Ефрем Моизович, другие заговорщики, чтобы жалеть их, чтобы думать над тем, как с ними поступить?! В чем же тут дело?!

Может быть, дело в силе, внутренней мощи Кучковичей, владельцев многочисленных сел в окрестностях Боровицкого холма? Если ответить на этот вопрос положительно, то станет попятным и вполне оправданным длительное нежелание летописцев упоминать о граде Москве, о московском пространстве, куда сильные Кучковичи могли и не допускать по всякому поводу князей-драчунов с их дружинами! Писать же о делах мирных, обыденных летописцам всегда было не очень интересно. А обитатели московского пространства весь XII век и тридцать семь лет следующего века жили в мире, который отвечал интересам прежде всего владельцев многочисленных местных сел.

Окончательно разделаться с убийцами решился лишь Всеволод III Юрьевич, правивший в Суздальской земле с 1176 по 1212 годы. «Новейшие летописцы, славя добродетели сего князя, говорят, что он довершил месть, начатую Михаилом: казнил всех убийц Андреевых, которые еще были живы; а главных злодеев, Кучковичей, велел зашить в короб и бросить в воду. Сие известие согласно отчасти с древним преданием: близ города Владимира есть озеро, называемое Пловучим; рассказывают, что в нем утоплены Кучковичи, и суеверие прибавляет, что тела их доныне плавают там в коробе!»[19]

В этом известии русского историка много неясного, например, сколько же Кучковичей было зашито в коробе? Сколько вообще представителей этого боярского рода участвовало в заговоре? По летописным сведениям, Якима могла поддержать (а то и спровоцировать) Улита, дочь Степана Ивановича. О других Кучковичах в связи с этим делом ничего в летописях не говорится. Значит, Всеволод III Юрьевич, уложив в короб несколько Кучковичей, не наказывал, а мстил, и это ему было по силам, учитывая его авторитет и долголетнее княжение.

Двенадцатое столетие заканчивалось печально для Кучковичей, предка которых, Степана Ивановича, вполне можно причислить, наравне с Юрием Долгоруким, к отцам-основателям Москвы, к первому хозяину московской земли. Домовитому хозяину, сильному, драма жизни которого до сих пор не осмыслена учеными, писателями, государственными деятелями и любознательными и людом.

Глава 3. Удел или крепость (1176–1276 годы)

Москва и московская земля

В год гибели Андрея Боголюбского Москва, по-видимому, имела следующие, очерченные еще И. Е. Забелиным границы: «Со стороны речки Неглинной черта городских стен могла доходить до теперешних Троицких ворот, мимо которых в древнее время, вероятно, пролегла простая сельская дорога по Заглименью в направлении к Смоленской и Волоколамской или Волоцкой старым дорогам. С другой стороны, вниз по Москве-реке такая черта городских стен могла доходить до Тайницких ворот или несколько далее, а на горе включительно до Соборной площади, так что весь треугольник города, начиная от его вершины у Боровицких ворот, мог занимать пространство со всех сторон по 200 сажень, то есть в окружности более 600 сажень»[20].

В первоначальной истории города больше тайного и загадочного, чем достоверно известного. Тайны пугают даже ученых. Одни из них пытаются доказать, что первое укрепление на Боровицком холме соорудили еще в XI веке, другие, полностью доверяя литературным сочинениям, считают, что основателем города был… Даниил Александрович Московский, о котором речь еще будет. И те, и другие специалисты приводят разные доводы в подтверждение своих версий. Некоторые доводы, мягко говоря, вызывают недоумение. Отрицая самую возможность существования крепости на Боровицком холме, некоторые ученые мотивируют это тем, что холм назывался бором еще в XII, XIII веках, а значит, на холме в те времена шумел сосновый бор, и сосновые шишки плотным ковром устилали землю.

Не вдаваясь в полемику с теми или иными представителями разных научных направлений, можно предложить всем противоборствующим школам не противоречащую здравому смыслу версию истории Москвы в XI–XIII веках, смысл которой заключается в признании истинными всех имеющихся на данном этапе версий! В самом деле, почему бы обитателям Боровицкого холма и его окрестностей не соорудить еще в XI веке укрепление на высоком треугольном плацдарме, образованном реками Неглинной и Москвой?! Это укрепление отвечало бы не только военным целям, но и хозяйственным нуждам, здесь вполне могли разместиться склады, амбары и, как сказали бы в XX веке, мелкооптовые магазины. Ничего противоестественного в этом нет. Срубить сосновое укрепление диаметром в 600 саженей двадцать-тридцать добрых молодцев могли за пару месяцев.

Понятное дело, к 1147 году укрепление обветшало. Юрий Долгорукий наверняка обратил на это внимание. Появилось новое укрепление. Оно тоже было не вечным. Вечными были в окрестностях Боровицкого холма сосновые боры, дубовые и березовые рощи, вечными были леса московские – главный строительный материал в здешних местах, которые самовосстанавливались за 30-50 лет. Вполне можно предположить, что на рубеже XII–XIII веков Москва обновила свой сосновый кремль, а в 1237-1238 годах его сожгли воины Батыя. Как гласят летописи, москвичи быстро восстановили крепость.

Но прошло еще тридцать лет, сосна подгнила, в Москву прибыл Даниил Александрович Московский, который первым из русских князей стал по-хозяйски развивать Московский удел, собирать земли московского пространства в единое целое. Естественно, он просто обязан был сменить обветшавшую крепость вокруг Боровицкого холма. И точно так же естественно, что в некоторых источниках именно Даниил Александрович назван основателем Москвы. И даже его противостояние с Кучковичами, зафиксированное в «Сказании об убиении Даниила Суздальского и о начале Москвы», не противоречит логике московской жизни на протяжении четырех столетий – с XI-го по XIV-ое.

Существует, например, несколько мнений о том, какие племена оказали наибольшее влияние на жизнь в окрестностях Боровицкого холма на первоначальном этапе истории Москвы. Кто-то отдает первенство в этом вопросе новгородцам, то есть славянам ильменским, кто-то вятичам, кто-то считает, что жизнь в этих краях забурлила лишь после того, как сюда устремились в конце XI-го – начале XII века люди из Поднепровья. Кто же из этих ученых прав, и прав ли кто-нибудь? На данный вопрос ответил еще С. Ф. Платонов, хотя (и это удивительно) споры по этой проблеме не затухают и по сю пору. «Колонизационное движение Руси по Волге – явление очень древнее: на первых уже страницах летописи мы встречаемся с городами Суздалем и Ростовом, появившимися неизвестно когда. Откуда, т. е. из каких мест Руси первоначально шла колонизация в суздальском крае, можно догадываться по тому, что Ростов в древности политически тянулся к Новгороду, составляя как бы часть Новгородского княжества»[21].

Все эти люди – новгородцы, вятичи и кривичи, угро-финны, обитатели Поднепровья – стали прародителями Москвы-народа. Всех их, вместе с Мономашичами, с Юрием Владимировичем Долгоруким, с Андреем Юрьевичем Боголюбским и Степаном Ивановичем Кучкой, а также оставшимся за пределами внимания летописцев и историков Симоном, старшим товарищем Юрия Долгорукого, помощником его во всех делах, можно по справедливости причислить к отцам-основателям города Москвы.

Далеко не всем знатокам и любителям Московской старины придется по душе финал первой главы книги об истории города, приходящийся на 1176 год – год убийства боголюбивого князя. Но убийство Андрея Боголюбского, хотя и далекого в своих планах, мечтах и делах от Москвы, вполне могло иметь не отраженную в рассказе о сыне Юрия Долгорукого чисто московскую, не политическую, но экономическую, хозяйственную причину.

Речь идет о начале противостояния двух влиятельнейших, богатейших, авторитетнейших московских родов: Степана Ивановича Кучки и Симона! Стоит повториться, Кучка, по некоторым данным, был тысяцким. Кто или что сделало его тысяцким, сказать пока невозможно: то ли новгородский князь, то ли наследственное право, то ли сам Юрий Владимирович Долгорукий, у которого, надо сказать, тысяцким был и Симон.

Москва в 1174 году уже притягивала к себе мудрых политиков, а значит, и тех, на кого они опирались, и кто, опираясь на князей, мечтал о должностях доходных и важных.

Должность тысяцкого была очень доходной и знатной. Позже, когда Москва начнет возвышаться над остальными городами, тысяцкими в ней будут то потомки Симона, то потомки другого какого-то древнего московского рода. Борьба между ними затянется на века! Об этом пойдет речь позже. В данной главе нас интересует начало этой борьбы. Первый акт ее, вполне допустимо, свершился в марте 1147 года, когда Юрий Долгорукий (уже не с подачи потомка Симона или самого Симона, который, наверняка, сопровождал князя на пирушку в Москве) разбушевался, разозлился и повелел казнить Кучку. Второй акт этой драмы состоялся в 1147 году, в день гибели Андрея Боголюбского.

Но то была лишь завязка драмы, то было начало истории города Москвы, когда сформировался пока только зародыш будущего сильного народа, с первых же дней своей судьбы вынужденного наблюдать за битвой, впрочем, обычной для русских городов XII–XIII веков, двух родов, один из которых являлся, по выражению С. Ф. Платонова, представителем «земской аристократии», а другой – представителем «княжеских бояр». «На севере в городах должна была быть такая же аристократия с земледельческим характером. В самом деле, можно допустить, что «бояре» новгородские, колонизуя восток, скупали себе в Ростовской и Суздальской земле владения, вызывали туда на свои земли работников и составляли собою класс более или менее крупных землевладельцев. В их руках, независимо от князя, сосредотачивалось влияние на вече, и вот с этой-то земледельческой аристократией, с этой силой, сидевших в старых городах, приходилось бороться князьям; в новых, построенных князьями городах, такой аристократии, понятно, не было»[22].

А в 1147 году Москва новым городом уже не была. Здесь следует повториться, существовали Красные села Степана Ивановича Кучки, который, по всей видимости, был среди местного населения чрезвычайно авторитетным человеком. Иначе не объяснить того факта, что местный род Кучки будет в течение нескольких последующих столетий на равных биться за власть с родом княжеского тысяцкого Симона.

До и после нашествия орды

После гибели Андрея Боголюбского, совершившего отчаянную попытку резко ускорить движение Руси по крутому виражу истории, жизнь восточноевропейского государства покатилась по дороге времени со своей естественной, не быстрой – не медленной, а как судьба повелела, скоростью. Продолжалась распря, менялась политическая ситуация на всех границах Древней Руси. Уже одержал свои первые победы Чингисхан, проводивший в жизнь идею централизованного, воинственного государства. Уже Крестовые походы стали нормой жизни народов Западной Европы, и крестоносцы ослабили Византийскую империю. А в разных точках Евразии стали возникать рыцарские ордена – мир приближался к конечной отметке XII века, и… какой же в эти порубежные годы была Москва, что из себя представляла будущая столица громадной евразийской державы, какие люди владели городом?

На большинство этих и других вопросов, затрагивающих московскую тематику, можно отвечать пока лишь предположительно. Точных данных об этом, для всего мира очень важном периоде истории, москвоведы имеют до обидного мало.

Это обстоятельство дает возможность фантазировать, предполагать, строить интересные гипотезы, обосновывая их теми или иными аргументами, фактами. Летописцы, мягко говоря, обошли стороной долину реки Москвы, отображая историю Руси с 1147 по 1238 года. И данный факт плохо стыкуется с мнением многих ученых XIX да и XX веков, считающих, что Москва (как город!) являлась уже в XII веке «бойким узлом торговых и военных дорог». Приведенные ниже пространные, но не лишенные вдохновения и этакой приземленной лиричности выдержки иллюстрируют сказанное.

«Москва-река, при обилии лесов, семь с половиной столетий тому назад, многоводная и судоходная, представляла собой пункт, где в живом соприкосновении сходилось и сплеталось очень многое. Начало этой реки, выше Можайска, находилось в княжестве Смоленском, тянувшем по Днепру к южной Руси, а по Двине к западу; устье Москвы, при впадении ее в Оку, принадлежало Рязанско-Муромскому княжеству, тянувшему к Волге. Целая сеть рек делала это место очень бойким для соприкосновения с другими княжествами пунктом, где сходились пути и в Новгород, и в Киев, и во Владимир, и в Смоленск». Н. П. Барсов в своей «Русской исторической географии» говорит: «Для связи с областью Москвы-реки, верхней Оки и чрез нее Угры, составлявшей путь из верхнего (Чернигово-Северского) Поднепровья, служила Лопасня, сближающаяся с притоком Москвы Пахрою (на границах Подольского и Серпуховского уездов) и еще более Протва, которая своими верховьями подходит непосредственно к Москве-реке (в Можайском уезде). Здесь мы видим, в первой половине XII века, странные поселения «Вышегород и Лобыньск». С другой стороны, Москва-река связывалась с верхним Поволжьем правым притоком своим Рузою и Ламою, вместе с Шошею, вливающейся в Волгу. Здесь – известный Волок Ламский. В область Клязьмы шли пути по Сходне, впадающей в Москву-реку выше столицы, и по Яузе…».

Понятно, что здесь был узел бойких, перекрещивающихся военных и торговых дорог из Новгорода, Смоленска, Чернигова с Киевом, Ростова с Суздалем. Здесь с незапамятных времен были не только поселения финской мери, о чем свидетельствуют недавно открытые в Москве остатки языческих городищ и разные предметы доисторического быта, но и славянские селения. При постройке большого кремлевского дворца были найдены серебряные обручи и серьги, а на месте храма Христа Спасителя – древние арабские монеты, из коих одна 862 года. Здесь, по всей видимости, бывали Владимир св., построивший свой город на Клязьме, Борис, княживший в Ростове, Глеб – в Муроме, и Ярослав Мудрый, основатель Ярославля на Волге, если только они езжали оттуда на юго-запад в Киев, а не в Новгород. Несомненно, что посещал эти места и Владимир Всеволодович Мономах, несколько раз ездивший в Ростовскую землю и строивший там храмы. Но, когда он отдал в удел Владимиро-Суздальскую землю своему сыну Юрию Владимировичу Долгорукому, здесь мы видим на Москве-реке целый ряд сел, принадлежащих старшему его дружиннику первого ранга, говорят, даже тысяцкому, – боярину Кучке. Здесь, при этом вотчиннике, конечно же, все было: и большие поселения, и храмы, и боярские хоромы; не было только города, как крепости, как военно-княжеского пункта. Но, несомненно, основатель, отдельного княжества Суздальского не мог на рубеже стольких уделов, в пору их наибольшего столкновения из-за Киева, при начале усобицы с Изяславом Мстиславичем, не основать здесь города как именно стратегического пограничного пункта. Этому вполне соответствует то, что новый город в 1147 году сделался местом важного съезда вышеназванных князей – ратных союзников, где князья сговаривались «жить в любви и единстве до конца живота, иметь одних друзей и врагов и сообща стеречься от недругов». И крепость главными своими сторонами обращена на юг и запад. Она была заложена на холме, там, где оканчивалось взводное судоходство Москвы-реки и начинается сплавное, где река, выше устья Неглинной, образует пороги. Впоследствии для защиты Москвы построена другая крепость – Китай-город, а потом Белый город и круговое земляное укрепление, охватывавшее город со всех сторон. Летописное предание говорит, что «Юрий, казнив Кучка, взыде на гору и обозре очима своими семи и овамо, по обе стороны Москвы-реки и Неглинной, возлюби села оные (Степана Кучки) и повелел сделати там древний град». Что же именно построил Юрий Владимирович в Москве? Древнейший храм на Бору, который тянулся из Кремля, от Боровицких ворот, через Китай-город на нынешнюю Любянку, на далекое пространство, построены были уже после смерти Юрия. Сооружением основателя Москвы были, несомненно, деревянные стены Кремля, за коими могли находить себе защиту крестьяне сел Кучковых и новые поселенцы. Но эти стены были даже не дубовыми, потому что таковые, по летописному сказанию, построены Иваном Калитою. Более чем вероятно, что основатель Москвы построил в Кремле и княжий двор, с соответственными строениями, где гостили у него князья, где можно было дать названный выше «сильный» обед, в 1147 году, где жила княжья дружина. Сомнения нет, что, известный храмоздательством по другим городам, Юрий построил хотя одну церковь в Москве; но об этом мы не имеем письменных свидетельств.

Что же такое были Кучковы села до основания на Москве-реке города? Этот интересный вопрос решить затруднительно.

К числу Кучковых сел, по преданиям, принадлежали: Воробьево, Симоново, Высоцкое, Кулишки, Кудрино и Сущево; называют и другие; и там, еще до основания Москвы как города, были, конечно, свои церкви: ибо села отличаются от деревень церквами. Одно только известно, что Кучковы села не совпадали с городом Москвою. Кучково поле начиналось именно с того места, где идет теперь Лубянка, а дом боярина находился будто близ нынешних Чистых прудов…[23] Известный русский историк XIX века И. Е. Забелин в своей работе «История города Москвы» говорит, что Москва-река являлась одной из самых лучших и удобных дорог. Она связывала места обитания племен кривичей, городов Поднепровья, а также население Балтийского побережья со знаменитой в IX–XII веках Болгарской ярмаркой в городе Болгар, расположенном в устье Камы и являющемся столицей Волжской (Волжско-Камской) Болгарии.

«Древнейший и прямой путь от Смоленска или собственно от вершин Днепра к Болгарской ярмарке пролегал сначала долиною Москвы-реки, а потом долиною Клязьмы, которых потоки направлялись почти по прямой линии на восток. Из Смоленска ходили вверх по Днепру до теперешнего селения Волочек, оттуда уже шло сухопутье – волоком верст на 60 до верхов Москвы-реки. Так путешествовал Андрей Боголюбский («Сказание о чудесах Владимирской иконы Богоматери»). Но более древний путь мог проходить из Смоленского Днепра рекою Устромою, переволоком у города Ельни в Угру, потом из Угры вверх рекою Ворею, вершина которой очень близко подходит к вершине Москвы-реки, даже соединяется с нею озером и небольшою речкою. Затем дорога шла вниз по Москве-реке, начинающейся вблизи города Гжатска и текущей извилинами прямо на восток. Приближаясь к теперешней Москве-городу, река делает очень крутую извилину на север, как бы устремляясь подняться поближе к самому верховью Клязьмы, именно у впадения в Москву-реку реки Восходни, где теперь находятся село Спас и знаменитое Тушино… Из самой Москвы-города река направляется уже к юго-востоку, все более и более удаляясь от потока Клязьмы. Таким образом, московская местность, как ближайшая к потоку Клязьмы, являлась неизбежным переволоком к Клязьменской дороге. Этот переволок с западной стороны от города в действительности существовал вверх по реке Восходне, несомненно, так прозванной по путевому восхождению по ней в долину Клязьмы и притом… почти к самой вершине этой реки»[24].

Историк XX века академик М. Н. Тихомиров в работах о Москве не отрицал «возможности существования здесь (в районе Боровицкого холма – А.Т.) какого-нибудь населенного пункта, городка или ряда городков» задолго до XII века. «Это раннее заселение объясняется тем, что район Москвы представлял собой значительные удобства для поселенцев. Вдоль рек здесь тянулись большие заливные луга, в густых лесах водились дичь и дикие пчелы, реки и озера изобиловали рыбой. Территория Москвы представляла собой как бы небольшой остров среди дремучих лесов и болот, окружавших ее со всех сторон. Эта компактность московской территории… имела немалое значение для экономического развития Москвы, которая естественно сделалась центром сельскохозяйственной округи».

Можно привести множество подобных утверждений самых авторитетных ученых и специалистов в области истории Руси и Москвы. Но есть и другие ученые, которые считают, что вплоть до второй половины XIII века, то есть до момента, когда князем Москвы стал Даниил Александрович, сын Александра Невского, Москва не являлась крупным и сколько-нибудь значимым для Русского государства городом. Основным «оправданием» этой версии служит, следует повториться, упорное нежелание летописцев говорить о Москве образца XI, XII и первой половины XIII столетий, и этот факт нельзя игнорировать.

Об упоминаниях, фрагментарных и редких, летописцами Москвы под XII веком было сказано в главе, посвященной Андрею Боголюбскому. Следующее столетие в этом отношении мало чем отличается от предыдущего.

В 1212 году после смерти Всеволода III Юрьевича (Всеволода Большое Гнездо) старшие его сыновья, Константин и Юрий, повели между собой упорную борьбу за власть. Их младший брат Владимир-Дмитрий Всеволодович сначала встал на сторону Юрия, но затем переметнулся к Константину. Тот повелел ему перебраться из Волока Ламского в Москву и защищать этот город. В 1213 году Юрий заключил со своим противником мир, а младшего брата Владимира-Дмитрия отправил из Москвы со словами: «Даю тебе южный Переславль, нашу отчину; господствуй в нем и блюди землю Русскую».

О том, что значительного для Москвы успел сделать за столь короткий период двадцатилетний Владимир-Дмитрий, летописи не говорят, но покидал он Боровицкий холм с тяжелым чувством. То ли грустно ему было расставаться с городом, то ли беду предвидел свою. Переяславль Южный (Рязанский) являлся столицей пограничного с половецкими степями княжества. Оно представляло собой своего рода проходной двор для дружин русских князей и отрядов половцев. Блюсти русскую землю – почетная обязанность, но в Москве-то, окруженной непроходимыми лесами, болотами, жить куда спокойней!

Владимир-Дмитрий ослушаться старшего брата не смог, он приехал в Переяславль, женился там, отпраздновал по-княжески широко свадьбу и тут же пошел воевать. На Русь налетел крупный отряд половцев, молодой князь смело выступил врагу навстречу со своей дружиной, но проиграл сражение и попал в плен. Через три года его освободили из плена, он вернулся на Родину, получил в удел город Стародуб на Клязьме, тихо жил, никому не мешая. И в 1224 году, приняв схиму, скончался.

После этого эпизода, косвенным образом связанного с Москвой, о городе в летописях не сказано ни слова вплоть до 1238 года.

Пришельцы

Ни одна хронология истории Русского государства не обходится без фиксации года нашествия хана Батыя, как одного из ключевых моментов, как важнейшего события в судьбах многих восточноевропейских народов, а русского народа в особенности. Хотя уже в XIX веке некоторые ученые скептически относились к общепринятому мнению о том, что нашествие Орды имело катастрофические последствия для Русского государства. Были и есть в настоящее время ученые которые придерживаются совсем уж смелой идеи о якобы благотворных последствиях нашествия Орды для русского народа, ограбленного, поставленного на колени, вынужденного платить дань ханам и терпеть выходки ханских баскаков, при этом еще и улыбаясь им приветливо: попробуй, не улыбнись, глядя, как черноусый шустрый баскак уводит твою дочь на поругание – обвинят тебя во всех грехах тяжких и…

Разные, одним словом, существуют мнения по поводу нашествия Орды, не стоит даже и пытаться примирить непримиримое. Но прежде чем принять ту или иную точку зрения по одному из важнейших вопросов мировой истории, неплохо бы было каждому желающему познакомиться хотя бы с некоторыми пунктами «Ясы» Чингисхана – который отразил самою суть не только этого гениального человека, возомнившего себя чуть ли не Богом и решившего завоевать мир «от моря до моря», но и идеологию Орды, очень близкую, надо иметь смелость признать, к идеологии некоторых вождей XX века, завершивших свой путь в Нюрнберге.

Немецкая народная мудрость гласит: «Если хочешь узнать врага, побывай у него в доме». Закон, принимаемый любым сообществом людей, любым государством, можно сравнить с убранством дома: каков дом – таков и хозяин. Каковы законы – таковы и люди, таково и общество, принимаемое их, таковы и конечные цели этого сообщества людей.

Вот мы и начнем знакомство с пришельцами на русскую землю в XIII веке со знакомства с их законами, которым они подчинялись. Сосредоточены они были в «Ясе» – моральном кодексе, если словом «моральный» можно характеризовать этот свод правил, завоевателей. Полезно было бы склонным оценивать благотворное влияние на Русь нашествия параллельно держать в поле зрения свод законов Ярослава Мудрого или поучения Владимира Мономаха, а также строки Евангелия. Для кого эти документы эпохи – не достаточно веский аргумент, тому можно предложить сравнить правила Чингисхана с книгами «Кабус-намэ» или с «Панчатрантрой», с мыслями и правилами учителя китайцев Конфуция или с зафиксированными в двустишиях «Дхаммапады», основой буддийской философии. «Ясу» можно сравнивать с многими аналогичными творениями народов мира, завоеванных Ордой, и вывод будет ошеломляющим: ничего циничней, прямолинейней, злей и беспощадней «Ясы» Чингисхана во всем мире в XII–XIII веках ничего не было сотворено. То был закон с формулировками предельно краткими, как удар хлыста в умелых руках погонщиков рабов[25].

«Никто из подданных империи не имеет права иметь монгола слугой или рабом»[26];

«Каждый мужчина, за редким исключением, обязан службой в армии»[27];

«Всякий, не участвующий лично в войне, обязан в течение некоторого времени поработать на пользу государства без возражения»[28];

«Должностные лица и начальники, нарушающие долг службы или не являющиеся по требованию хана, надлежат смерти»[29];

«Он поставил эмиров (беков) над войсками и учредил эмиров тысячи, эмиров сотни и эмиров десятки»[30];

«Он запретил эмирам (военачальникам) обращаться к кому-нибудь, кроме государя, а если кто-нибудь обратится к кому-нибудь, кроме государя, того предавал смерти; кто без позволения переменит пост, того предавал смерти»[31];

«Он предписал солдат наказывать за небрежность, охотников, упустивших зверей в облаве, подвергать наказанию палками, иногда и смертной казни»[32];

«От добротности, строгости – прочность государства»[33];

«После нас род наш будет носить златом шитые одежды, есть жирные и сладкие яства, ездить на добронравных лошадях, обнимать благообразных женщин…»[34];

«Наслаждение и блаженство человека состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага, заставить вопить служителей их, заставить течь слезы по лицу и носу их, сидеть на их приятно идущих жирных меринах, любоваться розовыми щечками их жен и целовать, и сладкие алые губы – сосать», – сказал однажды Чингисхан[35];

«Запрещено под страхом смерти провозглашать кого-либо императором, если он не был предварительно избран князьями, ханами, вельможами и другими монгольскими знатными людьми на общем совете»[36];

«Запрещается заключать мир с монархом, князем или народом, пока они не изъявили полной покорности»[37];

«Мужчинам разрешается заниматься только войной или охотой»[38].

Вот такой свод законов был рожден гением Чингисхана в те годы, когда Москва была всего лишь небольшим уделом, когда борьба между старыми и новыми городами, то есть между сторонниками вечевых, древних порядков и приверженцами новых порядков практически закончилась на Руси победой князей. «Полнота власти князя становится признанным фактом. Князь не только носитель верховной власти в стране, он ее наследственный владелец, «вотчинник». На этом принципе вотчинности (патримониальности) власти строятся все общественные отношения, известные под общим названием «удельного порядка» и весьма несходные с порядком Киевской Руси[39].

В 1223 году Русское государство уже не было единым, что печально подтвердила битва на Калке, но еще не было настолько раздроблено, разорвано князьями на уделы, чтобы не иметь возможности предупредить катастрофу 1237-1242 годов… Впрочем, мысль эта спорная, шаткая. Да, Галицкое, Новгородское, Ростово-Суздальское и другие княжества гипотетически могли бы собрать крупное войско. Они даже могли бы одержать одну-две победы над полчищами ордынского хана Батыя, но – вот беда-то в чем! – сокрушить накатывающиеся из Великой степи волны тумэнов русские в XIII веке не могли, потому что вся Восточная Европа была поражена в то время вирусом дробления, уделоманией. Каждый князь мечтал лишь о получении своего удела, о его укреплении и расширении. У князей рождались сыновья, и единственной мечтой каждого из них был удел, свой собственный – пусть очень маленький, но свой.

Надо помнить, что процесс этот – естественен, обычен для истории народов мира. Практически все страны прошли через подобную эпоху дробления. Города-полисы Аккада и Греции, период Ле Го (сражающихся царств) в Китае, города-государства на средневековых Апеннинах и так далее. Русское государство попало в эту полосу в очень неудачный момент, когда в Забайкалье, «Ясой» Чингисхана скрепленные, стали расходиться волнами по Евразии тумэны Орды. Они сокрушили крупнейшие державы мира (подточенные, нужно оговориться, к тому времени внутренними междоусобицами), они катком прокатились по территориям многих народов и племен, они сокрушили Русь, превратили ее в данника. Очень довольны были ханы уделоманией, пусть Восточная Европа дробится, пусть князья бьют друг друга. О лучшем подарке судьбы они и не мечтали!

О том, что из себя представляло Московское пространство на Боровицком холме в первые тридцать – тридцать пять лет после нашествия Орды, можно судить… по отсутствию активной информации об этом регионе в летописях. Вплоть до правления Даниила Московского Москва будто бы и не интересовала ни князей, ни летописцев. Да, видимо, так и было на самом деле! Но интересовала Москва людей-тружеников, приток которых в эти края из разоренных ордынцами областей значительно увеличился.

Зимой с 1237 на 1238 годы великий князь Юрий Владимирович, готовясь к решительному сражению с ханом Батыем, отправил младшего сына Владимира в Москву, где воеводой был поставлен Филипп Нянько. Ордынцы разгромили под Коломной русскую рать во главе с Всеволодом Юрьевичем и Романом Инговоричем (Ингваревичем?) и пошли по Оке, а затем – по Москве-реке на Москву, взяли город, ограбили, сожгли. Воевода Филипп Нянько погиб в бою, Владимир-Дмитрий попал в плен. Дальше путь Батыя лежал на Владимир.

Но как же шел бой в Москве? Что представляла собой Москва, окрестности Боровицкого холма в 1238 году? Сие пока науке не известно. Для города, который многие ученые называют узлом бойких военных и торговых дорог, подобное умолчание летописцев трудно объяснимо. Они могли бы проигнорировать и не описывать события, произошедшие в каком-нибудь поселении сельского, а то и дачного типа в лесной глухомани, где можно было переждать, пересидеть беду.

Что же случилось дальше, как Москва и москвичи справились с бедой? Об этом тоже ничего не известно. Отстроилась она, конечно, быстро, сосновых лесов в этих краях много. И опять на целых десять лет Москва выпадает из поля зрения летописцев.

В 1247 году в Москве княжил Михаил Ярославич, младший брат Александра Невского. О нем известно лишь то, что в 1248 году, когда победитель в Невской битве и в сражении на Чудском озере отправился вместе с братом Андреем сначала в Сарай к Батыю, а затем в Каракорум, Михаил Московский изгнал дядю Святослава из Владимира и занял великокняжеский владимирский престол. Человек смелый, он в том же году погиб в битве против литовцев на реке Протве.

Некоторые историки считают, что Михаил Ярославич Храбрый (Хоробрит) построил в Кремле деревянный храм архистратига Михаила. Позднее, в 1333 году, во время княжения великого князя Ивана Калиты в Кремле, на том месте, где стоял деревянный храм, возведена каменная церковь, которая стала усыпальницей князей.

После 1248 года летописцы вновь забывают о Москве почти на три десятка лет. Первые сколько-нибудь серьезные известия о городе и его князьях начинают «поступать» из летописей под 1276 годом, с того момента, когда на княжение в Москве был поставлен младший сын Александра Невского – Даниил, ставший не только родоначальником московских князей, но и первым собирателем земель вокруг Москвы, вокруг тогда еще совсем крохотного московского княжества.

Две различные точки зрения на историю города Москвы приведены здесь не для того, чтобы поссорить приверженцев разных мнений и взглядов, а наоборот – примирить их.

Да, здесь вполне могло быть относительно бойкое место, через которое не регулярно, но и не так редко проходили и дружины князей, и торговые люди. В окрестностях Боровицкого холма обитали старожилы – вятичи и пришлый люд, бежавший в эти тихие, укромные места из самых разных горячих точек страны. Они основали здесь множество Красных сел. Местность здесь была самоценна и самодостаточна. Она могла накормить, одеть-обуть, развлечь местных обитателей. Она не нуждалась в какой-то постоянной опеке, подпитке извне, как, например, Новгородская земля, подверженная частым неурожаям. Здесь, в московской глухомани, до княжения Даниила Александровича не могло быть очень бойкой торговли, здесь не могло быть крупного города, где бы хранилось постоянно из года в год продовольствие для купцов и воинов, здесь не было достаточного количества мастерового люда, другого обслуживающего персонала, необходимого для нормального функционирования «бойкого» узла. Но здесь были села, колония сел, принадлежащих либо разным владельцам, либо одному – боярину Кучке…

Но почему же на Боровицком холме и в ближайших окрестностях не мог возникнуть крупный город уже в XI, да и в XII веке тоже? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно внимательно исследовать карту Московской области, во-первых, с точки зрения географических особенностей, во-вторых, с политической точки зрения. А затем неплохо бы было соорудить по описаниям древних авторов ладьи и струги и проделать путешествие, скажем, из Смоленска в Нижний Новгород по тем путям, по которым, согласно версиям ученых, ходили боевые дружины князей и купцы.

Действительно бойким узлом торговых и военных дорог Москва, расположенная в центре лесной, заболоченной, огромной чаще, могла стать только в том случае, если вдоль этих «бойких» дорог уже в XI–XII веках стояли на расстоянии 30-50 километров друг от друга если не города, то крупные селения, где купцы (а они не ходили в одиночку) и боевые дружины (по 3, 5, а то и 10-20 тысяч воинов!) могли найти тепло и пропитание. О существовании таких поселений на разных орбитах и вдоль разных лучей – дорог, разбегающихся «бойко» от Боровицкого холма, сведений в исторической науке до последнего времени не было.

Приведенная в заключительной главе таблица основания первых городов в Московском пространстве может подсказать любопытному человеку, что вряд ли его предкам, обитавшим в Поднепровье, целесообразно было продираться с товарами сквозь подмосковные чащобы, дабы попасть в города Ополья.

Сто лет

Сто лет московское пространство развивалось по не совсем обычным для восточноевропейских княжеств законам, оставаясь на территориальном пограничье между княжеством Рязанским, Новгородским, Владимиро-Суздальским и на пограничье временном – время уже поставило перед русскими людьми сложнейшую задачу смены политического курса, но люди русские то ли еще не понимали исторического смысла этой перемены, то ли еще были слишком увлечены перепетиями борьбы за уделы, то ли не знали, как приступить к обновлению жизни. Князья же продолжали ожесточенную борьбу между собой за каждый клочок земли.

Тем временем ордынцы, хоть и не слишком часто, но наведывались с войском в Восточную Европу, требуя дани и послушания, в Прибалтике усилилась Литва, ослабло княжество Галицкое, а Киев превратился в крохотный город, главной обязанностью жителей которого на долгие десятилетия и даже века стала обязанность смотрителей и хранителей православных святынь. Политическая карта Восточной Европы менялась.

…Пограничье. Восточная Европа, раздробленная, разоренная, сжатая полумесяцем с двух сторон Ордой, находилась в упадке, какого ее история еще не знала. Но обыватели пограничья не думали о глобальных политических задачах своего времени, они продолжали жить в том же режиме, в котором жили их праотцы, прибывавшие сюда волнами, начиная с VII–VIII веков: они обихаживали свою землю и принимали всех, кто шел сюда жить и умел работать.

Пограничье – это ведь нейтральная полоса, ничейная, скажет иной читатель. Нет, московская! Тому, кто не прочувствовал этот длительный, пятивековой период освоения московского пространства, может показаться чудом дальнейшая история Москвы.

Но в истории Москвы никаких чудес и неясностей не было. Все подвиги ее героев, знатных и простых, и ее стремительное возвышение имеют под собой мощную социально-политическую и экономическую основу, заложенную за пять веков до того момента, когда в 1263 году князь Александр Невский завещал Москву в удел своему младшему сыну Даниилу.

Глава 4. Московское княжество

Противостояние

Во второй половине 70-х, а по некоторым данным – в начале 80-х годов XIII века младший сын Александра Ярославича Невского Даниил принял завещанный ему отцом Московский удел, и с этого времени начинается история Московского княжества. «Удел северо-восточного князя есть наследственная земельная собственность князя, как политического владетеля (как частный землевладелец он владел селами), собственность по типу управления и быта подходящая к простой вотчине, а иногда и совсем в нее переходящая»[40].

Московское княжество, как уже не раз говорилось, находилось на границе великих княжеств Владимирского, Тверского и Рязанского. Ни один из великих князей, естественно, делиться с Москвой своими землями, а значит, своим влиянием, своей властью добровольно не собирался. Более того, добиваясь признания ордынских ханов и получая от них ярлык на великое княжение во Владимире, князья тверские и костромские не будут переезжать в стольный город Владимир, станут править великим княжеством из своих городов. Этот факт говорит прежде всего о том, что столица северо-восточной Руси теряла свое влияние на молодые, быстроразвивающиеся княжества, что, в свою очередь, казалось бы, должно было ухудшить и без того шаткое положение окраинного Московского княжества.

Человеку, незнакомому с предысторией Заокского края, трудно было бы поверить, что Даниил Александрович сам начнет «примысливать» земли, собирать в единое политическое и экономическое целое московское пространство.

Его сын, Юрий Данилович, пойдет еще дальше: он смело будет бороться со своим дядей, тверским князем Михаилом Александровичем, за великое княжение.

О причинах столь резкого возвышения Москвы над другими княжествами ученые много думали и говорили в последние два века. Чаще всего они называли следующие особенности развития будущей столицы России:

– географическое положение;

– поддержка духовенства;

– личность князей, довольно точно решавших политические задачи.

Назывались и другие причины, но никто из ученых не обратил внимания на то, что все эти причины являются следствием долгого, неспешного обживания московского пространства.

Митрополит Петр поддержал политику Ивана I Калиты именно потому, что почувствовал – первый из духовных владык всея Руси – созидательную мощь нового, сильного народа, обитавшего в среднем течении реки Москвы и во всей Заокской земле. Основав в Москве Успенский собор, этот деятель Православной церкви предрек городу и его князьям великое будущее. Преемник митрополита Петра грек Феогност окончательно перебрался в Москву, которая с тех пор стала церковной столицей всея Руси.

Жители Москвы отнеслись к новому статусу города с чувством гордости и ответственности: они «необыкновенно чтили «всея Руси чудотворца», вскоре же по его кончине».

Некоторые авторы XX века называют в числе причин выбора митрополитами всея Руси города Москвы в качестве своей резиденции материальные льготы, предоставляемые им городом, куда более выгодные, чем те, которые могли предоставить им другие города. Но подобный взгляд на политику церкви, видимо, подкреплен был уверенностью в том, что, во-первых, во времена митрополита Петра московские князья уже имели большие финансовые возможности, а во-вторых, политика князей по привлечению высшего духовенства в Москву была полностью и безоговорочно поддержана москвичами: знатными и простыми, богатыми и бедными.

Следует напомнить, что еще до нашествия хана Батыя на Русь Православная церковь представляла собой сложный разветвленный организм, подчиняющийся только своим духовным иерархам, авторитет которых был очень высок. Церковное общество состояло из:

«1) иерархии, священства и монашества;

2) лиц, служивших церкви, церковнослужителей;

3) лиц, пригреваемых церковью, – старых, увечных, больных;

4) лиц, поступивших под опеку церкви, изгоев, и

5) лиц, зависимых от церкви, – «челяди» (холопов), перешедших в дар церкви от светских владельцев.

‹…› Всех этих людей церковная иерархия ведает администрацией и судом: «Или митрополит, или епископ тож ведают между ими суд или обиду». Изгоям и холопам и всем своим людям церковь создает твердое общественное положение, сообщает права гражданства, но вместе с тем выводит их вовсе из светского общества»[41].

На рубеже XIII–XIV веков Православная церковь не потеряла своего влияния на русское общество, скорее наоборот, и тому есть глубокие внешние и внутренние причины. Внутренние причины любой православный может легко найти в сердце своем. О внешних причинах, тесно связанных с внутренними, стоит сказать особо.

Ордынские ханы, как хорошо известно из истории многочисленных завоеванных ими стран, на удивление лояльно относились к вероисповеданиям покоренных ими народов. Еще в 1270 году хан Менгу-Тимур издал следующий указ: «На Руси да не дерзнет никто посрамлять церквей и обижать митрополитов и подчиненных ему архимандритов, протоиереев, иереев и т. д.

Свободными от всех податей и повинностей да будут их города, области, деревни, земли, охоты, ульи, луга, леса, огороды, сады, мельницы и молочные хозяйства. Все это принадлежит Богу и сами они Божьи. Да помолятся они о нас». Хан Узбек еще больше расширил привилегии церкви: «Все чины православной церкви и все монахи подлежат лишь суду православного митрополита, отнюдь не чиновников Орды и не княжескому суду. Тот, кто ограбит духовное лицо, должен заплатить ему втрое. Кто осмелится издеваться над православной верой или оскорблять церковь, монастырь, часовню – тот подлежит смерти без различия, русский он или монгол. Да чувствует себя русское духовенство свободными слугами Бога»[42].

Этот факт разными людьми оценивается по-разному. Кто-то, пользуясь удобным случаем, объясняет поразительную веротерпимость Чингисхана и его потомков недальновидностью, а то и тупоумием повелителей Орды, проморгавших столь важную для них проблему, не подавивших тяготение русской души к православию. Действительно, внешне все выглядело именно так: проморгали иноплеменники, потеряли бдительность, себе же собственными руками подписали приговор, оставив в целости и сохранности оплот русского духа, обитель русской души – Православную церковь. Даже после того как Берке-хан в 1283 году принял ислам, даже после того как хан Узбек, грозный хан, в первой половине XIV века и вся Орда за ним следом приняли ислам, веротерпимость повелителей Великой степи не поколебалась. Но называть такую политику грубым просчетом или стратегической ошибкой нельзя.

Примитивной может показаться и противоположная оценка всего сделанного Чингисханом и его потомками в мировой истории, а их доходящее до поклонения восхищение созданными ханами порядками на завоеванных землях, мягко выражаясь, вызывает недоумение. Рьяные апологеты автора «Ясы», воплотителей в жизнь жестоких законов Чингисхана, доходят в своих выводах до абсурда, называя Золотую Орду «не только покровительницей, но и защитницей русского православия». Такая добрая-предобрая тетушка Орда! Увидела степным зорким оком из забайкальской глубинки, что русских людей хотят крестить по католическому обряду, собрала сотни тысяч верных нукеров и явилась в Восточную Европу, защитила русских православных от посягательств католиков, установила порядок в русской земле – так приблизительно трактуется история Орды ее апологетами, например, замечательным ученым, доктором Эренженом Хара-Даваном и другими исследователями истории Великой степи.

Можно ли найти линии сопряжения этих и других, во многом противоположных концепций? Существует ли объективная оценка политики Орды в отношении русского вероисповедания?

Ответить на эти вопросы необходимо потому, что гигантскую в XII–IV веках Орду в конце концов сокрушила Москва, совсем крохотный в тот период времени городок.

Все попытки приукрасить и возвеличить содеянное Ордой в завоеванных ею странах и, наоборот, принизить ее значение в истории планеты, а также все известные современной науке примирительные способы, которые очень часто сводятся к появлению вместо белого и черного цветов серого цвета, беспомощны при поиске истинного лица Орды. Его нужно искать в «Лее» и «Джасаке».

Гениальный Чингисхан в этих воистину великих творениях разработал свою теорию государства имперского типа во главе с одним родом – родом Чингисхана, опирающимся на монгольский народ, а лучше сказать, на тех монголов, которым понравится эта идея, и которые помчатся сломя голову драться, воевать, завоевывать, присваивать, чтобы в мирные минуты ездить на жирных чужих меринах, развлекаться с чужими розовощекими женщинами.

«Ясу» не догадался создать даже Аттила, тоже пришедший из Великой степи. Статьи «основного путеводителя» монголов были настолько просты и откровенно аморальны, настолько свободны от человеколюбия, что покорили своим утилитаризмом не только детей и внуков создателя этих законов, но и талантливых военачальников Субэде, Джельме, Джебэ и многих, многих других.

…Утилитарные цели ясны бывают всем – чужие жирные мерины и чужие розовощекие женщины, естественно, в неограниченном количестве и в любое время дня и ночи.

Победы и походы того же Субэде изумляют самых известных знатоков военного дела. Некоторые специалисты считают, что как полководец он стоит выше Наполеона. А чего же, спрашивается, не хватило Наполеону, чтобы встать вровень с Субэде? Того же, чего не хватило Аттиле: «Ясы» – всеобъемлющей теории создания мировой державы, основанной на жестокой дисциплине, теории, опирающейся на низменные инстинкты особо воинственной части любого человеческого общества.

Одной из гениальных находок Чингисхана, запечатленных в указанных поучениях, стало узаконение лояльного отношения к вероисповеданиям завоеванных народов. Империя – государство многонациональное, у каждой нации – свое отношение к религии, своя религия. Все попытки императоров до и после Чингисхана создать империю с одной и единственной имперской религией большого успеха не имели, за некоторым исключением, которое составляют Византийская империя, Арабский халифат, да и то в первые несколько десятков лет своего существования.

Чингисхан создавал свою «Ясу» в XII–XIII веках. К этому времени людям известны были сотни примеров того, как религиозная нетерпимость повелителей многонациональных держав с несколькими религиозными конфессиями приводила к страшным войнам, к распаду сильных империй. История Арабского халифата, история многочисленных ересей и сект в мусульманском и христианском мирах, полная войн и социальных взрывов, – яркое тому подтверждение.

На родине Чингисхана, в Великой степи, граничащей с Северным Китаем, проблемы веротерпимости не могли не волновать крупного политического деятеля. Но Чингисхан предложил и законодательно оформил такую политику по отношению к немонголам, вести которую не осмеливались ни китайские, ни центральноазиатские повелители, может быть, потому, что они не мечтали о державе «от моря и до моря».

Чингисхан был кристально ясен в своей «Ясе». Эта кристальная ясность сотворила с людьми злое чудо – они в кратчайший срок сделали невозможное: завоевали громадные территории Евразии, продержались на завоеванных землях примерно полтора века (в Китае, например), а где-то и дольше. Ему самому было все равно, как молятся или кому молятся, чему поклоняются, перед чем трепещут благоговейно розовощекие женщины и их мужья и женихи в Бирме или в Польше, на Балканах или в Корее. Его это не интересовало. И он преуспел, и его последователи преуспевали в своем утилитаризме до поры до времени.

Глупцами ханы не были, а вот политическими стратегами были. Они прекрасно понимали, что православие на Руси стало неотъемлемой частью всего русского. Даже разобщенный распрей, обессиленный внутренними дрязгами русский народ не потерял свою веру. Именно она соединяла его, даже не мать-сыра земля, разодранная на уделы, а вера православная.

Потомки Чингисхана предпочитали не рушить церковь на Руси, потому что любой удар по церкви тут же бумерангом мог возвратиться: обиженная, оскорбленная церковь вмиг бы сделала то, что не удавалось сделать даже самым мудрым из князей, – она объединила бы Русь!

Эту объединительную свою задачу церковь хорошо понимала. Всесильным ханам, «Ясе» Чингисхана нужно было противопоставить столь же мощную, но организованную на иных – духовных – принципах, на иной государственной идеологии силу. Митрополиты всея Руси увидели зародыш этой силы в небольшом городке на Боровицком холме. Сейчас-то всем хорошо известно, что они и некоторые князья, каким был Иван I Данилович Калита, верно определили центр всерусского единения. Но в первой половине XIV века любому политическому стратегу выбор духовных владык показался бы странным.

В самом деле, что имели обитатели Москвы и московского пространства в XIII–XIV веках? Опыт невоенного, диффузионного, говоря языком физиков, проникновения на слабо обихоженную землю, опыт многовекового освоения территории (ни одной войны), и «Русскую правду», и «Поучения Мономаха». Не маловато ли для борьбы с потомками Чингисхана, скрепленными на века «Ясой»? Какую идею государственного устройства могли предложить эти люди-труженики? Идею, способную сокрушить идеи «Ясы»?

Даниил Александрович Московский (1261–1303)

Первый собиратель земель вокруг Москвы

Даниил, сын Александра Невского, родился в 1261 году, когда у обитателей Восточной Европы еще имелась гипотетическая возможность освободиться от жесткой зависимости, навязанной им ордынскими ханами. Жил он в самые грустные для русского народа четыре с лишним десятилетия, в течение которых великие завоеватели хоть и не окончательно, но надолго лишили Русь свободы; а умер князь Московский в 1303 году, когда стало ясно, что стране еще очень долго придется платить дань ордынцам, испытывать позор и унижения и, кроме этого, вести тяжелую, неравную борьбу на северных и западных границах с тевтонами, литовцами, шведами.

В эти же четыре десятилетия в целом завершилась начавшаяся во второй половине XI века перекройка политической карты Восточной Европы, на первые роли в государстве выдвинулись два молодых княжества – Тверское и Московское. Конечно же, мириться с подобным положением дел не хотел ни один русский князь, и границы княжеств перекраивались чуть ли не ежегодно. Но Тверь и Москва, порою терпевшие в продолжающейся русской распре тяжкие поражения и нередко опустошаемые ордынцами, своих лидирующих позиций уже не теряли: Тверь – с начала XIV века; Москва – со времен правления Ивана Даниловича Калиты.

Во второй же половине XIII века, после воистину шокового состояния, вызванного нашествием Орды и продолжавшегося первые полвека, с того момента, когда на Русь ворвался хан Батый, стала медленно-медленно пробуждаться русская душа… Нет-нет, здесь нет противоречия! Здесь нет логической ошибки. Победы и внешняя политика Александра Невского сослужили русскому народу великую службу. Это хорошо всем известно.

Русь не погибла. Но, говоря боксерским языком, она после мощного удара находилась в состоянии грогги. Это еще даже не нокдаун. Боец может двигаться по рингу, защищаться, уклоняться от активной борьбы, вяло помахивая руками, но не дай Бог в состоянии грогги пропустить точный сильный удар соперника! Хорошо, если после такого удара боксер окажется в глубоком нокауте, бывают, и нередко, случаи, когда он надолго навсегда покидает ринг, а то и прощается с жизнью. Это очень опасное состояние – грогги. Опытный рефери обычно открывает счет, дает спортсмену возможность прийти в себя. Не все спортсмены и их тренеры довольны таким решением. Но лучше восстановить силы, а то и проиграть бой, чем погибнуть или остаться на всю жизнь калекой.

Роль рефери на огромном восточноевропейском ринге в первые десятилетия после вторжения хана Батыя играли великие князья Ярослав Всеволодович и его сын Александр Ярославич Невский. Они спасли страну от большой беды. Русь проиграла войну, но не погибла. Русские князья, Рюриковичи, не в силах сдержать себя от неуемного желания драться сразу после смерти Александра Ярославича устроили новую бучу в стране. Распря разразилась между сыновьями Невского, Дмитрием и Андреем. Чтобы не отвлекаться от главной – московской – темы повествования, можно сказать кратко. Распря сопровождалась всеми бедами: гибелью сильных людей, разорением земель, налетами на Русь всех ее внешних врагов. Распрей прекрасно воспользовались ханы Орды, опустошив страну в 1281 году, а затем в 1293 году. Именно распря князей Рюриковичей настолько ослабила моральные силы русских, разъединила их по княжеским уделам, что собрать их вместе и повести на ордынцев уже было невозможно.

И вместе с тем (а может быть, наперекор всему!) именно в конце XIII столетия в Восточной Европе начинается духовное возрождение русского народа. Именно – духовное, а не физическое, материальное. Без преувеличения можно сказать, что физически (количеством сильных воинов) и материально (возможностью их вооружить и отправить в бой) Русь была сильна все тяжкие годы, десятилетия и века данной зависимости от Орды. Об этом говорит хотя бы тот факт, что, несмотря на внутреннюю распрю, разорительные набеги ордынцев, литовцев, немцев, других врагов, дань-то ханскую Русь собирала и отдавала пришельцам! Об относительно неплохом экономическом состоянии русских княжеств свидетельствуют и непрерывающиеся торговые связи со странами Балтии, с другими странами…

Духовное возрождение русского народа началось в 1292 году в Новгородской земле, где была построена первая после полувекового перерыва каменная церковь Николы на Липне близ Новгорода. Возведение каменных церквей требовало не только огромных трудозатрат, но и мастерства зодчих, и творческого вдохновения живописцев, оформлявших художественное убранство храмов. А творческое вдохновение за деньги не купишь, и в душевном болоте оно не родится. Для художника, например, для мастера Алексея Петрова, написавшего икону Николы для церкви на Липне, просто необходимо было творческое вдохновение, духовный стимул, уверенность в том, что его работа найдет отклик в душе соотечественника, избитого, опозоренного, но не покоренного русского человека.

Именно эта уверенность являлась первопричиной творческого вдохновения русских мастеров, почувствовавших, что Русь не просто жива, но она стала выкарабкиваться из душевного болота, и остановить это, пусть не стремительное, движение было невозможно. Несмотря ни на что.

В 1293 году шведы заложили крепость Выборг, выбить их оттуда новгородцы не смогли.

В том же году Андрей Александрович вместе со своим союзником Федором Ярославичем (как считают некоторые ученые, он был зятем Ногая) оговорили Дмитрия Александровича в глазах хана. Повелитель Золотой Орды обрадовался прекрасной возможности «навести порядок» в подвластной ему Руси и послал туда крупное войско во главе с Дюденем, братом хана Тохты, с заданием поставить на великое княжение Андрея. Русские князья даже не думали сопротивляться ордынцам, тем более, что задача у тех была мирная.

«Но сей предлог был только обманом, – пишет в «Истории государства Российского» Н. М. Карамзин. – Муром, Суздаль, Владимир, Юрьев, Переславль, Углич, Коломна, Москва, Дмитров, Можайск и еще несколько других городов были ими взяты как неприятельские, люди пленены, жены и девицы обруганы. Духовенство, свободное от дани ханской, не спаслося от всеобщего бедствия: обнажая церкви, татары выломали даже медный пол собора Владимирского, называемый чудесным в летописях. В Переславле они не нашли ни одного человека: ибо граждане удалились заблаговременно с женами и детьми. Даниил Александрович Московский, брат и союзник Андреев, дружелюбно впустив татар в свой город, не мог защитить его от грабежа. Ужас царствовал повсюду. Одни леса дремучие, коими сия часть России тогда изобиловала, служили убежищем для земледельцев и граждан»[43].

Войско Дюденя вел по истерзанной Руси к Твери князь Андрей. В городе поначалу царила неразбериха. С каждым днем в Тверь прибывали беженцы из разоренных врагом областей. Они готовы были драться с налетчиками, они не смирились с положением покорных овец в стаде. Эта решимость обездоленных, лишенных крова людей в значительной степени повлияла на тверчан. Жители города, почувствовав силу, решили дать бой войску Дюденя. Они вместе с беженцами дали клятву, стали вооружаться и готовиться к обороне.

Андрей и Дюденя, узнав о положении дел в Твери, не стали рисковать, не пошли в мятежный город, изменили маршрут, разорили Волок-на-Ламе…

Опустошительный поход Дюденя прошел по маршруту, ставшему обычным для той эпохи. Основной удар ордынцы наносили по богатой Ростово-Суздальской земле. Подобные опустошительные рейды ордынцев во второй половине XIII и в первой половине XIV веков меняли политическую карту этого региона.

«Если собрать все летописные указания на населенные пункты в Суздальской области за XI–XIII века, – писал в XIX столетии профессор М. К. Любавский, – то совершенно ясно вырисовывается, что в этой области раньше и гуще заселились бассейны средней и нижней Клязьмы и Поволжье от впадения Шексны до впадения Оки. Здесь лежали все тогдашние важнейшие города-области – Владимир, Суздаль, Юрьев-Польский, Стародуб, Ярополк, Гороховец, Нижний, Городец, Кострома, Ярославль, Молога, Кснятин, Ростов и Переяславль. По сравнению с этою населенною полосою область позднейшего Московского княжества являлась мало населенною. Здесь мы находим только Дмитров на Яхроме и… Звенигород. Точно также представляется и область позднейшего Тверского княжества. Здесь мы находим только Тверь и Кашин…»[44].

В средней и восточной частях Ростово-Суздальской земли находились самые богатые княжения XIII века. Это – великое княжение Владимирское, княжения Ростовское, Ярославское, Белозерское, Костромское, Галицкое, Юрьевское, Переяславское, Суздальское и Городецкое. В западной части Суздальской земли находились только Тверское и Московское княжества. Но разорительные походы ордынцев привели к тому, что на рубеже XIII–XIV веков в некогда богатых и сильных областях Ростово-Суздальской земли были ликвидированы княжества в Костроме, Юрьеве, Городце Волжском. И народ отсюда стал уходить в безопасные районы, в глухие, лесные, дебристые края – в том числе и в долины рек Москвы и Тверцы, пополняя здесь население, резко усиливая эти области.

То была вторая волна переселенцев в Московскую землю. Она шла с востока на запад. Первая, начавшаяся в конце XI века, шла с запада на восток, с Поднепровья – в Залесье, в Низовскую землю. Как уже было сказано ранее, часть той, первой волны переселенцев осела в долине Москвы-реки. Небольшая часть из самых упорных, трудолюбивых людей. Теперь же в ближние и дальние окрестности Боровицкого холма (а также и в землю Тверскую) хлынул с востока еще один поток людей, и эти два княжества стали усиливаться, причем на первых порах Тверское княжество развивалось быстрее.

Но Даниил Александрович Московский в последние годы своей жизни перехватил у тверчан инициативу, хотя в это еще трудно было поверить, это не бросалось в глаза. Его жизнь и вехи его биографии принципиально не отличались от судеб младших сыновей других русских князей. Все они вынуждены были в первые годы и десятилетия своей взрослой жизни участвовать в распрях, всем им давались самые малые и слабые уделы. Даниилу дали в княжение Москву. В союзе с братом Андреем он участвовал в распре против старшего брата Дмитрия, а когда Андрей стал великим князем, то повелитель Москвы выступил в союзе со своим дядей Михаилом Тверским против великого князя, старшего брата своего. Ничего необычного для Русской земли. Брат на брата. Родственник на родственника. Распря.

Необычным для всей предыдущей истории Древнерусского государства было отношение Даниила Александровича к своему уделу – Московскому. Не он первый обратил внимание на стратегические и экономические выгоды этой непростой для освоения земли, но по разным причинам ни Юрий Долгорукий, никто из позднейших политических деятелей Руси серьезно, активно, целенаправленно московской землей не занимался, она развивалась сама по себе, сама в себе.

Даниил Александрович стал осваивать московскую землю как далеко смотрящий вперед хозяин, как человек, для которого московская земля стала не просто временным уделом, но малой родиной.

В 1301 году Даниил осуществил поход в Переяславль-Рязанский. Он разгромил войско Константина Романовича, пленил рязанского князя и присоединил к своим владениям город Коломну, важнейший стратегический пункт в месте впадения реки Москвы в Оку. В той малоосвещенной в русской истории битве в дружине Константина Романовича сражалось немало ордынцев. Многие из них погибли в кровавой сече, но повелители Орды не отреагировали на столь дерзкое поведение младшего сына Александра Невского, упустили из вида сам факт крупного приобретения Московского князя.

Да, забот и дел у ханов Сарая и Каракорума в начале XIV века было немало. За всем не уследишь. К тому же постоянная перекройка политической карты в Восточной Европе могла их только радовать. Пусть русские князья дерутся между собой, пусть создают новые и упраздняют старые княжества – пусть так будет вечно! Никто в первый год XIV столетия не догадывался о том, что процесс усиления одного из самых крохотных и незначительных княжеств русских будет необратимым. Ханы Сарая и Каракорума вполне могли рассчитывать на скорейшее падение детища Даниила Московского.

Слишком уверенные в своем благополучии, в своей силе они не отреагировали на еще одно знаменательное событие, произошедшее в 1301 году, когда в городе Дмитрове возобновились в очередной раз соборы русских князей. Очень беспечно вели себя сильные ханы Орды. Подумаешь, собор князей! Мало ли их было на Руси! Что они дали обитателям Восточной Европы? Всю ту же распрю. Странные русские люди. Со времен Великого князя Святополка I проводили они съезды князей. И все это время продолжалась на Руси распря, и ни разу, ни один съезд не исполнил свое предназначение: не объединил навечно силы русских, не искоренил навсегда самое большое для них зло, распрю между князьями. Какой же смысл, какая же польза в этих съездах? Мудрые ордынские ханы не поняли тонким – восточным, да еще и степным – умом, какой великий смысл таился в самом желании русских князей собираться на съездах, в этом непрерывающемся тяготении русской души оставаться русской душой во всем – даже в своих ошибках! На съезде в Дмитрове шла сложная дипломатическая борьба. На этом же съезде произошла размолвка между Тверским князем Михаилом и Иваном Переяславским, внуком Александра Невского. На этом же съезде еще резче обозначились противоречия между великим князем Андреем Александровичем и князем Михаилом. Все как обычно! Собрались, поговорили, предъявили друг другу претензии и разъехались врагами, так и не решив глобальной задачи. Зачем же нужно было тратить время, средства, энергию, если всем было ясно, что съезд в Дмитрове не решит главную задачу, не объединит Русь в борьбе против ордынцев? Странные русские люди! Они и в ошибках своих остаются русскими. И ордынские ханы, узнав все о съезде в Дмитрове, могли быть довольны: русские опять не договорились между собой.

Даниил одержал на том съезде важную дипломатическую победу, установив теплые родственные отношения с Иваном Переяславским, который на следующий год, перед кончиной, завещал Московскому князю свои земли. Младший сын Александра Невского, получив в дар родовое гнездо своего отца, действовал решительно и напористо. Он приехал в Переяславль-Залесский, прогнал оттуда людей Андрея. Московское княжество за неполных два года резко расширилось.

В 1303 году князь Московский умер.

Юрий Данилович (1281 – 1325)

Кто кого?

В 1304 году умер великий князь Андрей Александрович, и в борьбу за власть в стране вступили Михаил Тверской, старейший в роде Рюриковичей, и его племянник, Юрий Данилович Московский. В этой бескомпромисной, долгой борьбе схватились не на жизнь, а на смерть не только два упрямых человека, но две могучие, молодые политические силы, два юных города: Тверь и Москва.

Михаила Тверского признали великим князем бояре Волжского Городца, где проживал и откуда долгие годы управлял страной Андрей Александрович. Предав земле усопшего, они явились в Тверь с поздравлениями. Михаила Александровича поддержал Новгород, жители которого надеялись, что великий князь поможет им сдержать натиск Владимиро-Суздальского княжества на север. Мудрый митрополит Максим поддержал тверчанина Михаила. Он клятвенно обещал Юрию «любые города в прибавок к его Московской области», лишь бы тот не затевал крупную ссору. Мощная опора была у Михаила.

Но Юрия Даниловича это не смутило. Он смело бросился в бой с сильным противником, предъявил права на великокняжеский престол. Непонятно, на что он надеялся. Московское княжество, расширенное усилиями Даниила Александровича в первые годы XIV столетия, уступало в экономическом и политическом отношениях многим новым и старым княжествам Восточной Европы. Но быть может, именно на это и расчитывал Юрий Данилович, отправляясь в Орду в надежде вымолить у хана ярлык на великое княжение! Повелителям Орды было выгодно, слегка приподнимая слабого, сохранять тем постоянную внутриполитическую нестабильность в Восточной Европе.

Так или иначе, но дерзость Юрия Московского удивляет. Он поехал в Орду. Тверской князь, отправляясь по тем же делам в ставку хана, приказал своим людям перехватить соперника, задержать его. Юрий Данилович перехитрил ловцов, явился в Орду.

Михаилу в тот год повезло. Он получил ярлык на великое княжение и вернулся в Тверь с победой. Но по косвенным фактам можно предположить, что эта поездка в Орду было небесполезна и для Юрия Даниловича. Он вернулся в Москву, несломленный духом, уверенный в своем будущем. Великого князя он, естественно, признал, но покоряться ему не думал. Михаил не мог долго терпеть независимый нрав Юрия, в 1305 году он с крупным войском подступил к Москве. Взять город тверчане не смогли, вернулись домой.

В следующем году Юрий совершил поступок, оттолкнувший от него многих добрых сограждан: он повелел задушить рязанского князя Константина, плененного еще Даниилом Александровичем во время удачного похода на Рязань. Эта казнь пленника ничего не дала московскому князю, так как сыну убитого, Ярославу, удалось получить у хана ярлык на рязанское княжение. Ханы любили поддерживать слабых.

В 1313 году Михаил Тверской уехал в Орду и пробыл там долгих два года. Отсутствием великого князя воспользовались шведы. В 1314 году они взяли, ограбили и предали огню Ладогу, ворвались с помощью корелов в Кексгольм. Новгородцы под руководством наместников Михаила выдворили налетчиков со своей земли, но обиделись на великого князя, который совсем забыл о делах отечества. Михаил, конечно же, не был виноват в бедах новгородцев. Не по доброй воле он два года провел в Орде. Но… обострением отношений между великим князем и новгородцами тут же воспользовался Юрий Данилович.

Он послал в Новгород князя Федора Ржевского, тот арестовал людей Михаила, горожане выбрали его своим начальником, собрали войско и осенью отправились в поход на Тверь мстить. Сын великого князя Дмитрий встретил врага на берегах Волги. Осенние легкие морозы покрыли реку тонким слоем льда. Переправиться через Волгу тверчане не смогли. Был заключен мир. Юрий воссел на новгородский престол.

Михаил обиделся на московского князя, пожаловался хану, тот вызвал обидчика в Орду. Юрий жил в Орде три года. Великий князь пытался перехватить у него инициативу, победил 10 февраля 1316 года крупное войско новгородцев в битве близ Торжка, заключил с ними выгодный для себя договор. Жители Новгорода отправили в Орду послов с жалобой на Михаила. Узнав об этом, он приказал поймать послов, собрал войско и двинул его на Новгород. В этот раз ему не повезло.

Новгородцы подготовились к войне основательно. Они укрепили стены крепости, призвали на помощь многочисленных союзников, собрались на шумное вече и решили стоять насмерть. Михаил испугался, не рискнул драться с огромным войском противника, повел рать в Тверь, но заблудился, привел войско в болотистые дремучие леса.

Русская природа не раз наказывала пришельцев. Теперь она наказала русских. Войско Михаила оказалось в ловушке. Вырваться из нее удалось горстке самых сильных людей. Потеряв конницу, обозы, побросав оружие, они вернулись в Тверь. Но беды великого князя на этом не закончились. Из Орды приехал Юрий. Да не один! А с женой – сестрой юного хана Узбека, Кончакой, которая в крещении получила имя Агафия, – и с сильным войском ордынцев, и с монгольским князем Кавгадыем.

Ситуация резко изменилась. Михаил отправил послов к Юрию, те заявили, что их князь признает его великим князем и желает мирно княжить в Твери. Юрий, понимая, что ситуация может вновь измениться, решил добить противника и пошел на Тверь. Он был уверен в победе. Михаил не мог так быстро восстановить силы после трагического похода на Новгород. В сорока километрах от Твери, близ селения Бартенево, войско Юрия и Кавгадыя 22 декабря 1318 года вступило в сражение против тверчан, возглавлял которых обреченный Михаил. В том неравном сражении великий князь бился так отчаянно и смело, будто искал смерти, будто жизнь была ему не в радость. Он бросался на самые опасные участки битвы, отражал с горсткой воинов атаки превосходящих сил неприятеля, и медленно, медленно инициатива переходила к тверчанам. И вдруг что-то надломилось в войске Юрия, воля воинов надломилась. Они, пораженные удачливостью вездесущего Юрия, подались назад. Сначала чуть-чуть, на полшага. И если бы в тот миг какая-нибудь стрела попала бы в цель и сразила Михаила, то эти полшага ничего бы не значили. Но тверской князь носился по полю боя, как заколдованный: стрелы, копья и мечи не достигали его мужественного сердца. И воины Юрия и Кавгадыя не выдержали, побежали, сломя голову от врага.

Бегство московско-ордынского войска иначе как постыдным не назовешь. Тверичи взяли в плен Кавгадыя, захватили огромный обоз, жену Юрия, Агафию. Как уверен был Юрий перед походом в победе! Даже юную жену с собой взял. И теперь, позабыв про все на свете, он бежал в Торжок, а оттуда – в Новгород. Жители города встретили беглеца хорошо. Обещали военную помощь, послали к Михаилу людей с требованием «сделать все угодное Юрию».

Победитель, побаиваясь гнева хана Узбека и не желая осложнений с новгородцами, пошел на уступки. Он отпустил из плена Кавгадыя, но, к несчастью, жена Юрия скончалась в Твери по неизвестным причинам. Этим решили воспользоваться ордынский князь и князь московский. Они пожаловались хану на обидчика, который «не давал царевой дани, бился против царского посла и уморил княгиню жену Юриеву». Серьезные обвинения. Узбек, суровый человек, вызвал в ставку жалобщиков. Те быстро явились в Сарай. Хан призвал к себе и Михаила. Тот, зная крутой нрав Узбека, отослал к повелителю Орды своего сына, двенадцатилетнего Константина.

Скромный отрок не мог отстоять отца. Узбек потребовал к себе самого князя Тверского. Михаил понял, что дела его плохи, и стал собираться в далекий путь. Получив благословение епископа, простившись с близкими, с родной Тверью, он отбыл в Сарай. До берегов Нерли его сопровождала верная жена Анна. Здесь они простились. Здесь же тверской князь исповедовался своему духовнику, сказал ему: «Я всегда любил отечество, но не мог прекратить наших злобных междоусобий; по крайней мере буду доволен, если хотя бы смерть моя успокоит его». Жене своей он горестных слов не говорил. Улыбался ей, обещал привезти из Орды подарки. Анна верила ему. Но она не верила в его врагов и покинула мужа грустная.

Во Владимире Дмитрий и Александр пытались убедить отца не ездить к хану. У Михаила Тверского был на это один ответ: «Если я ослушаюсь хана, то он приведет войско на Тверь, и много наших соотечественников погибнет. Лучше я один умру».

Он приехал в Орду. Через шесть недель Узбек собрал в огромном шатре суд. Михаил отметал все обвинения, но Юрий и Кавгадый подготовились к делу основательно. Тверской князь не убедил Узбека в своей невиновности. Его заковали в цепи, а на шею положили тяжелую колоду. Казнить сразу не стали. То ли поленились, то ли хан хотел потянуть время, помучить пленника, да и Юрия Даниловича.

Как обычно по осени, Узбек готовился к походу за Терек на ловлю зверей. Любил он эту забаву. На месяц, а то и больше, бросал он дела, созывал воинов, вождей, князей, бояр, послов, жен, детей и с большим обозом уходил на юг, в Персию. Там было раздолье для ловких людей!

Юрий Данилович боялся, как бы охота не изменила настроение хана, как бы тот не отменил приговор, не простил Михаила. Бывало такое в Орде, и нередко. Ко всему прочему, князь Московский знал о том, что жена повелителя Орды и многие знатные ордынцы хорошо относятся к пленнику. Некоторые из них, а жена – особенно, имели большое влияние на хана. Нельзя было пускать дело на самотек. Михаил, если бы он остался в живых, не простил бы Юрию содеянного. Нужно было идти до конца.

Войско Узбека с большим обозом расположилось на перекрестке торговых дорог. В стане ордынцев открылся торг. Веселое дело – большой базар. Но только не для приговоренного к смерти, вынужденного стоять с колодой на шее на самом солнцепеке посреди снующего туда-сюда люда.

Юрий и Кавгадый подошли к Михаилу. Ордынский князь облегчил колоду, сказал: «У нашего царя такой обычай: если он рассердиться на кого-нибудь, хоть и на племянника, то приказывает надеть на него колоду. А как пройдет гнев, так и почести вернет и наградит. У нас хан добрый. Он и с тобой так поступит. Не волнуйся, жди!».

Для кого он сказал эти слова: для Михаила или для Юрия? Зачем он сказал это? Чтобы вселить в душу несчастного надежду? А может быть, для того, чтобы поторопить Юрия? После этого эпизода Кавгадый, хитрая бестия, стал проявлять заботу о Михаиле. Юрию такое отношение своего союзника с своему врагу не понравилось. Он спешил разделаться с Михаилом. При каждом удобном случае он говорил Узбеку о том, что нужно поскорее разделаться с пленником, с губителем невинной Кончаки-Агафии. Хан хитро отмалчивался. Молчание – знак согласия. Но не приказ. Разница большая. Юрий нервничал. Ждал. Двадцать шесть дней ждал. И наконец дождался! Узбек утвердил приговор. И тут же, боясь, как бы хан не передумал, враги князя тверского послали в шатер пленника убийц. Те быстро исполнили приказ.

Узнав о гибели Михаила, Юрий и Кавгадый пришли к месту казни. Ордынский князь был спокоен. В этом деле он себя не запятнал, не нажил себе врагов. Русский князь взволнованно смотрел на труп врага и не чувствовал себя счастливым победителем. Кавгадый пренебрежительно ухмыльнулся: «Это же твой старший родственник, дядя! Разве можно оставлять труп на поругание!?».

Юрий молча снес обидные слова. Слуга накрыл погибшего одеждой.

В этот миг русский князь увидел стоявшего в шатре Константина. Хрупкий отрок зло смотрел на него. В лице юноши, в глазах, во всей несформировавшейся фигуре его князь почувствовал гнев, вызов, нескрываемую жажду мести.

Казнь Михаила ровным счетом ничего не изменила в расстановке политических сил в Восточной Европе, она не улучшила положения Юрия Даниловича. Он это понял слишком поздно, не смирился с этим, злился, не прекратил борьбу с убитым Михаилом.

Тело тверского князя везли на родину люди Юрия Даниловича. Он запретил им ставить гроб в церквах, а лишь – в хлеву. Похоронили Михаила в Спасском монастыре.

Получив ярлык на великое княжение Юрий вернулся в Москву. Анна, вдова князя тверского, просила у него тело мужа для погребения его в родном городе. Не остыв еще от желания бороться со своим сильным противником, Юрий согласился на это не сразу. Он будто бы специально, себе на беду великую, издевался над родными Михаила.

Сыновья погибшего, вынужденные терпеть над собой власть Юрия, затаили на него страшную злобу, хотя даже старший из них, Дмитрий, на время смирился, заключил в 1321 году мир со своим врагом.

В 1322 году в Новгороде умер брат Юрия, Афанасий, и великий князь переехал в этот город из Москвы, в которой, как считают некоторые историки, стал княжить Иван Данилович. О причинах смены места жительства великого князя можно только гадать, но «Юрий любил Новгород, и новгородцы любили Юрия». Здесь прошли, по-видимому, самые удачные для великого князя годы его правления, да и годы жизни. Он успешно воевал против шведов, основал город Орешек (Шлиссельбург), укрепив тем самым западные границы княжества, заключил со шведским королем выгодный для новгородцев мир, воевал с литовцами, ходил в поход на Устюг, захватил его, заключил – опять же очень выгодный для новгородцев – мир с жителями этого города. Напряженными и счастливыми можно назвать последние два года жизни князя. В такие времена люди, даже мудрые и опытные, забывают о плохом, о былом, живут сегодняшним днем, надеждами. Может быть, и Юрий Данилович надеялся на то, что все плохое для души своей он пережил. Но в 1324 году его призвал к себе хан Узбек.

Это известие, заставшее Юрия Даниловича в Устюге, редко радовало русских князей. Князь простился с новгородскими воинами, с которыми одержал немало побед, и пути их разошлись навсегда. Ратники отправились в Новгород радовать сограждан боевыми успехами, а Юрий Данилович доехал до Камы и по ней, а потом по Волге поплыл в Орду, в Сарай.

Он знал, что Дмитрий Михайлович (Дмитрий Грозные Очи) обвинял его в утаивании тверских денег от татарского посла. Оправдаться перед Узбеком можно было. Но все время в пути не покидала князя тревога. Юрий Данилович прибыл в Сарай, дождался разрешения хана, явился к нему в шатер, преклонил колено.

Узбек не успел сказать ни слова, как вдруг Юрий услышал резкий быстрый шаг, напористый, как степной ветер в зимнюю непогодь. Русский князь бросил опасливый взгляд вправо, увидел злобные глаза Дмитрия Грозные Очи, уже радующегося победе, и даже не привстал с колена, не успел.

Молниеносным выпадом старший сын Михаила Ярославича вонзил тяжелый меч в грудь врага, придавив князя к земле.

Эта страшная месть оказала большую услугу московским князьям. Хан Орды не одобрил расправу, самосуд в своем шатре. Кроме того, преждевременная кончина Юрия Даниловича выдвинула на первые позиции во Владимирском княжестве брата убитого – Ивана Даниловича, а также митрополита всея Руси Петра. Эти два человека имели много общего во взглядах на стратегию развития русской земли.

Глава 5. Возвышение Москвы (первая пол. XIV – серед. XV в.)

Митрополит Петр

В 1299 году митрополит всея Руси Максим покинул Киев и со всем клиросом прибыл во Владимир, который до середины XIV столетия был административным, культурным и религиозным центром Северо-Восточной Руси. «Матерь городов русских», город Киев, надолго потерял свое влияние даже в княжествах Поднепровья.

В 1305 году митрополит скончался. Похоронили его во Владимире в Успенском соборе. Сразу после смерти митрополита разгорелась борьба за высший чин Русской православной церкви. Претендентов было много. Каждый из них, а также их покровители-князья, имел свои цели, ставил перед собой совершенно разные задачи, в том числе и политические. Авторитет православной церкви был очень высок. Высший чин назывался митрополитом всея Руси. Это «всея» не имел ни один великий князь, да и деятельность лучших представителей православной церкви была направлена (в политическом аспекте) на единение всего русского мира.

В 1305 году игумен Геронтий при поддержке тверского князя Михаила Ярославича завладел, по мнению некоторых ученых, незаконно, митрополичьей кафедрой, богатой утварью и жезлом пастыря и отправился в Царьград (Константинополь), чтобы получить там официальное признание патриарха православной церкви Афанасия. В столицу Византийской империи поехал и Ратский игумен, посланный Галицким князем Юрием Львовичем, который мечтал создать в своих владениях Галицко-Волынскую митрополию, обособиться тем самым от Руси. Князь Галицкий очень надеялся на игумена Петра, прославившегося своим ревностным отношением к пастырским обязанностям. Не знал Юрий Львович, что сама мысль дробить Русскую землю претила натуре Ратского игумена, что мысли и идеи у него были совсем другие: Петр мечтал о единении страны.

На первом этапе пути – до Черного моря – Геронтий заметно опередил своего конкурента. Но вмешалась сама природа, море вдруг всколыхнуло крутую волну на маршруте следования корабля, на палубе которого находился посланник князя тверского. Судно же с игуменом Петром пролетело на быстрой волне в Константинополь без заминки.

Император Византии и патриарх Афанасий приняли гостя очень хорошо. После беседы с ним они поняли, что слухи об этом служители церкви были верны. Петра не зря уважали и ценили церковнослужители. Патриарх Афанасий рукоположил Петра в митрополиты Киевского и всея Руси, и тот в прекрасном расположении духа отбыл на родину.

В Киеве, однако, митрополит находился недолго. Он понимал, что важнейшие для страны события будут теперь проходить в другом месте, а значит, он и должен быть там. Вскоре Петр приехал во Владимир. Но и здесь он не успокоился, будто чувствовала его душа, что и Владимир, в те времена уже большой стольный град, в скором времени уступит первенство другим городам. Каким? Знал ли Петр наверняка, какое будущее ожидает небольшой городок, раскинувшийся вокруг Боровицкого холма, куда заезжал он все чаще и где оставался подолгу, гостил здесь, порою пренебрегая другими городами?

Трудно ответить на этот вопрос однозначно. Быть может, Петр уже в первые годы в чине митрополита Киевского и всея Руси догадывался об этом. Так или иначе, но вдруг стряслась с ним беда.

Хотя духовенство северо-восточной Руси «единогласно благословило его высокую добродетель», некоторые игумены и епископы решили нанести ему удар и попытались очернить митрополита в глазах Византийского начальства. Они сочинили на Петра грязный донос и, видно, слишком уж переусердствовали. Патриарх Афанасий прочитал донос тверского епископа, сына литовского князя Герденя, и был потрясен самим духом письма, откровенным злобствованием. Он тут же послал в Восточную Европу известного канониста с заданием самым тщательным образом разобраться во всех пунктах предъявленного обвинения.

В 1311 году в Переяславле-Залесском состоялся собор. Сюда приехали священнослужители, князья, бояре и вельможи из Твери, Ростова, Владимира и других городов, а также посол Константинопольского патриарха. На соборе присутствовал Иван Данилович Калита, который княжил в этом городе. Он, единственный из собравшихся, безоговорочно поддержал Петра, и эта активная позиция напористого молодого князя сыграла не последнюю роль в судьбе незаслуженно обвиненного митрополита Киевского и всея Руси. Византийский канонист, ощущая мощное давление особенно со стороны тверских князей, но и чувствуя поддержку Ивана Даниловича, смог разобраться во всем.

Собор полностью оправдал Петра, снял с него все обвинения. Для истории Москвы эта победа сыграла немалую роль. Здесь, в родном городе Александра Невского, познакомились два выдающихся человека: митрополит Петр и князь Иван Данилович.

Обладатель высшего чина русской православной церкви Петр, когда дело касалось его лично, как то было в случае с клеветой на него тверского епископа, отличался поразительным человеколюбием, незлопамятностью. Он не обвинил ни в чем клеветника, а лишь сказал ему: «Мир тебе! Отныне остерегайся лжи…». Но когда дело касалось преступлений против церкви, Петр являл собой яркий пример непреклонности, строгости. Он мог снять епископский сан с преступившего законы, предать анафеме. С другой стороны, митрополит всея Руси активно противостоял неугасающей распре, делал все от него зависящее, чтобы потушить пожар вражды между московскими и тверскими князьями.

В 1313 году митрополит Петр ездил вместе с Михаилом Тверским в Орду, привез оттуда для русской церкви очень важную льготную грамоту, которая подтверждала уже установленные ранее выгоды для церковнослужителей. В этой грамоте, в частности, говорилось: «Узбеково слово ко всем князьям великим, средним и нижним, воеводам, книжникам, баскакам, писцам… во всех улусах и странах, где Бога бессмертного силою наша власть держит и слово наше владеет. Да никто не обидит в Руси церковь соборную, Петра митрополита и людей его, архимандритов, игуменов, и проч. Их грады, волости, села, земли, ловли, борти, луга, леса, винограды, сады, мельницы, хутора свободны от всякой дани и пошлины: ибо все то есть Божие; ибо сии люди молитвою своею блюдут нас и наше воинство укрепляют. Да будут они подсудны единому митрополиту, согласно с древним законом их и грамотами прежних царей ордынских… Кто возьмет что-нибудь у духовных, заплатит втрое. Кто дерзнет порицать веру русскую, кто обидит церковь, монастырь, часовню, да умрет!..»[45].

Из этой грамоты видно, как важно было для возвышения власти какого-то отдельного княжества и князя единство и единомыслие светской и религиозной властей.

Роль Петра в развитии Русского государства на этом не ограничилась. Он жил во Владимире. Но по долгу службы и по неспокойному характеру в своей резиденции митрополит всея Руси долго не сидел, много путешествовал по стране. Поставленные перед ним судьбой задачи вынуждали его вести неспокойную жизнь «бродячего митрополита». Часто ездил он по удельным княжествам, встречался со священнослужителями, подолгу разговаривал с ними, стараясь убедить всех в необходимости единения всего русского народа.

Но с какого-то момента «Петр полюбил Москву, ее князей и их политику, направленную к единству Руси, подолгу оставался у них»[46]. И в этом кроется некая загадка. Да, Москва уже в начале XIV века представляла собой значительный по тем временам город, но предугадать великое будущее затерянного в лесной огромной чаше, изрезанной ветвистыми реками, болотами, оврагами, города мог в те десятилетия воистину великий человек. Это сейчас, на рубеже XX–XXI веков любому школьнику, знакомому с картой Подмосковья и Москвы ясно, что только Москва могла стать центром крупнейшего государства. Москва – город-солнце. От Боровицкого холма разбегаются во все стороны Восточной Европы автомобильные и железные дороги, скрепленные кольцами-орбитами: кольцо вокруг Кремля, Бульварное, Садовое, кольцевая линия метро, МКАД… Золотое кольцо России. Системой каналов столица соединена с крупнейшими реками, а по ним – с пятью морями. Город-солнце. Город-сердце. Город-мозг. Уникальное месторасположение. Великое будущее.

Но в первые десятилетия XIV века, когда и карт-то еще не было, по достоинству оценить безграничные потенциальные возможности московского пространства мог только великий человек.

Уже в первые годы своей деятельности первосвятитель Петр старался поставить Москву даже выше Владимира. «Он лишил Владимир значения церковной столицы всея Руси. Формального и торжественного переноса Всероссийской кафедры в Москву не было; а просто во время частых своих объездов русских областей, все реже приезжал во Владимир, все долее гостил в Москве»[47].

Перенос митрополичьей кафедры чуть позже осуществит Иван Калита.

Иван Данилович Калита (? – 1340)

Мирный путь

Год рождения второго сына Даниила Александровича не известен. Но уже на соборе в Переяславле-Залесском, о котором говорилось в рассказе о митрополите Петре, Иван Данилович предстает перед князьями и священнослужителями как опытный политик, способный отстаивать свои убеждения и интересы единомышленников.

В 1322 году переяславский князь совершил путешествие в Орду. Вернулся он от хана Узбека не один, но с ордынским войском, возглавляемым послом хана, Ахмылом, задачей которого являлось наведение порядка в великом княжестве Владимирском. Решал он ее известными методами. Взял город Ярославль, разграбил его и с большой добычей вернулся к Узбеку.

В августе 1325 года митрополит всея Руси Петр и Московский князь Иван Данилович заложили в Москве первую каменную церковь Успения Богородицы (Успенский собор). По задумке этот храм должен был стать главной святыней города. На него переносилось благословение церкви Успения Богородицы, возведенной во Владимире Андреем Боголюбским. Близ места, на котором должен был стоять жертвенник, Петр собственноручно устроил себе гроб. «Бог благословит тебя, – говорил он Калите, – и поставит выше всех других князей, и распространит город этот паче всех других городов; и будет род твой обладать местом сим вовеки; и руки его взыдут на плещи врагов ваших; и будут жить в нем святители, и кости мои здесь положены будут»[48].

В том же году в Орде погиб от руки Дмитрия Грозные Очи старший брат Ивана великий князь Юрий Данилович. Похоронили его в Москве с подобающими почестями и с невиданной роскошью.

Узбек осудил поступок Дмитрия Грозные Очи, и 15 сентября 1326 года убийца Юрия Даниловича был казнен. У Ивана Даниловича появился прекрасный шанс стать великим князем. Но хан поступил иначе. Он выдал ярлык на великое княжение Александру Михайловичу, младшему брату казненного в Орде Дмитрия. Этот шаг Узбека не мог примирить Москву с Тверью. Впрочем, справедливости ради необходимо признать, что противоположный ход хана (то есть выдача ярлыка Калите) положительного результата в деле прекращения распри на Руси не дал бы. Ордынским повелителям очень выгодно было поддерживать пожар междоусобицы, не раздувая его до гибельной силы, но не ханы Сарая и Каракорума являлись первопричиной этого страшного зла, обессилившего Русь. Ордынцы лишь умело использовали по сути своей объективный процесс затянувшегося на громадной территории перехода могущественного государства из одного состояния в другое, из одной системы государственного правления, которая существовала в Киевской Руси со времен Рюрика, в новую систему, на пути к которой (централизованному государству) Русь прошла ко времени правления Ивана Калиты лишь две трети пути. Началось это движение, стоит напомнить, в конце XI века, завершилось оно в 1480-1510 годах, когда и распря между князьями рода Рюриковичей закончилась, и сформировались институты новой власти, и Москва усилилась настолько, что даже недоброжелатели и враги не могли представить себе иного города в качестве столицы крепнущей восточноевропейской державы.

На этом сложнейшем вираже истории Ивану Калите в ряду самых разных государственных деятелей принадлежит свое особое место.

Александр Михайлович год правил успешно, о чем говорит в том числе договорная грамота новгородцев, написанная в начале 1327 года. В ней вольнолюбивые горожане признавали Александра законным правителем, делали ему целый ряд уступок. Такое отношение к сыну Михаила, с которым новгородцы, мягко говоря, не нашли общего языка, говорит прежде всего об авторитете и немалых потенциальных возможностях великого князя как руководителя государственного масштаба. Впрочем, ситуация на Руси оказалась такой сложной и напряженной, что Александр в ней растерялся.

Иначе не объяснить случившееся с ним.

В 1327 году в Тверь с небольшим отрядом прибыл посол хана, Шевкал, родственник Узбека, сын печально известного на Руси Дюденя. Целью всех подобных визитов была дань. Александр знал это. Но вдруг до него дошли слухи о том, что ордынцы хотят убить его, а жителей Твери насильно обратить в мусульманскую веру. На Руси издавна бытовала мудрая поговорка: «Дыма без огня не бывает». Но к данному случаю эта древняя мудрость отношения не имеет. Многие ордынские ханы, в том числе и Узбек, лояльно относились к религиям завоеванных ими народов, о чем говорит хотя бы вышеприведенная грамота, данная в Орде митрополиту всея Руси Петру. Убивать Александра в его родном городе, в Твери, было бы равносильно самоубийству: тверичане наверняка, растерзали бы Шевкала и его воинов. Непонятные, странные слухи распространял кто-то явно с провокационными целями.

Александр не понял этого, принял все за чистую монету и стал собирать верных людей вокруг себя, рассказывая им, естественно, сгущая краски, о «планах» коварного врага. «Ордынцы убили моего отца и брата, они хотят уничтожить наш род и обратить жителей Твери в свою веру», – так всякий раз заканчивал свои пылкие речи юный Александр, и люди верили ему! Верили на беду свою.

Великий князь, чувствуя поддержку народа, совсем распалился, не желая думать, взвешивать все «за» и «против». Он говорил толпе страстные гневные слова, люди, как трава в августовской степи, возгорались, требовали от князя решительных действий. «Дай нам оружие! – кричали они, быстро зверея. – Мы накажем их!»

15 августа вооруженная толпа подступила ко дворцу Михаила, где находились ордынцы. Было раннее утро. Ордынцы, пробужденные диким криком, выбежали на улицу, и начался неравный бой. Александр уже не контролировал действия толпы, да и свои собственные – тоже. Воины Шевкала продержались в открытом бою весь день, но когда дело пошло к вечеру, они, уставшие, отступили во дворец Михаила. Александр приказал поджечь его. Посол хана и его люди сгорели заживо. Толпа на этом не остановилась. На следующий день убили всех ордынцев, даже купцов, никогда в жизни не бравших в руки оружие.

Узбек, узнав о трагедии в Твери, психовать не стал. Человек решительный и суровый, он повел дело очень мудро: призвал к себе Ивана Даниловича, дал ему крупную по тем временам армию в пятьдесят тысяч человек, обещая в случае успеха боевой операции выдать ему ярлык на великое княжение, и отправил на Тверь. Пять опытных темников возглавляли войско, к которому вскоре присоединились суздальцы.

Александр Тверской наконец-то понял, в какую беду он вверг себя и свой народ. У него была возможность смягчить удар ордынцев. Он мог пожертвовать собой, как то сделал в свое время его отец Михаил. Но сын оказался слабее отца. Он решил бороться за свою драгоценнную жизнь, обратился за помощью к новгородцам, просил у них помощи, даже не желая понимать, что куда бы он ни приехал, сразу же появится войско ордынцев, жадных до денег, обязанных достойно наказать всех, кто участвовал и будет участвовать в деле Александра, в деле тверичан. Поведение тверского князя после убийства ханских послов напоминало поведение нашкодившего избалованного ребенка, мечущегося в поисках надежной защиты между родственниками. Новгородцы наотрез отказались от Александра. Он обиделся на них и подался во Псков, добросердечные жители которого приняли у себя нашкодившего ребенка.

Некоторые ученые называют поступок Александра восстанием против ордынцев, а Тверь – авангардом, организатором борьбы русского народа против иноземных захватчиков. Но дела князей Тверских в начале XIV века ничего общего с такими понятиями как восстание и организация борьбы не имеют. Это был бунт. Это было убиение гостей (хоть и незваных, да к тому же татар, но – гостей!) в своем собственном доме. Это была ошибка. Исправить ее мог только Александр Тверской, только собственной кровью. Он этого не понимал. Он не чувствовал напряжения ситуации, сложившейся в Восточной Европе, силу и мощь хана Узбека. В этом была беда и самого сына Михаила, и тверичан.

Существует и другая версия о причинах бунта в Твери и о роли в нем Александра, согласно которой Тверской князь всеми силами сдерживал людей, приказывал терпеть, но лишь «неожиданный случай произвел вспышку в народе. Татары хотели отнять у диакона Дюдка молодую и жирную кобылу. Диакон сделал клич к народу, который уже прежде был раздражен наглостью татар. Ударили в вечевой колокол, народ собрался и перебил Чолкан и его татар. Только немногие табунники успели уйти и дали знать в Орде о происшествии»[49]. Эта версия, конечно же, снижает степень вины Александра Тверского перед ханом Узбеком, хотя и не отрицает ее полностью.

Ордынское войско, подкрепленное суздальцами, захватило Тверь, Кашин, Торжок. Кровь людей, огонь пожарищ, богатая добыча – темники на радостях чуть было не двинулись на Новгород. Но новгородцам удалось откупиться. Как объевшийся удав, ордынское войско потянулось на юг, к теплу.

Хан Узбек был доволен. Согласно обещанию он выдал Ивану Даниловичу «самую милостливую грамоту на великое княжение». Да, московский князь совершил недостойный русского человека поступок, став по сути дела во главе банды карателей и получив за это приличное вознаграждение. Есть люди, которые подобные поступки не прощают и не прощали во времена Ивана Даниловича и хана Узбека. Александр Тверской, повернись бы судьба к нему лицом, не простил бы сына Даниила, убил бы его не задумываясь.

Но дело вовсе не в мести, а в том, как распорядился невиданными доселе полномочиями, зафиксированными в ханской грамоте, московский, а после 1328 года – великий князь Иван Данилович.

Этот человек очень любил деньги и не скрывал своих чувств к звонкому металлу ни от кого. С помощью богатых даров он выпросил у хана не только ярлык на великое княжение, но и разрешение единолично собирать ханскую дань со всех русских княжеств и воспользовался этим правом как человек государственный.

Задолго до Ивана Калиты люди поняли, что деньги могут делать очень многое: радовать и мирить, ссорить и огорчать, убивать и даровать жизнь и так далее. Деньги могут даже влюблять и сводить с ума влюбленных. Все могут деньги в руках людей, умеющих распоряжаться деньгами. Но даже среди таковых в истории человечества было не так много политических деятелей, которые могли бы управлять государством только с помощью денег.

Всю свою жизнь Иван Данилович носил на поясе мешок для денег (калиту), как бы показывая всем и не скрывая ни от кого суть своей политики, внутренней и внешней. Все деньги, которые добывал великий князь, собирая с Русской земли ордынскую дань, он пускал в государственное дело, в развитие и укрепление Московского княжества.

Ничего необычного и удивительного в этом нет. Точно так же действовал в V веке до н. э. великий государственный деятель Древней Греции Перикл. На собираемые с городов-полисов средства он организовал строительство в Афинах прекрасных зданий, сооружений и храмов, украшенных великолепными произведениями величайших мастеров изобразительного искусства. Годы жизни этого человека историки называют греческим чудом, чудом Перикла, эпохой Перикла. Годы жизни Ивана Даниловича вполне можно назвать чудом Калиты, хотя перед великим князем стояла более сложная задача, чем та, которую решал Перикл. Афины образца V века до н. э. – это не Москва первой половины XIV века. Москву и московское пространство еще нужно было создать, как некий организующий, экономический, культурный, духовный и политический центр Восточной Европы. Кроме того, параллельно нужно было создавать в глазах народа совершенно новый тип вождя, которого бы народ принял и полюбил.

Калита набивал монетами мешок для денег и отправлялся в город. Перед этим он молился. Очень набожным человеком был Иван, влюбленный в деньги. В рай он мечтал попасть. А в раю, как хорошо известно по многочисленным, но косвенным и вторичным сведениям авторитетных лиц, злым людям делать нечего. Туда попадают только добрые люди. Иван Калита совсем уж добрым не был, но в рай хотел попасть, и поэтому выходил он с большим мешком за поясом, быстро добрел лицом, а со всех концов Москвы устремлялись к нему люди, просили у него, робко протягивая руки: «Дай на пропитание! Господь тебя не обидит!».

Великий князь доставал из мешка монеты, щедро одаривал просящих. Однажды нищий, получив от Калиты подаяние, подошел к нему вновь. Иван Данилович подал ему еще монету, но нищий в третий раз попросил подаяние. Великий князь удивился, подал упрямому нищему еще одну монету и недовольно сказал: «На, возьми. Несытые зенки». Нищий спокойно ответил: «Сам ты несытые зенки. И здесь царствуешь, и на том свете царствовать хочешь!». Иван не стал спорить с ним. Люди посчитали, что в образе нищего предстал перед Калитой ангел божий. Князь не стал разубеждать их в этом.

Добрые люди долго помнят щедрость и великодушие. Но не этим прославился Калита. Ему нравилось этаким барским жестом извлечь из поясного мешка горсть монет и одарить на виду толпы несчастного нищего. Он любил эту забаву, и, между прочим, в ней проявлялась совершенно новая черта для правителей Русской земли – черта отца-благодетеля, царя-батюшки. Однажды умирающая инокиня увидела во сне великого князя Ивана Даниловича в раю, рассказала об этом сне на смертном одре, и никто не усомнился в том, что Калита должен попасть только в рай. Конечно же, не поясной мешок и не театрализированные выходы великого князя к московским нищим «заказали» ему дорогу в рай.

Развитию Московского удела Иван Данилович уделял особое внимание. Великий князь активно заселял ближние и дальние окрестности Боровицкого холма, прельщая людей разными льготами, давая возможность каждому вновь прибывшему организовать свое дело, поднять хозяйство, экономически окрепнуть. Прослышав о благородной политике Калиты, сюда устремились люди со всех концов Восточной Европы. Великий князь, часто выезжая в Орду, выкупал там русских пленных, отправлял их в Московское княжество, создавал для вновь прибывших села, слободы, не жалея средств для обустройства жизни бывших полонянников. Еще в Древнем Китае почти за две тысячи лет до рождения Ивана Даниловича родилась прекрасная мысль о том, что если в стране каждый человек богат, то и страна богата. Иван Калита в своей политике исходил именно из этой мысли. Богатым, конечно же, можно и родиться. Но деятельность великого князя в развитии Московской земли говорит о том, что он больше ценил тех, кто богатым становится, а не рождается, кто может «делать дело», начиная с нуля. Это очень сильные люди. Собирая таковых в Московском княжестве и давая им возможность проявить себя, Калита изнутри резко усилил мощь своего удела.

Но жизнь непрерывно ставила перед ним сложные задачи. Борьба с Тверью за главенство в Русском государстве не закончилась. Это стало ясно уже в 1328 году, когда Иван Данилович с князем Константином Тверским явились пред грозны очи Узбека. Хан принял Калиту очень хорошо. Но и Константина Михайловича не отверг, выдав ему ярлык на княжение тверское. Кроме того, уже прощаясь с гостями, Узбек потребовал от обоих доставить в Орду князя Александра, прятавшегося во Пскове.

Выполняя приказ хана, Иван Данилович, собрав большое войско, в которое вошли дружины многих русских князей, в том числе и братьев опального Александра, приехал вместе с митрополитом в Новгород, а оттуда пошел медленно ко Пскову, надеясь, что жители этого города не решатся давать сражение огромной рати Калиты и выдадут ему без боя князя Александра. Псковичей, однако, не напугала сила противника. Они не предали человека, обратившегося к ним за помощью.

Новгородский владыка Моисей долго уговаривал Александра добровольно уехать в Орду на суд хана, «не давать христиан на погибель поганых». Князь Тверской чуть было не согласился с новгородским владыкой, «но псковичи удержали его и говорили: «Не иди, господине, в Орду; чтобы с тобой ни было, заодно умрем с тобою!»»[50].

Тогда Иван решил использовать новое для Руси средство воздействия на неприятеля и уговорил митрополита «наложить проклятие на Александра и на всех жителей Пскова, если они не покорятся». Угроза отлучения от церкви подействовала на горожан, хотя решиться на предательство сами они так и не смогли. Помог им в этом трудном деле князь Александр. Он поручил псковичам свою молодую жену и, освобождая их от данной ему клятвы, уехал в Литву, где его очень хорошо принял Гедимин. Конфликт разрешился. Со Пскова сняли проклятие, но проблема накалявшихся с каждым десятилетием взаимоотношений между Москвой и Тверью разрешена не была. Тверское княжество, разоренное ордыно-русским войском, быстро восстановило свою мощь.

Через полтора года после этих событий Александр вернулся во Псков. Жители города признали его на вече своим князем, объявили Псковскую республику, независимую от Новгорода, но признававшую над собой власть великого князя.

Стараясь избегать военных столкновений с согражданами, Иван Данилович проводил жесткую политику централизации власти, не останавливаясь ни перед чем. Ему давно было известно, что новгородцы, торгуя с народами Зауралья, получают от них много серебра. Несколько раз он пытался повлиять на купцов Великого Новгорода, вынудить их платить в казну великого князя долю с выгодной торговли. Купцы отказывались платить «серебрянные деньги». В 1333 году терпение Калиты лопнуло, он собрал дружины князей низовских и рязанских и вторгся в пределы новгородской земли. Поход был чисто грабительский. Войско Ивана Даниловича взяло Бежецк и Торжок, принялось опустошать окрестности этих городов. Ущерб новгородской земле причинен был немалый, но справиться с сильной армией великого князя, поддерживаемого к тому же ханом Узбеком, новгородцам было трудно. Все попытки уладить дело миром успеха не имели. Калита, почувствовав слабинку соперника, отклонил все предложения, демонстративно отвел войско домой, а сам отправился в Орду с очередной порцией дани и богатых даров хану, жене его, вельможам.

Денег ему нужно было очень много. Чтобы полностью удовлетворить желания ордынских владык, чтобы продолжать развивать и укреплять Московскую землю. Но многим соотечественникам не нравилась такая политика. После отъезда Ивана Даниловича новгородцы примирились с псковичами и князем Александром Михайловичем, что резко изменило соотношение сил. (Надо помнить, что Александра поддерживал король литовцев Гедимин, опытный, влиятельный политик.)

Вернувшись из Орды, Калита примирился с новгородцами. Те, в свою очередь, порвали отношения со Псковом, обещали великому князю выделить войско для похода на отколовшуюся республику. Этот поход, однако, не состоялся, потому что Иван Данилович, обуреваемый жадным желанием получить серебро Зауралья в казну, нарушил договор с новгородцами и отправил в Двинскую область войско. Поход прошел неудачно. Изнуренные зимними дорогами воины не смогли дать решительное сражение богатому сопернику и вернулись ни с чем домой. Случилось это в 1337 году.

Буквально через несколько месяцев отправился в Орду Александр Михайлович, самый непримиримый враг Ивана Калиты. Перед этой опасной поездкой тверской князь провел, если так можно сказать, прекрасную дипломатическую подготовку, получил благословение Феогноста. Прибыв в Орду, Александр был немедленно приглашен в шатер хана. Суровому Узбеку понравился прямой, открытый человек. Повелитель Орды, выслушав смелую, но уважительную и краткую речь гостя, сказал: «Князь Александр смиренною мудростью освобождает себя от казни».

И возвратился Александр на родину князем Тверским. Братья и народ Твери встретили его хорошо. Это было серьезным ударом для Ивана Калиты. В планы великого князя не входила перспектива новой войны с Тверью. Действовать нужно было незамедлительно. Милость хана безгранична. Сегодня он даровал бунтовщику тверской ярлык, завтра сделает Александра великим князем…

В 1339 году Иван Калита, человек уже немолодой, вновь отправляется в Орду к Узбеку. Это был его последний шанс победить тверского князя. Великий князь взял с собою старших сыновей, Симеона и Ивана. Хан принял его милостиво. Дары великого князя понравились Узбеку. Иван Калита долго-долго о чем-то говорил с повелителем Орды. К сожалению, их разговор навсегда останется «не услышанным» ни одним человеком. И это обидно! Беседа двух политиков, двух хитрецов многому могла научить мечтающих о власти людей. В самом деле, как удалось Ивану Калите убедить Узбека в том, что Александр Тверской, который совсем недавно так понравился хану, является чуть ли не самым опасным врагом Орды?! Конечно же, объяснить это можно по-разному, в том числе и назвав Узбека «легковерным», как то делает Н. М. Карамзин. Но легковерных быстро убивали в Великой Степи в те века. Лекговерными ханы Сарая и Каракорума не становились, хотя бы потому, что их окружали опытнейшие в государственных делах советники.

Хан Узбек поверил Калите, вызвал Александра в Орду, и в том же году князя Тверского казнили.

Многие на Руси жалели пылкого и смелого Александра, многие стали бояться Ивана Даниловича, но… не все!

В 1340 году великий князь организовал крупный поход союзного войска многочисленных русских князей и ордынцев на Смоленск. Этот «малосильный» городок каким-то чудом спасся от нашествия ордынцев, от уплаты постоянной дани. Находился он на границе между княжествами могущественными и богатыми до начала XII века и областями, в которых жизнь забурлила после того, как экономическое значение Днепра резко уменьшилось.

Сам Иван Калита в поход на Смоленск не пошел, может быть, из тактических соображений, но вероятнее всего – из-за болезни. Огромное войско подошло к небольшому городу. Русские и ханские воеводы осмотрели крепость и вдруг отступили, вероятно, подкупленные богатыми дарами Смоленска.

Через некоторое время «внезапная болезнь» уложила Ивана Даниловича в постель, и 31 марта 1341 года он, приняв схиму, умер. Похоронили его на следующий день в построенной им церкви Архангела Михаила.

Семен Иванович Гордый (1316–1356)

Слово Гордого

Семена Ивановича Гордого жизнь долгое время баловала, и гордость ему была к лицу. До самых последних дней… Впрочем, до этого еще далеко.

В 1341 году после смерти Ивана Даниловича Калиты в Орду отправились Константин Тверской и Константин Суздальский. Они имели равные шансы стать великими князьями. Поехал на поклон к хану и Семен, сын Калиты. Он рисковал многим. Но хан Узбек принял его очень хорошо. Семен Иванович получил ярлык на великое княжение с еще большими, чем его отец, полномочиями. Почему повелитель Орды принял столь ответственное решение? Ответ на этот вопрос навсегда остался за кадрами истории XIV века. Может быть, хан увидел в Семене достойного продолжателя дела отца, который всегда вовремя платил Орде дань. В этом отношении Узбек не проиграл. Сын Калиты пять раз за двенадцатилетнее великое княжение ездил в Орду, естественно, не с пустыми руками…

Молодой князь с первых же дней повел решительную внутреннюю политику. Согласно преданиям, великий князь всея Руси, приняв в «руце своя всех князей», заставил удельных князей «целовать у отчего гроба крест на том, что они все будут заодно и будут чтить его во отца место, имея общих врагов и друзей»[51].

Добившись полного подчинения, Семен делает еще один смелый ход, пытаясь покорить Новгород великокняжеской власти. Вместо того, чтобы поехать в этот город и уладить возникшие разногласия в связи со сбором дани, а также другие наболевшие проблемы, проявив тем самым, как и все князья до Семена Ивановича, уважение к новгородским обычаям, Семен отправил туда наместников. Они захватили Торжок и, зная о прочном положении своего князя, стали, собирая дань, притеснять население, грабить жителей города и его окрестностей. Новгородцы написали великому князю всея Руси: «Ты еще не сел у нас на княжение, а уже бояре твои насильничают!».

Семен прочитал послание, собрал дружины целовавших крест князей и пошел войной на Новгород. Огромное войско противника до смерти напугало республиканцев. На вече они решили просить мира у Семена с условием оставить все по-прежнему. Великий князь, проявив взвешенность и спокойствие, пошел на уступку, но взял за нее с побежденных «черный бор» (поголовный сбор), который больно ударил новгородцев по карману. Но этого победителю показалось мало. Он потребовал, чтобы новгородская знать просила у него прощения, и босые, униженные, одетые в простые платья, нечесанные явились к нему новгородцы, встали на колени, потупили глаза, повлажневшие от стыда: за себя, слабых, и за Семена – гордого. Бог дал право быть гордым любому, но дал ли Всевышний человеку право унижать человека?

Семену Гордому понравились униженные новгородцы и изъявленная ими покорность. Его авторитет в стране и в Орде, куда он, по-отцовски регулярно, свозил дань, пугали многих. Воевать в Заокскую землю другие князья ходить не решались, хотя между собой частенько выясняли отношения с оружием в руках. Великий князь относился к мелким распрям между уделами на удивление мудро: пусть дерутся, лишь бы дань платили. Мир в Заокской земле манил к себе людей из других княжеств. В 1346 году, например, к великому князю явился удельный князек из Твери. Естественно, это усиливало Московское княжество, и Семену было чем гордиться.

В том же году, когда великий князь распустил войско после похода на Новгород, начались войны Семена с Литвой. Ольгерд, сын Гедимина, подступил к Можайску, осадил город, выжег предместья и вдруг отступил. Причиной тому, вероятнее всего, была кончина Гедимина.

К середине XIV столетия литовцы резко усилились. Они взяли Ржев, Брянск, добирались в своих походах до Тверского и Рязанского княжеств. Ольгерд был крупным государственным деятелем, прекрасным полководцем, «не токмо силою, елико умением воеваши». С его похода на Можайск началась так называемая литовщина. Она продолжалась около сорока лет. Победа доставалась то одному, то другому сопернику. Этим пользовались люди: враги московских князей уходили в Литву и наоборот.

В 1341 году случилось еще одно немаловажное для Москвы и ее князей событие: умер хан Узбек, и в Орде началась «замятня» – ханы, убивая друг друга, сменялись чуть ли не ежегодно. Трудно было всем угодить. Но угождать ханам русские князья в те десятилетия еще должны были: очень уж крупной силой обладали даже дерущиеся между собой за власть ханы. Это станет ясно чуть позже, после великой битвы на поле Куликовом, а пока великие князья терпели унижение, выезжая в Орду с данью.

Как это ни покажется странным, лучше многих удавалось унижаться перед ханами очень гордому в отношениях со своими согражданами Семену Ивановичу. К его личности, к его характеру, видимо, прекрасно подходила известная во многих странах мира с давних пор мудрость: хорошо повелевает тот, кто умеет повиноваться.

В 1345 году Ольгерд стал единственным владыкой Литвы, в эти же годы активизировались шведы: положение на западных и северо-западных границах Русской земли ухудшилось, но Семен Гордый вышел из трудного положения с честью. В 1348 году он выступил с большим войском в Новгородское княжество, куда ворвался с северо-запада шведский король Магнус. Положение было критическое.

Войско великого князя продвигалось к цели медленно. Позже его обвинят за эту медлительность. Но если оценить всю ситуацию в целом, то можно прийти к выводу, что в данном случае Семен Гордый вел себя как крупнейший стратег. Он шел и на север, а затем вдруг повернул назад и вернулся в Москву слушать грамоты ханских послов. Новгородцы поняли, что помощи им ждать не от кого, собрались с духом, собрали всех воинов, способных постоять за себя и за свою землю, подошли ко Пскову и 24 февраля 1349 года выбили оттуда врага с большими для него потерями. Добыча у победителей была немалая: 800 пленников они отправили в Москву, а захваченное у шведов серебро использовали для украшения церкви Бориса и Глеба.

На этом новгородцы не остановились. Они ходили в Норвегию, разгромили шведов в сражении под Выборгом, заключили с Магнусом выгодный мир.

А что же делал с крупным войском Семен Гордый в эти годы? Он хранил мир в Московской земле, всегда готовый выступить с крупным войском против опытного Ольгерда, и зорко следил за настроением ханов. Когда до великого князя дошли слухи о том, что Ольгерд отправил брата Корияда в Орду с просьбой о выделении литовцам помощи для борьбы с немцами, Семен мгновенно отреагировал на это известие. Он явился к хану и в личной беседе «внушил Джанибеку, что сей коварный язычник есть враг России, подвластной татарам, следовательно и самих татар…»[52]. Хан поддержал русского князя и даже отдал ему Корияда! И Ольгерд прислал в Москву послов с богатыми дарами, женился на снохе Семена Гордого – Ульяне, женил брата Любарта на племяннице великого князя.

Это была великолепная дипломатическая победа Семена Гордого. Он понял во время своего медленного марша в Новгородскую землю расстановку сил не только между шведами и новгородцами, но между всеми гипотетическими противниками и союзниками на всей территории Восточной Европы; отошел в Москву; дал возможность неслабым (это же нужно было понять, что они не слабые, что они способны побеждать!) новгородцам самим справиться с пришельцами; внимательно следил за всеми разом и, когда понял, что Ольгерд (и без того сильный!) может с ханской помощью разгромить немцев, а затем, подмяв последних под себя, нанести сокрушительный удар по Руси, пошел на сложный разговор с Джанибеком. Это – крупный успех Семена Гордого как государственного деятеля.

Тридцать шесть лет исполнилось Семену Гордому, самое время подумать о крупномасштабных планах и начать их осуществлять спокойно, без лишней суеты. Все для этого у великого князя было: опыт, хватка, талант политика, победы, авторитет в Москве, в других русских городах и княжествах, а также в Орде, в Литве, в Швеции. Какой прекрасный возраст для великих начинаний – для осуществления главной мечты всех русских людей – освобождения от унизительной зависимости Русского государства от Орды!

В летописных источниках прямо не говорится о том, что Семен Гордый, мечтая, уходил так далеко. Но какой гордый человек не любит помечтать в тридцать шесть лет, тем более человек удачливый, не получавший еще очень серьезных ударов судьбы! Впрочем, нет: удары были. Внутренние, семейные, тяжкие, но скрываемые гордым князем от врагов и друзей. Мало кто замечал их воздействие на Семена Ивановича. Он действительно был гордым человеком, он мог скрывать боль души своей от глаз и душ чужих. И мечтал он – широко, всеохватно – как очень гордый человек.

Но все мечтания его, как и мечтания миллионов других людей Евразии, пресекла, убила, уложила в общие могилы эпидемия «моровой язвы».

Она зародилась в конце тридцатых – начале сороковых годов четырнадцатого века в Индии и в Китае. По стремительности и маршрутам ее распространения (а явление чумы народам зафиксировано в источниках самых разных стран) можно получить интереснейшие сведения о торговых и экономических связях между регионами и внутри регионов Евразии, причем не эпизодических случайных, но фатально необходимых для нормального функционирования сложнейшего, единого социально-политического организма – огромного евразийского материка с прилегающими к нему большими и малыми архипелагами и островами…

Хан Джанибек в 1345 году помог иранскому народу сбросить эмира Мелик Ашрафа и через год отправился в Крым, осадил Кафу (Феодосию). В ней жили купцы из Генуи. Они вели здесь оживленную торговлю, связывая Восточную Европу, северный Кавказ, Приволжские степи со Средиземноморьем, с Западной Европой. В середине XIV века дела у них пошли очень хорошо. Разбогатев, они стали проявлять политическую активность в этом регионе. Джанибеку не понравилось усиление генуэзцев. Он решил их наказать. Перед походом ему стало известно о страшной эпидемии чумы, уже распространившейся вплоть до Сирии, Малой Азии, Египта. Опытный организатор, Джанибек принял все меры предосторожности, но чума оказалась коварнее, злее, чем он предполагал. Она пробралась-таки к нему в войско, безуспешно осаждавшее Кафу. И данный факт говорит о том, что либо эпидемию разносил ветер, либо существовали такие дороги, такие экономические связи, порвать которые для спасения войска, племени, страны мог бы только самоубийца.

Взять Кафу Джанибеку не удалось. Существует недоказанная версия о том, что в последнюю ночь под крепостью воины ордынского хана пульнули из катапульты в город зараженный чумой труп. Ордынцев часто обвиняют во многих грехах. Уж очень хорошо они воевали! Очень много неожиданных для более сильных соперников побед одержали. Побежденные всегда обидчивы. Обида – несдержанна, как одуванчик: легкого дуновения ветерка достаточно, чтобы по миру разлетелись семена обиды. Джанибек отошел от Кафы, повел свое войско домой, а в городе уже «работала» чума. Но можно ли обвинять хана Орды в том, что он (или кто-то из воинов без его ведома) совершил постыдное для крупных личностей зло, применив на практике методы бактериологической войны? Нет, нельзя. Пока не будет точных доказательств вины обвиняемого.

Чума действует по-разному. Кого-то она убивает в течение дня, кто-то, зараженный чумной бактерией, носит в себе болезнь неделями, а то и месяцами, даже не догадываясь, скольких людей он заражает. В Кафе чума сработала как крупный шпион-диверсант. Она заразила нескольких купцов, но те долгое время чувствовали себя хорошо, загрузили корабли товарами, отплыли домой, в Геную, по пути останавливаясь в крупных портах Средиземноморья. Чума бесшумно, не проявляя себя ничем, внедрялась в города Европы, ждала. Купцы, довольные победой над Джанибеком и успешной торговлей, прибыли в родную Геную.

И тут-то чума распоясалась. Первым делом она набросилась на Италию, затем, словно огонь, подгоняемый быстрым ветром, опустошила Испанию, Францию, Англию, Данию, огибая материк смертоносной острой косой. Эту страшную косу держал в руках безжалостный косарь. В одном только Париже ежедневно погибало до 800 человек. Люди сопротивлялись нашествию чумы как могли, но она была сильнее. Каждый третий обитатель Европы погиб в неравной борьбе с «моровой язвой». После пяти-семи месяцев «оккупации» какой-либо области «злой косарь» переносил свое грозное оружие в соседние области, и черная смерть, не уставая, продолжала губить род людской.

Русские люди не могли не знать об эпидемии моровой язвы, бушевавшей во всей Евразии. Наверняка принимались меры предосторожности. Наверняка все (от великого князя Семена Гордого до простолюдина) делали все, чтобы не пропустить на Русь бактерию чумы. Но в 1351 году моровая язва налетела на Псков, а уже в 1353 году она опустошила огромные области Восточной Европы, стянув намертво петлю вокруг всего континента.

В начале 1353 года чума нанесла удар по великокняжескому дому. 11 марта скончался митрополит всея Руси Феогност. В том же месяце умерли сыновья Семена Гордого, Иван и Семен, и заболел сам великий князь. Ему недавно исполнилось всего тридцать шесть лет.

В тот день, когда великий князь писал завещание, у него уже не было ни одного сына в живых. Но была одна надежда: беременная жена Мария Александровна, княжна Тверская.

Первой женой Семена Гордого была литовская княжна Айгуста, в крещении принявшая имя Анастасия. Она умерла рано. Ее два сына тоже пожили не долго. В 1345 году Семен женился во второй раз на дочери одного из князей смоленских Евпраксии. Но через год брак с ней был насильно расторгнут. Гордый муж отослал несчастную женщину к отцу в Волок Ламский. Причина развода состояла, по словам летописцев, в том, что «великую княгиню на свадьбе испортили; ляжет она с великим князем, и она покажется ему мертвой». Это объяснение и сам факт незаконного развода не вызвал протеста у митрополита всея Руси Феогноста. Евпраксия, которую обозвали бесплодной, вышла замуж за Феодора Красного, князя Фоминского. И стала родоначальницей князей Фоминских.

Семен, мечтая о продолжении рода, женился в третий раз на тверской княжне Марии Александровне. Она родила ему четверых сыновей, но и они умерли в раннем детстве.

Если верить древним преданиям и, например, историку Н. М. Карамзину, Семен Иванович любил свою третью жену, «и в знак любви отказал ей наследственные и купленные им волости, Можайск, Коломну, все сокровища, золото, жемчуг и пятьдесят верховых коней». Даже в этом – последнем слове своем – он хотел остаться гордым, великим князем, повелителем.

Передав по завещанию своей беременной жене Московскую вотчину, Семен надеялся, что верховная власть перейдет в конце концов к его сыну. Его не смутило в данном вопросе даже то, что матерью его еще не родившегося сына будет тверская княжна, а это, естественно, обострило бы противоречия между Москвой и Тверью. Подобный шаг для гордого человека в общем логичен: все-таки сын от любимой жены будет князем.

Далее в своем завещании Семен Иванович пишет: «А по отца нашего благословлению и то на приказал: жити за один; тако же и аз вам приказываю своей братии, житии за один; а лихих бысть людей не слушали, слушали бы отца нашего владыку Алексея, такоже старых бояр, кто хотел отцу нашему добра и нам, а пишу вам се слово того деля, чтобы не перестала бы память родителей наших и наша, и свеча бы над гробом не погасла…». Эти строки важного документа говорят о том, что в Москве к середине XIV века оформилась связка между великим князем, боярами и митрополитом, и Семен Гордый понимал, как важно сохранить это динамичное единство светской власти, духовной власти и материальной силы, которую представляли собой бояре. Но вполне возможно, что умирающий великий князь в своем завещании думал и о личной корысти. Бояре и митрополит Алексий, с которыми он всегда находил общий язык (так ему могло показаться, Гордому!), являлись единственной опорой… для его еще не родившегося сына! Без них будущему ребенку Марии и Семена надеяться на великое княжение при живых-то сыновьях Ивана Калиты не было никакого смысла, и приказывая «своей братии жити за один», а также слушаться старых бояр и владыку Алексия, он мог преследовать и корыстные личные цели.

Но далеко не все приказы умирающих исполняются теми, кому они завещаны!

После смерти Семена Гордого в Орду отправились послы. Одни из них, новгородцы, хотели уговорить хана поставить на великое княжение Константина Суздальского. Другие, москвичи, привезли в Орду брата Семена Гордого, Ивана Ивановича, человека очень красивого, тихого, слишком миролюбивого для XIV столетия и слабого, готового пойти на любые уступки, лишь бы его не волновали. Его прозвали Иваном Красным (от слова Красивый).

Джанибек дал ему ярлык на великое княжение, и все, что завещал за несколько недель до своей кончины Семен Гордый, осталось невыполненным.

Иван Иванович Красный (или Кроткий) (1326–1359)

Выбор хана Джанибека

Ивана II Ивановича называли Красным за красоту его и Кротким – за тихий, невоинственный характер. После смерти Семена Гордого хан Джанибек вручил ему ярлык на великое княжение, хотя новгородцы через боярина Судакова просили повелителя Орды поставить во главе русских князей Константина Суздальского. Выбор Джанибека можно объяснить по-разному. Да, хану Орды выгодно было иметь великим князем человека послушного, тихого, невоинственного, готового пойти на любые уступки, лишь бы его никто не трогал. Да, резкое усиление Московского княжества и Москвы, князья которой упрямо проводили в жизнь идею централизованного государства, не радовало Джанибека, и он вполне мог рассчитывать, что слабый государственник Иван II Иванович разбазарит все собранное Иваном Калитой, и Москва резко сдаст свои позиции. А это, в свою очередь, приведет к обострению распри между княжествами и князьями.

Мог на это рассчитывать Джанибек, но – удивительно! – он сделал в тот год очень удачный для Москвы и Московского княжества выбор, хотя люди гордые и воинственные не согласятся с данным выводом. Им победы подавай громкие, славу боевую, триумф и триумфальные арки, да побольше добычи, да толпы пленных, да – самое главное! – избавление Руси от унизительного положения данников Орды. Нет, в середине XIV века ни Русь, ни одно из русских княжеств к подобным подвигам еще не созрели. А значит, македонские и маккавеи ей пока были не нужны. Руси и особенно Московскому княжеству нужны были после смерти Ивана Калиты сорок относительно мирных лет. Между прочим, эту мысль понимал даже Семен Гордый. При нем на территории Московского княжества не произошло ни одного крупного сражения. А значит, сюда, на территорию, ограниченную современной Московской областью, продолжали стекаться отовсюду мирные, сильные люди.

Правление Ивана II Кроткого тем-то и знаменательно, и позитивно для Москвы, что этот процесс продолжался, хотел того хан Джанибек или нет.

Первым важным государственным делом нового великого князя явилась навязанная Олегом Рязанским война. Этот юный князь воспользовался отсутствием Ивана Ивановича, ворвался на территорию Московского княжества, захватил местность в долине реки Лопасни, присоединил ее к Рязанской земле. Действовал Олег напористо и зло. Жег, грабил, взял в плен наместника Лопасни, мучил его, пытал, как будто в том была какая-то необходимость.

Великий князь вернулся из Орды, узнал, что натворил на русской земле русский же Рязанский князь, и… не стал с ним воевать, уклонился от удара, как опытный кулачный боец, отдал за своего наместника богатый выкуп, поступил благородно.

Ивана Красного называют словом Кроткий, но не исключена возможность того, что он был просто мудрым человеком, не растерявшим мудрость своих предков, мудрость Ивана Калиты. Два года великий князь спокойно переносил вольные выходки новгородцев, не желавших признавать его великим князем, не исполнявших его повелений. Но вот князь суздальский, Константин Васильевич, умер, и новгородцы на вече без всякого давления приняли у себя наместников из Москвы…

Сложные взаимотоношения складывались между великим князем и королем Ольгердом Литовским. Этот сильный политик, с одной стороны, налаживал родственные связи с русскими князьями, а с другой стороны, упрямо продвигался на восток и юг, захватывая и подчиняя своей власти русские земли. В 1356 году он присвоил Брянск, но этого ему показалось мало. Ольгерд взял Ржев, вплотную приблизившись к Тверскому и Московскому княжествам. Жителям Твери и Можайска не понравилась политика западного соседа, они собрали войско и выбили литовцев из Ржева. Иван II Красный в этом деле активного участия не принимал.

Не удалось ему силой великокняжеской власти усмирить мятеж в Новгороде – это сделал старец Моисей. Не смог Иван Иванович погасить ссору между Василием Михайловичем Тверским и его племянником Всеволодом Александровичем Холмским, и они отправились в Орду на суд…

Ничего значительного для Руси, для Москвы в годы правления Ивана II Ивановича вроде бы не произошло. Впрочем, перед кончиной великий князь показал твердость и непоколебимость. Татарский царевич приехал в Рязань и оттуда послал в Москву людей, которые сообщили Ивану повеление хана о том, что пора настала обозначить границу между Рязанским и Московским княжествами. Сама по себе идея была неопасная, если бы не амбиционная политика Олега, которого ханам Орды легко было уговорить отказаться от Руси. Иван Кроткий смело заявил, что не допустит ханских послов в Московскую землю, что границы ее давно и всем хорошо известны.

Царевич отправился ни с чем в Орду и вскоре был там убит.

А 13 ноября 1359 года умер, приняв схиму, великий князь Иван II Иванович. Было ему всего тридцать три года. О том, как сложно было ему управлять Москвой, Московским княжеством и Русью говорят его взаимоотношения с тысяцкими.

Дело тысяцких

На рассвете 3 февраля 1356 года, когда звонили к заутрене, когда появились на снежных скрипучих улицах первые москвичи, на городской площади был обнаружен труп тысяцкого Алексея Петровича Хвоста. Подобного в Москве еще не было. Даже расправа Юрия Владимировича над Степаном Ивановичем Кучкой в 1147 году так не встревожила обитателей Боровицкого холма и окрестных сел, как это странное, страшное, таинственное убийство.

Великий князь Иван II Иванович растерялся, не зная, что делать, упустил инициативу. Люд волновался. Алексей Петрович Хвост пользовался авторитетом у горожан, в том числе и у купцов. В откровенных разговорах и пересудах люди искали виновных. Кто мог убить тысяцкого?! Кому была нужна смерть этого человека? Подозрение пало на бояр Вельяминовых, у которых были свои счеты с Алексеем Петровичем. Страсти быстро накалялись. В городе запахло бунтом, кровью, самосудом.

Род Вельяминовых, если верить летописным источникам, берет свое начало от варяга Шимона. Его сын, Георгий Симонович, являлся учителем, другом, советником, а по сути дела соправителем Юрия, сына Владимира Мономаха, в Ростово-Суздальском княжестве. Некоторые источники называют его тысяцким в Ростове. Он сделал очень много для развития и усиления Заокского края. Его потомок Протасий был тысяцким при Иване Калите. Тысяцкий в Москве имел власти больше, чем тысяцкие в других городах Руси, он ведал военными и мирскими делами. При Иване Калите тысяцким стал Алексей Петрович Хвост. Летописцы не уточняют, по какой причине сын Даниила Александровича произвел эту замену. Быть может, виною тому стала смерть Протасия, но… даже кончина потомка Георгия Симоновича не может полностью объяснить причину смены тысяцких, если вспомнить, что должность эта, хоть и получали ее бояре от князя, часто переходила по наследству.

В первые годы правления Семена Гордого должность тысяцкого принадлежала А. П. Хвосту. Но он «вшел в коромолу к великому князю», и тот сменил его на Василия Протасьевича Вельяминова. Более того, заразившись чумой, семен Гордый взял у родных братьев клятвенное обещание не принимать крамольника и даже его детей к себе на службу. В завещании этого великого князя много скрытого, но… чем же так провинился Алексей Петрович Хвост перед Семеном Гордым? Некоторые ученые ссылаясь на данные родословных книг, отождествляют А. П. Хвоста с боярином Алексеем Босоволковым. А хорошо известно, что этому человеку Семен Иванович доверил привести из Твери свою невесту, Марию Александровну. Обычно подобные дела поручают только тем, кого очень уважают, ценят, к кому относятся по-дружески. Кроме того, отец Алексея, Петр Босоволков, был у великого князя московским наместником.

Кто же и за что мог убить Алексея Петровича Хвоста (Босоволкова?)?

Вельяминовы? Но отношения между ними и А. П. Хвостом (Босоволковым?) были известны во дворце великокняжеском и во всем городе, коль скоро Хвоста хорошо знали и любили горожане и купцы. А значит, потомки Шимона вряд ли решились бы на это крайнее средство.

Академик М. Н. Тихомиров называет убийство А. П. Хвоста своего рода этапом борьбы старого мира (а он ассоциировался с вече) с новым миром единодержавной власти. Вполне возможно, что Хвост (Босоволков?), близкий к купцам и населению, имел старые московские корни, уходящие во вторую половину XI века, когда в окрестностях Боровицкого холма стали возникать села Красные, Красивые, когда некий новгородский адресат писал некоему Кучке в Москву послание чисто делового характера. А если вдруг окажется, что Хвост (Босоволков?) является потомком… Степана Ивановича Кучки, то и эту версию легко будет оправдать и логически осмыслить.

Москва – город тихий. За два века здесь произошло всего два громких убийства: знатного боярина (а может быть, тысяцкого) Кучки и тысяцкого Алексея Хвоста. И в том, и в другом случае в выигрыше оказались яростные сторонники великодержавной власти. Как в 1147-м, так и в 1356 годах им важно было искоренить в городе вольнолюбивый дух. Саму память о вече.

Алексей Петрович Хвост мог мешать великим князьям именно своими «старорежимными» выходками, близостью к населению, особенно к купцам, тягой к вече… Впрочем, это только версии, которые можно множить до бесконечности именно потому, что дело не расследовано, дело неясно, а «свидетельские показания» сбивчивы, противоречивы, немногочисленны.

Летописец пишет, что «убит он был неведомо от кого и неведомо кем, только казался лежащим на площади; некоторые говорили, что на него втайне совещались и составили заговор, и так ото всех общей думой, как Андрей Боголюбский от Кучкович, так и этот пострадал от дружины»[53]. Некоторые летописи с «общей думой» связывают бояр, «нецые же глаголют, яко общею думою боярскою убьен бысть».

Много версий и самых разных предположений этого загадочного убийства было уже в те дни февраля 1356 года. Город находился на грани бунта. Иван Кроткий пассивно ожидал грядущих событий. На шумной площади все чаще повторялась фамилия Вельяминовых. Над потомками Шимона нависла смертельная опасность. Защититься от буйной толпы они бы не смогли. Иван Кроткий защищать их, по всей видимости, не собирался.

У них остался один шанс спастись от разъяренной толпы. В тихую лунную ночь из Кремля к Москве-реке выехали сани. В них сидели в богатых тулупах два больших боярина, Михаил Александрович и Василий Вельяминович, сын Василия Протасьевича, а также их дети, жены. Они бежали в Рязань и там переждали волнения в городе.

Москва шумела несколько дней, затем страсти погасли. Но память была еще свежа, и в любую минуту бунт мог вспыхнуть с новой силой. Только на следующий год, когда люди в своих извечных заботах о хлебе насущном стали забывать странное убийство Алексея Петровича Хвоста, Иван Иванович пригласил в Москву Вельяминовых, и потомки Шимона вновь завладели саном тысяцкого. Им стал Василий Васильевич Вельяминов.

Краткие и эпизодические упоминания летописцев о разногласиях между тысяцкими и князьями говорят о том, что между этими двумя органами власти постоянно существовало некое напряжение взрыва, увеличивающееся по мере того, как в Москве цементировался остов централизованного государства. Как свидетельствует мировая история, монархи разных стран и эпох в исключительно редких случаях мирились с очень сильной «исполнительной властью», старались ограничить ее полномочия. Московские тысяцкие имели громадную власть, заведуя мирными и военными делами стольного града. Наследственная передача этой должности сделала Вельяминовых очень богатыми. Точно таким же богатым был род, из которого вышел Алексей Петрович Хвост. Борьба между ними естественна. Она завершимлась победой потомков Шимона. Но эта победа резко усилила род Вельяминовых!

Иван Иванович, человек очень тихий, незлой, вернул роду Вельяминовых не только сан тысяцкого, но и стратегическую возможность усиливаться во всех отношениях и, усиливаясь, оказывать все более заметное влияние на политику великих князей, о чем говорит история, произошедшая шесть лет спустя после смерти Ивана Кроткого на свадьбе его сына Дмитрия Ивановича, организатора победы русского воинства в битве на поле Куликовом.

Перед самыми торжествами в княжеском дворце бесследно исчез прекрасной работы пояс, украшенный драгоценными камнями. Его подменили поясом похуже. Как пишут летописцы, подмену не заметили. Но кто не заметил? Сам князь Дмитрий Иванович? Его мать? Нет, такого быть не может. Наверняка юный князь примерял свадебную одежду за несколько дней до свадьбы, и пояс он и его приближенные видели. И видел его тот, кто рискнул осуществить подмену. И наверняка Дмитрий Иванович догадался, кто сделал это зло.

Свадьба от этого не пострадала… Великий князь с помощью бояр и митрополита всея Руси Алексия вершил великие дела. Но в 1373 году, после смерти Василия Васильевича Вельяминова, Дмитрий Иванович упразднил должность тысяцкого! Это был точно выверенный ход. При жизни Василия Васильевича отменить сан тысяцкого было невозможно, несмотря на то, что великого князя поддерживали бояре, митрополит, воеводы. Громадную власть захватили в свои руки потомки Шимона!

Сын умершего тысяцкого, Иван Васильевич, не смирился с приговором судьбы. Некоторые специалисты считают, что он после смерти отца некоторое время был тысяцким. Но сколько именно времени – несколько дней, месяцев – никто не уточняет. Так или иначе, но Иван Васильевич вдруг совершает отчаянный шаг, бежит в Тверь вместе с Некоматом Сурожанином, по-видимому, греком, торговавшим в Суроже и имеющим авторитет в Орде. Странный ход сына последнего тысяцкого и столь же странная связка потомственного вельможи с богатым купцом.

Некомат Сурожанин через два года после бегства из Москвы отправляется в Орду и 14 июня 1375 года привозит ярлык на великое княжение… князю тверскому Михаилу Александровичу!!

Вот о чем мечтали потомственные тысяцкие, имевшие в Москве практически безграничную власть и громадные средства: управлять не только Москвой, но и князьями, и страной. О каких-либо других преступлениях (о знаменитом поясе рассказ пойдет чуть позже) Василия Васильевича, Ивана Васильевича, Некомата Сурожанина летописи не сообщают, да, видимо, им и не зачем было грешить по мелочам. Они властвовать мечтали. И имели на то полное право, то есть: потомственную гордость, чванство, средства, авторитет, связи, опыт, ум и практическую смекалку. Они не имели только одного – наследственной связи с родом Рюриковичей.

Почему так произошло в Восточной Европе? Почему Рюриковичи безраздельно правили Киевской Русью, Владимиро-Суздальской, затем страной Московией вплоть до Бориса Годунова, почему даже такие мудрые организаторы и государственники, какими вне всякого сомнения были Георгий Симонович и его потомки, должны были ограничиваться «долей тысяцких»? Ответов на эти вопросы много. Но чтобы понять, в какое время происходили описываемые события, достаточно вспомнить забавный эпизод, произошедший уже после Куликовской битвы между темником Мамаем, по всем сведениям даже русских летописцев – неплохим организатором, но, к его несчастью, безродным, и ханом Орды Тохтамышем – потомком Чингисхана. Они встретились на поле битвы на берегах печально известной для русских князей реки Калки в 1380 году. У Мамая сил было чуть больше, чем у Тохтамыша, но перед самой битвой несколько тумэнов темника перебежали к потомку Чингисхана, в результате чего Мамай потерпел сокрушительное поражение. Время было такое. Время наследственных вождей.

На Руси правили Рюриковичи. Они близко не подпускали к себе представителей низших (не правящих) родов, женились и выходили замуж только за наследственных, потомственных принцесс и принцев, княгинь и князей и так далее. В редчайших случаях это неписанное правило нарушалось.

Такие сильные люди, какими были московский тысяцкий Василий Васильевич, его сын Иван, да и темник Мамай, смириться с подобным положением дел не могли. Они делали все, чтобы не тем, так иным путем, преодолеть барьер, установленный перед ними временем.

Василий Васильевич Вельяминов подменил драгоценный пояс князя Дмитрия Ивановича и передал его своему сыну Николаю, человеку очень хитрому. Он был женат на старшей сестре жены Донского. Старшего брата, Ивана, бежавшего в Тверь, он не поддержал, не проявил сострадания в тот трагический день, когда Ивана Васильевича, пойманного в 1379 году в Серпухове, повели на Кучково поле – казнить. То была первая в Москве публичная казнь. Сына последнего тысяцкого официально обвинили в том, что он, будучи в Орде, куда прибыл из Твери, послал в 1378 году своего попа с мешком «злых, лютых зелий» в Москву. Попа схватили после битвы на Воже. Конечно же, поп ни в чем не сознался. Но мешок с зельем явился страшной уликой. В Москве всем стало ясно, что Иван Васильевич хотел отравить Дмитрия Ивановича. 30 августа 1379 года повели его на Кучково поле и «казнили мечом до обеда, в 4 часа дня». Народу собралось много. Люди плакали, вспоминая благородство и величие Ивана Васильевича. По всей видимости, он действительно был благородным человеком. Благороднее своего младшего брата, владельца краденого пояса. Хотя внешне все выглядит иначе. Николай во всем поддерживал Дмитрия, предводительствовал коломенским полком в Куликовской битве, погиб в ней смертью храбрых… Казалось бы, никаких претензий нельзя предъявить к этому человеку. Кроме одной – кроме сокрытия драгоценного пояса, который после гибели Николая Васильевича (по летописи – Микулы Васильевича) перешел к его дочери, вышедшей замуж за боярина Ивана Дмитриевича Всеволжского, а не в руки законного владельца. Всеволжский и стал обладателем краденого пояса, который послужит через полвека поводом к помледней распре русских князей.

Но до нее русскому народу, москвичам придется пережить великие победы и горестные поражения.

А Некомата Сурожанина убили в 1383 году.

Митрополит Алексий (90-е годы XIII века – 1378)

У Федора Бяконта было пятеро сыновей. Первый из них родился в 1299 году. Его назвали Елевферием. Согласно легендам новорожденного крестил Иван Данилович, тогда еще мальчик. В двадцатилетнем возрасте сын известного боярина постригся в церкви Святого Богоявления и стал жить в Богоявленском монастыре.

Здесь он близко сошелся с монахом Стефаном из ростовских бояр, братом Сергия Радонежского. В Богоявленском соборе образовался монашеский кружок, который «поддерживал тесные связи с самим митрополитом Феогностом» и пользовался авторитетом среди знатных московских бояр и великокняжеского окружения. Стефан, например, являлся духовником Симеона Гордого, а также тысяцкого Василия и многих бояр.

Выдающиеся способности Алексия были вскоре замечены и по достоинству оценены Феогностом. Он назначил молодого монаха наместником митрополита и епископом Владимирским, и еще при жизни избрал его своим преемником на митрополичьей кафедре.

В 1353 году моровая язва поразила митрополита Феогноста. На смертном одре он написал патриарху православной церкви послание, в котором просил рукоположить в чин митрополита Русской православной церкви Алексия. Великий князь Симеон Гордый, тоже пораженный чумой, отправил аналогичное письмо императору Византии. По два посла – от митрополита и великого князя – отправились в Константинополь. Их приняли там хорошо. Просьба Феогноста и Симеона была исполнена. Послы вернулись на родину, когда тот и другой уже покинули сей мир.

Моровая язва, или черная смерть, как называют летописцы эпидемию чумы, опустошила в середине XIV столетия многие страны Евразии, Северной Африки. На Русь она накатывалась многократно. В некоторых городах и сельских районах население сократилось в несколько раз. В Глухове и Белозерске в живых не осталось ни одного человека. В Смоленске после третьего «нашествия чумы» уцелели пятеро счастливцев. Они вышли из родного города, закрыли ворота и побрели, куда глаза глядят. Губила черная смерть в основном молодых людей, будто хотелось ей извести весь род человеческий. Но сделать она это не смогла. Более того, многие хронисты второй половины XIV столетия пишут о том, что население европейских стран стало быстро увеличиваться сразу, как только моровая язва, насытившись людской кровью, покинула Землю.

В сложнейшей ситуации оказалась Русь, и особенно Московская земля, московские князья, уже одержавшие ряд важных побед в деле единения страны. Симеон Гордый, продолжая политику отца, Ивана Калиты, достиг значительных успехов. Но в тридцатишестилетнем возрасте он заболел чумой. Понимая, что его брат, тихий, кроткий, слабый красавчик Иван II Иванович, может уничтожить труд Даниила, Ивана Калиты и самого Симеона Гордого, он в своем завещании, обращаясь к братьям, Андрею (он вскоре умрет) и Ивану написал: «…слушайтесь добрых, старых бояр и нашего владыку Алексия, дабы не пристала память родителей наших и наша, и свеча бы не погасла». На Алексия умирающий князь возлагал большие надежды. В тот тяжкий момент Московскому княжеству нужен был сильный во всех отношениях государственник. Иван II Иванович таковым не являлся. Без мудрого советника он бы со своими задачами не справился.

Симеон Гордый умер, и в начале 1354 года Алексий отправился в Константинополь, как первый в истории Руси выдвиженец Москвы на чин митрополита. В столице Византийской империи встретили коренного москвича настороженно, долго приглядывались к нему. Ждал он решения не один месяц. Лишь 30 июня 1354 года патриарх Православной церкви рукоположил Алексия в чин митрополита всея Руси и выдал ему грамоту.

Вернувшись на родину, новый глава русской церкви стал при мягкотелом великом князе Иване Ивановиче и первым советником, и наставником, и руководителем во всех важных делах. Впрочем, как ни старался Алексий удержать на достойной высоте авторитет великокняжеского престола, правление Ивана II было неспокойным для Москвы. К тому же в конце пятидесятых годов Константинопольский патриарх Филофей рукоположил в митрополиты всея Руси еще одного человека, некоего Романа, по-видимому, грека. Это во всех отношениях странное решение внесло неразбериху в жизнь русского духовенства. Митрополит Алексий вынужден был вновь поехать в Царьград. Патриарх Филофей внимательно выслушал рассказ о беспорядках, причиною которых явилось двоевластие в русской церкви, и принял еще одно, совсем не соломоново решение: он объявил Алексия митрополитом киевским и владимирским, а Романа – литовским и волынским.

Роман на радостях прибыл… в Тверь, заслужил там благосклонное к себе отношение князя Василия Михайловича, но так и не поладил с епископом Тверским Феодором.

Некоторое время спустя после возвращения из Константинополя великий князь получил письмо от хана Джанибека (Чанибека). В нем грозный повелитель Орды, в частности, писал: «Мы слышали, что Небо ни в чем не отказывает в молитве митрополита Алексия: пусть он вылечит с помощью молитвы мою супругу!».

И вновь нужно было собираться в дорогу. Опасную и очень рискованную. Алексий обладал счастливым даром исцелителя и не раз помогал людям, излечивал самые разные болезни, но, человек опытный, он знал, что возможности его не безграничны, что Бог по самым разным причинам, о которых и знать-то не положено простому смертному, может не услышать его молитвы, отказать в просьбе. А уж как отреагирует на неудачное лечение всесильная Тайдула и ее муж, представить себе нетрудно.

От успеха этой «лечебной» поездки Алексия в Орду зависело очень многое. Уже в те годы митрополит всея Руси (вероятно, первым на Руси) понял, что одной из главных причин распри является устаревшая, отжившая свой век система передачи власти старшему в роде Рюриковичей. Около пятисот лет действовал этот обычай. В чем-то – демократичный, в чем-то – справедливый, он давал принципиальную возможность любому Рюриковичу, оказавшемуся на какой-то момент времени старшим в роде, стать великим князем. Но этот обычай по прошествии нескольких веков, когда дерево рода Рюриковичей буйно разрослось, стал мешать все активнее и самим же Рюриковичам, и их согражданам жить спокойно.

Нашествие ордынцев убедительно доказало всем, что времена разрозненных мелких княжеств прошли, что пришла пора создавать на территории Восточной Европы централизованную державу. Первый шаг на пути к этой цели московские князья уже сделали. Нужно было сделать второй шаг: изменить обычай передачи власти, который бы закрепил власть не за родом Рюриковичей, а за одной веткой этого рода.

Ханы Орды могли не разрешить менять древний, отживший обычай, потому что Русь сильная, единодержавная наверняка справилась бы с любым врагом, в том числе и с Ордой – зачем же подрубать сук, на котором сидишь?

Митрополит Алексий приехал в Орду и излечил Тайдулу, страдавшую от глазной болезни. Благодарная ханша щедро наградила митрополита Алексия. Он получил от нее конюшенный двор в Кремле, до этого принадлежавший баскакам, драгоценный перстень Тайдулы с изображением дракона и грамоту, освобождающую русское духовенство от податей. Жена Джанибека также «прекратила зло», которое чинил на Руси посол Кошак, налагавший по личной прихоти обременительные налоги на князей.

О самом же главном деле в ту поездку митрополит Алексий, по всей вероятности, заговорить не успел. В Орде началась распря. Хана Джанибека, вернувшегося домой с богатой добычей из Персидского похода, убил сын, Бердибек. Митрополит с дарами Тайдулы поспешил в Москву.

Вслед за ним в столицу княжества прибыл посол Бердибека, Иткар, с грозным посланием хана. Русские князья не на шутку испугались. Человек, убивший своего отца, мог натворить на Руси, ослабленной гибельным «нашествием чумы», много бед. Митрополит Алексий вновь отправился в Орду. С помощью Тайдулы ему удалось «укротить сего тигра».

Через год после этой поездки в Москве умер Иван II Иванович, а в Орде Бердибека убил Кульпа. Он правил Ордой недолго, всего пять месяцев – его убил потомок Чингисхана Наврус. Распря – эпидемия человеческого духа – поразила Орду. Новый хан дал ярлык на великое княжение Дмитрию Суздальскому, который 22 июня 1360 года прибыл во Владимир, надеясь вернуть городу былое величие и славу. Митрополит Алексий, проявив дипломатический такт, благословил Дмитрия Суздальского на великое княжение, но уехал в Москву.

Дальнейшая судьба митрополита всея Руси Алексия тесно связана с судьбой великого князя Дмитрия Ивановича (Донского), организатора победы русского воинства на поле Куликовом. Но перед тем, как перейти к рассказу о Дмитрии Донском, следует поведать о деяниях Алексия в Москве.

В 1365 году на месте конюшенного двора ордынских баскаков, полученного Алексием от Тайдулы, митрополит всея Руси заложил монастырь во имя чуда Архангела Михаила, который обычно называли Чудовым монастырем. Владыка русской Православной церкви оснастил этот особый митрополичий монастырь богатой церковной утварью, книгами, многие из которых сохранились до сих пор. На смертном одре Алексий написал завещание, согласно которому Чудову монастырю передавалось много сел.

Чуть раньше Алексий основал Андронников монастырь, заложил на его территории церковь Нерукотворного Спаса.

Этот монастырь был построен митрополитом всея Руси по обету, который он дал во время жестокой бури в Черном море, возвращаясь из Константинополя. Местность, выбранная им на берегу Яузы, называлась Болванской. По ней проходил путь ордынских послов, приезжавших в Москву с ханскими болванками или басмой.

Перед тем как основать монастырь, Алексий ходил к преподобному Сергию. Тот одобрил идею строительства монастыря и дал митрополиту своего ученика Андроника, руководившего работами. Преподобный Сергий и митрополит Алексий благословили место закладки, и в 1361 году каменный храм был построен. Здесь под руководством преподобного Андроника воспитались великие русские иконописцы Андрей Рублев и Даниил.

Согласно мнению некоторых специалистов, Алексий основал на Остоженке по просьбе своих сестер Евпраксии и Юлии еще один монастырь, Алексеевский, на том месте, где в настоящее время находится Зачатьевский монастырь. Позже, при правлении Василия III, Алексеевский монастырь перенесли на Чертолье (это слово произошло от Черторыя – ручья, роющего овраги). В XIX веке на месте Алексеевского монастыря поставили Храм Христа Спасителя, а монастырь, основанный митрополитом всея Руси в честь ангела Алексея, перенесли за Красный пруд.

«Москва в этом монастыре хранит до сего времени драгоценнейший манускрипт этого великого первосвятителя: переведенный им с греческого языка и переписанный собственной рукой Новый Завет. Кроме того, от святителя дошло до нас его духовное завещание»[54].

После знаменитого Всесвятского пожара 1365 года по совету и благословлению митрополита всея Руси великий князь Дмитрий Иванович и его двоюродный брат Владимир Андреевич (Серпуховской) в короткие сроки возвели вокруг Москвы город каменный.

Митрополит Алексий умер 12 февраля 1378 года. Мощи его почивают в Чудовом монастыре, в Москве.

Константинопольский патриарх после смерти митрополита Алексия написал грамоту: «Спустя немного времени скончался великий князь Московский и всея Руси, который перед своей смертью не только оставил на попечение тому митрополиту своего сына, нынешнего великого князя – Дмитрия, но и поручил управление и охрану всего княжества, не доверяя никому другому ввиду множества врагов внешних, готовых к нападению со всех сторон, и внутренних, которые завидовали его власти и искали удобного времени захватить ее»[55].

Дмитрий Донской (1350 – 1389)

Проверка битвой

12 октября 1350 года у великого князя Ивана Ивановича Красного (или Кроткого) родился сын Дмитрий. К этому времени «град Москов» был известен, согласно дате первого упоминания в летописи, 203 года. А если вспомнить, что активно осваивать Заокскую землю люди начали во второй половине XI века, то можно с некоторыми вполне допустимыми в данном случае оговорками сказать, что возраст поселений, из которых с течением времени развился город Москва, составлял ко дню рождения будущего победителя в куликовской битве около 270 лет. Младенческий возраст для великого града. Практически все эти без малого три века Москва жила тихой, напряженной жизнью труженика, очень скромного и трудолюбивого, гостеприимного и щедрого. Она принимала всех, кто разными путями-дорогами своих судеб забредал сюда, оставался здесь «на постоянное место жительства». Она реже любого другого крупного города воевала, бунтовала, восставала против князей, тысяцких, бояр. Город в окрестностях Боровицкого холма вплоть до правления Ивана Калиты развивался в себе, копил силушку, будто былинный русский богатырь Илья Муромец. Накопил, однако.

Иван Калита резко возвысил значение города и Московского княжества, его экономическую мощь и политический авторитет.

Русские летописи пишут, что во время его правления сорок лет был на Руси мир. Здесь сокрыта не фальшь, но маленькая недомолвка. Мир в Московской земле действительно продолжался сорок лет: с 1328 по 1368 годы, когда на Москву ходил походом Ольгерд, король Литовский.

И возможен был этот мир лишь благодаря мудрой политике Ивана Калиты. Он не просто собирал русские земли вокруг Московского княжества и достиг в этом деле прекрасных результатов, но еще и внушил (не словами, но делами!) своим сыновьям, что только по-калитовски надо править Московской землей: не воюя на ее территории, давая ей возможность развиваться и крепнуть. Семен Иванович, каким бы он гордым ни был, проводил именно такую политику. Иван Иванович, хоть и отдал лопасню Олегу Рязанскому, в Московскую землю врагов не допускал. И вот теперь пришел черед править русской землей Дмитрию Ивановичу, внуку Калиты.

Время ему досталось суровое. «Княжение Дмитрия Донского принадлежит к самым несчастным и печальным эпохам многострадального русского народа», – писал, будто в отчаянии, историк Н. И. Костомаров[56]. Да, действительно, самых разных бед Русь и особенно Московское княжество претерпели во второй половне XIV века немало. И все-таки не беды характеризуют то время, и даже не великая победа русского воинства на поле Куликовом, и не месть Тохтамыша, и последующие разорительные походы ордынцев на русскую землю, а то, что тот фундамент нового русского государства, который не спеша, но основательно сооружался в течение трех веков, выстоял, прошел проверку войнами с Литвой и Тверью, с Мамаем, Тохтамышем и Тамерланом, борьбой с разбойным людом, одно время разгулявшемся на Волге, нашествиями чумы и пожарами. Москва и Московское княжество не только устояли, но и окрепли, надежно удерживая в руках эстафетную палочку истории.

Конечно же, в этом огромную роль сыграли Дмитрий Донской, митрополит всея Руси Алексий и московские бояре. Практически всегда в решении стратегически важных вопросов они проявляли завидное единодушие, о чем говорят летописцы и позднейшие историки.

Чтобы понять и по достоинству оценить главное дело великого князя Дмитрия Ивановича, необходимо представить себе хотя бы в общих чертах ситуацию, сложившуюся вокруг Русской земли, ситуацию, надо сказать, критическую.

На западных границах окрепли Великое княжество литовское и польское королевство. В 1340 году польский король Казимир присоединил к своему государству Галицию, уступив соседям – литовцам Брест, Холм, Луцк и Владимир Волынский. Совсем недавно сильное княжество, светские и духовные владыки которого мечтали на рубеже XIII–XIV веков об автономии, было по сути дела разорвано в клочья. Неспокойная ситуация сложилась и на северо-западных, северных границах Русской земли. В 1348 году шведский король Магнус осуществил поход к реке Неве, захватил город Орехов, насильно крестил по католическому обряду местных жителей. Новгородцы, боясь потерять выход к Балтийскому морю, быстро собрали войско и нанесли захватчикам тяжкое поражение, выбили их из Орехова, заключили со Швецией выгодный для себя мир. В 1351 году, когда Дмитрию, сыну Ивана Красного, исполнился всего год, шведский король с одобрения папы Римского провел большую организационную работу, подготовил войско к походу на Русь в нарушение мирного договора. Поход не состоялся – помешала вспыхнувшая в Швеции распря. Относительно спокойно было лишь на северо-восточных и восточных границах русской земли, хотя спокойствие это было зыбким. Нет-нет, да и воевали друг с другом Волжские болгары и русские. Кроме того во второй половине XIV века на Волге появились ушкуйники, вооруженные дружины, которые формировались новгородскими боярами для захвата чужих земель. Много земель они Новгороду не завоевали, в конце концов превратились в крупные шайки речных разбойников. Они рыскали на ушкуях, речных судах с веслами, по Волге, грабили города и селения, и великим князьм приходилось уделять немало сил и энергии в борьбе с эти злом. На юго-востоке и юге русской земли хозяйничали ордынцы. Дела в степи не всегда шли гладко. Орда стала распадаться, но была еще очень сильна. В любой момент она могла нанести по любому сопернику сокрушительный удар. В 1351 году, например, гонимые голодом степняки взяли «земли Врацловские». Через три года венгры совершили поход за Буг, пленили хана, но ордынцы продолжали удерживать за собой земли Приднестровья…

Русская земля была окружена сильными противниками. Московская земля до княжения Дмитрия Донского копила силы. Накопила? На этот вопрос люди разного склада отвечают по-разному. Одни, осуждая решительную и смелую политику Дмитрия Донского, считают его решение дать крупное сражение ордынцам преждевременным; другие говорят о том, что Дмитрий Донской сделал все исключительно верно и, главное, своевременно. Копить силу вечно нельзя, она может взорваться изнутри. Такое не раз бывало в истории человечества.

Впрочем, Дмитрий Донской, трехлетний мальчик, еще не мог думать о мировой политике, когда чума, обрушившаяся на Русь, погубила почти всю великокняжескую семью. Семен Гордый в своем завещании передал бразды правления русской землей митрополиту всея Руси Алексию, прекрасно понимая, к чему может привести страну слабовольный брат его Иван Кроткий. Митрополит всея Руси сделал многое для того, чтобы процесс усиления Москвы и Московского княжества не приостановился, но, как отмечалось выше, Иван II Иванович тоже внес свою лепту в создание Русского централизованного государства.

Москва и Московское пространство выдержали испытание правлением гордого и кроткого князей, испытание чумой и пожарами. Но судьба готовила городу еще одно испытание – испытание верой. Еще в 1329 году турецкий эмир Осман одержал первые победы над Византией, отвоевал у нее небольшую территорию в Малой Азии. Его сын провозгласил себя султаном, объявил город Брусси столицей турецкого государства. Оно быстро крепло и расширялось. В 1357 году, когда Дмитрию Ивановичу исполнилось семь лет, турки отвоевали у Византийской империи первый клочок земли на европейском континенте. В 1361 году османы (так еще называли турок) взяли Андрианополь, воспользовавшись тем, что три балканских государства (Византия, Болгария и Сербия) вели между собой утомительную борьбу, подтачивая силы православной веры в регионе. Эпидемия братоубийства поразила православных. Они шли друг на друга с оружием в руках, как на самых страшных врагов своих.

Та же самая беда приключилась и с Ордой. В 1357 году, как сказано выше, Джанибека убил сын Бердибек. Продолжая традиции отца, он казнил всех своих братьев. Бердибека убил Кульпа. С трудом ханам удалось справиться с заразой братоубийства. Орда распалась в 1372 году на семь владений… Так может быть, поэтому Дмитрий Иванович решил, а московские бояре, религиозные деятели поддержали решение дать крупное сражение Орде? Случай был очень хороший. Надо напомнть, что еще в 1367 году китайцы изгнали со своей территории ордынцев, и слух об этом важном для всей Евразии событии наверняка дошел до Европы. Потомки Чингисхана сдавали позицию за позицией, но оставались при этом еще очень сильны.

И все же не слабость ханов, не дробление Орды подвигли Дмитрия Ивановича и всех его единомышленников на великое дело, и даже не уверенность в успехе, не радостное ощущение силы, а фатальная необходимость дать решительное сражение самому грозному в тот век противнику! Эта мысль не покажется парадоксальной, если вспомнить, в каком огненном кольце оказалась Московская земля в начале второй половины XIV века, какие мощные соперники, в любую минуту готовые проглотить Московское княжество, окружали ее. Забегая вперед по дороге времени, можно вспомнить немаловажный факт из истории Восточной Европы: 14 августа 1385 года в замке Крево, расположенном на территории современной Белоруссии, была заключена так называемая Кревская Уния, соглашение о династическом союзе между Польшей и Великим княжеством Литовским. Великий князь литовский Ягайло взял в жены польскую королеву Ядвигу и был провозглашен королем единого польско-литовского государства, владения которого на востоке охватывали многочисленные русские земли, вплотную приближаясь к Тверскому и Рязанскому княжествам… Именно поэтому Куликовская битва была фатально необходима русскому народу. Разгромив войско темника Мамая, русские люди не только поверили в себя и верой этой окрепли духом, но и если не напугали, то насторожили всех, перечисленных выше врагов, в том числе и самого мощного из них (кроме Орды, естественно) – Литву.

Но до великой битвы было еще далеко.

После смерти великого князя Ивана II Ивановича русские князья явились к новому хану Орды Наврусу, который убил Кульпу, властвовавшего всего пять месяцев. Новый хан выдал ярлык на великое княжение Дмитрию Константиновичу Суздальскому, правнуку Андрея Ярославича, брату Александра Невского, и теперь Москве предстояло выдержать испытание безвластием.

Дмитрий Суздальский приехал во Владимир и, радуя местных жителей, обещал возвысить значение и вернуть былую славу и величие этого города. Митрополит Алексий спорить с ним не стал, вероятно, догадываясь, что времена скоро переменятся. Он благословил Дмитрия Константиновича и отправился в Москву.

Наврус правил недолго. Его убил Хидырь. Он же погубил Тайдулу, относившуюся с почтением и уважением к митрополиту всея Руси Алексию. Казалось, шансы на великое княжение у Московских князей резко снизились. Русские князья отправились на суд к новому хану. Тот выдал им грамоты на наследственные уделы. Не успели они разъехаться по своим отчинам, как Хидырь был убит сыном Темирхожею. Он правил всего шесть дней, его убил Мамай, объявив ханом «какого-то Авдула». В Орду съехались потомки Чингисхана, между ними началась страшная резня.

Дмитрий Иванович Московский выскользнул из ада, прибыл в Москву. Митрополит Алексий и бояре внушили ему мысль о том, что он должен объявить себя соперником Дмитрия Константиновича, и одиннадцатилетний отрок отправился вместе с Алексием в Орду, и тот убедил хана выдать москвичу ярлык на великое княжение.

Москва выдержала испытание безвластием.

Вернувшись на родину, Дмитрий Иванович первым делом вынужден был воевать, так как Дмитрий Суздальский без боя не пожелал уступить великокняжеский престол. В этой кратковременной войне своего князя единодушно поддержали московские бояре. Они, вооружившись, смело выступили в поход. Возглавляли его два сына Ивана Кроткого и их двоюродный брат Владимир Андреевич. Самому старшему из них, великому князю, было двенадцать лет.

Москвичи одержали над Дмитрием Константиновичем победу в битве за Переяславль-Залесский, новый великий князь воссел во Владимире на престол и вскоре отбыл в Москву.

Клятва

Алексий прекрасно понимал, что для создания централизованного государства необходимо было изменить порядок престолонаследования на Руси. Используя свой громадный авторитет в Орде, он добился этого. Хан признал предложенный митрополитом Алексием новый порядок, согласно которому власть должна переходить не к старейшему в роде Рюриковичей, но к старейшему в роде московских князей, что давало возможность сконцентрировать в одной семье, в одном городе всю полноту власти.

В этом важнейшем для судьбы Руси и Москвы вопросе ордынские ханы, ослабленные распрей, решали далеко не все. Как отнесутся к новому порядку князья Твери, Рязани, Нижнего Новгорода, вече Новгорода, Пскова? Смирится ли с этим приговором судьбы Владимир Андреевич, который с юных лет обратил на себя внимание тех, кому дорога была судьба Родины?

До окончательного решения этой важнейшей проблемы было еще далеко.

Не все русские князья признали над собой власть Москвы. С 1362 по 1364 годы Дмитрий Иванович три раза ходил в походы на нижегородско-суздальских князей. Больших сражений, крупных воинских подвигов в них не было. Москва продемонстрировала мощь своего войска, а митрополит всея Руси сумел погасить мудрым словом распрю между Дмитрием Суздальским и Борисом Городецким. Мудрым словом он сделал больше, чем юные полководцы – мечами и копьями: Дмитрий Константинович признал над собой главенство Москвы, отдал в жены великому князю свою дочь Евдокию.

Но Алексий постоянно думал о проблеме наследования власти на Руси и о князе Владимире Андреевиче, от поведения которого во многом зависел успех задуманного им дела. Владимир Андреевич родился три года спустя после Дмитрия Ивановича, был умен и силен не по годам. Согласно завещанию Ивана Кроткого он получил одну треть доходов с города Москвы – богатое экономическое и политическое наследство. Смышленый и крепкий двоюродный брат Дмитрия Ивановича представлял собой серьезную опасность для стабильности в Московской (а значит, и в русской) земле.

С детских лет двух этих людей, двух князей, тянуло друг к другу. Именно дружбу – большую мужскую дружбу – решил использовать для великого дела Алексий.

Князья Рюриковичи за пять прошедших веков давали друг другу множество клятв, большинство из них нарушалось самым постыдным образом. Уверенности в том, что злые люди не рассорят юных князей, у митрополита не было в тот день 1364 года, когда к нему подошли четырнадцатилетний Дмитрий Иванович и одиннадцатилетний Владимир Андреевич.

Присутствующие бояре, седовласые мужи, затихли. Алексий держал в руках святой крест. В полной тишине люди услышали торжественные слова клятвы: «Мы клянемся жить подобно нашим родителям: мне, князю Владимиру, уважать тебя, великого князя, как отца, и повиноваться твоей верховной власти; а мне, Дмитрию, не обижать тебя и любить, как меньшого брата. Каждый из нас да владеет своею вотчиною бесспорно: я, Дмитрий, частию моего родителя и Симеоновою; ты уделом своего отца. Приятели и враги да будут у нас общие. Узнаем ли какое злоумышление, объявим его немедленно друг другу. Бояре наши могут свободно переходить, мои к тебе, твои ко мне, возвратив жалованье, им данное. Ни мне в твоем, ни тебе в моих уделах не покупать сел, не брать людей в кабалу, не судить и не требовать дани. Но я, Владимир, обязан доставлять тебе, великому князю, с удела моего известную дань ханскую. Сборы в волостях княгини Иулиании принадлежат нам обоим. Людей черных, записанных в сотни, мы не должны принимать к себе в службу, ни свободных земледельцев, мне и тебе вообще подведомых. Выходцам ординским отправлять свою службу, как в старину бывало (сим именем означались татары, коим наши князья дозволяли селиться в российских городах). …Если буду чего искать на твоем боярине или ты на моем, то судить его моему и твоему чиновнику вместе; а в случае несогласия между ими решить тяжбу судом третейским. Ты, меньший брат, участвуй в моих походах воинских, имея под княжескими знаменами всех бояр и слуг своих: за что во время службы твоей будешь получать от меня жалованье»[57].

Этот уважительный договор двоюродные братья не нарушили, хотя после смерти Дмитрия Ивановича авторитет Владимира Андреевича на Руси и в Орде был чрезвычайно высок. Трудно было в тот момент найти для Руси лучшего князя, к тому же старшего в роде Рюриковичей. И наверняка тридцатишестилетнему князю хотелось получить ярлык на великое княжение. Да и бояре, мечтавшие возвыситься при нем, пытались вбить клин между ними. В какой-то момент могло показаться, что им удалось сделать это. После смерти Дмитрия Донского наступило «размирье» между уже мертвым и еще живым братьями. Но Владимир Андреевич все же признал Василия, сына Дмитрия, великим князем, и отслужил ему верой и правдой до конца своей жизни – до 1410 года.

Каменный Кремль

Свадьбу Дмитрия Ивановича и Евдокии, дочери князя Дмитрия Константиновича, назначили праздновать в Коломне. Но незадолго до приятных торжеств на Москву налетел страшный пожар. Он зародился в церкви Всех Святых. Быстро набрав силу, огонь сорвался с обгоревшей колокольни на город. Люди, увидев мечущееся шумное пламя, бросились за баграми и ведрами, а на город кинулся ураганный ветер. Он хватал с огненных деревьев перезрелые снопы пламени, разносил их с грохотом и визгом по деревянным строениям, те вмиг возгорались, выбрасывая наверх все новые и новые снопы пламени. «Пожар Москвы в этот сухмень и зной великий сопровождался сильною бурей и вихрем, разносившим за 10 дворов головни и бревна с огнем, так что не было возможности гасить; в одном месте гасили, а в десяти загоралось, и никто не успевал спасать свое имение»[58].

Много бояр, купцов, не говоря уж о простых людях, не спасли своих теремов, домов.

Дмитрий Иванович, Владимир Андреевич и митрополит всея Руси Алексий созвали жителей города на общий совет. Что делать, как жить дальше? Что делать с Москвой? Сколько уж раз горел город, сколько бед принес людям огонь. Может быть, место неудачное выбрали отцы-основатели? Может быть, нужно перенести Москву в другое место? Бывало на Руси такое. Город Белоозеро, например, три раза переносили с места на место. Рязань после нашествия Батыя сменила свою «малую родину».

Нет, с Москвою такого не случится, решили на общем совете люди, а чтобы хоть как-то огородиться от огня, разбойника беспощадного, задумали они по предложению митрополита всея Руси строить каменный Кремль.

Частые пожары, конечно же, были не единственной, да и не главной причиной, побудившей москвичей возвести на Боровицком холме каменную крепость. В эти годы заметно активизировалось Тверское княжество, и борьба за глаенство на Русской земле между ним и Московским княжеством резко обострилась. Алексий будто бы предвидел события недалекого будущего, а Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич отнеслись к его предостережениям и советам с полным пониманием.

И москвичи (жители города и близлежащих сел), занимаясь обустройством собственной жизни (до зимы нужно было обеспечить себя теплым жильем!), ни на минуту не забывали о каменном Кремле, всю зиму заготавливали и возили из подмосковных каменоломен материал. Несмотря ни на что. Это были очень сильные люди. Их не остановила даже чума, вновь обрушившаяся на Русь, подобравшаяся к городу в самый неподходящий момент. Земля Московская, совсем недавно впитавшая в себя безвкусный пепел пожара, теперь глотала смрад чумы.

Испытание огнем выдержали жители Боровицкого и соседних с ним холмов. Испытание чумой они выдержали! Она губила людей по 20-40 человек в день в таких городах как Коломна и Переяславль-Залесский. В Москве она злость свою не растеряла. В общих могилах людей хоронили, хоронили, хоронили, но о заготовке камней для Кремля не забывали.

В 1366 году, когда чума, не сладив с упрямством москвичей, отступила, притихла где-то, невидимая и страшная, в Коломне сыграли-таки свадьбу Дмитрия Ивановича и Евдокии. Веселая и торжественная была свадьба, с пышными обрядами и чинными речами, с хороводами и играми. Хорошая пара – Дмитрий и Евдокия! – женилась в год Всесвятского пожара и «моровой язвы», женилась наперекор всему.

Весной 1367 года великий князь, его верный друг – двоюродный брат и митрополит всея Руси – заложили в Москве каменный Кремль. Работы по возведению стен велись неспешно, при этом площадь города была увеличена.

На следующий год Алексий совершил поступок, который недоброжелатели ставят в вину ему и Дмитрию Ивановичу. Но сложной и напряженной была обстановка, сложившаяся вокруг Московского княжества, время будто спрессовалось, заставив людей, особенно политиков, думать и действовать быстро, очень быстро.

До Алексия дошли верные слухи о том, что князь тверской Михаил Александрович, талантливый организатор, смелый воин и хороший полководец, стал наводить дипломатические мосты с сильнейшим и коварнейшим противником Москвы, Ольгердом Литовским. Этого сближения нельзя было допустить, особенно если учесть, что тверские князья всегда пользовались особым уважением в Орде!

В 1368 году митрополит Алексий вызвал Михаила Тверского на третейский суд в Москву, обещав ему абсолютную безопасность. Князь доверился духовному пастырю, явился в Москву, но здесь его заключили в темницу. Случай для Алексия неправдоподобный. Не такой он был человек, не мелкий, не слабый. Но, стоит повториться, пошел он на этот шаг от безысходности.

От большой беды Михаила Александровича спасли ордынские послы, по случаю очутившиеся в Москве. Они убедили Алексия и Дмитрия отпустить на волю узника, тот вернулся в Тверь и стал готовить войско в поход. Такую обиду он стерпеть не смог. Такой великолепный случай для похода на Москву упустить было бы непростительно.

Дмитрий Иванович узнал об этом и пошел на опережение противника. Он быстро собрал войско, вторгся в Тверское княжество. Михаил, не ожидая такой прыти от юного соперника, бежал в Литву под защиту Ольгерда. Довольный Дмитрий вернулся в Москву. Но Ольгерд не дал ему даже передохнуть от похода. С крупным войском князь литовский ворвался в Московскую землю. Ему навстречу была выслана из Москвы дружина, возглавляемая Д. Мининым и А. Шубой. Серьезного сопротивления оказать Ольгерду они не могли. 21 ноября 1368 года неподалеку от Тростенского озера литовское войско разгромило московскую рать и устремилось к Москве.

Здесь его ожидал сюрприз! Ольгерд увидел добротную каменную крепость, удивился, – как быстро люди Дмитрия возвели сложное сооружение! – понял, что Кремль ему не взять, и повелел своим воинам грабить окрестности. Князья Дмитрий и Владимир, митрополит Алексий, бояре и купцы, простой народ смотрели со стены на бесчинства врага, но дать бой литовцам, очень сильным в тот год, они не решились.

То было первое со времени правления Ивана Калиты нашествие чужеземцев на Московскую землю. Враг носился по окрестностям города (посады сожгли осажденные), грабил селения, врывался в церкви, монастыри. Литовцы брали пленных, предавая огню дома, храмы.

Три дня буйствовали они и их союзники. Жадность и злоба пришельцев не знали границ. Много добра они набили в свои сани. Но Ольгерд всегда тонко чувствовал меру. Через три дня он дал приказ отступить, и литовское войско с огромным обозом, со стадами и табунами, с пленниками потянулось на запад, подгоняемое морозами.

В этом грабительском походе принимали участие смоленские князья. Великий князь, отправив Владимира Андреевича с дружиной в псковскую землю, где осложнились отношения с немцами, а сам осуществил стремительный поход под Смоленск, разграбил окрестности города, затем пошел на Тверь, сжег там вотчину Михаила Александровича и дал своим воинам возможность пограбить вволю. Московское войско вернулось домой с богатой добычей, но почивать на лаврах было рано.

Михаил Александрович отправился в Орду к всесильному темнику Мамаю, выпросил у него ярлык на великое княжение владимирское. Михаил Александрович поспешил во Владимир, но Дмитрий Иванович, обремененный многочисленными делами, все движения своего главного противника отслеживал четко. Он перекрыл все дороги, ведущие из Орды на Русь, и новоявленный великий князь вынужден был уйти в Вильно, так и не допущенный со своим мамайским ярлыком во Владимир.

Старый Ольгерд, разгромив крестоносцев, вновь двинул большую рать в Московское княжество. Москву ожидала новая проверка – боем.

Поход 1370 года был продуман и организован до мелочей. Войско Ольгерда отправилось на восток с первыми морозами, схватившими реки, болота и озера. Впереди шли тысячи рабочих. Они рубили лес, прокладывали удобные прямые дороги, по ним днем и ночью продвигалась вперед рать Ольгерда. Король литовский запретил грабежи и насилие, ему нужна была только Москва, там все есть: и богатство, и пленники. В конце ноября войско Ольгерда вышло к Волоку Ламскому, в то время небольшой деревянной крепости. Три дня противник упрямо лез на стены, но князь Василий Иванович Березуйский со своими людьми отстояли Волок Ламский.

Ольгерд в гневе отошел от города – ему нужна была Москва. К ней он подошел 6 декабря. Восемь дней пытались литовцы взять город. Но Дмитрий Иванович прекрасно организовал оборону Москвы. Ольгерд, опытный полководец, узнал от своих разведчиков, что под Перемышлем князь Владимир Андреевич собрал крупное войско. Литовцы могли оказаться между молотом и наковальней. Ольгерд предложил Дмитрию заключить мир. Князь Московский согласился лишь на перемирие. В договоре ничего не было сказано о Твери.

Постоянное войско – двор

Михаил Александрович, лишенный этим договором поддержки Ольгерда, вновь явился в Орду, и вновь Мамай помог ему получить ярлык от хана, который так расщедрился, что предложил тверскому князю ордынское войско. Тот отказался, понимая, какой вред нанесет степная рать русской земле. Однако на родине его ожидало разочарование. Дмитрий Иванович провел огромную работу в русских городах, взял у бояр и простого народа клятву верности себе. Русские люди клятву сдержали. Михаил Александрович с ханским послом Сарыхожей явились во Владимир, но жители города наотрез отказались признавать нового князя, а Дмитрий, в свою очередь, не принял повеления явиться во Владимир. Подобного на Руси не было со времен нашествия Батыя. Дмитрий, молодой, упрямый, упорный, шел на риск. Народ это рискованное дело поддержал. А если народ единодушно поддерживает вождя даже в делах, не предвещающих явного успеха, то это говорит о величии вождя и о силе народа. Видимо, Сарыхожа понял это и с удовольствием принял предложение Дмитрия Ивановича приехать в Москву.

Здесь ханского посла, вручившего перед отъездом из Владимира ярлык на великое княжение Михаилу, встретили как долгожданного гостя. Он пировал с князьями и боярами, говорил, буквально осыпанный с ног до головы дарами, хорошие слова Дмитрию Ивановичу. Очень довольный остался этим визитом посол хана. На прощание он обещал оказать московскому князю полную поддержку в Орде. Да, в Орду Дмитрию Ивановичу ехать нужно было. Нестабильная ситуация в Восточной Европе могла в любую минуту измениться в худшую для Москвы сторону. Постоянно гневить ханов своим непослушанием было опасно: любой из соперников Москвы воспользовался бы этим.

Дмитрий собрался в путь. Митрополит всея Руси проводил его до Коломны. Здесь они расстались. Алексий поехал в Москву, Дмитрий – в Орду.

Опасения родных, близких и жителей Москвы оказались напрасны. Хан выдал ярлык на великое княжение Дмитрию Ивановичу, и тот вернулся на родину осенью 1371 года.

Митрополит и бояре все эти месяцы не сидели сложа руки. Они заключили мир с Литвой, скрепили его брачным союзом дочери Ольгерда, Елены, и князя Владимира Андреевича. И князь тверской попытался воспользоваться отлучкой Дмитрия, напал на Костромское княжество, захватил и ограбил несколько городов.

Борьба с Михаилом Александровичем продолжалась до 3 сентября 1375 года, когда князья пошли на мировую. Заключая договор, Дмитрий Иванович проявил щедрость и великодушие. Михаил Тверской остался доволен договором. Двадцатипятилетнему князю удалось к этому времени пусть и не победить окончательно, но успокоить всех своих врагов, – Литву, Тверь, Олега Рязанского, Орду, – не раздразнить их, показать им при этом свою силу.

В войнах, в дипломатических схватках, в хозяйственных делах Дмитрий Иванович продемонстрировал еще одно важное для крупного государственника качество: умение собирать вокруг себя талантливых в разных сферах деятельности людей. Они умели быстро и надежно строить и воевать, побеждать, они украшали монастыри и храмы иконами и фресками, открывали ремесленные мастерские, осваивали многие ремесла, умели руководить (каждый на своем участке) людьми. Москва во времена Дмитрия Ивановича не только увеличивалась, но и менялась изнутри, обретала новое качество города со сложнейшей для того века инфраструктурой.

Именно такие – талантливые, сильные и решительные – люди явились ядром, организующим стержнем могучего воинства, которое вышло на поле Куликово и продемонстрировало в знаменитой битве прекрасную выучку, оперативное и тактическое искусство и, главное, огромное желание победить непобедимого врага, который сто сорок лет не знал крупных поражений в Восточной Европе. Такое войско за несколько дней и даже месяцев не соберешь. Его готовить нужно годами.

Дмитрий Иванович, несмотря ни на какие беды, заботы, тревоги, занимался этой проблемой неустанно. Постоянное русское войско, «двор», он увеличил до 20 тысяч человек: огромная цифра для Москвы того времени.

Всех их нужно было одеть, вооружить, накормить, расселить в те периоды, когда войско находилось в Москве. Луки и стрелы, длинные загнутые сабли и копья, мечи, топоры, секиры, палицы, рогатины, шлемы – «шишаки» с металлическими «наушнями» и кольчужной сеткой – «бармицей», охранявшей шею от стрел и ударов сабель, комбинированная броня из кольчуги и металлических пластин, щиты разной формы – все это и многое другое нужно было иметь в достаточном количестве. Все это нужно было либо закупать, либо делать самим. Дмитрий Иванович следил за оснащением войска, за организацией работ по изготовлению оружия и воинского снаряжения, не надеясь на везение и «щучье веление».

Уже к 1375 году войско великого князя отличалось прекрасной организацией и жесткой дисциплиной. Хорошо была организована система оповещения, что в условиях русской природы и необъятных пространств имело огромное значение для поддержки боеготовности войска.

Дорога к полю Куликову

Она была сложной, дорога русского воинства к полю своей славы.

В 1376 году Тамерлан помог Тохтамышу стать кипчакским ханом. Тот сразу же заявил свои претензии на весь улус Джучиев, львиной долей которого повелевал (но не владел) темник Мамай. Некоторые ученые называют его всесильным. И не зря. Используя распрю в Сарае, Мамай действительно приобрел в Орде авторитет и силу. Он был крупным политиком, оказывал заметное влияние на расстановку сил в Орде. Но он не являлся потомком Чингисхана. Для них он был незаконнорожденным, чужаком. Узнав о стремлениях Тохтамыша, Мамай встревожился, стал искать союзников и средства для ведения крупной войны. Он собрал войско из осетин, черкесов, крымских караимов и в Крыму же завязал отношения с генуэзскими купцами. Обещав им оказать чисто организационную помощь в торговых делах, Мамай, по всей видимости, выудил у них деньги, а затем передал великому князю Дмитрию Ивановичу свое послание, в котором предлагал обмен чисто делового характера: я тебе ярлык на великое княжение, ты разрешаешь генуэзцам торговать в великом Устюге. Вроде бы равная торговля: великое на великое. Князь, в принципе, был не против, да и бояре поддержали его, надеясь вырвать из торговли выгоду и себе. Но, как сказано в летописях, митрополит всея Руси категорически отверг это предложение Мамая, не желая, чтобы православные торговали с католиками.

Безаппеляционное мнение Алексия победило на общем совете, хотя мотивация и причины столь резко негативного отношения духовного пастыря православных по отношению к латинянам-католикам, мягко говоря, не понятны. А то и абсурдны. Генуэзцы, чисто деловой народ, не собирались торговать в Великом Устюге индульгенциями и обольщать ими грешных православных. Так или иначе, Дмитрий отказал купцам.

Узнав об этом, Мамай взбесился, решил сурово покарать русских за ослушание и послал на Русь войско царевича Арапши (или Араб-шаха).

Дмитрий Суздальский оповестил великого князя о вторжении ханской рати, великий князь вышел навстречу противнику с крупным войском, но система оповещения вдруг дала сбой, а может быть, Арапша перехитрил Дмитрия. Князю сообщили, что поблизости врага нет. И Дмитрий уехал в Москву, оставив войско в боевой готовности у реки Пьяны. Русские воины расслабились на летней травке, разомлели, поверили еще одним разведчикам, что в ближайших окрестностях Ордой и не пахнет, сняли боевые доспехи и… многие из них погибли у реки Пьяны.

Обидная осечка не напугала Дмитрия, зато раззадорила князей Мордвы, которые помогали Арапше незаметно выйти к Пьяне. Теперь они решили сами заняться грабежом, надеясь, что русские не смогут дать им отпор. Крепко просчитались князья Мордвы. Князь Городецкий Борис Константинович налетел на врага, уже возвращавшегося домой с богатыми обозами и… поплыли трупы мордовских налетчиков по реке Пьяне, где «плавали еще трупы русских».

В следующем году войско, посланное Мамаем, ворвалось в Нижний Новгород, восставший из пепла. Не отреагировав на просьбу Дмитрия Константиновича «удовольствоваться выкупом», враг вновь разграбил и сжег город, окрестные села. Отомстив русским за Мордву, платившую дань Орде, грабители отошли в Рязанскую землю, влились на реке Воже в крупное войско мурзы Бегича, прекрасного полководца, которому Мамай приказал наказать Дмитрия Ивановича.

Осечка под Пьяной многому научила великого князя. Он внимательно следил за войском Бегича, быстро собрал рать и подошел к Воже неожиданно для врага очень быстро.

Ордынский полководец уже по одному виду русского войска понял, что бой будет серьезным, и не решился переправляться через реку. Дмитрий Иванович в ответ на несмелое поведение неприятеля приказал своим воеводам отвести русские полки подальше от берега. Он уже знал наверняка, на чьей стороне будет победа. Бояться ему было нечего. Мурза Бегич увидел маневр противника и с неохотой принял вызов Дмитрия. Иначе поступить он просто не мог. Его за трусость в Орде убили бы! Там трусов не любили со времен Анахарсиса и его брата, скифского вождя Кадуида.

Русские дождались, пока ордынцы форсируют реку, и нанесли им страшное поражение. То была первая серьезная битва созданного Дмитрием войска. То была проверка на прочность и людей, и воевод, и великого князя. Победители вернулись домой со славой. Все прекрасно понимали, что теперь главного сражения с темником Мамаем не избежать, что ждать великой битвы осталось совсем немного.

Великий князь, уделяя много сил и энергии подготовке к важной войне (Мамай тоже готовился к ней активно), продолжал заниматься другими государственными делами, в том числе и… военными. В 1379 году он отправил полки князей Владимира Андреевича, Волынского, Полоцкого и Андрея Ольгердовича на запад, они взяли города Стародуб и Трубчевск, где воинов Дмитрия приняли радушно. Брат Андрея, Дмитрий Ольгердович, вместе с женой и боярами вышел навстречу войску и сказал, что он готов служить московскому князю.

Поле Куликово

В конце июля 1380 года Дмитрию Ивановичу доложили о том, что Мамай двинул свою рать на север. На соединение с ним шел Ягайло. Олег Рязанский заметался: против кого биться? Понять его можно. Рязанская земля находилась на границе между Русью, Литвой и Восточно-Европейской степью и представляла собой своего рода проходной двор, по которому носились все, кому не лень было воевать. И все они грабили Рязанскую заемлю. Сложная задача стояла перед Олегом. Трудно ему было решиться встать на чью-либо сторону, и в этом обвинять его нельзя, как часто делают быстрые на слово люди. Он о своей малой Родине пекся, о Рязани. Ему народ свой было жаль. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что некоторые ученые уверены в абсолютной непогрешимости этого князя, который не принимал участия в битве на Куликовом поле, потому что он якобы сдерживал движение на юг Ягайла.

О Куликовской битве хорошо известно любому русскому школьнику, поэтому нет необходимости «повторять урок» для закрепления материала. Войско Дмитрия Донского одержало прекрасную победу. Удар засадного полка Владимира Андреевича и князя Боброк-Волынского окончательно сломил волю ордынцев, и они с криком: «Русы оживают!» побежали, проиграли сражение.

В этом диком, страшном крике воинов Мамая была некая фальшь (кроме животного страха – страха смерти). Русские не умирали, чтобы им оживать. После нашествия Батыя они, следует повториться, около пятидесяти лет находились в этаком душевном шоке. Но уже в 1292 году шок прошел. Именно в 1292 году, когда в Новгороде на реке Липне жители возвели каменную церковь – первую каменную церковь после полувекового перерыва. Тогда же и началось упрямое, упорное движение русской души к освобождению от ордынских оков. Началось возрождение русского народа – Русское Возрождение, слабо исследованное специалистами именно с точки зрения «возрожденческих» аспектов подобного рода явлений в мировой истории.

Сложна и множественна по своим причинно-следственным составляющим сплетенная из сотен нитей линия Русского Возрождения. Однако уже с Ивана Калиты оно немыслимо без Москвы, тогда еще совсем небольшого городка. С каждым десятилетием роль этого города, еще не русской столицы, возрастала. И сам факт, что именно в Москве родилось упрямое желание дать решающее сражение ордынцам, говорит о многом. Говоря о Русском Возрождении, нельзя забывать и тот факт, что сюда манило, по божественной, видимо, прихоти, митрополитов, а также таких деятелей православия, как преподобный Сергий. Сюда же, в Москву, тянулись и художники, мастера различных ремесел… Рублевская Троица – это не просто мировой шедевр иконописи. Это – символ возрожденного, непокоренного духа, символ неокованной души. Андрей Рублев родился в 1360–1370 годах. Либо десятилетним мальчиком, либо двадцатилетним молодым человеком провожал он русское воинство на Дон и встречал поредевшую рать победителей. Здесь, в Москве, встречал. Здесь же он работал, творил шедевры, которые несут в глубине своей великую тайну Русского Возрождения.

…Победоносное войско Дмитрия Ивановича, получившего после битвы имя Донской, вернулось в Москву, но не успели русские люди по достоинству оценить итоги Куликовской битвы, как из степи стали поступать в Заокскую землю тревожные слухи.

Хан Заяицкой Орды, Тохтамыш, потомок Батыя, быстро окрепнул, опираясь на помощь Тамерлана, потомка Чингисхана, и пошел в 1381 году на Мамая. У реки Калка темник проиграл битву, преданный своими людьми, бежал в Крым, но там его убили генуэзские купцы, не получившие от него обещанных льгот на торговлю в Великом Устюге, в других городах Руси.

Тохтамыш, пытаясь восстановить былую мощь улуса Джучиева, отправил в Москву послов. Дмитрий Иванович встретил их вежливо. Они поведали ему о битве при Калке, затем напомнили о главном – о дани. Великий князь внимательно их выслушал и дал понять, что времена данной зависимости Руси от Орды прошли. Прощаясь с послами, он не пожалел для них подарков, и они покинули Москву довольные.

Не доволен был хан Тохтамыш. На следующий год из Орды пришел царевич Акхаз с огромной свитой и с отрядом телохранителей. Он увидел в Москве гордые, невозмутимые лица и понял, что лучше не дразнить зверя, не требовать от русских дани. Те же самые лица видел Акхаз в Нижнем Новгороде, в других городах и селениях Руси. Гордость победителей! Ее ни за какие деньги не купишь. Она дается только победителям – как главная награда за ратный труд, за кровь погибших сограждан.

Эта гордость возрождающего народа напугала царевича Акхаза, но хан Тохтамыш знал, что нужно делать в подобных случаях: бить, бить провинившегося данника, как били кнутами потомков своих рабов вернувшиеся в Крым после восьмидесятилетнего похода в Малую Азию воины-скифы. Бить долго, до тех пор, пока раб (или данник) не вспомнит, кто он, и не изогнется в покорной стойке. Бить надо провинившегося!

Хан Тохтамыш решил напомнить данникам, кто они такие, и в 1382 году пошел с сильным войском на Русь. На Средней Волге он задержался. Его тумэны ворвались в Волжскую Болгарию, ограбили там русских купцов, отняли у них много кораблей для переправы через Волгу.

Русские оказались не готовыми к новой войне. Но обвинять в этом Дмитрия Донского нельзя. Он свое дело сделал. Он развеял страх, гнетущим облаком висевший над каждым русским воином. Он сделал очень важный шаг на пути к свободе. Возможности любого народа ограничены во времени и пространстве. Русь в XIV веке не могла одолеть Орду. Но это не значит, что она не справилась бы со степняками никогда. Битва на поле Куликовом доказала это.

По некоторым данным у Тохтамыша, форсировавшего Волгу и вышедшего к Рязани было 200 тысяч воинов. Очень большая армия.

Дмитрий Суздальский послал к Тохтамышу своих сыновей в знак смирения. Они скакали быстро, но с трудом догнали ордынцев: те быстро шли к Рязани. Хан дал жесткий приказ грабежом не заниматься, ошеломить русских внезапным ударом. Олег Рязанский сдался, бил челом Тохтамышу, обещал провести его через броды и переправы и повел огромное войско каким-то странным путем, сначала на Серпухов. Ордынцы взяли город, разграбили, двинулись на Москву. Почему же хан не пошел в столицу от Коломны по Москве-реке? Почему, до этого подгоняя своих воинов и не разрешая им даже грабить, теперь, когда нужно было стремительным броском выйти к Москве, он вдруг согласился сделать крюк, не очень большой, но наверняка задержавший его дней на пять, а то и на семь-десять?

Этот вопрос остался малоисследованным и военными стратегами, и политиками, и москвоведами. Отвечая на него, можно сделать интересные выводы! Конечно же, разведка у Тохтамыша работала исправно, и за сто сорок лет после нашествия Батыя ордынцы наверняка знали географию Заокской земли великолепно. Им не нужен был Олег Рязанский в качестве проводника еще и потому, что они могли найти его из местных жителей. Дело здесь в другом, в дорогах! Торопливые люди утверждают, будто Москва еще в XI веке, а уж в XII, XIII, XIV веках и подавно, представляла собой бойкий узел торговых и военных дорог. Но поход Тохтамыша говорит о том, что военных-то дорог на территории современной Московской области даже в конце XIV века было маловато!

Поход на Серпухов можно объяснить и другой причиной. Тохтамыш знал о Владимире Храбром, герое Куликовской битвы, и вполне естественным могло быть его желание нанести удар по вотчине двоюродного брата Дмитрия Донского. Кроме того, хан мог надеяться и на то, что этот князь по примеру Дмитрия Суздальского и Олега Рязанского сдастся ему, потомку самого Батыя. И все-таки маршрут похода на Москву из Рязани через Серпухов выглядит довольно-таки странно.

Владимир Андреевич не испугался Тохтамыша. В тот трудный для Руси час он – единственный из всех князей, воевод и бояр! – требовал, просил, предлагал собрать войско и выступить навстречу ордынцам. Он готов был драться. Но советники Дмитрия Донского, московские бояре, «только спорили о лучших мерах для спасения отечества, и великий князь, потеряв бодрость духа, вздумал, что лучше обороняться, нежели искать гибели в поле»[59].

Великий князь решил не рисковать, уехал с семьей в Кострому, где он надеялся собрать войско для борьбы с Тохтамышем. Народ, узнав об этом, взволновался. Митрополит всея Руси Киприан и бояре пытались угомонить толпу, но не смогли, «и бысть мятеж велик в граде Москве». Ремесленники и купцы взяли власть в городе, их возглавил литовский князь Остей. Ордынское войско быстро приближалось к городу. Зарождалась паника. Народ услышал звон колоколов и собрался на вече. Люди требовали закрыть все ворота и никого не выпускать из города, организовать достойный отпор врагу. В этот момент митрополит всея Руси Киприан (родом из греков, чужеземец) с боярами кинулись из города. Им удалось убежать. За ними в отчаянной попытке спастись последовали слабые духом. Очень хотевшие жить сограждане. Но ворота были закрыты, а перед ними стояли крепкие люди с рогатинами и саблями в руках. Кто-то бросал в беглецов камни. Камни били больно, могли убить. Умирать от своих сограждан не хотелось. Но желающих вырваться из города не убавлялось.

И тогда мудрое решение принял литовский князь Остей. «Он убедил москвичей выпустить часть народа и затворился в Кремле с теми, кто решил остаться, бояре, купцы, суконники и сурожане сносили в Кремль свои товары; кроме москвичей в город набежал народ из окрестностей; все надеялись на крепость каменных стен и спешили в Кремль со своими пожитками…»[60]

«23 августа, в понедельник, подъехали передовые татарские конники к кремлевским стенам. Москвичи смотрели на них со стен. «Здесь ли великий князь Димитрий?» – спрашивали татары. Им отвечали: «Нет». Татары объехали вокруг Кремля, осматривали рвы, бойницы, заборолы, ворота. В городе благочестивые люди молились Богу, наложили на себя пост, каялись во грехах, причащались Св. Таин, а удалые молодцы вытаскивали из боярских погребов меды, доставали из боярских кладовых дорогие сосуды и напивались из них для бодрости. «Что нам татары, – говорили они в хмелю, – не боимся поганых; у нас город крепок, стены каменные, ворота железные. Недолго простоят под городом! Страх на них найдет с двух сторон: из города мы их будем бить, а сзади князья наши на них устремятся».

Пьяные влезали на стены, кричали на татар, ругали, плевали и всячески оскорбляли их и их царя; а раздраженные татары махали на них саблями, показывая вид, как будут рубить их. Москвичи расхрабрились так, думая, что татар всего столько и пришло, сколько они их видели под стенами. Но к вечеру появилась вся ордынская громада с их царем, и тут многие храбрецы пришли в ужас. Началась перестрелка; стрелы в изобилии летали с обеих сторон, словно дождь. Татарские стрелки были искуснее русских: наездники на своих легких конях скакали взад и вперед, то приближаясь к стенам, то удаляясь от них, на всем скаку пускали стрелы в стоявших на стенах москвичей и не делали промаха; много русских на заборолах падало от стрел татарских. Другие татары тащили лестницы, приставляли к стенам и лезли на стены; москвичи обдавали их кипятком, бросали на них каменья, бревна, поражали самострелами. Один москвич, суконник по имени Адам, заприметив татарина, знатного по виду, ударил его из самострела стрелой прямо в сердце. Этот татарин был сыном одного мурзы, любимец хана. Его смерть нанесла большую скорбь Тохтамышу. Три дня повторяли татары свои приступы; граждане упорно отбивали их. Наконец, Тохтамыш сообразил, что не взять ему Кремля силой; он решил взять его коварством. На четвертый день в полдень подъехали к стенам знатнейшие мурзы и просили слова. С ними стояли двое сыновей суздальского князя, шурины великого князя Мурзы сказали: «Царь наш пришел показнить своего холопа Димитрия, а он убежал; приказал вам царь сказать, что он не пришел разорять своего улуса, а хочет соблюсти его и ничего от вас не требует, – только выйдите к нему с честью и дарами. Отворите город; царь вас пожалует!». Суздальские князья говорили: «Нам поверьте: мы ваши христианские князья; мы ручаемся за то, что это правда» Москвичи положились на слово русских князей, отворили ворота и вышли мерным ходом; впереди князь Остей, за ним несли дары, потом шли духовные в облачении, с иконами и крестами, а за ними бояре и народ. Татары, дав москвичам выйти из ворот, бросились на них и начали рубить саблями без разбора. Прежде всех пал Остей. Духовные, умирая, выпускали из рук кресты и иконы: татары топтали их ногами. Истребляя кого попало направо и налево, ворвались они в середину Кремля: одни через ворота, другие по лестницам через стены. Несчастные москвичи, мужчины, женщины, дети метались в беспамятстве туда и сюда; напрасно думали они избавиться от смерти; множество их искало спасения в церквах, но татары разбивали церковные двери, врывались в храм и истребляли всех от мала до велика. По известию летописца, резня продолжалась до тех пор, пока у татар не утомились плечи, не иступились сабли. Все церковные сокровища, великокняжеская казна, боярское имущество, купеческие товары – все было ограблено. Тогда истреблено множество книг, снесенных со всего города в соборные церкви; вероятно, в это время погибло безвозвратно много памятников древней литературы, которые представили бы нам в гораздо более ясном свете нашу прошедшую духовную жизнь, если бы уцелели до нашего времени. Наконец, город был зажжен. Огонь истреблял тех немногих, которые успели избежать татарского меча. Так покаравши Москву, татары отступили от нее.

Страшное зрелище представляла теперь русская столица, недавно еще многолюдная и богатая. Не было в ней ни одной живой души; кучи трупов лежали повсюду на улицах среди обгорелых бревен пепла, и растворенные церкви были завалены телами убитых.

Некому было ни отпевать мертвых, ни оплакивать их, ни звонить по ним»[61].

Но этого врагу было мало. Отряды Тохтамыша разграбили и предали огню Владимир, Звенигород, Юрьев, другие города, подошли к Волоку Ламскому. Здесь их встретила дружина Владимира Храброго. Она нанесла ордынцам сокрушительное поражение. Жалкие остатки тумэнов потянулись к Москве, и оттуда Тохтамыш повел свое войско в родные степи.

Дмитрий Донской и Владимир Андреевич Храбрый вернулись в опустошенный город и занялись организацией похорон. По расчетам Н. М. Карамзина в братских могилах погребли в тот год около 24 тысяч человек. Много жителей города сгорело во время пожара, много людей утонуло. Дорого заплатили русские за победу на Куликовом поле, за отказ покориться потомку Батыя.

И все-таки Куликовская битва была необходима! Об этом говорит хотя бы тот факт, что даже разоренная Москва не потеряла свой авторитет и свое главенствующее положение в Русской земле.

Да и авторитет Дмитрия Донского не пошатнулся после того, как он отошел из Москвы в Кострому, хотя некоторые историки и обвиняют его в этом. Полную поддержку великому князю оказывал преподобный Сергий. В 1383 году он ездил в Рязань к Олегу, неожиданно напавшему на Коломну и разграбившему город, и своим мудрым словом добился больше, чем мог сделать в тот момент посланный на разорителя Коломны Владимир Андреевич Храбрый с дружиной. Олег Рязанский заключил с Дмитрием мир и союз и скрепил договор семейными узами: в 1384 году сын Олега, Федор, женился на дочери Дмитрия, Софии.

Через год Дмитрий Донской собрал войско из дружин 26 подвластных ему городов и повел рать на Новгород, где взбунтовался народ, прельщенный дарами князя Литовского Патрикия Наримантовича, остановился в тридцати верстах от реки Волхов. Новгородцев эта сила напугала. В стан Дмитрия явился новгородский архиепископ Алексий. Переговоры велись не один день. Новгородцы, не желавшие покоряться полностью и окончательно Москве и терять свои республиканские обычаи и законы, не хотели в то же время проливать кровь сограждан. Они готовились к боям под руководством Патрикия и посылали к Дмитрию послов от всего города и от каждого из пяти концов города. Наконец-то договорились! «Великий князь подписал мирную грамоту с условием, чтобы Новгород всегда повиновался ему как государю верховному, платил ежегодно так называемый черный бор… и внес в казну княжескую 8000 рублей за долговременные наглости своих разбойников»[62].

В 1386 году в Москву прибыл сын Дмитрия Донского, Василий. После нашествия Тохтамыша он был послан в Орду с тем, чтобы не дать возможность Михаилу Тверскому получить ярлык на великое княжение. Свою миссию совсем юный князь – ему было всего 12 лет – исполнил. Русские обязались платить дань, хан оставлял у себя на несколько лет сыновей московского, нижегородского и тверского князей, но Василий вскоре совершил отчаянный побег из Орды и окольными путями, через Литву, пробрался в Москву. Похвальный поступок! Но он знаменателен еще и тем, что грозный Тохтамыш никак не отреагировал на эту дерзость данника, не подумал даже о наказании провинившегося!

Все это говорит о силе Москвы и Дмитрия Донского.

В 1388 году, впрочем, ордынцы начали новый натиск на Русь, захватили Переяславль Рязанский, и в это время великий князь… арестовал бояр своего двоюродного брата Владимира Андреевича Храброго! «Размирье» между первыми людьми Русской земли было на руку всем ее противникам. Это прежде всего понимал Владимир Андреевич. Через месяц он согласился утвердить с братом новую грамоту. В ней Владимир Андреевич признавал Дмитрия отцом, а Василия Дмитриевича старшим братом.

«Сия грамота наиболее достопамятна тем, что она утверждает новый порядок наследства в великокняжеском достоинстве, отменяя древний, по коему племянники долженствовали уступать оное дяде»[63]. Эта грамота явилась своего рода памятником митрополиту всея Руси Алексию, который не дожил до нее ровно десять лет.

В день Благовещения Дмитрий Иванович обнял на виду у собравшегося люда Владимира Андреевича как друга. Народ ликовал.

Но Дмитрию Ивановичу жить оставалось недолго, хотя в тот славный день никто не смог бы предсказать его близкой кончины. «…Необыкновенная его взрачность, дородство, густые черные волосы и борода, глаза светлые, огненные, изображая внутреннюю крепость сложения, ручались за долголетие»[64].

Болезнь свалила Дмитрия Ивановича. Предчувствуя близкую смерть, он подозвал к себе бояр и сказал: «Вам, свидетелям моего рождения и младенчества, известна внутренность души моей. С вами я царствовал и побеждал врагов для счастия России; с вами веселился в благоденствии и скорбел в злополучиях; любил вас искренно и награждал по достоинству; не касался ни чести, ни собственности вашей, боясь досадить вам одним грубым словом; вы были не боярами, но князьями земли Русской. Теперь вспомните, что мне всегда говорили: умрем за тебя и детей твоих. Служите верно моей супруге и юным сыновьям: делите с ними радость и бедствия». Представив им семнадцатилетнего Василия Дмитриевича как будущего их государя, он благословил его; избрал ему девять советников из вельмож опытных; обнял Евдокию, каждого из сыновей и бояр; сказал: «Бог мира да будет с вами!». Сложил руки на груди и скончался[65].

«Увидевши супруга своего мертвым, на одре лежащем, великая княгиня начала плакать, ударяя руками в грудь свою; огненные слезы лились из очей… Зачем, – воскликнула она, – умер ты, дорогой мой, жизнь моя, зачем оставил меня одну вдовой?… Куда зашел свет очей моих? Куда скрылось сокровище жизни моей? Цвет мой прекрасный, зачем так рано увял ты? Что же не смотришь на меня, не отвечаешь мне? Рано заходишь, солнце мое, рано скрываешься, прекрасный месяц, рано идешь к западу, звезда моя восточная! Где честь твоя, где власть твоя и слава? Был государем всей Русской земли, а ныне мертв и ничего не имеешь в своем владении! Много примирил стран, много одержал побед, а ныне побежден смертью!.. Юность еще не оставила нас, еще старость не настигла нас!.. Зачем оставил меня и детей своих?… Крепко уснул царь мой… не могу разбудить тебя!..»[66]

Василий Дмитриевич (1371–1425)

Дмитрий Донской, умирая, благословил своего сына Василия великим княжением как «вотчиной», и 15 августа 1389 года во Владимире ханский посол Шахмат возвел нового князя на престол.

К этому времени в Восточной Европе наметилось равновесие трех могущественных сил.

1. Великое княжество Литовское резко усилили внуки Гедимина. 14 августа 1385 года в замке Крево, расположенном на территории современной Белоруссии, между Польшей и Великим княжеством Литовским было заключено соглашение о династическом союзе, так называемая Кревская уния. Великий князь литовский Ягайло вступил в брак с польской королевой Ядвигой (в 1383 году она была избрана польским «королем»), и стал королем теперь уже польско-литовского государства. Ольгерд (1345–1377) одержал в 1348 и 1370 годах прекрасные победы над Тевтонским Орденом, а в 1363 году разгромил войско Орды. В 1377 году Ольгерд умер, и престол занял Ягайло, крупнейший политический деятель рубежа XIV–XV веков. В 1392 году Великим князем литовским стал Витовт, тоже очень сильный государственник.

Литовские князья издавна стремились захватить русские земли. Борьба с ними продолжалась несколько веков. В конце XV столетия они так усилились, что Витовт подумывал о том, чтобы брать дань… с Орды.

2. Орда в 1372 году распалась на семь владений: царство темника Мамая, расположенное между Доном и Днепром; Новый Сарай, Волжская Болгария, Мордва, Астрахань, Сарайчик, Крым. Потомки Чингисхана и Батыя (такие как Тохтамыш) делали все возможное, чтобы восстановить былую мощь улуса Джучиева, но центробежные силы с упрямством зимнего степного ветра раздирали детище Батыя. И все-таки у ордынцев на рубеже XIV–XV веков сил еще было очень много, о чем говорят не только крупные военные мероприятия, как, например, походы Тохтамыша и Едигея, но и относительно небольшие по размаху налеты ордынских царевичей на русские княжества. Восточно-Европейская Степь в любой момент могла посадить на боевого коня огромное количество воинов.

3. Русская земля чисто внешне выглядела менее предпочтительно. Великие князья, обитавшие в Москве, контролировали огромные пространства современных Московской, Владимирской, Ярославской, Костромской и других областей. Кроме того, политику московских князей поддерживали новгородцы и псковичи, хотя частенько они с оружием в руках выказывали решительные протесты московским князьям, которые пытались лишить их либо некоторых богатых земель, либо свободы.

Экономически Москва была слабее Литвы и слабее Орды. Кроме того, многие удельные князья даже после того, как Владимир Андревич Храбрый в договоре 1388 года показал всем пример бескорыстия и государственного подхода к делу, мечтали о самостоятельном правлении в своих вотчинах, да и о великом княжении некоторые из них не забывали. Трудная борьба с Тверью продолжалась. Натиск Литвы не ослабевал. Орда канючила дань. Новгородцы иной раз шантажировали великих князей налаживанием контактов с немцами и литовцами.

Разве можно приравнивать Москву, Вильно и Сарай?!

Можно. Сильная орда была на излете, Литва приближалась к наивысшей точке, к расцвету своего могущества. А русская земля с центром на Боровицком холме только-только взлетела и стала быстро, упорно, упрямо набирать высоту и скорость лета. Да, бывало и такое в истории, когда государства гибли и на этой, самой напряженной, энергетически трудоемкой стадии своей истории. Подобное, например, случилось с царством тангутов Си Ся, образовавшемся в китайском Тибете в 982 году. Тангуты вели войны практически со всеми соседями, особенно упорной была борьба с Китаем. И вот, в тот самый момент, когда Си Ся стало одерживать стабильные, многообещающие победы, на тангутов в 1227 году навалились полчища Чингисхана.

На взлете погибло не только Си Ся. И Русское государство, которое стала собирать вокруг себя Москва, могло погибнуть… Но только не после победы на поле Куликовом.

Василий Дмитриевич вступил на великокняжеский престол в восемнадцатилетнем возрасте. Нельзя сказать, что был он слишком молод, особенно если учесть его поездку в Орду, бегство оттуда, долгий путь домой через Молдавию и Литву. За годы странствий он повидал немало, сошелся с Витовтом, обещал жениться на его дочери Софии и по приезду на родину выполнил обещание. Новичком на политическом небосклоне он не был, хотя большого опыта в государственных делах великий князь не имел.

Но в Москве к этому времени сложился дееспособный государственный аппарат – боярская дума, в которой было много сподвижников Дмитрия Донского. «Он заимствовал от них сию осторожность в делах государственных, которая ознаменовала его тридцатишестилетнее княжение, и которая бывает свойством аристократии, движимой более заботливыми предвидениями ума, нежели смелыми внушениями великодушия, равно удаленной от слабости и пылких страстей», – писал в «Истории государства Российского» Н. М. Карамзин. Не без доли укоризны он говорил о том, что «Дмитрий оставил Россию готовую снова противоборствовать насилию ханов; юный сын его, Василий, отложил до времени мысль о независимости»[67].

Эта небольшая путаница в сочинении великого историка и русского мыслителя, каким, несомненно, является Н. М. Карамзин, требует-таки некоторого разъяснения.

Боярская дума в Москве действительно представляла собой постоянно действующий орган управления Русским государством. Полномочия у бояр были очень большие, о чем говорит тот факт, что в отсутствии великого князя дума могла заключать мирные договоры с воюющими сторонами. Авторитет московской боярской думы был очень высоким, иначе ханы, как бы они ни ценили, например, митрополита Алексия, никогда бы не решились давать ярлык на великое княжение малолетним отрокам. Московская боярская дума была прежде всего надежной опорой государственной власти. Надежность – вот чего не хватало новгородскому вече, всегда готовому взорваться, устроить очередной бунт, сбросив очередного несчастного наместника со знаменитого моста. Надежности не хватало князьям Рязанским, мечущимся между тремя мощными силами: Литвой, Ордой и Москвой. Ненадежно была смонтирована власть в Твери… Московская боярская дума, конечно же, не являлась идеальной (таковой просто быть не может), но для возвышения Москвы над Русской землей она сыграла свою особую роль, используя положительные моменты коллективного да к тому же аристократического ума.

Что прежде всего нужно было московским боярам-аристократам? – мирное усиление Москвы. Мирное присоединение к Московским владениям русских областей и городов. Подобный, проверенный с времен Ивана Калиты, способ небыстр, может быть, чисто внешне даже вяловат, но для ситуации, которая сложилась к приходу Василия Дмитриевича к власти, он был единственно точен и стратегически оправдан.

Несправедливо обвинять в излишней осторожности ни Василия Дмитриевича, ни боярскую думу, заметно влиявшую на ходы и решения великого князя, когда любое неосторожное движение со стороны Москвы, любой неоправданный всплеск энергии мог вызвать ураганной силы реакцию в Литве и Орде, мог озлить Тверь, граничущую с Литвой, Рязань, южными окраинами упирающуюся в Орду, Псков, к которому тянулись немцы, да и литовцы тоже, Новгород с его вечно буйным вече, с его великой любовью к свободе и с такой же любовью к согражданам: находясь на северо-западных границах Руси, новгородцы, хотя и шантажировали великих князей связями с чужеземцами, но (как и псковичи, честь им и хвала) ни разу не приняли всерьез весьма выгодные предложения иностранцев.

Москва после Куликовской битвы несла над своими холмами этакую хрустальную вазу – приз за великую победу: великое доверие русских людей. Это доверие многого стоит. Заслужить его сложно. Сохранить куда сложнее. Цезарь пользовался чрезвычайным доверием сограждан. Многие здравомыслящие римляне в середине I века до н. э. понимали, что в империи должны функционировать имперские органы власти. Для всеобщей же пользы. Но великий Цезарь чуть-чуть поспешил, увлекся, слава (эта хрустальная ваза доверия!) увлекла его, поторопила. И завоеватель Галлии получил в грудь несколько мечей. В конце XIV века н. э. Многие здравомыслящие люди понимали, что пришла пора русским княжествам слиться в единое государство. Если бы Василий Дмитриевич, поторопился бы, поспешил бы, взяв на вооружение методы Чингисхана, то… не он бы получил в грудь несколько ударов кинжалами, а Москва. Большая разница.

Надо напомнить, что город, раскинувшийся в окрестностях Боровицкого холма, а также князья, митрополиты, бояре, великие князья еще до Куликовской битвы пользовались доверием среди сограждан, о чем говорит упоминавшийся уже эпизод из жизни Алексия и Дмитрия Ивановича, когда они заманили Михаила Тверского в Москву, якобы на переговоры, а затем бросили в темницу. Позор-то какой! Званого гостя в темницу сажать.

Князь тверской такое не простил обидчикам, но русские люди, хоть и не одобрившие этот поступок, Москве доверять не перестали. Прочный был запас доверия городу, князьям, боярам, митрополиту всея Руси. После Куликовской битвы этот запас резко увеличился: хрустальная ваза над московскими холмами стала куда больше и величественнее. Между тем разбиться она могла в любой момент, после любого неосторожного движения.

Осторожность, надо сказать, проявляли все крупные политики Восточной Европы рубежа XIV–XV веков, а если кто-либо из них забывал об этом качестве, то, как правило, судьба тут же наказывала его.

В 1392 году Василий Дмитриевич собрался в Орду. Настроение у него было неважное. Совсем недавно царевич Беткут ворвался в Русскую землю, разорил Вятку. Здесь жили выходцы из Новгорода. Они еще во второй половине XII века устроили крепость, создали небольшую республику, не зависимую ни от кого. Ордынцы напали внезапно, нанесли жителям огромный ущерб. Новгородцы и устюжане, узнав о наглом налете, нанесли ответный «визит» в Казань и другие волжские города, пограбили здесь, отомстили за нанесенную согражданам обиду и вернулись домой.

Василий Дмитриевич ехал в Орду по другому – важному – поводу, но этот эпизод мог омрачить его поездку.

В Орде встретили великого князя так хорошо, как встречают сыновей после долгого путешествия. Поили, кормили, разговоры вели ласковые, и когда князь объявил о том, что он хочет стать наследственным князем Нижнего Новгорода, где только что был утвержден на княжение Борис Городец, а также Городца, Мещеры, Торцу, Мурома, то Тохтамыш исполнил все желания доброго гостя.

Этот момент, эта щедрость Тохтамыша часто упускается из вида теми, кто считает ненужной и неоправданной затею с Куликовской битвой. Но хан Орды, тот самый, который разорил Москву в 1382 году, теперь, по прошествии десяти лет, исполнял любое желание Московского князя только потому, что там, у Боровицкого холма, он почувствовал силу и гордость сильных людей. Собираясь в поход на Тамерлана, Тохтамыш задабривал человека, который мог нанести по Орде «удар в спину». Василий Дмитриевич, считая выполненной свою задачу, уехал домой. Драться он не любил. Тем более бить в спину.

26 октября 1392 года великого князя встречала Москва.

Борис Городецкий свой город отдавать не захотел. Василию Дмитриевичу в этом деле помог боярин Румянец, предавший своего князя.

На следующий год великий князь проявил несвойственную ему решимость и жестокость, может быть, и не оправданную даже сверхидеей возвышения Москвы и создания централизованного русского государства. В тот год митрополит Киприан ездил в Новгород. Сначала все шло хорошо. Киприан читал проповеди, пировал у архиепископа. Тронутые заботой митрополита, новгородцы даже подарили ему несколько дворов. А он, как тот рыбак, запросил большего: хочу, мол, чтобы горожане обращались ко мне в делах судных. А вот этого новгородцам говорить не стоило! Они свободу ни за что не хотели отдавать.

Митрополит обиделся, уехал в Москву, пожаловался князю. Василий Дмитриевич пригрозил новгородцам, те приняли вызов. Началась война, в чем-то похожая на все войны Москвы с Новгородом, одним только отличалась: после того, как взбунтовался Торжок, жители которого убили поставленного Москвой наместника Максима, Василий Дмитриевич по совету бояр отдал приказ взять мятежный город, выловить зачинщиков бунта и доставить их в Москву на казнь.

Виновных в убийстве одного Максима оказалось семьдесят человек. Их привели на городскую площадь, где волнующе рокотал голос толпы. Любопытных собралось много. Палачи действовали неспеша. Они отрубили несчастным руки, потом ноги, а глашатаи кричали изумленной, застывшей в страхе толпе: «Так гибнут враги государя Московского!». То было первое подобное действо в Москве, но не первое и последнее – в мире. Волны необузданной злобы накатывались периодически на земной шар, подавляли в людях все человеческое, и они равняли детей врагов топорами и секирами по тележную ось, как то сделали однажды воины Чингисхана, они укладывали в пирамиды десятки тысяч человеческих черепов или возводили из этого же материала, полюбившегося Тамерлану, иные сооружения… Они были беспощадны в своих драках, как дети. И эта беспощадность, эта жажда крови часто помогала людям решать поставленные перед ними историей задачи.

Казнь в Москве подействовала на новгородцев. Они, не имея мощных союзников для борьбы с великим князем, признали свое поражение и «прислали знатнейших людей в Москву умилостливить государя смиренными извинениями и вручить Киприану судную грамоту»[68].

Хромец Железный

Тамерлан (его еще звали Аксак Темире, Хромец Железный), потомок Чингисхана, одержал в XIV и в начале XV века блистательные победы в Центральной Азии, Индии, на Кавказе, в Малой Азии, в Восточно-Европейской степи… Его походы, его подход к военному делу, к организации крупных мероприятий с привлечением громадного числа людей навсегда останутся в учебниках по военному искусству. То был крупнейший в Евразии политический деятель своего времени. Он поставил на ноги, помог окрепнуть Тохтамышу, тоже из потомков Чингисхана, но тот отплатил своему благодетелю черной неблагодарностью. В 1387-1388 годах повелитель Золотой Орды напал на Маверанахр, пытаясь привлечь в союзники Хорезм. Тамерлан разобрался с ним быстро, нанес Тохтамышу сокрушительное поражение. Тот откатился назад, но не прекратил борьбу. В 1391 году Хромец Железный разработал план и осуществил неподражаемый по красоте военный переход из Азии на Среднюю Волгу, нанес сокрушительное поражение войску Золотой Орды. Тохтамыш и на этот раз не угомонился.

В 1395 году уже на Северном Кавказе, в долине реки Терек, бил Хромец Железный Тохтамыша, который, проиграв сражение, сбежал на север. Но победоносное войско прошло к Волге, захватило столицу Золотой Орды Сарай Берке. Разозленный Тимур отдал город на разграбление, затем сжег столицу Тохтамыша, почти всех жителей взял в рабство. Та же самая участь постигла Хаджи-Тархан (Астрахань), Кафу, Азов, города Северного Кавказа. Этот опустошительный рейд нанес улусу Джучиеву огромный урон. Сила Золотой Орды резко пошла на убыль.

Этот факт позволяет некоторым людям утверждать, что русскому народу вполне можно было обойтись без Куликовской битвы. Они забывают в своих рассуждениях дальнейший маршрут того похода Тамерлана, ураганом пронесшегося по югу Восточной Европы.

Разорив Хаджи-Тархан и Сарай Берке, Хромец Железный двинулся на север, на русские города. Завоеватели взяли Елец.

«Весть о нашествии сего нового Батыя привела в ужас всю Россию. Ожидали такого же общего разрушения, какое за 160 лет перед этим было жребием государства нашего; рассказывали друг другу о чудесных завоеваниях, о свирепости и несметных полках Тамерлана; молились в церквах и готовились к христианской смерти, без надежды отразить силу силою»[69].

По слухам, Тамерлан вел на Русь четырехсоттысячное войско. Слухам верить нельзя. Но даже если у Хромца Железного было в боевом строю «всего» сто тысяч человек, то справиться с ними было бы очень трудно. В эти дни Василий Дмитриевич проявил завидную выдержку и хладнокровие. Он решил дать бой великому полководцу, повелел князьям срочно явиться в Москву со своими дружинами. Вскоре русские дороги оживились: в столицу шли со всех сторон дружины. Вели их молодые и старые князья и воеводы. Народ успокоился. Собрав рать, Василий Дмитриевич впервые надел на себя воинские доспехи и выступил во главе русского войска навстречу врагу, остановился за Коломной.

Волнение вновь охватило московский люд. Страшно. А вдруг сын Донского не справится с великим Тамерланом? Василий Дмитриевич повелел Киприану организовать перевоз из Владимира в Москву иконы девы Марии. Летописцы объясняют это решение тем, что великий князь-де хотел успокоить жителей Москвы. Объяснение, мягко говоря, туманное. Столице, конечно же, нужна была чудотворная икона, но… почему именно в столь опасный для государства момент великий князь решил перевести русскую святыню в Москву? Если отвлечься от общепринятых объяснений, то можно предположить, что сын Донского просто выбрал очень удобный момент для сего акта…

Захватив огромные богатства в Ельце, других русских городах, Тамерлан взял курс к верховьям Дона. Шел он, шел на север и вдруг остановился, разбил лагерь и целых две недели думал о чем-то очень важном. Две недели, четырнадцать дней.

Москвичи встретили икону Божьей Матери на Кучковом поле, где впоследствии был возведен Сретенский монастырь, поставили Чудотворную в Успенском Соборе.

В тот же день грозный Тимур повернул свое войско назад и отправился в Азию. Великая гроза миновала Русь.

Но почему же не пошел на север Тамерлан? Люди, глубоко верующие в чудеса, считают, что его остановила чудотворная икона Божьей Матери как раз в тот миг, когда русские люди, собравшиеся на Кучковом поле, увидав икону, пали ниц в слезах радости и умиления, в великой надежде на спасение. Владимирская Божия Матерь оправдала их надежды.

Люди-реалисты называют в перечне причин, повлиявших на решение Тамерлана повернуть назад, надвигавшуюся осень. Странно как-то осень надвигалась в том году! Две недели потребовалось великому полководцу для того, чтобы, стоя на одном месте и осматривая пейзажи Дона, понять ее неотвратное приближение! Нет, не осень помешала Тамерлану!

Наверняка все эти четырнадцать дней напряженно работала разведка повелителя Чагатайского улуса. Он никогда не делал необдуманных шагов. Отправляясь в походы, он продумывал все до мелочей. Иначе бы он не был Тамерланом, войско которого преодолевало по несколько тысяч километров за один поход. Ни одной осечки не совершил Тимур. Ни одной. И уж осень-то Восточно-Европейскую предусмотреть он мог еще в Маверанахре. Его остановила не осень. Нужно помнить еще и о том, что Хромец Железный имел много долгов! Его воины работали не за идею. Об этом говорит он сам и его биографы. Походы в богатейшую Индию покрыли долги Тамерлана. Он с лихвой расплатился со всеми участниками и героями битв и сражений. Поход в Восточную Европу имел двойственную задачу: сокрушить зарвавшегося Тохтамыша и набить обоз богатствами.

Биографы Тимура с восхищением пишут о том, что в Ельце и в других городах воины Чагатайского улуса награбили несметные богатства. В Москве их было еще больше. С 12 августа до начала ноября Тамерлан вполне мог со своими-то воинами дойти до Москвы и вернуться на Северный Кавказ, чтобы оттуда идти на юг – за солнцем, за теплом, как он сделал когда-то в походе из Маверанахра на Среднюю Волгу.

Тамерлан две недели собирал сведения о состоянии дел в Москве. Он повернул назад потому, что Василий Дмитревич ждал его в Коломне, полный решимости дать сражение завоевателю.

Владимирская икона Божией Матери совершила свое очередное чудо 26 августа 1395 года. Она успокоила души людей, встречавших ее с великой надеждой. Она оправдала их надежды.

Но еще раньше совершил чудо Василий Дмитриевич, не спасовавший в трудную минуту и собравший в Коломне русскую рать.

Не последнюю роль в решении Тимура отступить наверняка сыграла и Литва. Великому полководцу нетрудно было догадаться, что русские будут сражаться с ними насмерть, что, даже выиграв сражение, он потеряет громадное количество воинов, и этим обстоятельством может воспользоваться Витовт. Подобру-поздорову вырваться из центра Восточной Европы чагатайцам не дали бы.

Мечта Витовта

Витовт мечтал о многом. В 1395 году он хитростью взял Смоленск. Он жил в этом русском городе несколько месяцев, а его зять, великий князь Василий Дмитриевич, готовый выйти на бой с самим Тамерланом, никак не отреагировал на потерю (пока временную) важного форпоста Русской земли на западных границах. Витовт был очень силен. Его владения простирались от Ржева и Великих Лук до Молдавии, Курска и Литвы. Он уже вплотную подошел к Можайску, Боровску, Калуге, Алексину.

Василий Дмитриевич приехал в Смоленск, чтобы обсудить государственные проблемы. То была встреча родственников. Пиры и шумные веселия следовали друг за другом. Но о делах вожди не забывали. Они утвердили сложившиеся к этому времени границы, Витовт обещал Киприану не притеснять православную веру (сам он крестился по католическому обряду). Сильный тесть вел себя гордо. Он не боялся вслух говорить о том, что хочет наложить дань на… Орду. И Василий Дмитриевич ему верил. (Кстати, то войско, которое за несколько месяцев назад до этой встречи захватило Смоленск, готовилось к походу на Тимура.)

По всей вероятности, тесть предлагал зятю союз в борьбе с Ордой. Но великий князь благоразумно отказался от такой чести, прекрасно понимая, что союз с могучим соседом может очень быстро перерасти в совсем иные, ненужные и неприятные отношения, а то и в полную зависимость Москвы от Вильно. Впрочем, расстались они по-родственному, но к этой важнейшей теме вернулись очень скоро.

Два последующих года Василий Дмитриевич вел упорную, впрочем, ставшую обычной, борьбу с Новгородом. Полного успеха не добился: мешали литовцы, к которым жители Господина Великого Новгорода могли обратиться в любую минуту.

В 1399 году у Витовта появилась заманчивая возможность нарушить сложившееся в Восточной Европе динамическое равновесие сил, сокрушить Орду и двинуться в Азию на великого Тимура, который в это время ходил в Индию, затем в Сирию и Ирак.

Этой «отлучкой» Хромца Железного сначала решил воспользоваться битый Тохтамыш. Но, видно, не про него сложили поговорку «за одного битого двух небитых дают». Тохтамыша разгромил Темир-Кутлуг, и печальный потомок Батыя ушел со своими женами-красавицами к Витовту. Король Литвы воспользовался случаем, напал на Азов, захватил там много пленных, продавать и менять их не стал, а переселил под Вильно и в 1399 году подготовил крупное войско для решительных действий против Орды. В тот же год в Москву прибыл посол Витовта. О чем он говорил с Василием Дмитриевичем в столь ответственный для литовского короля момент, можно догадаться. Ему нужна была помощь Москвы.

Перед великим князем стояла труднейшая задача с двумя неизвестными: Ордой, которой он платил дань, и Литвой, которая отторгла уже значительные русские земли. Как решить эту стратегически важную задачу с наименьшими потерями для Москвы? Василий Дмитриевич нашел точный ход! Он отправил к тестю знатное «семейное посольство» – свою жену, дочь Витовта, с богатой свитой, но открыто не поддержал короля Витовта, хотя и не отказал ему! Чтобы западный сосед не обвинил его в трусости и в нежелании участвовать в борьбе против Орды, великий князь снарядил (он бы сделал это и без домогательств со стороны Витовта!) войско и отправил его в Волжскую Болгарию, которой, как известно, владели в то время ордынцы, и тумэны которой недавно разорили Нижний Новгород.

Русскую рать вел в поход Юрий Дмитриевич, брат великого князя. Он блестяще справился с заданием, взял столицу Волжской Болгарии, вернулся домой с богатой добычей – отомстил восточному соседу за налет на Нижний Новгород. Василий Дмитриевич был чист перед Витовтом!

Литовский король готовился к войне очень тщательно. Жена Ягайло, польская королева Ядвига, пыталась отговорить его от опрометчивого шага. Она обладала даром предсказателя, но сильные люди часто отвергают советы разных пифий. Витовт не прислушился к ее совету, а Ягайло, уже старик, ослабевший с годами, оказал ему большую помощь. Лучшие воеводы знаменитого Ягайлы встали под знамена Витовта. Кроме того, в его войске были дружины русских князей, а также жмудь, волохи, немцы, ордынцы Тохтамыша.

Темир Кутлуг, не догадываясь о силе противника, подошел к реке Ворскле. Только здесь ему доложили о численности войска противника, о том, что у Витовта есть огнестрельное оружие – пушки, которые могли сыграть в битве против конного войска степняков огромную роль.

Отступать, однако, Темиру Кутлугу было поздно, да и некуда. Тохтамыш, битый не единожды, мог усилиться и вырвать у него власть в Золотой Орде. Понимая, однако, что выиграть битву у Витовта очень сложно, Темир Кутлуг пошел на хитрость. Он послал в Причерноморье человека к эмиру Белой Орды Едигею, а сам отправился к королю Литовскому на переговоры. Витовт вел себя очень гордо, на все предложения Темира Кутлуга о заключении мира предъявлял невыполнимые требования. Еще не одержав победу, он требовал чеканить ордынские монеты со своим изображением. Это означало бы подчинение Орды литовскому королю. Темир Кутлуг не мог принять подобные условия, но отрицательного ответа он не давал, юлил, улыбался, тянул время, ждал, делая вид, что не понимает, почему на ордынских монетах нужно чеканить изображение литовского короля.

Что же тут непонятного, удивлялся Витовт и гордо повторял хану, словно бы вдалбливал несмышленому ленивому ученику прописные истины: «Я старше тебя, значит мое изображение должно быть на монетах, понимаешь?!». Темир Кутлуг, хитрый человек, недоуменно разводил руками: «Что старше понимаю, а что монеты – не очень понимаю, объясни получше». Литовец терпеливо повторял урок, а время шло.

А тут и эмир Едигей пожаловал на очередной урок, узнал, в чем суть сложной задачи, и сказал гордому Витовту: «Ты намного старше Темир Кутлуга, но ты моложе меня, понимаешь? И если уж судить по справедливости, то чеканить ордынские, литовские да и московские монеты нужно с моим изображением». Витовт все понял. Переговоры были сорваны, войска литовцев и их многочисленных союзников, в число которых входили русские князья, участники куликовской битвы, двинулось на ордынцев.

Едигей выставил в своем арьергарде небольшой отряд и с боями стал медленно отступать. Витовт, не замечая подвоха, гнал войско вперед, побеждал в мелких стычках, используя пушки. Они, правда, вреда противнику, рассеяному по полю, приносили немного, но грохот стоял громкий, и Витовт гордился победами.

Темир Кутлуг тем временем скрытно зашел противнику в тыл и нанес литовцам и их союзникам смертельный удар в спину. Битва закончилась быстро. Но долго продолжалась погоня. Около шестисот верст бежали на север побежденные. Ордынцы, настигая их, рубили русских, поляков, немцев, жмудь, воинов других племен и народов без разбора. Чудом удалось уцелеть Тохтамышу со своим отрядом. Он увильнул от погони и подался в Сибирь. Но дни его были сочтены.

Витовт потерпел сокрушительное поражение, наотрез отказался от мечты чеканить ордынские монеты со своим изображением. Казалось, у Орды появился шанс покорить Литву, уничтожить одну из трех могучих сил в Восточной Европе. Но история потому-то и объективна, что мечты и желания даже таких крупных государственных деятелей, какими были Витовт и Ягайло, Тохтамыш и Дмитрий Донской, Едигей и Темир Кутлуг и Тамерлан, их воля, силы и удачливость, являются лишь составляющими того прочнейшего, туго скрученного каната, по сложным линиям которого продвигается жизнь планеты Земля, отдельных ее регионов, стран, племен во времени. Поражение под Ворсклой отрезвило Витовта, но был он еще очень силен.

В тот же год в Твери скончался Михаил Александрович, опасный соперник Василия Дмитриевича. Последние годы жизни он активно не противостоял Москве, даже заключил с великим князем союз. Это самым благоприятным образом сказалось на экономическом развитии княжества. Михаил Тверской по примеру Калиты и других московских князей стал заселять свои земли, предоставляя людям льготы. Но после его смерти Тверь попала в полосу междоусобиц. Бояре и сыновья великого князя (а Михаилу впервые удалось получить у ханов ярлык великого князя всея Руси) разожгли внутри княжества огонь распри, что, естественно, было на руку Москве.

Многие русские князья, в том числе Тверской и Московский, после битвы при Ворскле не изменили своих отношений с Витовтом. Не поняли всей сложности ситуации лишь Олег Рязанский и Юрий Святославич, изгнанник Смоленский. Они решили выбить литовцев из Смоленска, их постигла неудача в 1404 году, и русский город на 110 лет отошел к Литве. Причин тому было много. И злобство Олега и Юрия, и их недальновидность, и… пассивное отношение к данной проблеме Василия Дмитриевича, очень терпеливого человека. Он многое прощал (деваться ему некуда было, вот и прощал!) своему тестю, даже взятие Смоленска простил ему, но когда тот в 1406 году посягнул на Псков, Василий Дмитриевич, как в случае с Тамерланом, стал готовиться к серьезной войне.

Все попытки великого князя московского кончить дело миром успехом не увенчались. Витовт не шел на мировую, и это вполне понятно: после сокрушительного поражения под Ворсклой ему нужна была столь же значительная победа. Первая боевая операция закончилась для Москвы неудачно: посланное великим князем войско во главе с Иваном Михайловичем не смогло взять города Серпейск, Козельск, Вязьму. Теперь Василий Дмитриевич ожидал ответного удара. Он мог быть для Москвы катастрофическим. Срочно нужно было найти союзников, укрепить русское войско. Великий князь принял решение обратиться за помощью к ордынским ханам. Из двух зол выбирают меньшее. Бояре не согласились с мнением сына Донского. Им казалось, что Литва – меньшее зло. Кто из них прав?

Великий князь отправил в Орду послов, где правил в те годы юный Шадибек. В его свите нашлось много людей, советовавших ему поддержать Москву. Хан дал великому князю несколько тумэнов. Василий Дмитриевич смело вышел навстречу Витовту. Неподалеку от Тулы два войска встали друг перед другом. Витовт увидел в русском войске ордынские знамена, и сердце его дрогнуло, он согласился заключить перемирие. Однако война на этом не прекратилась. Обе стороны теснили друг друга то там, то здесь, в 1407 году вновь заключили перемирие, и вновь оно оказалось непрочным. Все-таки в 1408 году между Литвой и Русью, между Витовтом и Василием Дмитриевичем мир был заключен. Границей между двумя государствами стала река Угра.

Эмир Едигей, недовольный этим миром, свергнул с престола Шадибека, посадил на его место Булат-Султана (сына бывшего хана), возымел над ним огромную власть и собрался в поход на Москву.

Понимая, что в открытую воевать с русскими опасно, эмир схитрил, послал великому князю грамоту, в которой целью своего похода назвал Литву. Василий Дмитриевич имел в Орде много шпионов и доброжелателей, но никто из них не догадался об истинных намерениях Едигея. В Москве не волновались.

Василий Дмитриевич все же стал беспокоиться, послал в Орду боярина на разведку. Едигей все понял. Его люди задержали боярина, и вдруг Москву потрясла страшная весть: войско Орды стремительно продвигается на север, к Оке. Неплохо руководил государством великий князь, но справедливости ради стоит отметить, что многое, достигнутое отцом, он растерял. Например, систему оповещения, которая у Дмитрия Донского была надежнее.

Василий и весь великокняжеский совет проявили в те дни не лучшие свои качества. Они оставили город и уехали в Кострому. В Москве остался пятидесятидвухлетний князь Владимир Андреевич Храбрый, герой Куликовской битвы. Он сделал все необходимое для обороны города: погасил страшное в подобных случаях недовольство людей, заглушил злой ропот толпы, организовал и возглавил оборону столицы.

Едигей подошел к городу 1 декабря. На штурм не решился. И не пушки остановили его, но русские люди, стоявшие на стенах. Опытный полководец быстро оценил степень готовности воинства Владимира Андреевича, боевой дух защитников Москвы. Отказавшись от активных действий здесь, на Боровицком холме, он послал крупный отряд в Кострому и отряды поменьше – в другие города, грабить. То, что увидели ордынцы в окрестностях Переяславля Залесского, Ростова, Дмитрова, других областей, могло их порадовать не только знатной добычей, но и каким-то странным, малопонятным бессилием, внутренней опустошенностью. «Не было ни малейшего сопротивления. Россияне казались стадом овец, терзаемых хищными волками. Граждане, земледельцы падали ниц пред варварами; ждали решения судьбы своей, и монголы отсекали им головы или расстреливали их в забаву; избирали любых в невольники, других только обнажали: но сии несчастные, оставляемые без крова, без одежды среди глубоких снегов в жертву страшному холоду и метелям, большею частию умирали. Пленников связывали как псов на смычках: иногда один татарин гнал перед собой человек сорок»[70].

Пока один отряд гнался за великим князем, а другие – грабили Русь, Едигей с нетерпением ожидал в своем стане под стенами Кремля Ивана Тверского. От этого сына Михаила Александровича зависело многое. Он мог получить из рук Едигея ярлык на великое княжение, мог оказать ордынцу помощь людьми… но он этого не сделал. Он не приехал на поклон к эмиру, не предал Русь. Три недели стоял враг у стен города. Защитники знали, что продуктов осталось мало, что голод скоро станет их главным врагом, но сдаваться они не думали.

Вернулся отряд из-под Костромы – великого князя он не догнал. Эмир так и не дождался к себе в гости Ивана Михайловича. Продукты в Москве почти кончились. И вдруг Едигей вышел к Владимиру Андреевичу с предложением: ты мне 3000 рублей, а я ухожу в Орду. Удивился герой Куликовской битвы сему предложению, но раздумывать долго не стал, отдал деньги Едигею, и тот повел войско, пленных и обозы в степь. Гроза миновала. В Москву прибыл великий князь. Верное ли решение он принял, сбежав из Москвы? На этот вопрос существуют различные мнения, в том числе и мнение тех людей, которые попали в ордынский плен.

Политическая карта Восточной Европы после опустошительного похода Едигея принципиально не изменилась. Здесь по-прежнему главенствовали три мощные силы: Литва, Русь и Орда.

Едигей, возвращаясь в степь, отправил великому князю послание, которое говорит о состоянии взаимоотношений между Сараем и Москвой.

«От Едигея поклон к Василию, по думе с царевичами и князьями. Великий хан послал меня на тебя с войском, узнав, что дети Тохтамышевы нашли убежище в земле твоей. Ведаем также происходящее в областях Московского княжения: вы ругаетесь не только над купцами нашими, не только всячески тесните их, но и самых послов царских осмеиваете. Так ли водилось прежде? Спроси у старцев: земля Русская была нашим верным улусом; держала страх, платила дань, чтила послов и гостей ординских. Ты не хочешь знать того – и что же делаешь? Когда Тимур сел на царство, ты не видал его в глаза, не присылал к нему ни князя, ни боярина. Минуло царство Тимурово; Шадибек 8 лет властвовал: ты не был у него! Ныне царствует Булат уже третий год: ты, старейший князь в улусе Русском, не являешься в Орде! Все дела твои не добры. Были у вас нравы и дела добрые, когда жил боярин Феодор Кошка и напоминал тебе о ханских благотворениях. Ныне сын его недостойный, Иоанн, казначей и друг твой: что скажет, тому веришь, а думы старцев земских не слушаешь. Что вышло? Разорение твоему улусу. Хочешь ли княжить мирно? Призови в совет бояр старейших: Илию Иоанновича, Петра Константиновича, Иоанна Никитича и других, с ними согласных в доброй думе; пришли к нам одного из них с древними оброками, какие вы платили царю Чанибеку, да не погибнет вконец держава твоя. Все, писанное тобою к ханам о бедности народа русского, есть ложь: мы ныне сами видели улус твой и сведали, что ты собираешь в нем по рублю с двух сох: куда ж идет серебро? Земля христианская осталась бы цела и невредима, когда бы ты исправно платил ханскую дань: а ныне бегаешь как раб!.. Размысли и научися!»[71].

Василий Дмитриевич внимательно прочитал послание, но продолжал делать все по своему.

В 1410 году умер Владимир Андреевич Храбрый. В своем завещании он, в частности, отписал свою треть Москвы всем своим пяти сыновьям, которые владели ей и пользовались доходами погодно.

В последующие пять лет дела Москвы ухудшились. После очередного переворота власть в Орде захватил Зелини-Салтан, симпатизировавший Литве. Витовт, пользуясь случаем, активизировался, пытался даже восстановить Новгородское княжение. Несколько поражений потерпели русские дружины. Казанский царевич с воеводой князя Даниила Борисовича осуществили дерзкий налет на Владимир. Днем, когда все горожане почивали в послеобеденном сне, они ворвались в город…

Нижегородский князь получил ярлык на княжение. Иван Михайлович Тверской сблизился с Витовтом, собрался ехать в Орду. Василий Дмитриевич, боясь, как бы Тверь не перехватила у Москвы инициативу, тоже поехал на свой страх и риск в Сарай. Великому князю повезло: в Орде опять сменилась власть и ханом стал Керимбердей, который несколько лет назад нашел в Москве убежище после смерти своего отца Тохтамыша… Странной может показаться ситуация в Восточной Европе на рубеже XIV–XV веков: Тохтамыш разорил Москву, а его дети нашли там приют. Витовт породнился с Василием, мечтал покорить его, а в 1422 году в войне с Тевтонским орденом ему помогали московская и тверская дружины. Одни ордынские ханы помогали великому князю в борьбе против Литвы, а другие делали все с точностью до наоборот. А вокруг этих трех главных «друзей-соперников» кружились «друзья-соперники» помельче.

В 1420 году Василий Дмитриевич потребовал от братьев дать клятву и признать старейшим своего пятилетнего сына Василия. Константин отказался и уехал в Новгород, где его приласкали и одарили уделом. Великий князь молча снес эту обиду.

Умер Василий Дмитриевич в 1425 году.

Свою первую духовную грамоту он написал в 1407 году. Она была скреплена серебряною с позолотой печатью, на которой изображен был Святой Василий Великий и выгравирована надпись: Князя Великого Василия Дмитриевича всея Руси. В ней он объявил своим преемником старшего сына Ивана, умершего отроком, но добавил «а даст Бог князю Ивану великое княжение держати», тем самым желая сыну утвердиться в Орде. После смерти Ивана преемником стал Василий Васильевич. В 1425 году ему исполнилось лишь десять лет.

Экономика Московского края

После 1409 года, когда Едигей нанес экономике Заокской земли страшный урон, каменное строительство в Москве становится редкостью вплоть до княжения Ивана III.

На рубеже XIV–XV веков в Москве развивается искусство книги. Многие рукописи украшаются прекрасными миниатюрами, орнаментом, заглавными буквами, заставками. Пишут еще на пергаменте, но все чаще начинает использовать хлопчатую и тряпичную бумагу.

В Москве увеличивается число русских иконописцев. В 1405 году Андрей Рублев, старец Прохор из Городца Радонежского, Феофан Грек расписали Благовещенский собор в Кремле, другие храмы. Они стали родоначальниками Московской иконописной школы. Андрей Рублев писал иконы Троицкого собора, а также иконы для Андроникова монастыря, где был погребен после смерти.

В городе развивалось литейное, чеканное, ювелирное дело. В Москве раньше, чем, например, во Пскове, умели лить свинцовые доски для покрытия храмов. Работали в столице прекрасные золотых дел мастера. Изделия (?) Парамина не раз упоминаются в летописях, а Василий Дмитриевич в духовной грамоте говорит о золотом поясе с драгоценными каменьями работы этого мастера.

На монетах Василия Дмитриевича часто встречается мирный всадник с соколом в руке, гораздо реже – конник с копьем.

В конце XIV века Москва стала быстрыми темпами развивать производство огнестрельного оружия. Русский генерал В. Г. Федотов, специалист по истории артиллерии, считает датой рождения русской артиллерии 1382 год.

В Москве, на Подоле «великого посада» неподалеку от церкви Николы Мокрого, развивалось кожевенное и сапожное, а также косторезное дело.

Даже неполный перечень ремесел и производств, развивавшихся в Москве на рубеже XIV–XV веков, а также продолжающееся, пусть и не быстрыми темпами, строительство каменных церквей, великолепное убранство храмов, основание в столице иконописных школ говорит о том, что город представлял собой сложный административно-хозяйственный организм, постоянно расширяющийся вместе со столицей.

Подавляющее большинство населения города составляли так называемые «черные люди», «чернь», свободные, но податные, платившие подать великому князю. По всей видимости, они происходили от потомков бродников, а также от тех, кого Иван Калита выкупал из ордынского плена. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что они подчинялись через своего сотника непосредственно «суду и расправе самого великого князя и его наместников», как пишет М. Н. Тихомиров, и на иерархической лестнице стояли на одной ступени со слугами великих и удельных князей, несших военную службу.

Московские бояре пытались подчинить себе «чернь», превратить в холопов, отнять у них дворы, часто расположенные в уютных местах города. Долгое время «черных людей» (а среди них было много мастеров, специалистов сельского хозяйства…) поддерживали великие князья.

Приток беглого люда в Москву, как и в другие города, не ослабевал. Уже в середине XIV столетия несколько раз поднимался вопрос о возвращении холопов и сельчан их владельцам, но отыскать в шумных слободах и посадах этих людей было очень сложно, к тому же среди них имелось много специалистов, мастеров на все руки, огородников. Удельные князья не проявляли особого рвения для поимки беглецов, и те становились свободными, заселяли формирующиеся новые слободы, посады.

«Черные люди», кроме сотника, поставленного над ними князем, выбирали себе старосту сотни или слободы, начало которых датируется М. Н. Тихомировым первой половиной XIV века.

«Наряду с черными сотнями в Москве… существовали на особом праве дворцовые слободы, населенные великокняжескими людьми… Великие князья обращали особое внимание на огородников и мастеров, которых они брали из числа сельчан и холопов, оседавших в городах»[72]. Например, Басманная, Гончарная, Иконная и другие дворцовые слободы. Положение людей в дворцовых слободах было на первых порах чуть хуже, чем положение людей в «черных сотнях», но уже Иван Калита освободил печорских сокольников от подчинения старосте и платежа дани. Кроме этого были еще княжеские, боярские и монастырские слободы.

Значительную часть населения Москвы составляли «люди купленные», «челядь», обслуживающие княжеские, боярские, митрополичьи дворы.

В документах той поры упоминаются «численые люди», ордынцы и делюи.

«Это были тяглые люди, специальное назначение которых заключалось в обслуживании татарских послов. Числом (числением) татары называли перепись своих данников. Отсюда название «числяки». Для обслуживания татарских послов были необходимые тележники, колесники, седельники и другие ремесленные деловые люди. Их называли «делюями». Естественно, что наибольшее количество поселков ордынцев и числяков находилось вдоль дорог, шедших из Москвы на юг, – Боровской, Серпуховской, Каширской»[73].

Москва на рубеже XIV–XV столетий представляла собой бойкий торговый город, в котором уже сложились купеческие роды с богатыми традициями и немалыми капиталами. Они оказывали заметное влияние на политическую жизнь города, что подтверждает история последней распри русских князей, поводом для которой послужил многими забытый, подмененный на свадьбе Дмитрия Ивановича драгоценный пояс, и которая (распря) надолго отвлекла Василия Васильевича Темного от более важных государственных дел. О ней рассказ в следующей главе.

Василий Васильевич (1415–1462)

Княгиня София, дочь Витовта, жена великого князя Василия Дмитриевича, «не скоро разрешилась от бремени и терпела ужасные муки». Взволнованного супруга успокоил один старец: «Не тревожься! Бог дарует тебе сына и наследника всей Руси». В это же время духовник великого князя, молившийся в своей келье, услышал голос: «Иди и дай имя великому князю Василию». Священник удивился, вышел из кельи, никого рядом не обнаружил, прибыл во дворец и узнал радостную весть: княгиня родила сына!

Москва, Русь ждали великого правителя и надеялись на внука двух крупнейших политических деятелей той эпохи: Дмитрия Донского и Витовта. В этой надежде было гораздо больше, чем обыкновенное упование простолюдинов на гениального правителя, который по-щучьему велению и по-своему хотенью сделает их счастливыми. В этой надежде проявилось осознание необходимости великих деяний, осознание близких побед Москвы, побед крупных. Иван Калита был внуком Александра Невского. Дмитрий Донской был внуком Калиты. Василий II Васильевич был внуком Дмитрия Донского…

Почему бы ему не стать великим правителем?

После смерти Василия Дмитриевича митрополит Фотий пытался убедить брата умершего, князя Юрия Дмитриевича, навсегда отказаться от борьбы за престол, как то сделал в свое время Владимир Андреевич Серпуховской. Юрий Дмитриевич не внял доброму совету, что явилось главной причиной первой распри среди московских и последней – среди русских князей. Брат умершего Василия Дмитриевича стал собирать войско. Великий князь, поддержанный митрополитом Фотием, Витовтом, московскими боярами, купцами, простолюдинами, ответил тем же и с большой ратью подступил к Костроме. Юрий испугался в открытом сражении сразиться с племянником, бежал в Нижний Новгород, а затем – в Галич. Туда вскоре прибыл митрополит Фотий. Ему не удалось договориться с мятежным Юрием, Фотий вернулся в Москву. Но случилось чудо, нехорошее для галичан: сразу после отъезда Фотия на Галич налетела страшная болезнь. Она нещадно косила людей, она напугала Юрия. Он догнал митрополита, уговорил его вернуться в Галич и благословить народ. Согласно летописным легендам, Фотий исполнил просьбу, болезнь из Галича ушла, а Юрий замирился со своим племянником при условии окончательно решить вопрос о великокняжеском престоле в Орде.

На следующий год на Русь, в том числе и на Москву, в очередной раз налетела «моровая язва», но – удивителен род человеческий! – люди, казалось, не обратили на нее никакого внимания. Они горестно оплакивали умерших, лили горькие слезы на могилах, но быстро забывали о чуме, возвращались к своим делам, самым главным. Витовт, пользуясь слабостью десятилетнего внука, собрал крупное войско, в котором были «даже богемцы, волохи и дружина хана татарского, Махмета», и напал на город Опочку. Лишь удивительная воинская смекалка противника и страшная буря вынудили Витовта отступить. Однако по пути на родину он осадил Порхов, жители которого, а также новгородцы, решили откупиться от воинственного старца.

Это был последний поход Витовта. В 1430 году он, видимо, предчувствуя скорую кончину, пригласил к себе в гости всех знаменитых правителей Восточной Европы. В Троку (Тракай), резиденцию князей Литовских, приехал Василий II Васильевич и митрополит Фотий, многие русские князья, послы императора Византии, великий магистр Прусский, польский король Ягайло, другие знатные и венценосные особы. Каждый из них старался перещеголять всех в роскоши, но Витовт, восьмидесятилетний седой старик, удивил их роскошью пиров. «Ежедневно из погребов княжеских отпускалось 700 бочек меду, кроме вина, романеи, пива, – а на кухню приводили 700 быков и яловиц, 1400 баранов, 100 зубров, столько же лосей и кабанов. Праздновали околе семи недель в Троках и в Вильне…»[74]

Старик Витовт, поражая всех великолепием и богатством, не забывал, однако, о политике. Он пытался уговорить венценосцев разрешить ему называться королем Литовским. Ягайло был категорически против этого, боясь, как бы Литва не отделилась от Польши. Папа Римский стоял на стороне интересов Польши. Его понять можно. Витовт, завоевывая земли на Востоке, вполне мог войти в тесный контакт с православными русскими и отойти от католиков-поляков. Праздник для великого князя Литовского был загублен. Он загрустил, занемог. Гости разъехались. Лишь митрополит Фотий еще некоторое время оставался при больном Витовте, надеясь, видимо, получить у великого князя Литовского разрешение на присоединение киевской митрополии к московской.

Тугой, сложнейший узел исторических нитей, судеб, надежд, желаний, иной раз сумасбродных, иной раз вполне объективных, пытались распутать в те семь недель беспрерывного пира гости Витовта. Не распутали.

Витовт вскоре умер. Государство Литовское пережило вместе с ним апофеоз могущества и славы. Князья Тракая и Вильно, потомки Витовта, долгое время представляли грозную силу, но того могущества, того громадного влияния на дела русских князей они уже никогда не имели.

Василий II Васильевич после смерти знаменитого деда, с одной стороны, потерял поддержку сильного человека, а с другой стороны, получил то, что давление со стороны Литвы уменьшится. Что было предпочтительнее для юного князя?

В 1431 году исполнилось шесть лет со дня заключения договора между Василием II и Юрием Дмитриевичем, не позабывшим на беду русским людям о великокняжеском престоле и заразившим этой мечтой своих упрямых сыновей. В 1428 году дядя и племянник продлили договор, но по прошествии трех лет Юрий объявил великому князю войну. Тот не хотел кровопролития и предложил дяде решить спор в Орде. Претендент на великокняжеский престол охотно согласился с этим и отправился в Сарай.

Василию II помог московский боярин Иван, который смог убедить хана Махмета оставить ярлык на великое княжение внуку Дмитрия Донского. Счастливый Василий Васильевич вернулся в Москву, и здесь царевич Улан посадил его на трон. После этого город Владимир окончательно потерял статус столичного.

В том же 1432 году состоялась свадьба великого князя и Марии, правнучки Владимира Андреевича Храброго. Выбор Василия II одобрили все. Только один человек, московский вельможа Иван, оскорбился, узнав об этом решении князя московского, которого он, можно сказать, «пробил» в великие князья. У Ивана была красавица-дочь. После поездки в Орду и своей ораторской победы в ставке хана Махмета Иван вполне мог рассчитывать на то, что Василий II в знак признательности женится на красавице-боярыне. Не тут-то было! Рюриковичи со времен Владимира I Святославича, незаконнорожденного по обычаям тех веков, старались не размывать свою крепко настоянную в течении нескольких столетий княжескую кровь кровью разных ключниц и ключников, купчих и купцов, боярынь и бояр. Это у Рюриковичей получалось хорошо, пожалуй, лучше, чем у многих царствующих династий той эпохи. Московский вельможа Иван, простодушный человек, не понял, что от Василия II в этом деле ровным счетом ничего не зависит, что бояре, священнослужители с митрополитом во главе не одобрят этот «демократический» шаг. Он очень оскорбился, обозвал внука Донского «неблагодарным юношей», обесчестившим его, и, злой, покинул столицу в канун свадьбы, прибыл сначала к Константину Дмитриевичу, который, видимо, не понял его душевных терзаний, а затем, через Тверь, явился к Юрию Дмитриевичу в Галич: здесь-то он пришелся ко двору со своей злобой и неуемным желанием отомстить за обиду. На Руси начиналась тяжкая, но последняя распря русских князей.

Она началась в Восточной Европе еще в IX веке. Она нанесла неисчислимые беды русскому народу, обессилила, отдала ордынцам некогда роскошную и сильную державу – Киевскую Русь. Она ничему не научила ни самих Рюриковичей, ни тех, кто воевал в их дружинах. В самом деле, стоило ли драться, людей убивать, князей ослеплять да травить из-за какого-то, пусть очень богатого, пояса?!

Давно утерянный, подмененный еще на свадьбе Дмитрия Донского, золотой, красивый с цепями, осыпанными драгоценными каменьями и жемчугом, забытый многими (но не всеми!), он вдруг появился на свадьбе Василия II Васильевича и Марии, правнучки Владимира Андреевича Серпуховского. В 1367 году тысяцкий Василий, видимо, надеялся на то, что Дмитрий Константинович Суздальский либо его дети победят в борьбе за власть, и тогда драгоценный пояс поможет возвыситься, приблизиться к вершинам власти ему либо его сыну, Николаю, мужу дочери князя Суздальского, которому вор и подарил драгоценную безделушку.

Уже тысяцких в Москве давно не было, ликвидировал их Дмитрий Донской, но дело их еще продолжалось, дело подмененного пояса.

На свадьбу Василия II прибыли сыновья Юрия, Дмитрий Шемяка и Василий, который явился во дворец, опоясанный дивным поясом. Не скрывая восхищения, все смотрели на богатую, исполненную прекрасным мастером игрушку, но вдруг Петр Константинович, наместник Ростовского княжества, старый человек, подошел к матери жениха, Софии, и шепнул ей на ухо: «Это тот самый пояс, который подменили на свадьбе великого князя Дмитрия Ивановича». София, неравнодушная, как и большинство женщин земного шара, к такого рода изделиям, гордой походкой подошла к Василию Юрьевичу, медленным движением сняла с него пояс.

Василий от неожиданности опешил. Несколько секунд он стоял молча. Пояс достался ему по наследству. Лично он его не подменивал. Значит, он носил его по праву. София опозорила, унизила его. Такое мужчины не прощают. Никому. Ссора вспыхнула вмиг. Василий и Дмитрий Шемяка попытались силой отобрать пояс, но слуги великого князя были начеку. Обиженные и злые, сыновья Юрия крикнули в один голос: «Мы отомстим! И месть наша будет жестокой!» – и покинули хоромы великого князя.

Повод – это не причина. Повод – это последняя капля. Это отчаяние обреченных людей, приведенных причинно-следственной нитью к необходимости действовать решительно и бесповоротно. Повод – это приманка для слабых и для сильных.

«Последняя распря русских князей» продолжалась почти двадцать лет. Ей, конечно же, могли бы воспользоваться соседи: Литва и Орда. Но! Именно в эти годы в Литве началась своя распря между наследниками Витовта, а также с другими «соискателями» богатейшего приза, государства Литовского. Да и в Орде наметившаяся было во времена правления Едигея стабильность пошатнулась: Золотая Орда в тридцатые годы XV столетия распалась на Сибирское, Казанское, Крымское, Астраханское ханства, а затем и на другие ханства. Ханы этих государств представляли собой еще могучую силу, но безоговорочно влиять на состояние дел в Восточной Европе они уже не могли. Может быть, поэтому последняя распря продолжалась так долго.

В апреле 1433 года Василий II Васильевич, узнав о стремительном продвижении к Москве войска Юрия Дмитриевича и его сыновей, наскоро собрал рать и встретил противника на Клязьме. Но, увидев огромное войско дяди, племянник насмерть перепугался, бежал из Москвы с матерью и молодой женой сначала в Тверь, а затем в Кострому, где был пленен победителем.

Юрий объявил себя великим князем, дал Василию в удел Коломну. Бывшие недруги по-родственному обнялись, Василий уехал в Коломну. И тут-то началось нечто необычное для всех русских распрей прошлого: в удел племянника со всех сторон потянулись бояре, князья, народ. Конечно же, окружавшие князя люди проводили соответствующую идеологическую обработку населения, обзывали Юрия хищником, другими нехорошими словами, но ведь и самозваный великий князь не дремал. Только плохо его слушали. Особенно жители столицы: от бояр, которых Юрий стал сгонять с их постов, до простолюдинов, которые по неясным причинам проявили вдруг жалость, любовь к внуку Донского. «В несколько дней Москва опустела: горожане не пожалели ни жилищ, ни садов своих и с драгоценнейшим имуществом выехали в Коломну, где не доставало места в домах для людей, а на улицах для обозов. Одним словом, сей город сделался истинно столицею великого княжения, многолюдною и шумною. В Москве же царствовали уныние и безмолвие; человек редко встречался с человеком, и самые последние жители готовились к переселению. Случай единственный в нашей истории и произведенный не столько любовью к особе Василия, сколько усердием к правилу, что сын должен быть преемником отца в великокняжеском сане!»[75]

С эти выводом Н. М. Карамзина могут согласиться далеко не все, но сам факт «исхода» жителей Москвы из любимого города говорит о многом, и главным образом о том, что на рубеже XIV–XV веков действительно (как об этом писал в XIX веке И. Е. Забелин) «вокруг Москвы-города уже существовал Москва-народ, именно та сила, которая впоследствии заставила именовать и все народившееся Русское государство – Москвою, Московским государством»[76].

В этом действе обитателей окрестностей Боровицкого холма впервые столь ярко проявилась одна из главных, определяющих русский дух черт московского характера: невоинственное упрямство, которое можно с большой степенью точности определить всем хорошо знакомым русским: «Не замай!». Справедливости ради следует отметить, что подобные – открытые – проявления какого-либо недовольства для московского люда были в последующие века чрезвычайной редкостью. Москва-народ «выступал» исключительно редко. Новгородским духом здесь и не пахло. Москва-народ по сути своей никогда не был революционным, хотя всевозможные бунты отдельных слоев населения бывали и здесь. Но с виду спокойный, этакий трудяга, Москва-народ внутренне всегда готов был устроить нечто подобное «исходу в Коломну». «Не замай!» – «А будешь замать, я уйду!».

Посидел князь Юрий в Москве, понял, что управлять пустыми домами, улицами очень трудно, просто невозможно, уехал в Галич, перед этим уведомив соперника в том, что он уступает ему Москву, «где Василий скоро явился с торжеством и славою, им не заслуженною, сопровождаемый боярами, толпами народа и радостным их криком. Зрелище было необыкновенное: вся дорога от Коломны до Москвы представлялась улицею многолюдного города, где пешие и конные обгоняли друг друга, стремясь вслед за государем, как пчелы за маткой, по старому, любимому выражению наших летописцев»[77].

Московский люд всегда был щедрым на авансы всем своим законным правителям. Но далеко не всегда эти авансы шли в дело.

В 1434 году Юрий одержал полную победу над войском Василия, тот позорно сбежал в Нижний Новгород, а победитель после недолгой осады столицы вошел в Москву. Внук Донского в отчаянии решил бежать в Орду, но вовремя подоспела весть о кончине 6 июня 1434 года Юрия Дмитриевича, и распря вспыхнула с новой силой.

Ругались и дрались между собой сыновья Юрия, чем, естественно, воспользовался Василий II Васильевич; затем все Юрьевичи набросились на великого князя… На Русь осуществили дерзкие набеги ордынские царевичи. Возникла необходимость (по сложившейся «традиции») разбираться с Новгородом. В 1442 и 1448 годах на Москву обрушивалась «моровая язва». Великому князю приходилось решать много других проблем, но распря висела над Москвой, как огромная туча, всегда готовая под действием шального ветра низвергнуться на град-Москву убийственным ливнем.

Василий II Васильевич, человек незлобный, однажды не сдержался и повелел ослепить Василия Юрьевича, попавшего в плен после удачного для великого князя сражения. Молча снес жестокую обиду Василий Косой, удалился от дел мирских и жил после этого в грустном уединении двенадцать лет. О чем мечтал Косой в минуты долгие, темные, не трудно догадаться. Но о другом мечтали Шемяка, Василий II Васильевич и все, кто попытался использовать распрю на Руси в корыстных целях.

В 1437 году изгнанный из Орды Махмет отошел со своим войском в Белев, в то время принадлежавший литовцам. Василий Васильевич, когда-то получивший из его рук ярлык на великое княжение, теперь, проявив неблагодарность, послал на бывшего благодетеля войско во главе с Шемякой и Дмитрием Красным, еще одним сыном Юрия (некоторые ученые считают, что был лишь один сын у Юрия с именем Дмитрий, а именно Шемяка).

Братья шли к Белеву, как по чужой стране: грабили местное население нещадно. Но когда дело дошло до битвы с Махметом, они проявили бездарность и трусость. Русские потерпели жестокое поражение. Василий II Васильевич перестал доверять Шемяке (хотя спустя три года вновь заключил с ним дружественный союз), а Махмет покинул Белев. Бывший хан, человек энергичный и упорный, откочевал в Казань, разрушенную несколько лет назад, восстановил город и основал Казанское ханство. Обиду на русского князя он не забыл. В 1440 году умер Дмитрий Красный; Шемяка после смерти младшего брата стал еще опасней, будто перешла к нему от родственника ярость и непримиримость по отношению к Василию Васильевичу.

Они воевали в 1441 году – игумен троицкий, Зиновий, примирил их, но не надолго.

В 1444 году русские воевали трижды. Сначала обменялись налетами с Литвой. Счет здесь был ничейным. Войско, посланное Василием на Брянск и Вязьму, дошло чуть ли не до Смоленска, вернулось с богатой добычей. Затем семь тысяч литовцев ворвались в Русскую землю, очистили окрестности Козельска, Калуги, других городов, разгромили наспех собранный русский отряд, ушли домой. Один – один. Организовать серьезное сопротивление литовцам помешали ордынцы, вторгшиеся во главе с царевичем Мустафой на Русь с юга. Мустафа шел быстро. Ограбил Рязанскую землю, взял за пленных большой выкуп, отправился на юг, но ранняя зима подловила его. Он понял, что домой ему не добраться, попросил у жителей Переславля Рязанского приюта до весны. Переславцы, не желая лишних осложнений, впустили ордынцев в город, но тут подоспела рать Василия Васильевича, подкрепленная мордвинами, у которых были великолепные для глубокого снега лыжи. Мустафа оказался меж двух огней: жители Переславля могли взбунтоваться, но выходить на бой в поле, покрытое глубоким снегом, было самоубийством. Царевич, понимая всю безрассудность своего решения, вывел войско к берегу реки Листени и дал последний в жизни и свой лучший бой. Ордынцы дрались самоотверженно и без единого шанса победить. Был у них еще один шанс спастись – смириться с пленом. Ордынцы в тот день выбрали бой вместо плена и погибли почти все.

В тот же год войско хана попыталось отомстить за поражение Мустафы. Рязанцы и мордва встретили ордынцев во всеоружии.

Противник отошел на юг, а с востока налетел на Русь хан Махмет. Василий Васильевич моментально собрал рать, выступил на врага, тот благоразумно отступил. Русское войско было распущено. Тяжелый год прошел, но не прошли тяжелые времена. Ранней весной разведчики доложили Василию Васильевичу о том, что Махмет вновь ворвался в Русскую землю.

На этот раз Шемяка не подал руку помощи великому князю. Василий Васильевич выступил в поход, сразился с превосходящим войском Махмета. В том бою русский князь превзошел самого себя. Дрался он, как былинный богатырь. Но ордынцы выиграли битву и взяли его в плен. В Москву были доставлены золотые кресты Василия.

Расчет у ордынцев был гениально прост. Они знали, как благоговейно относятся к законному великому князю жители Москвы, и были уверены в том, что известие о его пленении вызовет в городе панику. Ордынцы не ошиблись. Слухи о силе их войска, явно преувеличенные, и, главное, весть о пленении Василия сделали свое дело. Паника волнами страха прокатилась по окрестностям Москвы. В город со всех сторон устремились люди, покидая родные очаги. Пришла ночь. Город еще не уснул, как в Кремле вспыхнул страшной силы пожар. Он сгубил около трех тысяч человек, все деревянные постройки, завалил каменные стены церквей. Не выдержали мать и жена великого князя. От ужаса пожара, от страха, от жалости к несчастному Василию дрогнули слабые сердца, и женщины, не желая понимать, к чему может привести их бегство, покинули Москву.

За ними устремилась в Ростов знать. Город остался без князя, без бояр. Только люди. Чернь. Бежать ей было некуда. Паниковать – смертельно опасно. Сдавать город врагу – подло и бессмысленно: ордынцы, победив, могли предложить им либо рабство (русские рабы хорошо шли на рынках мира), либо смерть. Чернь собралась на площади. Разговор был без визга и воя. Выбрали вожаков. Те быстро успокоили народ, организовали работы по укреплению города, начали строить жилища. Чернь была уверена в победе. Побежденным жилища ни к чему.

Сыновья Махмета, отправленные в Москву, покружились по примосковским районам, пограбили, но в столицу идти не рискнули. Некоторые ученые, Н. М. Карамзин, например, считают, что они имели слишком мало людей. Все верно. Но у Махмета в Нижнем Новгороде войско было большое. Собрав в кулак все свои силы, он мог бы взять пораженную паникой Москву. Но все дело в том, что жители русской столицы с паникой управились быстро и хорошо подготовились к достойной встрече князекрадов.

Понимая это, Махмет решил нанести удар с другой стороны. Он отправил послов к Шемяке. Тот очень обрадовался подвернувшемуся случаю, согласился на все предложенные ему условия. Гнусные, надо сказать, условия принял Дмитрий Юрьевич. В обмен на великое княжение он согласился отдать в вечную зависимость от Орды себя самого (ну это его личное дело) и всю Русь (а вот об этом его никто из сограждан не просил!). Переговоры велись не так быстро, как хотелось бы Махмету. Не имея точных сведений об их результатах, он заволновался, поверил слухам об убийстве Шемякой своих послов. А тут пришла нехорошая весть о том, что Казань взяли соперники Махмета. Он срочно прекратил переговоры, выпустил из плена (правда, за богатый выкуп) Василия Васильевича, отправился в Казань решать личные проблемы, а великий князь поехал в свою столицу.

В Москву он вернулся через полтора месяца, 17 ноября 1445 года. Город восставал из пепла и руин. Разрушенная пожаром Москва претерпела 1 октября, в день «расставания» Махмета и Василия, невиданное в этих краях бедствие – землетрясение. Оно не нанесло городу страшных бед, но напугало москвичей. Несколько дней они со страхом обсуждали это явление. Но… удивительно, почему так долго ехал из Курмыша в Москву Василий II Васильевич? Сорок семь дней! В чем причина труднообъяснимой медлительности? Чего он ждал? Кого боялся? Может быть, черни? Или Шемяки? Ответить на эти вопросы сложно, но они могли прояснить многое, затушеванное летописцами, да так и не проявленное позднейшими историками, о взаимоотношениях между Рюриковичами и другими слоями населения.

Народ встретил Василия с великой радостью. Москва уже была готова к единодержавию. Она и относилась-то к великим князьям как к государям. Но к единодержавию еще не «созрели» многие князья из рода Рюриковичей. Шемяка пользовался этим. Он вновь, бежав в Углич, объявил войну Василию Васильевичу, и 12 февраля 1446 года пленил его в Троицкой лавре, куда тот по обычаю поехал молиться. В ту же ночь войска Дмитрия Юрьевича взяли Москву.

Шемяка повелел ослепить Василия, отправил его в Углич и объявил себя великим князем. Москва приняла Дмитрия Юрьевича настороженно, но – приняла. Сила есть сила. Победителей не выбирают. Они приходят сами. Но плох тот победитель, который не может побеждать самого себя. Шемяка знал, как относятся к Василию Васильевичу обитатели Боровицкого холма, как относятся они к самому сану великого князя Московского и Владимирского. Он мог хотя бы уж прислушаться к этому «мнению», гласу народа, хотя бы сделать вид, что он государь. Сила есть сила. Она не только покоряет, но часто завораживает «зрителей», шокирует, пугает. Этим пользуются неглупые победители. Шемяка таковым не был.

Объявив себя великим князем, он управлял государством из рук вон плохо. В этом очень скоро убедились все: чернь и бояре, купцы и воины, князья. И слава Шемяки, а лучше сказать, тот ореол, тот завораживающий страх, который порождают победители в душах людей, стал быстро растворяться, как дым от сухой березовой ветки! Особенно раздражали людей суды, которые вершили по обычаю князья. Суд – последнее убежище справедливости для обиженных, для слабых. Справедливость – последняя надежда победителей, теряющих авторитет у своего народа. Шемяка этого не понимал. Победа застила ему глаза. Он был слишком высокомерен и груб, чтобы понять людей: от черни до князей. Политиком он был слабым. Но люди часто прощают многие слабости правителям. Они не прощают тупость (тупое упрямство), упрямую силу. Шемяка судил именно как тупой, избалованный победой, сильный. Справедливости этот человек будто бы и не знал вовсе. Его бессовестные приговоры породили в народе поговорку «Шемякин суд» (суд несправедливый, незаконный).

И вновь начался исход жителей из Москвы. Он не был таким всеохватным, как несколько лет назад, но недовольных правлением Шемяки с каждым днем становилось все больше, и Дмитрий Юрьевич занервничал. В день восшествия на престол московские дворяне присягнули Дмитрию Юрьевичу. Лишь Федор Басенок наотрез отказался служить ему. Смутьяна заточили в темницу, но он вырвался из оков и бежал в Литву к князю Боровскому, тоже не признавшему власть сына Юрия Дмитриевича. Только эти два человека в начале правления Шемяки решительно встали на сторону ослепленного Василия, да князья ряполовские Иван, Семен и Дмитрий. Они взяли сыновей Василия – Ивана и Юрия, под свою опеку, спрятали их в монастыре, а затем перевезли в Муром, где была возведена прекрасная по тем временам крепость. Этот благородный поступок ряполовских князей почти не комментируется историками. Отвезли, мол, детей в безопасное место, и молодцы, спасибо вам на том. Но, зная жестокий нрав Шемяки, можно предположить, что он мог пойти на любое преступление. До этого момента детей на Руси еще не убивали. Но Иван и Юрий, сыновья Василия, были не просто детьми великого князя, но – потомственными престолонаследниками! Ряполовцы проявили не только добросердечие в том деле, но и государственную мудрость.

Шемяка, теряя почву под ногами, судорожно искал выхода из опасного положения. Видимо, ему казалось, что слепой Василий теперь не представляет для него угрозы. Зато дети Темного, Иван и Юрий, являлись силой серьезной! Наследники престола. Признанные многими князьями и боярами Руси, Москвы.

Дмитрий Юрьевич решил нейтрализовать их. На большее он пока не решился. Он попросил князей ряполовских через рязанского епископа Иону привезти в Москву детей, обещал, что даст Василию Темному удел и не будет притеснять его. Спасители сыновей Василия поверили Ионе, привезли мальчиков Шемяке, а тот переправил их в Углич, где под охраной жил низвергнутый великий князь. Неплохой тактический шаг узурпатора власти, захватившего своих главных соперников в заложники, произвел неожиданный для Шемяки эффект. Оскорбленные вероломством Дмитрия Юрьевича, ряполовские князья объявили ему войну. Они бежали из Москвы, хотели выкрасть Василия с сыновьями – не получилось: дружина Шемяки настигла их. Ряполовские князья выиграли бой, но рисковать не стали, ушли в Литву к Василию Ярославичу Боровскому.

Действительно, странная борьба развернулась в русских княжествах. Она во многом напоминала сюжеты других многочисленных распрей, но в главном она резко отличалась и от тех междоусобиц, которые вели Рюриковичи до второй половины XI века, когда конечной целью всех битв была варяжская дорога и Киев; и от бесконечных войн периода феодальной раздробленности, когда основным призом победителя была земля и ярлык на великое княжение. Война, названная Карамзиным «последней распрей русских князей», по внутренней сути своей была не распрей, но гражданской войной, когда граждане той или иной страны ведут между собой яростный спор не за власть, не за уделы, но за стратегию жизни, за тот или иной способ государственного устройства.

Главная беда Дмитрия Шемяки состоит не в том, что он был жестоким, несправедливым, тупым, но в том, что он отстаивал отжившую в Восточной Европе систему государственного устройства. А счастье мягкотелого и очень долго созревавшего для государственных дел Василия Темного заключалось в противоположном: он являлся символом нового государственного устройства. Он был призом за победу. Ни больше ни меньше.

У Шемяки в той ситуации не было ни единого шанса хотя бы уж придержать неукротимое движение истории к своим очередным идеалам. Вызов, брошенный ему ряполовскими князьями, поддержали другие князья, бояре, люди рангом пониже. Они уходили в Малороссию и готовились к активным действиям. Шемяка в отчаянии призвал к себе священнослужителей. Они посоветовали ему замириться с Василием. Откровенная речь Ионы, занявшего митрополичий двор после удачно проведенной операции с сыновьями Темного, потрясла Дмитрия Юрьевича, но оставила-таки узурпатору шанс на победу. Иона сказал на совете: «Бог накажет тебя, если ты не выпустишь великого князя с семейством и не дашь им обещанного удела. Можешь ли опасаться слепца и невинных младенцев? Возьми клятву с Василия, а нас, епископов, во свидетели, что он никогда не будет врагом твоим». Дмитрий Юрьевич отправился в Углич.

Встреча в этом городе двух князей могла умилить и растрогать любую добрую душу. Шемяка и Василий были искренни в своих чувствах. Они винились друг перед другом за прошлые грехи, они лили горькие мужские слезы, они были очень похожи в этом на всех Рюриковичей, при встречах, на съездах князей очень чувствительных, прямо как барышни – героини писателей XIX века, нежные, даже плаксивые. Василий, растроганный братской встречей, дал клятву и целовал крест. Дмитрий поверил клятве (он был Рюриковичем), и они, довольные, разъехались по своим местам, как боксеры после очередного раунда расходятся по знаку рефери по своим углам. Шемяка отбыл в Москву, Василий – в Вологду.

Но еще слезы не высохли на щеках Темного, как игумен Белозерского монастыря Трифон объявил Василию, прибывшему сюда на богомолье, что клятву, данную «в неволе и страхе», можно считать незаконной, и благословил его вместе со всеми иеромонахами на великое княжение. Прав ли был Трифон? Неважно! Важно другое: по всей Руси быстро росло недовольство Шемякой, и столь же быстро возвышался авторитет наследственного владельца великокняжеской власти, о чем в первую очередь говорит факт сближения князя Тверского Бориса Александровича с Василием. Два бывших недруга встретились в Твери, Борис Александрович, готовый оказать любую помощь Темному, предложил скрепить союз брачными узами. Сделка состоялась. Семилетний Иван Васильевич был обручен с Марией, дочерью Бориса Александровича.

Свадьба Ивана III Васильевича и Марии состоялась в 1452 году. Впрочем, по свидетельству Н. И. Костомарова сближение великого и Тверского князей состоялось позже, после 1453 года, что не оправдывается логикой событий и не подтверждается летописными сведениям об участии Бориса Александровича в военных мероприятиях Василия Темного против Шемяки в конце 40-х годов.

В 1447 году власть вновь перешла к Василию Темному. Многие летописцы и историки отмечают, что правил он после этого надежно и без явных промахов, медленно, но упорно возвышая и усиливая свою власть и власть Московского княжества над Русью. В 1448 году Василий собрал епископов в Москве, они избрали и посвятили в митрополиты Иону, кандидатуру которого полностью поддерживал великий князь.

На следующий год он в законном порядке утвердил «наследственное право юного сына: назвал десятилетнего Ивана соправителем и великим князем, чтобы россияне заблаговременно привыкли видеть в нем будущего государя»[78].

В середине XV века стало резко усиливаться Казанское ханство, в котором царствовал Мамутек, убивший отца Махмета. Неоднократно его отряды нападали на Русь. Но в 1451 году Москве пришлось испытать ужас нашествия царевича Ногайской Орды, Мазовши. Василий Темный руководить обороной Москвы сам не мог, доверил это дело митрополиту Ионе и отправился к Волге. Вот еще одна особенность московских людей, московских князей. Казалось бы, самый ответственный период в судьбе города – нашествие ордынского войска. Кому как не великому князю руководить обороной столицы? У многих народов мира повелители в таких случаях по норам не прятались. Жители Москвы почему-то мирились с тем, что их великие князья часто оставляли родной город, доверяя его оборону то воеводам, то князьям, то митрополитам, а то и черни… Видимо, ценили и берегли своих государей московские люди как самый что ни на есть драгоценный клад, как главную, если не единственную, надежду на будущее.

Мазовша подошел к городу, поджег посады, откуда дым и шалые искры летели в Кремль. Эту своего рода газовую атаку защитники выдержали, затем осуществили дерзкую вылазку, заставили ордынцев отойти… А утром Мазовши и след простыл. Испугался царевич, ушел с русской земли.

Убедившись в том, что опасность миновала, митрополит Иона послал вдогонку за великим князем. Тот вернулся в Москву и сказал людям самые нужные в данный момент слова: «Бог наказал вас за мои грехи: не унывайте… Буду вашим отцом; даю вам льготу; не пожалею казны для бедных».

И горожане, успокоившись, стали угощать друг друга по принципу «чем богаты, тем и рады» на останках обгорелого посада.

В 1452 году, окрепнув и почувствовав уверенность в своих силах, великий князь решил уничтожить мятежного Шемяку и отправил в Устюг, занятый Дмитрием Юрьевичем, своего сына Ивана Васильевича. Молодой великий князь изгнал противника из города, но пленить его не смог. Шемяка убежал на север. Митрополит Иона отлучил мятежника от церкви, запретил православным пить и есть вместе с ним, порицал жителей Новгорода, приютивших беглеца…

Уже многие на Руси поняли, что живой Шемяка представляет собой постоянную опасность для внутреннего мира в стране. И вдруг в 1453 году в Москву явился подьячий Беда и доложил великому князю о том, что Дмитрий Юрьевич умер и торжественно похоронен в Юрьевском монастыре. Эта весть так обрадовала князя, что он пожаловал гонца сразу в дьяки. Быть может, это откровение явилось причиной того, что некоторые ученые посчитали смерть мятежника делом московского князя. Н. И. Костомаров пишет: «Тогда в Москве решили расправиться с Шемякой тайным убийством: дьяк Степан Бородатый, при посредничестве Шемякина боярина Ивана Котова, в 1453 году подговорил повара Шемяки приправить ему курицу ядом»[79]. Точных свидетельств, доказывающих причастность великого князя к столь грязному делу, нет. Известно другое.

После гибели Дмитрия Шемяки великий князь активизировал политику укрепления единодержавия. Этому сопутствовало много причин. Во-первых, ослабление Литвы, куда сбегали некоторые, говоря языком XX века, диссиденты, например, союзник Шемяки Иван Можайский, но где они уже не могли получить мощную помощь, довольствуясь лишь землями, которые им еще давали повелители Литовского государства. Во-вторых, ослабление Орды. Она, расколовшись в 1437 году на несколько ханств, не могла оказывать серьезного давления на Москву. В-третьих, сама Москва, экономически уже очень сильная и политически созревшая для единодержавия и отстаивавшая его всеми средствами и силами.

В 1454 году Борис Александрович заключил с Василием Васильевичем договор, в котором обещал поддерживать Москву во всем.

В 1456 году Рязанский князь, почуяв близкую кончину, отдал восьмилетнего сына на попечение великому князю. Он тут же воспользовался подвернувшимся случаем, обласкал мальчика, а в Рязань послал своих наместников. В том же году был нанесен серьезный удар по республиканскому Новгороду. Кроме денежных потерь и утраты многих земель, завоеванных новгородцами в годы распри, они обязались писать грамоты не от вече, но от имени великого князя, и скреплять их княжеской печатью. Вечевой строй в Новгороде доживал последние десятилетия.

В 1460 году в город прибыл великий князь с младшими сыновьями. Ивана Васильевича он благоразумно оставил в Москве. Положение в Новгороде было напряженным. Горожане не хотели менять шестисотлетние традиции, отказываться от вече, от вольницы. Они собрались на площади у храма Святой Софии и расшумелись по привычке. Привычки новгородцев были хорошо известны русским князьям. Чуть что не так, чуть что не понравится яростным республиканцам – тут же виновного (обычно воеводу) с моста и на его место выбирают другого. До очередного недовольства.

В тот день новгородцы превзошли себя. Распалившись на вече, они захотели убить великого князя и его сыновей, не подумав даже, что это – гости, что это – великий князь, а не наместник новгородский. Беда была бы очень большой. Новгородский владыка с трудом успокоил народ. Он сказал: «В Москве остался старший сын Василия, Иван. Он выпросит у хана войско и разгромит нас». Страсти у Святой Софии поостыли. Люди уже знали, что Иван Васильевич может и сам, без ордынского войска, жестоко отомстить за родных отца и братьев. Сила Москвы напугала горожан. Они разошлись, унылые, по домам.

В 1460 году Василий Темный потребовал от князя Пскова дать присягу верности Москве. Александр Чарторыжский отказался и, не желая воевать с Москвой, отправился в Литву (был он из литовского княжеского рода), а Василий с тех пор стал посылать в Псковскую республику своих наместников.

Годом раньше князья Ряполовский и Патрикеев вынудили Вятку признать власть Москвы.

Это были серьезные приобретения Василия Темного. Они явились мощной опорой для дальнейшего расширения Московского государства.

Умер Василий II Васильевич Темный 17 марта 1462 года в возрасте шестидесяти семи лет. Как явствует даже из краткого изложения его биографии, заниматься непосредственно московскими делами серьезно и целенаправленно ему было некогда: «последняя распря русских князей» (а лучше все-таки сказать, гражданская война), длившаяся с затуханиями и перерывами почти двадцать лет, отняла у него слишком много времени и сил.

Глава 6. Русское государство

Иван III Васильевич (1440–1505)

Иван III Васильевич родился в 1440 году. К этому времени, во-первых, группирующийся вокруг Москвы русский народ созрел для великих дел, для окончательного и бесповоротного утверждения в стране единодержавия; во-вторых, ослабли две другие, совсем недавно мощные политические силы в Восточной Европе; в-третьих, еще не окрепли в достаточной степени (чтобы активно влиять на судьбу Руси) государства, расположенные сразу за пределами Восточной Европы; в-четвертых, ближайшие предки Ивана III подготовили благоприятную почву для крупных преобразований.

Еще в 1437 году Золотая Орда распалась в очередной раз, и теперь собрать ее в единое государство не смог бы даже самый искусный мастер. Ослабла Литва, оказавшаяся под ударами старых и новых врагов: крымских и ордынских ханов, венгров, ливонцев, датчан, русских. Крепко помогало Литве Польское королевство, но не всегда великие князья литовские, мечтающие о самостоятельности, были рады этой помощи, а сами поляки чувствовали себя не совсем уютно из-за постоянного натиска с запада, со стороны германских императоров, да и с юга, со стороны венгров и степняков. В Скандинавии в середине XV века стала нарождаться новая сила – Швеция, пока зависимая от Дании, но сама контролирующая Финляндию. Время Швеции придет чуть позже, в 1523 году, когда она освободиться при Густаве I от Дании, но уже во время правления Ивана III она оказывала заметное влияние на ход дел в Прибалтийском регионе. На Востоке от Москвы в сороковых годах XV столетия было создано после распада Золотой Орды Казанское ханство, не очень сильное, но молодое и дерзкое. Сама Золотая Орда контролировала теперь незначительные территории в низовьях Дона и Волги. В середине этого века за Черным морем быстро окрепли турки-османы. В 1453 году они сокрушат одряхлевшую Византийскую империю, захватят Константинополь, продолжат завоевания на Балканах, в других точках Евразии, но до Восточной Европы они доберутся не так скоро, чтобы помешать Ивану III вести здесь свои дипломатические игры, от результата которых во многом зависел успех всего дела русских.

Были еще две разные составляющие этого дара судьбы: Московское княжество, обитатели которого первыми на Руси приняли идею единодержавия (хоть и не сразу: вспомним Кучку, кучковичей и «дело тысяцких»), поддержали ее, а можно даже сказать, взрастили эту робко звучащую при рюриковичах идею; и… великая чума XIV–XV веков. Как ни кощунственны будут эти выводы, но даже скромное напоминание о чуме как об одной из составляющих жития многих народов Евразии на протяжении двух столетий дает повод к размышлениям…

Чума буйствовала в странах Европы в те же самые годы, когда здесь зародилось Возрождение, когда ученые, инженеры, техники вплотную занялись совершенствованием оружия, когда на континенте ни на год (это в условиях-то чумы, которая постоянно набрасывалась на страны и племена!) не прекращались войны, когда все настойчивее жизнь ставила перед европейцами широкомасштабные задачи прорыва на восточные рынки. Чума душила род людской, гноила его в общих безобразных могилах, а он – этот живучий род – рвался не только к жизни, наперекор чуме рожая и восстанавливая род людской, себя самого, но тянулся к высшим идеалам, к слишком человеческому, а не обыденному, людскому!

То была удивительная борьба людей и чумы! Она погубила много талантливых и гениальных людей, но она не смогла одолеть людей сильных. Да, то был естественный отбор, как бы это ни звучало кощунственно, жестоко.

Все великие свершения народов Европы XIV–XV веков стали возможны еще и потому, что… была чума. Она не являлась причиной и даже поводом для великих свершений, она, если так можно выразиться, стала сопутствующим фактором человеческих побед. Чума сделала человека сильнее, хотя сила эта проявлялась в самых разных, диаметрально противоположных личностных качествах: люди стали одновременно жестче, злее и нежнее, даже плаксивее (вспомним мастифов первых конкистадоров и отчаянные слезы Кортеса), организованнее и беспощаднее, целеустремленнее и отчаяннее, но прежде всего человек после нашествия чумы стал чуточку неравнодушнее к миру, к себе, к близким, к своим идеалам, низменным и высоким…

Только такие люди (в Европе их во второй половине XV века было больше, чем в других точках земного шара) могли открывать америки, индии, сибири, острова морей и океанов… Равнодушным такие подвиги не по плечу. Чума сделала людей чуточку неравнодушнее. И это качество, быстро растворяющееся во времени, досталось Ивану III и другим царям русского государства.

Богатое наследство, ничего не скажешь.

Но далеко не все государственные деятели, получая от судьбы подобные подарки, с достоинством использовали их во благо себе и своим подданным.

Как же распорядился столь крупным наследством Иван III Васильевич, в 1462 году представлявший собой уже опытного политика и военачальника?

Поначалу он действовал осторожно, хотя первые его самостоятельные шаги могли подсказать даже очень равнодушному к политике человеку, что Иван III Васильевич будет продолжать политику Даниила Александровича – Ивана Калиты – Дмитрия Ивановича – Василия Темного, то есть политику Москвы.

В 1463 году он, используя дипломатический дар дьяка Алексея Полуэктова, присоединил к Московскому государству город Ярославль. Сделать это было совсем не трудно. Ярославские князья не оказали практически никакого сопротивления. Начинал Иван III с самого легкого. В том же году, уже зная стратегическую линию внутренней политики основных своих соперников и, главное, очередность, с которой они будут выходить с ним на бой, он заключил с сильным князем тверским мир, затем женил князя рязанского на своей дочери, признал его самостоятельным князем. Так ведут себя опытные поединщики, когда судьба выводит их на поле боя сразу с несколькими противниками. Нейтрализуя с помощью всевозможных маневров самых сильных из них, они наносят удары по слабым, выводят их из смертельной игры по очереди. Конечно же, выиграть такой бой могут только исключительно одаренные поединщики, прекрасно чувствующие расклад сил в каждый момент, усыпляя сильного, убивая слабого, держа в нервном напряжении равного. Сложное искусство! Иван III Васильевич владел им в совершенстве.

В 1463-1464 годах он, «проявив уважение к старине», дал Пскову того наместника, которого хотели горожане, обиженные действиями ставленника Москвы. Но, когда, возгордившиеся, они захотели получить большее, то есть отложиться от новгородского владыки и создать свою самостоятельную епископию, Иван III неожиданно проявил жесткость, не пошел на поводу у расхрабрившихся псковичей, повелел, «уважая старину», оставить все как было. Слишком много самостоятельности давать Пскову не стоило. И старина тут не причем. Тут под боком Ливонский орден, Литва, Дания, ганзейские купцы, шведы… Самостоятельность и тяга людей к ней похвальны, но только не в приграничных землях и не в стране, выруливавшей по дороге истории на колею единодержавия.

Новгородцы, обрадованные решением великого князя, попросили у него войско для наказания псковичей. Иван III отругал их за эту инициативу. Подобные вопросы в централизованном государстве являются прерогативой монарха. Иван III очень тонко чувствовал возможности, способы и средства достижения каких-либо целей, плюсы и минусы единодержавия.

В 1467 году на Русь опять наведалась чума. Народ встретил ее «с унынием и страхом». Подустали люди от этой коварной и жадной до человеческой крови злодейки. Народу она погубила великое множество, более 250 тысяч человек. А тут еще внезапно умерла любимая жена Ивана III великая княгиня Мария. Если верить источникам, то ее погубила не чума, но яд (тело несчастной «невероятно» раздуло). Сын Василия Темного очень переживал. Он не поверил в то, что княгиню отравили, но от этого ему легче не стало.

А тут еще проявил характер митрополит Феодосий. Не нравилось ему, как опустились нравы в быстрорастущих числом монастырях, как вели себя в них монахи. Он честно бился с растлением нравов. «Еженедельно собирал он священнослужителей, учил, вдовых постригал в монахини, распутных лишал сана и наказывал без милосердия. Следствием было, что многие церкви опустели без священников». На Феодосия возроптали священнослужители и верующие. Он прекратил борьбу, ушел в Чудовский монастырь, взял к себе в келью прокаженного и ухаживал за ним до последних дней своей жизни. Феодосий ежедневно снимал с прокаженного струпья и, видимо, думал, что тем самым он снимает с людских душ их заблуждения и грехи.

Этот молчаливый бунт, свойственный, впрочем, самым сильным священнослужителям разных эпох и народов, на жизнь страны и Москвы не оказал заметного влияния. Все в мире осталось по-прежнему: росло количество монастырей, народ пребывал в унынии и страхе, Иван III искал способ расшевелить людей очень сильных, неравнодушных к жизни, но жизнью придавленных. И он такой способ нашел.

Великий князь организовал осенью 1467 года поход крупного войска на Казань. Поход прошел неудачно. Русские люди давненько в крупные походы не хаживали. Казанский хан Ибрагим попытался ответить тем же, послал свой отряд на Русь, но Иван III, догадавшись о предстоящем ходе хана, укрепил пограничные русские города дружинами.

Через несколько месяцев, уже в 1468 году, великий князь московский снаряжает сразу три похода на восток. Дружина во главе с Семеном Романовичем прошла по Черемисской земле (Вятская область и часть современного Татарстана), прорвалась сквозь густые таежные леса, уже покрытые снегом, в богатую землю черемисов и занялась грабежом. Дружина Ивана Стриги-Оболенского выполняла задачу поскромнее, она отогнала казанцев, вторгшихся в костромскую землю. Дружина Даниила Холмского разгромила отряд налетчиков под Муромом. Затем отряды нижегородцев и муромцев сами отправились в Казанское ханство, пограбили там местное население, напустили страху.

Но все эти операции представляли собой своего рода разведку боем. Иван III подготовил крупное войско и сам возглавил его, отправился на Казань. В это время в Москву прибыл посол из Литвы, и великий князь вынужден был вернуться в столицу на переговоры.

Война с Казанским ханством закончилась убедительной победой русских в 1469 году, когда войско Ивана III подступило к столице ханства, вынудило Ибрагима признать поражение и «заключить мир на всей воле государя Московского».

Русские взяли огромный выкуп и, главное, вернули на родину всех пленных, которых казанцы захватили во всех войнах за предыдущие сорок лет.

Это был первый крупный успех великого князя, успех стратегически очень важный: он порадовал русских людей, снял с них оковы «уныния и страха», вселил уверенность в своих силах. Он должен был многому научить недругов и врагов Ивана III, который проявил в войне с Ибрагимом незаурядное терпение, талант организатора, волю и упорство. Иван III Васильевич в те годы еще не был грозным повелителем, грозность обычно приходит с победами, с осознанием собственного величия. У некоторых вождей это чувство появляется еще в утробе матери, но таковых мало, да и грозность их часто вредит не только согражданам, но и им самим. Это как оружие в руках неумелого, бестолкового человека. Бах – и выстрелил, и убил ненароком кого-нибудь, а то и себя самого.

Иван III Васильевич, еще не Грозный, но уже победитель, не успел порадоваться успеху, как из Новгорода пришли невеселые слухи о слишком вольных настроениях в городе. Вольница, вече, упрямое себялюбие, гордость, желание жить по старине, по законам предков – хорошие слова. Шестьсот лет Новгород, являясь неотъемлемой частью Русской земли, жил по своим внутренним законам, по законам вечевой республики, в которой сохранилось многое от тех далеких времен, когда, по словам Прокопия из Кесарии, племена славян и антов жили в народоправстве (демократии), где счастье и несчастье было делом общим. Знаменитый византийский историк жил в VI веке. Описывая быт народов Восточной Европы в книге «Война с готами», он сообщал, что эти племена (славяне и анты) выбирали на вече вождей, могли в любое время вновь собраться и скинуть вождя, проштрафившегося, не угодившего чем-нибудь людям, крикливым, авторитетным. Подобная практика бытовала в Новгороде и после пришествия на Русь варягов. Даже эти сильные и упорные в достижении своих целей люди не решились отменить вече в Новгороде. Впрочем, надо напомнить, что тинги в Скандинавских странах очень напоминали по своей сути вече славянских народов, отличаясь, пожалуй, лишь некоторой аристократичностью и организованностью.

Новгородцы по праву гордились своей вольницей и своими древними обычаями. Судьба долгое время хранила город и его вечевые устои. Ни сильные князья Киевской Руси, ни хаос великой распри, ни жестокая данная зависимость от Орды, ни нашествие чумы, ни частые в этих краях голодные годы не могли изменить отношение новгородцев к вечевому строю. И вдруг явилась на свет Божий Москва-град, стала собирать вокруг себя земли, княжества, менять в корне самою жизнь, устанавливать ненавистное новгородцам единодержавие – разве могли вечные поклонники вече с этим смириться?!

Дело в свои руки взяла женщина. Вдова посадника Исаака Борецкого, Марфа. Уже один этот факт говорил о многом. Со времен Ольги, жены Игоря, матери Святослава, Рюриковичи не подпускали женщин к делам управления государством, и те, казалось, на генетическом уровне должны были осознать свое место в обществе, не лезть туда, куда дорога им была закрыта Рюриковичами. Но и генетика дает сбои.

Марфа, жена Исаака, обладала ораторским дарованием, талантом организатора, способного собирать вокруг себя знать. О ее богатстве ходили легенды, о ее скупости говорит эпизод «знакомства» Марфы и монаха Зосимы.

Зосима жил в селении Толвуй, что на берегу Онежского озера. Судьба долгое время благоволила к нему. У него были богатые родители, они ни в чем не отказывали любимому сыну. Но в один несчастный день оба они умерли, оставив Зосиме богатейшее наследство. Он распорядился им так же, как распоряжались деньгами, не заработанными личным трудом, только самые великие люди. Он раздал деньги нищим и отправился на поиски старца Германа, нашел его в глухом лесу, и уговорил перебраться с ним на Соловецкий остров и основать монастырь. Человеком он был энергичным, деятельным. Слов на ветер не бросал, и вскоре на острове была сооружена церковь Преображения, а затем и общежитие для монахов, и церковь Успения.

Когда жизнь в труднейших условиях острова наладилась, сюда все чаще стали наведоваться местные рыболовы, а также послы богатых новгородцев, считавших остров своей землей. Начались утомительные для монахов прения. Знаменитые новгородцы не хотели отдавать обихоженную монахами землю. Особенно трудно было разговаривать с послами Марфы Борецкой. Они гордо повторяли: «Это наш остров! Вы не будете здесь жить».

Зосима решил договориться непосредственно с Марфой, прибыл со своими учениками в Новгород, явился к посаднице. Гордая боярыня прогнала монахов со двора. Зосима сказал в сердцах своим ученикам: «Вот наступят дни, когда на этом дворе исчезнет след жителей его, и будет двор этот пуст».

Игумен Соловецкого монастыря обратился к архиепископу Ионе и к правительству Новгорода. Те отнеслись к нему с уважением. Он получил от владыки, посадника, тысяцкого и пяти концов Великого Новгорода жалованную грамоту на весь остров «за осьмью свинцовыми печатями». Бояре пожаловали Соловкам значительную сумму.

Марфа поняла, что осталась в своей гордыне, в своей жадности одна, а это никак не входило в ее планы, далеко идущие. Она пригласила Зосиму и его учеников на пир. Игумен принял приглашение, простил боярыне все, благословил ее и детей ее. Пир был знатным и веселым. Но вдруг, как гласят легенды, Зосима заплакал. Его рыдания испугали Марфу. С трудом игумен взял себя в руки. После пира потрясенная Марфа вновь испросила у него прощения, и он вновь благословил ее.

Когда монахи покинули двор Борецкой, ученик Даниил спросил у игумена.

– Отче, почему ты плакал, глядя на бояр?

Зосима тихо молвил в ответ:

– Я видел шестерых бояр без головы.

– Это только видение, ты утомился, – пытался успокоить игумена добрый ученик.

– Все так и будет, – сказал Зосима, и добавил. – Но ты держи это при себе, – и умолк.

Существуют и иные, более благожелательные по отношению к Марфе версии этой встречи. Но приведенная легенда говорит еще и о том, что Марфа, задумав крупное дело, не могла пренебрегать ни боярами, ни священнослужителями.

Собирая на пиры знать, Марфа по-женски яростно ругала Ивана III Васильевича. Она мечтала о свободном Новгороде, о вече, и многие бояре и купцы с ней соглашались, не зная, правда, как противостоять сильной, с каждым годом крепнущей Москве. Марфа знала. Она наводила дипломатические мосты с Литвой, мечтала даже выйти замуж за какого-нибудь знатного литовца, может быть, даже великокняжеских кровей, оторвать с помощью западного соседа Новгород от Москвы… Если вспомнить долгую историю этого города, то можно с уверенностью сказать, что ничего очень уж крамольного Марфа не предлагала. Не один раз новгородцы шантажировали русских князей, вторгавшихся на территорию республики и пытавшихся полностью подчинить ее себе связями с иностранными державами. С этим сталкивались и Василий Темный, и Василий Дмитриевич, и другие русские князья. Почему же Зосиме привидился столь печальный конец Марфы Борецкой, поддержавших ее бояр и самого Господина Великого Новгорода? Не потому же, что чисто мужским на Руси делом рискнула заняться боярыня – женщина! Нет, конечно же. Но потому, что игумен Соловецкого монастыря «вычислил» параметры вектора времени. Время было не только против женщин (оно вообще редко давало им в руки политическую инициативу), но против вечевого строя, против удельной системы.

Иван III Васильевич, зная о деятельности Марфы Борецкой, долгое время проявлял завидное хладнокровие. Новгородцы осмелели, «захватили многие доходы, земли и воды княжеские; взяли с жителей присягу только именем Новгорода; презирали Иоанновых наместников и послов; властью веча брали знатных людей под стражу на Городище, месте, не подлежащем управе; делали обиды москвитянам». Казалось, пора приструнить зарвавшихся бояр. Но Иван III Васильевич лишь сказал чиновнику Новгорода, явившемуся в Москву по своим делам: «Скажи новгородцам, моей вотчине, чтобы они, признав вину свою, исправились; в земли и воды мои не вступалися, имя мое держали честно и грозно по старине, исполняя обет крестный, если хотят от меня покровительства и милости; скажи, что терпению бывает конец и что мое не продолжится»[80].

Чиновник выслушал сию речь и передал ее согражданам. Можно себе представить, как отнеслись к этим словам вольнолюбцы! Они, естественно, посмеялись над ними и над Иваном III и возгордились своей «победой». Великий князь поступил в данном случае как опытный боксер, вышедший на ринг с очень серьезным противником: он стал дразнить его, провоцировать на резкие движения, притворяться слабым, даже испуганным. Только раскроется противник, забудется на мгновение – и тут же получит нокаутирующий удар.

Новгородцы не ожидали подвоха. Марфа Борецкая, по-бабьи уверовав в победу, раскрылась! Она отправила своих сыновей на вече. Подтолкнуло ее к этому шагу еще и то, что народ не проявлял явных симпатий к ее планам, скорее, наоборот, он оставался верен прорусским идеям. Марфа рассчитывала на вече. И расчет ее оправдался! Ее горластые сыновья, тоже ораторы неплохие, осыпали словесной грязью Московского князя и московскую политику, говорили страстно, убедительно, закончив речь на вече яростным призывом: «Не хотим Ивана! Да здравствует Казимир!». А им в ответ, будто эхо, ответили быстро возбуждаемые голоса: «Да исчезнет Москва».

Кое-кто на вече остался верен Москве, но сыновья Борецкой сработали в тот день прекрасно, подписав себе приговор. Вече решило отправить в Литву посольство и просить Казимира стать повелителем Господина Великого Новгорода. Повелителем Господина!

Иван III Васильевич и в этой ситуации не сплоховал. Готовясь к решительным боевым действиям против сторонников Борецкой, собирая войска всех своих союзников в том числе и Пскова, он послал в город чиновника Ивана Федоровича Товаркова, и тот зачитал горожанам воззвание, мало чем отличающееся от того, что говорил недавно сам великий князь новгородскому чиновнику.

Эту показную медлительность некоторые историки называют нерешительностью. Решительной была Марфа. Решительность ее и погубила.

Уже Товарков, вернувшийся в Москву, смело заявил великому князю о том, что только «меч может смирить новгородцев», а Иван III все медлил, будто бы сомневался в успехе задуманного им дела. Нет! Он не сомневался. Но, зная, что будет пролито много крови соотечественников, что много горя испытают новгородцы, он хотел – и исторически это желание вполне оправданно! – поделить ответственность за кровь и беды со всеми, на кого он опирался в своей политике: с матерью и митрополитом, братьями и архиепископами, с князьями и боярами, с воеводами и даже с простолюдинами. Он собрал Думу, доложил об измене новгородцев, услышал единогласное: «Возьми оружие в руки!» – и после этого медлить он и дожидаться хорошей для войны против Новгорода погоды он не стал. Иван III действовал в данный момент точно, взвешенно и осторожно, но, взвесив все, собрав, практически всех русских князей, даже Михаила Тверского, он послал Новгороду складную грамоту, объявил республике войну.

И в то же лето огромная армия двинулась к Новгородской земле. Республиканцы такого оборота дела не ожидали. В Новгородской земле, где много озер, болот, рек и речушек, летом воевать сложно. Неожиданное наступление противника озадачило сторонников Марфы Борецкой и короля Казимира. Войско Ивана III шло по новгородской земле несколькими колоннами. Псковская дружина захватила Вышегород. Даниил Холмский взял и сжег Русу.

Новгородцы поняли, в какую попали беду, заговорили о мире или хотя бы о перемирии. Но Марфа Борецкая убедила сограждан, что нерешительного Ивана можно победить в одной битве. Война продолжалась. Холмский разгромил под Коростыней, между Ильменем и Русою, внезапно напавшее на него войско новгородцев, состоявшее из ремесленного люда. Много ополченцев попало в плен. Победители, зверея от удачи, отрезали несчастным носы и губы и отправили их в Новгород. Идеологическая подготовка к этой войне была отменной; воины Холмского не брали даже вооружение и обмундирование новгородцев – изменников!

Иван III, развивая успех, приказал Холмскому подойти к Шелони, и 14 июля здесь состоялась решительная битва. С криком «Москва!» бросились в бой воины великого князя. Они выиграли сражение, беспощадно расправились с побежденными.

Дружины Холмского и Верейского еще несколько дней грабили новгородскую землю, Иван III тем временем распоряжался судьбой пленников: кому-то из них, в том числе и сыну Борецкой Дмитрию, отрубили головы, кого-то посадили в темницы, кого-то отпустили в Новгород. Иван III еще не стал Грозным. Он был щедрым в те радостные для него дни.

В те же дни Московское войско овладело Двинской землей, жители которой присягнули Ивану III Васильевичу. Одержанная в войне против Новгорода победа не вскружила великому князю голову. Договор, отраженный в нескольких грамотах, не соответствовал военным успехам Москвы. Иван III не упомянул в нем ни словом Марфу Борецкую, как бы простив слабой женщине ее проступок. Но в этом рыцарстве таилось нечто большее, чем мягкотелость сына Василия Темного: его уверенность в том, что дни новгородской вольницы сочтены, что сила Москвы уже неодолима.

В Шелонском договоре, например, Пермь была включена в состав Новгородской земли. Иван смирился с этим, хотя московские князья давно мечтали о богатых приуральских территориях. Прошло несколько месяцев. В Москву прибыли люди, доложили о том, что их, бедняг, обидели жители Перми. Иван тут же отправил на обидчиков войско. Федор Пестрый, возглавивший дружину, разгромил в битве при городе Искора пермскую рать, затем устроил рейд по окрестностям, пленил много воевод, и в конце концов Пермь присягнула Ивану III в 1472 году.

В том же году в Русскую землю вторгся с крупным войском хан Золотой Орды Ахмат. Русское войско не пустило его дальше Оки. Очень недовольный и злой, Ахмат отступил, но воевать с Русью не раздумал. Через восемь лет он вернется сюда и вновь встретиться с войском Ивана III.

Первое десятилетие правления

В первое десятилетие правления Ивана III Васильевича в Москве произошли события, на которые редко обращают внимание москволюбы, да и москвоведы тоже.

15 июля 1464 года на Фроловской (Спасской) башне Московского Кремля вдруг появилась великолепная, сработанная из белого камня скульптура Святого Георгия. Но почему же вдруг? Потому что искусство скульптуры в Древней Руси сдерживалось христианскими канонами. В середине XV века в Москве, пожалуй, не было ни одной статуи! Вероятнее всего, священнослужителям скульптурные изображения напоминали языческих идолов, с которыми народы Восточной Европы расставались неохотно и не так быстро, как хотелось бы (?) столпам христианской церкви.

Как же можно оценить этот факт явления на Фроловской башне скульптуры Святого Георгия Великомученика, образ которого столь полюбился обитателям Москвы, что они впоследствии сделали его гербом столицы?

Чтобы ответить на этот важнейший для понимания московского характера, московской души, «Москвы-народа» вопрос, нужно проследить путь образа Святого Георгия в Восточной Европе, где его знали и почитали с конца X века, когда князь Киевский Владимир I ввел христианство по православному образцу в качестве государственной религии. Из Византийской церкви с другими атрибутами, обрядами, святыми прибыл на берег Днепра и быстро распространился по стране образ святого Георгия. Руские князья с благоговением относились к нему, давали сыновьям его имя, оно стало популярным на Руси, а Ярослав Мудрый, например, при крещении принял имя Георгий. Еще в 1030 году Ярослав построил в честь святого город Юрьев, а через семь лет основал в Киеве Георгиевский монастырь, возвел храм напротив «ворот собора Святой Софии». Глубоко символична дата освящения первого на Руси храма Святого Георгия: 26 ноября 1051 года. За долго до принятия христианства в этот день земледельцы праздновали окончание осенних полевых работ, и Ярослав Мудрый недаром приурочил освящение храма к столь желанному для сельскохозяйственного труженника дню.

26 ноября стал одним из самых радостных праздников на Руси. Юрьев день, день осеннего Георгия. А главный день Святого отмечается весной, 23 апреля (6 мая по новому стилю), перед началом масовых полевых работ в средней полосе Восточной Европы, в частности, в Московской земле. В этот день, согласно легенде, Георгий был казнен.

Со второй половины XI века, когда в Московское пространство резко увеличился приток бродников, вплоть до Куликовской битвы город Москва (и «Москва-народ») и образ Святого Георгия существовали словно бы порознь. Москва делала первые шаги в истории и вряд ли сознавала свое предназначение. Это пришло после великой победы на поле Куликовом. Недавно ученые нашли печать Дмитрия Донского с изображением всадника с копьем, поражающего змея. Великий князь Московский и Владимирский имел право скреплять документы такой печатью.

Но Москву и образ Святого Георгия уже на рубеже XIV–XV веков объединяло нечто иное, более великое, нежели воинские победы. Юноша Георгиос согласно легендам, был родом из знатной семьи. Москву основал знатный князь из рода Рюриковичей Георгий Владимирович. Георгиос совершил много воинских подвигов, и Москва, совсем еще юная, одержала ряд побед. За главный свой подвиг юноша Георгиос принял мученическую смерть, и Москва чуть не погибла во время нашествия Тохтамыша. Георгиос, проповедуя христианство, примирил разные народы, крестил языческого царя, и Москва, куда перемещался в XIV–XV веках центр православия, несла религию племенам и народам, не применяя оружие и огонь (достаточно вспомнить подвиг Стефана Пермского!). И – самое главное! – образ Святого Георгия полюбился людям именно потому, что он охранял тружеников, их поля, их скот, и Москва, еще со времен Ивана Калиты (да и много десятилетий до него!), благоволила к людям труда, охраняла их, давала возможность мирно работать и пользоваться результатами своего труда.

В середине пятнадцатого века перед московскими князьями стояла одна немаловажная проблема. Воевать им приходилось очень часто: и внутри своих владений, и за их пределами. Это отнимало много сил у народа (от черни до великих князей). Чем же можно было восполнить физические и моральные потери? Как ободрить матерей, отдающих год за годом своих сыновей в дружины? «А никак! – воскликнет не приученный думать человек. – Чернь никогда и никто не спрашивал, много чести. Приходили воеводы в селения, набирали молодцев покрепче…» Э-э, нет! Подобное примитивное мышление и поведение никогда и нигде желаемого результата не давало в течение длительного промежутка времени. Такое только в плохих сказках могло быть, но великим князьям XV столетии было не до сказок. Они выискивали любые средства и способы борьбы: военные, дипломатические и моральные. В соседних странах не существовало еще обычая награждать знаками отличия всех воинов за победы и успешные походы. Московские князья впервые стали делать это массово. Награждали, конечно, по-разному. Знатному воеводе могли вручить большую золотую медаль (а точнее, знак отличия) на увесистой золотой цепи. Простые дружинники получали медали поменьше, часто – из позолоченного серебра. Так уж устроен человек. Ему приятно получать заслуженные награды. Московские князья (видимо, с Василия Темного, а может быть, и с Ивана III) верно использовали эту особенность человека, о которой, кстати, не раз говорили еще древние китайцы, индийцы, греки…

О том, как выглядели знаки отличия в XV веке, пока точно неизвестно, но в XVI веке сын Ивана Грозного Федор Иванович награждал отличившихся (по свидетельству англичанина Д. Флетчера) медалью с изображением Святого Георгия на коне. Того самого Святого, которому пели русские люди, выходившие 23 апреля на поля:

Егорий ты наш, храбрый.

Ты спаси нашу скотинку,

В поле и за полем,

В лесу и за лесом…

Великолепный тактический ход нашли те, кто предложил чеканить на боевых наградах изображение мирного по сути своей святого: заступника, помощника в трудном крестьянском деле. С Егорием-то на шляпе (или на рукаве) никакой ворог не страшен.

И скульптура Святого Георгия на Фроловской башне появилась не случайно. Государству со столицей в Москве, и самой столице, и людям («Москве-народу») нужна была своя символика. В 1466 году на той же башне, но с внутренней стороны Кремля была поставлена еще одна белокаменная статуя Дмитрия Солунского. Этот Святой великомученик так же, как Святой Георгий, пострадал во времена императора Диоклетиана. В старинных русских стихах его называют помощником русских воинов в борьбе против темника Мамая. Славянские народы с древних времен чествовали святого Дмитрия Солунского, а сербы и болгары называли его патроном славянской нации, «отечестволюбцем». В 1197 году из греческого города Фессалоники (Солунь) великий князь Всеволод Юрьевич принес икону Святого Дмитрия, написанную, согласно легенде, на гробовой доске великомученника. Икона находилась в Киеве, затем ее перевезли во Владимир, а в 1380 году она была перенесена в Москву и поставлена в Успенском соборе. Многие русские князья в знак особого почтения давали своим первенцам имя Дмитрий. Уже вышесказанного вполне достаточно, чтобы понять, как чтили этого святого, между прочим, современника и соотечественника Святого Георгия. Оба этих святых не являлись соперниками, но установили их скульптуры на Фроловской башне практически одновременно не зря! Можно предположить, что Иван III дал жителям Москвы своего рода право выбора, и они сделали выбор! По-прежнему почитая Дмитрия Солунского великомученика, жители Москвы относились уже в середине XV века к святому Георгию великомученику с каким-то трепетным, сложным чувством, в котором соединились уважение и надежда, сострадание и вера, а также тихая гордость и невоинственная радость человека-труженика. С этим утверждением могут не согласиться люди, для которых имя Георгия прежде всего ассоциируется со словом Победоносец. Но образ этого святого гораздо сложнее и философичнее…

Скульптура Святого Дмитрия Солунского вскоре погибла при невыясненных обстоятельствах, и Святой Георгий остался один на Фроловских воротах. Он встречал и провожал своим спокойным взглядом гостей быстро развивающейся столицы, воинов, друзей и врагов, он видел кровь, в том числе и кровь русских людей, погибающих от рук русских же людей, и было в его взгляде нечто вечное, вневременное, была грустная мудрость веков. Следует напомнить, что еще в IV веке до н. э. в эллинистическом мире существовали надгробия с объемными изображениями всадников, например, надгробие военачальника Дексилея, барельеф на котором очень напоминает изображение Георгия на Фроловской башне. Разница лишь в том, что древний воин заносит копье над побежденным им человеком. Древний мастер нашел очень энергетическую позу воина, готового убить, но не убивающего. Эта энергия не воинственна по сути своей, она предостерегающа. Но суть образа Святого Георгия состоит еще и в том, а может быть, главным образом в том, что он больше мирный труженник, помощник людей труда, в их нелегкой жизни, чем воин. Этого забывать нельзя. Это явилось главной причиной того, что Святой Георгий великомученик пришелся по душе потомкам бродников, творивших вокруг Боровицкого холма град Москву.

Статуя Георгия была не первым призведением искусства, посвященным великомученику. Уже в 1462 году, а по некоторым данным еще в конце XIV века, неподалеку от Кремля, в местечке, чуть позже названном Псковской Горкой, на улице Варварке, стояла церковь Покрова Божьей Матери, которую (церковь) часто называли по приделу церковью Георгия Великомученика (страстотерпца).

«Известна каменной с 1462 года» другая церковь Георгия великомученнка на Большой Дмитровке. В начале XIV века в старой Дмитровской слободе поселилась знать. Вскоре уютный склон покатого холма занял Юрий Захарьевич Кошкин-Кобылин, дядя царицы Анастасии Романовны… но это уже из другого времени, о котором речь пойдет позже.

C 1460-х годов известна церковь Георгия великомученника, что в Старых Лучниках. В те времена здесь было урочище Лучники, обитатели которого, по одним сведениям, делали боевые луки, а по другим – продавали лук. Сюда, на лужки, москвичи выгоняли коров, и место это вплоть до XVII века называлось «старой коровьей площадкой». Буренкам здесь было хорошо вдвойне, потому что лужки находились рядом с церковью «Егория в Лужках», а он издавна считался на Руси покровителем домашнего скота.

Строились в Москве в первое десятилетие великого княжения Ивана III Васильевича и другие каменные и деревянные храмы, здания. О них кратко будет упомянуто в конце рассказа о деятельности этого человека.

Свадьба

Важный период в жизни Ивана III закончился радостным событием, свадьбой. Его женой стала внучка Константина Палеолога, последнего Византийского императора, София.

Византийская империя пала в 1453 году, когда турки взяли город Константинополь. Победители вскоре овладели всей территорией поверженной державы. Свято место пусто не бывает. Планете Земля нужна была здесь, на стыке двух континентов, в непосредственной близости третьего континента, Африки, крупная держава, и еще со времен персидских царей Кира Великого и Дария этот «заказ» планеты исполнялся с удивительной точностью, хотя иной раз в этих краях велись жесточайшие войны, ключевой регион Евразии дробился на множество осколков-государств, и казалось, что никогда уже не удастся людям исполнить властное веление своей матушки-Земли.

Константин Палеолог погиб, защищая столицу уже разрушенной державы. Его братья, Дмитрий и Фома, некоторое время правили Пелопоннесом, не имея никакой надежды закрепиться на этом славном полуострове. Братья воевали друг с другом, слабели. Наконец, турки без труда разрешили их спор между собой и взяли Пелопоннес. Султан Магомет II, человек мудрый, понимая, что надежность и прочность создаваемого османами государства будет во многом зависеть от того, какие взаимоотношения сложатся между побежденными и победителями, предложил братьям Константина Палеолога служить у него. Дмитрий охотно согласился, отдал свою дочь в жены Магомету II, получил в награду за это небольшой, но доходный городок, и жил там не то чтобы припеваючи, но спокойно.

Фома пошел другим путем. Со всей семьей, со свитой, с драгоценностями и последними богатствами империи, а также со святынями православной церкви он явился к папе Римскому Пию II, получил от него ежемесячное жалованье, довольно неплохое, жил безбедно.

Умер Фома в Риме, оставив сыновей Андрея, Мануила и дочь Софию на попечение нового папы Римского Павла II. Сыновья, получая стабильное жалование, жили в свое удовольствие, как беспечные, богатые наследники, потребители.

Горевала в Риме лишь София. Ей пора было выходить замуж, но достойного супруга во всей Европе найти она не могла. Упрямая была невеста. Православная. Не пошла она замуж за короля француского, отказала герцогу миланскому, проявив тем самым удивительную для ее-то положения неприязнь к католикам.

Папа Римский Павел II, озадаченный таким поведением Софии, но искренне желающий ей счастья, упорно продолжал поиск женихов. От католических мужей ему пришлось отказаться, но среди православных претендентов было не так много правителей столь высокого ранга. Все-таки последняя внучка последнего императора знаменитой державы!

Однажды кардинал Виссарион, родом из Греции, посоветовал Папе Римскому обратить свое и невестино внимание на великого князя всея Руси Ивана III Васильевича. Павел II тут же понял, какую огромную выгоду может получить в результате Римская церковь, и предложил царевне бывшей империи нового жениха.

София быстро согласилась, чем несказанно порадовала и удивила многих. О далекой Руси, уже более двухсот лет платившей дань Орде, в Западной Европе стали забывать как о державе, представляющей собой хоть какой-то интерес для европейцев, переживающих во второй половине XV века волну очередного подъема в культурной жизни, в экономике. Но мудрые люди, каким, несомненно, являлся Павел II, никогда не забывали о несметных богатствах, о великой силе духа восточноевропейских народов и племен. Римский папа надеялся с помощью Софии воздействовать на русских упрямцев, убедить их подчиниться Римской католической церкви.

Сватовство прошло удачно, и эту удачу вполне можно отнести к выдающимся успехам русской дипломатии, делавшей при Иване III первые шаги. Павлу II хотелось присоединить, подчинить Риму Русскую православную церковь. Да, его могли подкупить обещания послов великого князя оказать Западной Европе помощь в борьбе с султанами. Да, прав был венгерский король, отказавшийся от заманчивой идеи нанять для войны с османами Орду, которая могла бы, почувствовав вкус побед, ударить и по европейским странам, повторив подвиги Аттилы. Да, ситуация в XV веке была сложнейшей в связи с крушением христианской державы и вторжением в Европу иноверцев. Но для католического мира усиление православной Руси тоже представляло серьезную опасность. София могла эту опасность нейтрализовать. В конце концов, красивая, мудрая женщина могла и влюбить в себя Ивана III, и руководить им, влюбленным. Так или иначе, но сватовство состоялось, и 24 июня 1472 года невеста с огромной свитой отправилась из Рима в Любек, оттуда морем она добралась до Ревеля. Встречали ее все очень хорошо. Ливонские рыцари десять дней угощали ее разными явствами, а уж в псковской земле готовились к встрече невесты как к светлому дню, к великому празднику.

Павел II послал с Софьей легата Антония, гордого человека. Перед ним всегда носили латинский крыж, крест. В Пскове этот священнослужитель, войдя в Соборную церковь, даже не удосужился поклониться святым иконам! Лишь после того, как его одернула София, он приложился к иконе Богоматери.

Ропот пошел среди народа русского. Кого же везут великому князю? Как поступит он с римским легатом? Иван III Васильевич ждал невесту с нетерпением. Несколько месяцев назад римские послы показали ему изображение Софии, и он побыстрее хотел увидеть воочию эту красивую женщину, свою невесту. Но свита внучки Константина Палеолога медленно приближалась к Москве, слухи достигали столицы гораздо быстрее. И великий князь волновался: как поступить с римским легатом, перед которым везде и всюду носили крыж?

Русский посол Иван Фрязин советовал Ивану уважить папу Римского и разрешить легату войти таким образом в Москву, в Кремль! Но многие бояре и священнослужители побаивались, как бы сей акт не возмутил народ православный. Запутавшись в дипломатических трех соснах, великий князь явился к митрополиту Филиппу и спросил, как же ему поступить? Владыка твердо сказал ему: «Если ты разрешишь легату войти во врата с латинским крестом впереди, то я уйду из города в другие врата. Чтить веру чуждую есть унижать собственную».

Иван III Васильевич после этого урока повелел боярину Федору Давыдовичу отправиться навстречу легату и объявить ему о воле государя Московского и митрополита всея Руси, а если гость будет упорствовать, то, как говорят некоторые летописцы, приказал великий князь взять силой римский крыж и положить оный в сани, что и сделал боярин, не задумываясь.

Царевна София прибыла с папским легатом в Москву 12 ноября. Иван III Васильевич встретил гостей хорошо, и тут же, благо 14 ноября начинался Филиппов пост, состоялось обручение, и 13 ноября – бракосочетание Софии и Ивана III в деревянной церкви, построенной в центре возводимого в Кремле нового Успенского собора.

Это бракосочетание сыграло свою знаменательную роль в истории Руси. Оно сблизило Москву с Римом не до такой степени, о которой мечтал Павел II, но отношения со многими странами Запада стали лучше и, если так можно сказать, более насыщенными. Оно ухудшило еще не сложившиеся связи Османской империи и Русской державы, но в XV веке это не сказывалось на внешней политике великих князей. Оно не сделало Русскую православную церковь придатком Римской католической церкви, но и не ослабило последнюю. Оно внесло в жизнь великого князя как приятные, так и тревожные моменты, но это не мешало ему упорно делать свое дело. Брак Ивана и Софии был прежде всего политическим, и повелитель Московского государства делал все, чтобы получить из этого наибольшую выгоду для страны, но относился он к супруге, волевой и неглупой, с уважением (все-таки женщина императорских кровей) и с чувством более глубоким, может быть, даже с любовью.

Было ли иго?

Осенью 1471 года митрополит Филипп повелел готовить камень на строительство в Кремле нового Успенского собора взамен обветшавшего, возведенного еще во времена Ивана Калиты с благословения митрополита Петра. Пока готовился материал, мастера-каменосечцы Ивашка Кривцов и Мышкин ездили во Владимир обмерять знаменитый храм, возведенный еще Андреем Боголюбским и Всеволодом. Затем, уже в начале 1472 года, в апреле, они же сделали разметку нового храма, который по задумке Филиппа должен был иметь формы Владимирского, но по размерам превосходить его в длину, ширину и высоту на полторы сажени, то есть на три с половиной метра. Серьезная задача стояла перед строителями. Взялись они за дело с душой, выкопали рвы, «набили в их подошву сваи и потом положили основание зданию кладкой»[81]. Вроде бы все грамотно сделали Ивашка Кривцов и Мышкин, но одна незадача случилась с ними и со всеми русскими мастерами-строителями: забыли они напрочь секрет раствора извести, которым скреплялись камни. Раньше-то, во времена Андрея Боголюбского, раствор получался густой, застывая, он становился крепче камня.

Но разве можно было – строителям, каменщикам! – забыть одну из главных составляющих самой идеи каменного строительства – секрет раствора?! Что же это за строители такие?

Русские строители! Очень, надо сказать, способные, талантливые. Они за трое суток, не на спор, а просто так, по привычке, рубили резные терема неописуемой красоты, они тепло дерева, его возможности, его душевную ценность знали лучше всех в мире. Разве что японские да китайские мастера могли на равных с ними соперничать в искусстве деревянного зодчества. Но давно уже пришло на Русь время камня, кирпича, материала более прочного, хотя и трудоемкого. Давно уже, со времен Ярослава Мудрого, поняли люди ценность этого материала. Время! С XI века стоят на Руси каменные храмы. Около тысячи лет приходят в них люди, приносят сюда свое самое лучшее, самое доброе, а храмы хранят это доброе в себе, в стенах своих, в своем воздухе.

До 1238 года русские люди освоили секреты каменного храмостроения, возвели шедевры мирового искусства. В 1471 году митрополит Филипп не мог найти на Руси людей, сохранивших секрет раствора извести! Жидкую какую-то известь делали Ивашка Кривцов да Мышкин. Но хоть жидкий, а все же раствор! Надо работать. Отказываться никак нельзя.

К 1474 году «к весне… церковь виделась «чудна вельми и превысока зело», уже была доведена до сводов, которые осталось только замкнуть, чтобы на них соорудить верх большой, – среднюю главу»[82]. Ну уж с этой задачей как-нибудь да справились бы русские мастера, если бы их раствор не подвел. Он очень вовремя их подвел. 20 мая на закате вдруг рухнула северная сторона храма и половина западной стороны.

Какая незадача! Строили-строили, и на тебе – падают стены сами по себе, не дождавшись, пока над ними соорудят верх большой. В чем же дело? Чего им, этим стенам, не хватило? Кто виноват в катастрофе?

Кто-то из летописцев сваливает все на землетрясение, которое, якобы, случилось в тот час. Кто-то упрекает мастеров за то, что они клали стены по старинке (возводился своего рода каркас из внутренних и внешних стенок, между ними укладывались камни, заливаемые раствором). Этот метод, между прочим, применяется по сю пору в некоторых случаях, и ничего, стоят дома! Некоторые во всем обвиняют высокую лестницу, пристроенную к северной несчастной стороне.

А мастера из Пскова посмотрели на работу своих коллег, похвалили работу (стены, мол, красивые, гладкие) да поругали раствор извести. Но когда им предложили возвести знаменитый храм, они наотрез отказались, удовольствуясь другими заказами – церквями помельче. Почему? Плохой раствор извести не позволял им соорудить громадный храм? А может быть, что-то еще, более существенное? В Пскове и Новгороде они не без помощи немцев возводили церкви, красивые, надежные. Но Успенский собор, задуманный митрополитом, был при всей своей внешней простоте сооружением чрезвычайно сложным! Тут одними золотыми руками, волей, желанием ничего не сделаешь.

Тут нужен был опыт! Многовековой.

В конце июля 1474 года Иван III отправил в Венецию Семена Толбузина (первого посла русского происхождения в Западной Европе). Тот справился с основным заданием и на следующий год вернулся на родину с Аристотелем Фиораванти, знаменитым зодчим, инженером. Он, единственный из многочисленных венецианских мастеров, согласился поехать в Восточную Европу учить русских строительному делу и другим премудростям, выпросив себе при этом ежемесячное жалованье в 10 рублей. Много это или мало? Для сравнения можно вспомнить, что, одолев Новгород, Иван III взял только деньгами около 16000 рублей. То есть Аристотелю Фиораванти хватило бы на 150 лет. А пятерым таким как он – на 30 лет.

Семен Толбузин рассказывал об этом человеке были-небылицы. Мол, позвал однажды Аристотель его к себе в гости и показал ему чудо рукотворное. Слуга хозяина дома принес медное блюдо на четырех яблоках, тоже медных и блестящечищенных. На блюде стоял кувшин, похожий на умывальник. Аристотель открывал краник, а из него то вода чистая, колодезная, лилась, то вино, а то и самый настоящий мед – пей, чего хочется душе твоей. Русские-то люди поначалу не верили рассказам Толбузина, они же издревле ни словам, ни глазам своим не верили, только рукам верили, пока руками не потрогают эти яблоки, с блюдом, с кувшином, пока сами краник не откроют, да водицы или вина, а хоть и меду не испробуют самолично – ни за что на свете не поверят!

Но когда Аристотель (по некоторым данным его звали Муролем) приступил к делу, то даже самые отъявленные неверующие поверили, что этот человек может и кувшин с разными хитростями придумать.

Муроль-Аристотель работал неспеша. Тщательно осмотрел он развалины храма, похвалил каменщиков за гладкость кладки, по примеру псковских мастеров поругал известь, очень «неклеевитую», да и камень, рыхловатый для такого важного дела. В общем, пожурил он, мягко говоря, русских мастеров, а затем принялся крушить ими возведенные и чудом уцелевшие от «странного землетрясения» стены.

Поставил Аристотель-Муроль около одной стены высокий из трех сосновых бревен треножник, повесил на него на канатах дубовую дубину с носом, окованным железом, привязал с другой стороны веревки прочные, и, с их помощью раскачивая дубовую толстую дубину, стали рабочие крушить стены. Эка невидадь! За 25-30 веков до рождения Аристотеля-Муроля такими баранами пользовались и греки, и римляне, и китайцы, и другие народы. И ордынцы при взятии многих русских городов использовали бараны. Это русские люди должны были помнить. Забыли напрочь. Ходили они на стройку как на концерт.

Аристотель уже в начале июня начал копать траншеи под основание храма, после чего соорудил кирпичный заводик неподалеку от Андроникова монастыря. Русские мастера старательно запоминали секреты и новинки итальянского мастера, и дело быстро продвигалось вперед. Он научил их работать с кирпичом, показал, как делается раствор извести, который, если вечером его замесишь, то утром он тверже камня станет.

Обо всех тонкостях и хитростях этого гения говорить надо в других книгах, но почему так отстали русские от своих европейских соседей?! Почему, хоть не погасла свеча, да нить знаний, навыков мастерства прервалась? Почему? Потому что Орда мешала русскому народу жить. Она ворвалась на Русь великим ураганом, смела все подчистую, увела в плен всех мастеров. Ну это бы ладно, подобные ураганы народы не убивают. Но затем она на двести с лишним лет нависла густым смогом над Восточной Европой, погрязшей к тому же в распре, а затем – избиваемой то и дело чумой. А вот в такой ситуации выжить, сохранив в себе свое лучшее – национальный дух, удавалось далеко не всем народам, оказавшимся в подобном несчастном положении. Русские люди сохранили свое русское, и об этом говорить лишний раз не лишне, хотя бы потому, что нет-нет да и появляются разные теории о благотворном влиянии «ордынского присутствия» в Восточной Европе, о великой пользе этой самой дани, которая – не нашествие Батыя, а именно дань! – чуть было не превратила русский народ в стадо покорных овец. Ордынская дань лишила людей (от черни до великих князей) того жизненного стимула, который так нужен любому из рода человеческого. Она мешала мыслить творчески, всеохватно. Она не позволяла думать о будущем, творить это будущее.

Гнусное и античеловечное состояние – данная зависимость, отбросило русский народ в начало XI века, когда он, увидев красоту православных храмов, очарованный ею, стал строить в городах своих и селениях неземную красоту. Спустя четыре с половиной века он все начинал сначала, с барана, разбивающего стены его, народа, ошибок. Это – тяжелый труд: начинать сначала.

Иван III Васильевич и митрополит Филипп, как когда-то Калита и Петр, очень вовремя поняли, что «волну уныния и страха» можно сбить радостью творчества, созидательным трудом. Они прекрасно распорядились имеющимися у них средствами, не жалели деньги на зарубежных мастеров. Вместе с Успенским величественным собором росла радость и гордость людей, которые готовились к важнейшему событию – к освобождению от ордынской зависимости.

Впрочем, великий князь деньги в Орду давно не возил и не собирался делать этого.

Конец Господина

С приездом царевны Софии Русь, как это не печально было для папы Римского Павла II, осталась православной, восприняв у Византийской империи многое, в том числе и государственную символику. Например, двуглавый орел, герб Восточной Римской империи, стал гербом Русского государства. А Иван Васильевич, как говорит Н. М. Карамзин, стал первым русским самодержцем, укрепляя единовластие во дворце, в стране.

В 1475 году он начал поход на Новгород, на сей раз мирный. Он воспользовался древним правом княжеского суда, приехал в город, объявил о цели своего визита, и к нему тут же потянулись жалобщики, которые, как этого и стоило ожидать, предъявили обвинения на тех, кто являлся организатором прошлой кровавой смуты. В суде, скорее для формы, участвовали посадники, представлявшие народ Господина Великого Новгорода, но рядил суд один человек: великий князь всея Руси. Он вынес строгий приговор. Шестеро человек были арестованы и вскоре отправлены в Муром и Коломну, в темницы. Все попытки смягчить приговор грозного повелителя успехом не увенчались. Других обвиненных Иван III отпустил на поруки, взяв с них в пользу истцов, а также в государственную казну по полторы тысячи рублей.

Затем великий князь знатно попировал, не отказываясь от многочисленных подношений и подарков, и вернулся в Москву. Вслед за ним явились в Кремль послы из Новгорода с богатыми подарками и просьбой смягчить приговор. Иван подарки принял, просьбу не выполнил. В Москву, нарушая древний закон о том, что все суды новгородцев должны происходить в городе, стали прибывать другие истцы. Иван III внимательнл выслушивал их и отправлял своих московских слуг за ответчиками, что являлось грубейшим нарушением прав Господина Великого Новгорода.

И город взбунтовался. Вече казнило троих приставов Ивана III. Ответ последовал незамедлительно. Осенью 1466 года в Новгородскую землю, сильно пострадавшую шесть лет назад, ринулось войско великого князя, а также дружины других князей. Задача перед ними стояла простая: грабить поселения, убивать всех, кто окажет хоть малейшее неповиновение. Господин Великий Новгород, вечевая республика, скалой стоявшая на северо-западных рубежах Руси более 600 лет, был обречен на гибель. Сопротивляться он не мог. Он выслал к великому князю послов, и после некоторых очень вялых со стороны Господина попыток отстоять хоть толику свободы, новгородцы согласились на все, и «15 января они были приведены к присяге на полное повиновение великому князю. На этой присяге каждый новгородец был обязан доносить на своего брата новгородца, если услышит от него что-нибудь о великом князе хорошего или худого. В этот день был снят вечевой колокол и отвезен в Московский стан»[83].

А без вечевого колокола Господина Великого Новгорода быть не могло – только Новгород стоял теперь беззвучный, бессловесный, но все же русский.

Все шестеро бояр, которые пировали несколько лет назад вместе с игуменом Соловецкого монастыря у Марфы Борецкой, были обезглавлены. Ее сын умер в Муромской темнице, а сама она, закованная, была отправлена с внуком в Москву. Конечно же, не пиры пировать, а горе мыкать и погибать. Злое пророчество Зосимы сбылось. Узнав об этом, он жил недолго, несколько месяцев, и умер 17 апреля 1478 года в печали. Он будто бы предчувствовал, что беды Новгорода, уже не Господина самому себе, еще не прошли.

Город вновь взбунтовался, рассчитывая на помощь Казимира. Тот, напуганный резким усилением Москвы, отхватившей громадный и богатейший клин между Балтикой, Белым морем и Уралом, пошел, как говорят сейчас, ва-банк, отправил в Орду послов с предложением напасть на Русь совместно: с юга и с запада. Бунт бывшего Господина Великого Новгорода пришелся как раз кстати. Иван Васильевич действовал в эти дни смело и молниеносно.

Он собрал войско и объявил поход на немцев, осуществивших несколько дерзких налетов на Псковскую землю. Новгородцы совсем расхрабрились, восстановили вече, изгнали из города наместников Москвы. Войско Ивана быстро шло к Пскову и вдруг неожиданно для всех, даже для самых верных людей великого князя, оно повернуло к Новгороду, и вскоре республика содрогнулась от ужаса: дружины врага плотным кольцом окружили город, по стенам и домам которого били из пушек меткие снаряды Аристотеля. Это действительно был великий человек. Он одинаково хорошо строил и крушил. За десять рублей ежемесячно.

Новгородцы, наивный люд, выслали к Ивану людей, они просили его о том, чтобы он гарантировал послам свободный проезд из города в стан князя. Иван – вот где он похож был на Грозного! – даже слушать их не стал, сказал грубо: «Я государь вам. Я помилую лишь невинных. Отворяйте ворота. Войду – никого невиновного не оскорблю!».

Город открыл ворота. И началось привычное для подобных случаев: следствие, пытки, казни. Сто пятьдесят человек лишились жизни! Архиепископ попал в заточение в Чудов монастырь. Его имущество досталось казне, как и имения казненных. После этого из Новгорода по другим городам было расселено более тысячи детей купеческих и боярских. А еще через несколько дней в Москву отправилось победоносное войско с семью тысячами семей, переселяемых в Московскую землю. Их имущество тоже оказалось в казне, и это обстоятельство сыграло чуть позже не последнюю роль в строительстве московского Кремля и других сооружений в стольном граде, да и на экономическо-политическом состоянии Русского государства вообще, о чем прекрасно сказал Н. М. Карамзин: «Хотя сердцу человеческому свойственно доброжелательствовать республикам, основанным на коренных правах вольности, ему любезной; хотя самые опасности и беспокойства ее, питая великодушие, пленяют ум, в особенности юный, малоопытный; хотя новгородцы, имея правление народное, общий дух торговли и связь с образованнейшими немцами, без сомнения отличались благородными качествами от других россиян, униженных тиранством моголов: однако ж история должна прославить в сем случае ум Иоанна, ибо государственная мудрость предписывала ему усилить Россию твердым соединением частей в целое, чтобы она достигла независимости и величия, то есть чтобы не погибла от ударов нового Батыя или Витовта; тогда не уцелел бы и Новгород: взяв его владения, государь московский поставил одну грань своего царства на берегу Наровы, в угрозу немцам и шведам, а другую за Каменным Поясом, или хребтом Уральским, где баснословная древность воображала источники богатства, и где они действительно находились в глубине земли, обильной металлами, и во тьме лесов, заполненных соболями. – Император Гальба сказал: «Я был бы достоин восстановить свободу Рима, если бы Рим мог пользоваться ею». Историк русский, любя и человеческие и государственные добродетели, может сказать: «Иоанн был достоин сокрушить утлую вольность новгородскую, ибо хотел твердого блага всей России»»[84].

Стояние на Угре

Новгород был покорен. Вскоре у Ивана III Васильевича родился сын Василий. Наследник! Радость русского царя (а по сути своей Иван III был уже монархом) была велика. И вдруг ему доложили, что хан Золотой Орды Ахмат прислал к нему гонцов с басмой (своим изображением). Всегда ранее (до женитьбы на Софии) великие князья встречали ордынских послов в местечке на середине современной Новокузнецкой улицы и кланялись басме или болвану (изваянию). То ли София, как считают некоторые историки, уговорила прекратить эту унизительную процедуру, то ли сам Иван проявил инициативу, но уже несколько лет ордынским басмам и болванам поклоны не отбивались. Супруга русского повелителя, «жена хитрая, честолюбивая», властная, знала цену себе и своему мужу. Женским тонким, изощренным чутьем она почувствовала, что пришла пора закончить с ордынцами, и часто по-женски капризно повторяла: «Долго ли мне быть рабыней ханскою?».

Софию злил ордынский дом на территории Кремля, ордынские лица, снующие туда-сюда, выслушивающие, выслеживающие. Великая княгиня, родом из семьи византийских императоров, такое безобразие терпеть долго не могла. Она написала письмо жене Ахмата и убедительно попросила у нее Ординское подворье, где ей очень хотелось построить церковь Николы Гостунского. Взамен ханше предлагалось другое место, естественно, не в Кремле. Сделка состоялась. София одержала, если верить легендам, первую «территориальную» победу над ордынцами, она изгнала их из святая святых русского народа – из Московского Кремля.

К женщинам Рюриковичи относились, как уже говорилось выше, с некоторой (во всяком случае, внешне) прохладцей. Все-таки – женщина. Она не участвовала практически ни в каких политических мероприятиях, а просто рожала Рюриковичей, и этого ей должно было хватать для полнокровной, счастливой жизни. Не хватало. И хотя активно и непосредственно государственными делами занималась в Древней Руси лишь одна княгиня Ольга, мать Святослава, но влияние женщин на политику князей было немалое, о чем лучше всего говорит судьба Ивана III Васильевича. И дело тут не в том, что София, согласно легендам, довольно-таки энергично вторгалась в дела мужа, но еще и в самом Иване, не раз советовавшемся со своей матерью.

В тот день, правда, он ни с кем не советовался. К нему во дворец явились послы Ахмата, показали великому князю басму: кланяйся, мол. Иван III взял изображение хана, вдруг рассвирепел, всегда очень осторожный, изломал образ, бросил куски его на пол и, не обращая внимания на послов, бояр, князей и слуг, стал топтать ненавистное всем русским изображение. Ярость Ивана III была откровенной и дикой, чисто женской. Но женщины такого не присоветуют никогда. В ярости женской – слабость женская. Мужчинам по-женски свирепеть никак нельзя. Стыдно. Смешно. Страшно. Искореженный, изломанный Ахмат метался под ногами князя, похожего в те мгновения… нет, не на женщину, и даже не на избалованное дитя, но на уставшего вконец русского человека: надоело ему дань платить да услужливо кланяться послам и баскакам, ханам и ханшам, басмам и болванам, надоело. Не Ахмата возненавидел Иван III и его соотечественники, но двухсотлетнее унижение, покорность данников. Надоело. Надоело делать несчастные бедные физиономии, надоело корчить из себя покорных придурков, жить абы-как, потому что на иную жизнь – настоящую, полнокровную – был наложен негласный запрет ханами, всегда готовыми изъять «излишки» жизни в свою казну. Двести сорок лет Русь жила, не желая излишков. Это – очень длительный период. Без излишков жить невозможно человеку разумному, Творцом рожденному, чтобы творить, а не жить по-звериному: день протянул и ладно. Излишки жизни – это не роскошь, это радость творца. Русские устали жить по-звериному. Им захотелось радости, великих творческих свершений.

Пора пришла гнать в шею сборщиков дани. Но… пришла ли пора? Хан Ахмат заручился поддержкой Казимира, и эти два врага могли натворить много бед на Руси.

Может быть, стоило повременить с топтанием басмы? Присутствующие при сем акте люди с волнением смотрели на разбушевавшегося князя. Да, Русь уже в шестидесятые годы XV столетия практически освободилась от жесткой опеки Орды, о чем свидетельствует строительство монументального и величественного Успенского собора в Кремле. Такое дорогостоящее удовольствие могли позволить себе только сильные люди, освободившиеся от рабской психологии, от этого тупого «как бы чего не вышло». Приглашая в Москву Аристотеля и других мастеров из Италии, Иван III мечтал о великих стройках, о великолепии града Москвы. Он не жалел средств, он был не жадный. Он чувствовал, что русский народ окончательно созрел для творчества, для красоты!

Совсем распалившись, топча ногами басму, краснея во гневе, он грозно глянул на всех и вдруг приказал… убить послов, убить гостей в собственном доме, кроме одного, которому он крикнул, еще не успокоившись от тяжкой работы: «Передай Ахмату, что если он не оставит меня в покое, то я с ним сделаю то же самое. Уходи!».

Историю с топтанием басмы не все признают реальной. В самом деле, Иван III отличался сдержанностью, мог просчитывать ходы и их возможные последствия. Таким бешеным и неуправляемым его видели нечасто. И не женщины повлияли на то, что он вдруг изломал и истоптал басму Ахмата. Женщинам еще предстоит сказать свое слово в этом деле.

Хан Золотой Орды, узнав о случившемся, воскликнул: «Так поступает раб наш!» и решил сурово наказать ослушавшихся рабов. Только жестокой, изощренной казнью, очень болезненной и очень массовой, показательной, искупали рабы всех стран и времен свою вину всегда, когда проявляли дерзость и своеволие.

С Казимиром хан решил напасть на Русь с двух сторон, и жечь, и грабить, и брать в полон, и цепями тяжелыми оковывать русских и Русь. Хорошее занятие для сильных. Литва и Орда изготовились к прыжку.

Русские тоже собирали войска. Союзник Ивана III, крымский хан Менгли-Гирей, напал на Литовскую Подолию, отвлек Казимира. Взаимоотношения русского царя и крымского хана говорят о мудрой и хитрой дипломатии первого из них. Иван III сумел разными способами привлечь на свою сторону победителя, отколовшегося от Золотой Орды ханства, натравливал его на Ахмата, на Казимира, не суля, в общем-то, великих благ Менгли-Гирею, который, надо сказать откровенно, свой союзнический долг исполнял честно, несмотря на то, что в Москве проживал его брат и враг Нордоулат, являлвшийся своего рода заложником дружбы между Русью и Крымом.

Иван III, обладая большими финансовыми возможностями и располагая крупными людскими ресурсами, пошел на риск. Надежно защитив границы своих владений вдоль Оки, он послал дружину во главе с Нордоулатом и князем звенигородским Василием Ноздреватым… в Орду! Это был ход, давно забытый русскими князьями в их борьбе со степняками, но и очень ответственный. Подобный метод боевых действий (бить противника на его же территории, его же средствами, в данном случае – налетами небольших мобильных отрядов) часто помогал разным народам мира одолевать своих врагов. Так, в частности, было в Древнем Китае, когда полководец Ли Му, научив китайцев воевать со степняками, хуннами, по-хуннски, выиграл важную для народов Поднебесной войну.

Ахмат вывел из Орды почти все свое войско. Момент был очень благоприятный. В степи остались старики, да дети, да женщины – народ не боевой, победить его несложно. Нордоулат и Ноздреватый ушли по Волге на юг, грабить, жечь, убивать всех, кто окажет хоть малейшее сопротивление. Орду бить надо по-ордынски. Иван III пошел на риск… Оправданный ли? А вдруг Ахмату и Казимиру удастся выиграть войну? Что сделают они с русскими, узнав о злодеяниях Нордоулата и Ноздреватого? Великий князь всея Руси поставил страну на край пропасти.

Хан Ахмат прямиком на Москву не пошел, испугался форсировать Оку с боем и повел войско через Мценск и Любутск к реке Угре, притоку Оки. Здесь он рассчитывал соединиться с Казимиром и общими усилиями разгромить Ивана, истоптавшего басму.

И тут-то великий князь испугался! Под Новгородом такой решительный и самостоятельный, он вдруг оставил войско во главе с сыном Василием на берегу Угры, а сам вернулся в Москву, расположился лагерем в селе Красном, объявил удивленным согражданам о том, что приехал он в столицу посоветоваться с матушкой, духовенством и боярами (семью свою он предусмотрительно отослал из столицы). Посоветоваться с нужными людьми всегда полезно, но в данном случае это было бессмысленно. Русское войско, стоявшее на Угре, никаких альтернатив не имело – нужно было биться за Русь, за Москву, за Успенский собор. Это прекрасно понимали все, в том числе и Иван III. Но трусость, – это кратковременное помешательство разума – налетая на человека в самые неожиданные моменты, бывает трагически капризна. Трусость и страх – временные, а то и мимолетные болезни разума. Кого не посещала минутная трусость, минутная слабость.

Бояре, и духовенство, и матушка явились к Ивану III, трусливому, сказали в один голос: «Иди смело на врага!». Сын его, призванный в Красное село, отказался покинуть войско, ответил отцу: «Ждем татар». Дождемся и будем биться. Даже родные братья, с которыми он ругался, решили, осознав серьезность положения, забыть обиды, драться с общим врагом. Иди, Иван, на врага! Деваться тебе некуда, на Новгород ты ходил сам, а на Орду с Литвой идти боишься?

Не сразу принял решение Иван III. Но все же одолел свой страх и окреп в самом желании дать решительное сражение сильному врагу, приехал в войско, расположенное на берегах Угры, за которой уже стояли ордынцы.

В бой они сразу не бросились. Их тоже напугала мощь московского войска. Ахмат стал ждать Казимира. Вдвоем наказывать рабов сподручнее и веселее, а добычи на Руси хватит на всех с лихвой. Разбогатели подданные Ивана III Васильевича, деньги у них появились лишние, храмы они стали строить громоздкие. Почему же не потрясти их карманы, казну?

Прошло несколько тревожных дней. На берегах Угры стояли друг против друга два войска. Русские контролировали широкий фронт в шестьдесят километров и зорко следили за каждым движением опасного врага. То там, то здесь проходили мелкие стычки. Разведотряды ордынцев рыскали по берегу Угры в поисках безопасного брода. Воины Ахмата кричали через реку: «Дайте хану путь, будет хуже!». Но куда уж хуже – двести сорок лет дань платить да терпеть ханское хамство, да ездить в Орду за ярлыком на княжение собственной землей! Ахмат с каждым днем становился все грустнее. Казимир не сдержал слово, не пришел грабить Русь. А вид русского войска, меткие стрелы и громогласные пищали пугали не только багатуров, но и самого хана.

Невесел был и князь Иван. Он оказался между трех огней. Казимир мог управиться с Менгли-Гиреем и ворваться в Русскую землю. От Ахмата ждать пощады бессмысленно. Кроме этого, есть еще и новгородцы! Походы Московского войска нанесли республиканцам неисчислимый ущерб, но ведь часто слабые и обреченные крушили всех, переворачивали вверх дном государства куда более сильные, чем Русь в 1480 году. Чуть позже, когда закончится «стояние на Угре», князь мог бы и посмеяться над собой, но в те волнительные дни ему было не до смеха.

Несколько раз он посылал Ахмату послов с предложением о мире. Хан предъявлял такие условия, на которые мог согласиться лишь самоубийца. Иван не принимал предложения хана. Тогда Ахмат смягчил гнев, повелел Ивану III прислать к нему в стан сына или брата. Князь отказался. Всегда раньше русские спокойно отсылали в Сарай и Каракорум братьев, детей, внуков. К родственникам русских князей в ставке ханов так привыкли, что отказ Ивана очень удивил и разозлил Ахмата. Злиться, впрочем, он мог лишь вполсилы, потому что русское войско стояло за Угрой, организованное, сильное, с пищалями. Особенно не позлишься. Сначала нужно победить злых русских, залить глаза их собственной же кровью, пожечь Русь да Москву, сломать силу ее, а уж потом злиться в полную мощь – так, чтобы вой стоял над лесами русскими и полями, чтобы стонала сама земля русская от ханской злости. Победа! Как нужна была хану победа!

Он боялся проиграть войну, как не боялся этого ни один монгольский военачальник со времен Тогрула, Джамухи и Чингисхана, потому что слишком мало осталось людей в войске хана и в разорванной на куски Золотой Орде, где, помимо всего прочего, было немало врагов у Ахмата. Заменить павших воинов даже в случае ничейного результата сражения, даже в случае незначительной победы над русскими, он не смог бы. Ему нужен был полный разгром Ивана III, полная победа.

Зима приближалась все быстрее. Но нагрянула она внезапно: Угру сковало толстым льдом буквально за ночь. И снегу намело, и поняли ордынцы, что пришел час битвы, что не дождаться им Казимира. Срочно нужно было драться с русскими и разгромить их.

7 ноября 1480 года Иван III Васильевич приказал своему войску отступить к Кременцу, чтобы занять удобные позиции для решительной битвы. Шуметь при этом он не приказывал. Зачем лишний шум в таком деле? Русские потянулись от берегов Угры сначала не спеша, будто им все равно, где бить врага, потом пошли русские чуть быстрее. Ахмат, узнав о маневре противника, вышел из палатки и грустно улыбнулся: знаю я эти уловки. Он вернулся в шатер, прибыли разведчики, доложили, волнуясь, о том, что в стане противника наметилась паника.

Воины арьергардных русских полков действительно запаниковали. Они видели, как на противоположном берегу Угры собираются ордынцы, с волнением ожидавшие приказа о наступлении. Ордынцев было много. Вот-вот они ринутся в бой на русский арьергард.

– Они бегут! – кричали ордынцы, не веря собственным глазам.

Из шатра вышел Ахмат, прищурился и тихо-тихо молвил:

– Они хотят заманить нас в ловушку!

Это тихое, страшное слово волной страха побежало, опережая приказы и повеления начальников и самого Ахмата, по рядам ордынского войска. Ловушка. Страшное слово для ордынского воина. Сколько раз степняки использовали этот прием, сколько прекрасных побед одержали, сколько воинов врага перерезали! Самим попадать в ловушку им не хотелось.

– Ловушка! Ловушка! – все громче кричали они и бежали, бежали от страшной Угры, от страшной беды подальше.

Шум в стане врага пугал руских. Они думали, что за Угрой готовится мощнейший удар по арьергардам, и бежали, сломя головы, подальше от реки, совсем не шумной, закованной в лед.

Это с военной точки зрения странное столкновение двух войск на реке Угре стало гибельным для Ахмата. С богатой добычей он прошел через земли, принадлежащие в то время Литве, к Волге, а там на него напал тюменьский князь Иван. Хан с ним не стал сражаться, побежал, оторвался от погони, успокоился у Малого Донца и неподалеку от Азова, очень довольный богатством, награбленным на севере, он осел зимовать. Радовался он совсем недолго. Однажды ранним утром Иван неожиданно ворвался в стан Ахмата и лично зарезал его, присвоив себе все имущество хана.

«Стояние на Угре» считается финалом «татаро-монгольского ига». Действительно, это была последняя попытка ханов Золотой Орды сохранить прежние порядки на Руси, платившей дань степнякам и вынужденной жить без излишеств, без самой возможности жить по-человечески.

Жители Москвы, Руси, летописцы, а также позднейшие историки по разному оценивают влияние Ивана III Васильевича на ход событий, на сам итог той, мягко говоря, невыдающейся военной операции, столь благоприятно завершившейся для Москвы, для русского народа.

«Был единственный случай в его жизни, – пишет Н. И. Костомаров, – когда он мог показать собою пример неустрашимости, твердости и готовности жертвовать жизнью за отечество; но тут он явился трусом и себялюбцем: он отправил прежде всего в безопасное место свою семью и казну, а столицу и всю окрестную страну готов был отдать на расхищение неприятелю, покинул войско, с которым должен был защищать отечество, думал унизительным миром купить себе безопасность, и за то сам вытерпел нравственное унижение, выслушивая резкие замечания Вассиана»[85].

Н. М. Карамзин дает иную оценку первому русскому царю: «Заметим тогдащнее расположение умов. Несмотря на благоразумные меры, взятые Иоанном для избавления государства от злобы Ахматовой; несмотря на бегство неприятеля, на целость войска и державы (очень, надо сказать, неплохие показатели деятельности любого повелителя, вождя, полководца! – А.Т.), московитяне, веселяся и торжествуя, не были совершенно довольны государем: ибо думали, что он не явил в сем случае свойственного великим душам мужества и пламенной ревности жертвовать собою за честь, за славу отечества. Осуждали, что Иоанн, готовясь к войне, послал супругу в отдаленные северные земли, думая о личной ее безопасности более, нежели о столице, где надлежало ободрить народ присутствием великокняжеского семейства… И так славнейшее дело Иоанново для потомства, конечное свержение ханского ига, в глазах современников не имело полной, чистой славы, обнаружив в нем, по их мнению, боязливость или нерешительность, хотя сия мнимая слабость происходит иногда от самой глубокой мудрости человеческой, которая не есть Божественная, и, предвидя многое, знает, что не предвидит всего»[86].

Так или иначе, но «Стояние на Угре» стало этапом в жизни быстро растущего государства и Ивана III Васильевича.

Второе десятилетие правления

В период с 1472 по 1481 годы, несмотря на широкомасштабные военные операции, на изнурительную борьбу с Новгородом, на энергичную дипломатическую деятельность, Иван III не забывает о переустройстве, обновлении стольного града. В эти годы в Москве был возведен величавый Успенский собор. В это же время купцы и знатные, богатые горожане резко изменили свое отношение к камню как к строительному материалу. Раньше в Москве любили дерево. Мастера-плотники рубили из этого материала избы и терема, дворцы и храмы. Деревянные жилые здания считались полезными для здоровья. К тому же возводили их быстро. В 1450 году, триста лет спустя после основания города, митрополит Иона возвел в своем дворе первую жилую каменную постройку. Убедить народ московский в целесообразности, пользе и выгоде каменного строительства он не смог. Дерево! Влюбленный в благостную тишину соснового сруба, в мягкие тона звуков, мелодий, речей в бревенчатой избе, родившийся в этом уютном мирке, дождавшийся рождения здесь же, в своей избе, детей, внуков, правнуков, привыкший к ребристым стенам дома человек с трудом (и далеко не каждый) может перейти в «палаты каменные». Именно этим можно объяснить тот факт, что в постройке Ионы было позже устроена обетная церковь Ризоположения «в память избавления от татарского нашествия царевича Мазовши», а вторая жилая каменная постройка в Москве появилась лишь в 1471 году, когда купец Тарокан «заложил себе палаты кирпичные, у городовой стены, у Фроловских ворот, в одно лето и построил их». Через два года митрополит Геронтий на митрополичьем дворе заложил новую каменную палату, куда владыка переехал 13 ноября 1474 года.

Уже эти первые жилые здания убедили москвичей в том, что камень, на вид скупой и немногословный, грубый и непластичный, может в умелых руках мастера стать рельефнее дерева, пластичнее, веселее и… надежнее. В XV веке камню и кирпичу не суждено было заменить в жилом строительстве дерево, произойдет это гораздо позже по причине относительной дороговизны нового для столицы стройматериала, отсутствия мастеров и осторожности, инерционности населения, наследственно влюбленного в таинственные ароматы сосновых срубов.

В 1478 году псковские мастера поставили в Москве церковь Иоанна Златоуста, но, конечно же, главной постройкой этого периода правления Ивана III Васильевича являлся Успенский собор, торжественно освященный 12 августа 1479 года «митрополитом Геронтием с архиепископом Ростовским Вассианом, епископом Суздальским Евфимием и Сарским Прохором».

В эти же годы, особенно после решительного удара по Новгороду, весьма удачной войны на Угре и «сдачи в эксплуатацию» Успенского собора, Иван III стал все активнее зазывать на Русь мастеров из Западной Европы. Они ехали в Москву с опаской, но грандиозные планы освободителя Русской земли от Орды их подкупали: какой творец не мечтает о великих свершениях!

Великий координатор

В последующую четверть века (с 1480 по 1505 годы) Иван III Васильевич проявил высочайшее мастерство расчетливого, хладнокровного, циничного, целенаправленного политического деятеля. То был великий координатор. Редко покидая Москву, он словно бы восседал перед никем не видимым, кроме него, пультом управления историческими процессами в регионах и странах Восточной Европы, корректировал, подправлял, а то и направлял их в единое русло, в упрямый поток истории. Для этой серьезной работы ему очень нужна была боеспособная, мощная армия, средства, внутренняя стабильность.

В 1480 году, еще в августе, войско Ливонского ордена осадило Псков. Жители города в отчаянной атаке нанесли налетчикам серьезный ущерб, деморализовали их. Той же ночью военачальник ливонцев, Бернгард, увел своих людей домой. Псковичи обратились за помощью к братьям великого князя, Андрею и Борису, боясь повторного нападения сильного врага, но те отказали им, да еще и разграбили, подожгли несколько селений. Магистр Ливонского ордена распустил свои войска в надежде, что у Ивана, отвлеченного ханом Ахматом и Казимиром, и без него дел много. Он грубо просчитался в тот раз. Бескровная война против ордынцев на Угре сохранила в полной боевой готовности войско великого князя и в феврале 1481 года он отправил двадцатитысячное войско во главе с князем Иваном Булгаком и Ярославом Оболенским на Ливонию. В Пскове к нему присоединились новгородские полки, возглавляемые князем Василием Федоровичем и боярином Иваном Зиновьевичем. Результат этого похода для Ливонского ордена был плачевным: русские практически без боя взяли и ограбили многие города и с огромной добычей вернулись домой. В 1483 году между послами магистра и великого князя было заключено перемирие на 20 лет.

Накалялись отношения между Литвой и Русью. Иван охотно шел на переговоры, но предъявлял жесткое условие: вернуть руским земли, захваченные при Витовте. Литовцы добровольно отдавать награбленное не собирались, требуя от Ивана Великие Луки и Новгород. Но воевать некоторое время ни та, ни другая сторона не хотели, надеясь с помощью союзников усилиться, чтобы нанести врагу поражение.

Союзниками тех и других могли стать хан Крыма Менгли-Гирей, король Венгрии Матфей Корвин, а также другие ближние соседи Литвы и Руси. Богатыми дарами и обещаниями драться с Ордой, ненавистной Крымскому хану, Иван III сумел, образно говоря, надолго пристегнуть к себе Менгли-Гирея. Долгие годы тот был верным его союзником, хотя иной раз и выходил из повиновения. Сложнее было работать с королем Венгрии. Он заинтересован был в сближении с Русью, мечтал с ее помощью отвоевать богатые земли у Польши, но особой активности при этом не проявлял. Еще одним союзником Ивана III был знаменитый господарь Молдавии (с 1457 года) Стефан III Великий.

Он одержал несколько побед над венграми, поляками, турками и, хотя проиграл войну Турции в 1476 году, признав зависимость Молдавии от Турецкой империи, оставался сильным и влиятельным политиком, очень опасным для любого противника полководцем. Великий князь всея Руси и господарь Молдавии, в одинаковой степени заинтерисованные в союзе, скрепили его брачными узами: дочь Стефана, Елена, была отдана за Ивана Молодого, старшего сына Ивана III.

Укрепляя единодержавные позиции в стране, великий князь в 1485 году силой покорил Тверь. Почуяв опасность, князья Ярославля отдали миром свои земли Ивану III Васильевичу.

В апреле 1487 года посланное великим князем войско во главе с Даниилом Холмским взяло Казань. Иван III поставил там нового хана Махмет-Аминя, повелел передушить его противников, князей и казанских уланов, бывшего хана Алегама с женой сослали в Вологду, а его мать и сестер – на Белоозеро.

В том же году он нанес очередной удар по уже покоренному, но еще сильному, способному восстановить свое могущество Новгороду, который перестал быть господином своей судьбы, но оставался при этом Великим. Ивану III доложили о заговоре против наместника Москвы Якова Захарьевича, и великий князь приказал схватить заговорщиков. Много людей пострадало в тот год. Слуги Ивана кому-то отрубили головы, кого-то повесили. А семь тысяч человек вывезли из Новгорода. На следующий год из города вывезли и поселили в Нижнем Новгороде еще тысячу человек. Более восьми тысяч знатных купцов были признаны виновными в заговоре против наместника царя! Для заговора это слишком много. Убить Якова Захарьича могли бы и несколько человек. То был не заговор. Впрочем, Ивану III разбираться в подобных мелочах было некогда. Новгород, расположенный на торговой вилке, в устье двух торговых потоков Восточной Европы, мог в любую минуту воскреснуть, ожить. И против этого великий князь ничего не имел. Он не хотел, чтобы воскрес Господин Великий Новгород. Никаких господинов, никаких великих в стране быть не должно: об этом знает любой уважающий себя самодержец, даже очень сильный, а тем более – слабый. Иван III Васильевич еще не раз обратит свой грозный взор в сторону Новгорода.

В 1489 году центральная власть окончательно покорила Вятку. Самые яростные местные приверженцы старых, республиканских обычаев были казнены, богатые и знатные жители Вятки расселены в Боровске, Алексине, Кременце, а торговые люди – в Дмитрове. Их место на родине заняли законопослушные обитатели московской земли.

В этот же период великий князь пытался наладить контакты со странами Европы, с Турцией, с ханом Чагатайским, в Москву прибывают из Италии и Германии мастера, в столице начинается коренное переустройство, в результате которого город обрел очертания, определившие на века облик златоглавой столицы.

В 1490 году случилось непредвиденное. Цепочку счастливых событий, казалось, нескончаемую, прервала болезнь старшего сына великого князя, Ивана Ивановича. Он был достойным наследником Ивана Васильевича, его деятельным и активным соправителем. Отец любил своего первенца, гордился им. Полюбился Иван Молодой и простому люду за храбрость на войне, за спокойствие и мудрость в делах мирных. Заболел он опасным недугом, ломотой в ногах. В Москве в то время служил лекарем Мистр Леон из Италии. Он во всеуслышание заявил великому князю, что вылечит любимого сына его, а если нет, добавил гордо врач, «то вели меня казнить смертной казнью». Ну уж об этом он мог бы и не просить. Пять лет назад до болезни Ивана Молодого немецкий врач Антон, как считают летописцы, уморил лекарствами одного татарского князька, проживавшего в Москве. Несчастные родственники умершего отправились прямиком к великому князю. Иван III выслушал их и моментально принял решение выдать им немца-лекаря. Он прекрасно знал, что сделают с ним татары, и как отреагируют на это специалисты разных стран Европы, которых русские послы зазывали в Москву. Татары отблагодарили чуткого к чужому горю великого князя, взяли под руки горе-врача и повели его, грустно дрожащего, к Москворецкому мосту. Там шумно текла река. Там татары зарезали немца, успевшего слегка всплакнуть перед смертью. Этот случай напугал и оскорбил иностранцев, а Аристотель Фиорованти вообще чуть не покинул Москву. Иван III Васильевич узнал о его намерении и распорядился по-своему: отправил великого зодчего, инженера, строителя под домашний арест, естественно, в московском доме, а не в итальянском. Аристотель некоторое время психовал, буянил, а затем остыл, понял, что в строгости своей Иван III не только прав, но и справедлив. Разве проверишь квалификацию мастера (особенно врача) без дела?. Разве разные прохиндеи, в том числе и врачи, не могли попользоваться случаем и явиться в русский город, ничего не понимая в своем деле?! Деньги в Москве платили хорошие, здоровье у местных жителей было отменное, почему бы не рискнуть? Аристотель понял это, уезжать из Руси раздумал, а к тому времени великий князь простил его, и знаменитый человек остался в Москве.

Мистр Леон из Италии наверняка слышал о печальном финале немца Антона… Сын великого князя стоически переносил прижигания больных ног стеклянными сосудами с горячей водой, пил разные горькие зелья, не кричал от боли, страдал тихо и долго, и угасал на глазах, и угас, действительно, молодой, в возрасте 32 лет.

Огорченный отец не забыл в великом своем горе об уговоре с Мистром Леоном, повелел арестовать врача. Сидел Антон в темнице около шести недель. Ждал. Ивана Молодого похоронили с почестями. Помянули. Через девять дней после смерти вновь помянули Ивана. Затем прошли сороковины и еще два дня. А тут и срок казни пришел. Вывели Мистра Леона из темницы, повели за Москву-реку, туда, где значительно позже на площади Таганской появился знаменитый театр. Мистр Леон шел не спеша – куда спешить-то?! – и удивлялся: почему его не подталкивают, не заставляют идти быстрее. Потом он понял, почему. Привели его на Болвановку, а народу там тучей густой собралось, и все прибывал народ с разных сторон. Поэтому и не спешили палачи, уважали они свой не приученный к строгому распорядку жизни народ.

При этом-то народе казнили Мистра Леона, а уж какой он специалист был по врачебному искусству, о том знают лишь те, кого он лечил.

После смерти Ивана Молодого внутренняя политика великого князя стала еще жестче, целенаправленнее. В стране было немало недовольных единодержавием. Некоторые из них бежали в Литву, надеясь дождаться перемен к лучшему на родине. Кто-то остался на Руси. Собрать свои силы в единый кулак они не могли по разным причинам. Этим пользовался Иван III Васильевич, добивая очаги «удельщины» по одному и все чаще подумывая о главных соперниках – о братьях Андрее Васильевиче и Борисе Васильевиче. Отношения с ними были напряженными всегда. Но до смерти матери, инокини Марфы, в 1484 году взаимная антипатия не прорывалась наружу. Сыновья уважали матушку, и ей было нетрудно сдерживать их от опрометчивых шагов. В последние шесть лет отношения между братьями накалились до предела. Иван, опасаясь, как бы Андрей и Борис не окружили себя противниками единодержавия, ждал удобного момента для нанесения решительного удара по главным своим противникам.

Еще горечь утраты любимого сына свежа была, как ему предоставился случай осуществить давно задуманное. В 1491 году великий князь по просьбе Менгли-Гирея послал в устье Донца крупное войско с заданием помешать золотоордынцам вторгнуться в пределы Крымского хана. В походе на Донец должны были принимать участие братья Ивана III Васильевича. Андрей не послал свою дружину в помощь русскому войску. Но золотоордынцы и без этого сильно перепугались, узнав о крупной рати на Донце, повернули обратно.

Иван III Ваильевич до поры до времени скрывал свою ненависть, действовал наверняка, боясь, как бы испуганный Андрей не сбежал от него в Литву. Осенью брат приехал из своего удела Углича в Москву. Великий князь радушно встретил его. До позднего вечера они мило беседовали друг с другом, и никто из присутствующих даже подумать не мог о том, что произойдет на следующий день. Впрочем, рядом с Андреем всегда были верные ему бояре. Быть может, их-то и боялся великий князь.

На следующий день гостей пригласили на обед. Иван III Васильевич встретил их с улыбкой, был добр и мягок, послал бояр в столовую, а сам взял брата под руку, о чем-то с ним поговорил и якобы по срочному делу вышел в соседнюю комнату. Андрей все понял, но остался спокойным: чему быть, того не миновать. Арестовал его Семен Ряполовский, боевой князь, одержавший во славу отечества много побед. Он явился в комнату с вельможами и, не скрывая чувств своих, со слезами на глазах, объявил волю государя. Хороший он был человек, неглупый. Заключая под стражу брата Ивана III, он понимал, что сам он, князь Ряполовский, при таких-то порядках в любую минуту может сам оказаться под стражей. С Андреем расправились сурово. Его удел был присоединен к великому княжению, а сам узник скончался в темнице в 1493 году.

Бориса великий князь пожалел, видимо, понимая, что тот не представляет собой никакой опасности для трона. Этот спокойный человек ушел через три дня в Волок, но Андрея он пережил ненадолго.

В 1492 году войной с Литвой начался новый период правления Ивана III Васильевича, но перед тем, как рассказать о перипетиях того сложного времени, следует поведать о делах московских с 1482 по 1492 годы.

Третье десятилетие правления

Возведенный Аристотелем Фиорованти Успенский собор возвышался над старыми и новыми строениями Кремля, Москвы, и любому человеку, мало-мальски чувствующему красоту рукотворную и земную, бросалась в глаза дисгармония неудачного сочленения величественного здания храма и низких, ветхих построек. Впрочем, все понимали, что Успенский собор – это лишь начало новой архитектуры, нового устройства города. Иван III замыслил крупные строительные работы не только на Боровицком холме, но и в других районах города. Но не хватало на Руси, истрепанной ордынским «присутствием», внутренней распрей и волнами чумы своих мастеров. Аристотеля же Иван III перебросил на важнейшее для того времени дело: пушечное и колокольное литье. Ему нужны были пушки – для побед, колокола – для озвучивания радостей жизни. Великий князь посылал людей в Италию и к немцам с приказом привозить оттуда мастеров. Но время шло быстро, а чужеземные зодчие, инженеры, художники думали долго. Пришлось задействовать псковских строителей. 6 мая 1484 года они по заказу Ивана III начали возводить в Кремле на месте старого дворцовый храм Благовещения. Он строился пять лет. В тот же год мастера из Пскова стали строить для митрополита церковь Ризоположения. 31 августа 1486 года ее уже освятили.

В 1485 году итальянские зодчие начали возведение кремлевских стен и башен. Строительство этого сложного архитектурного и фортификационного сооружения осуществляли подъезжавшие в разное время в Москву Марко Руффо (Марк Фрязин), Антонио Джиларди (Антон Фрязин), Пьетро Антонио Салари (Петр Фрязин) и Алоизо де Каркано (Алевиз Фрязин). Десять лет понадобилось мастерам, чтобы в целом закончить работу. Кремлевские стены и башни явились не только великолепной огранкой еще полностью не сформировавшегося комплекса на Боровицком холме, но и господствующим ядром новой Москвы, столицы крупной державы. Забегая чуть вперед и выходя за временные рамки рассказа об Иване III Васильевиче, следует напомнить, что окончательное архитектурное оформление кремлевских стен и башен, кремлевской крепости, завершилось в 1508 году сооружением глубокого рва, выложенного белым камнем и кирпичом «со стороны торга и Красной площади», а со стороны Неглинной – устройством прудов, «из которых по рву Неглинная была соединена с Москвою-рекою, так что крепость со всех сторон окружилась водою и Кремль стал островом».

О Москве тех времен осталось очень мало сведений. И. Е. Забелин в своем труде «История города Москвы» приводит описание города итальянцем Павлом Иовием, датируемое 1535 годом:

«Город Москва по своему положению в самой середине страны, по удобству водяных сообщений, по своему многолюдству и, наконец, по крепости стен своих есть лучший и знатнейший город в целом государстве. Он выстроен по берегу реки Москвы на протяжении пяти миль, и домы в нем вообще деревянные, не очень огромные, но и не слишком низки, а внутри довольно просторны, каждый из них обыкновенно делится на три комнаты: гостиную, спальную и кухню. Бревна привозятся из Герцинского леса; их отесывают по шнуру, кладут одно на другое, скрепляют на концах, – и таким образом стены строятся чрезвычайно крепко, дешево и скоро. При каждом почти доме есть свой сад, служащий для удовольствия хозяев и вместе с тем доставляющий им нужное количество овощей; от сего город кажется необыкновенно обширным. В каждом почти квартале есть своя церковь; на самом же возвышенном месте стоит храм Богоматери, славный по своей архитектуре и величию; его построил шестьдесят лет тому назад Аристотель Болонский, знаменитый художник и механик. В самом городе впадает в реку Москву речка Неглинная, приводящая в движение множество мельниц. При впадении своем она образует полуостров, на конце коего стоит весьма красивый замок с башнями и бойницами, построенный итальянскими архитекторами. Почти три части города омываются реками Москвою и Неглинною; остальная же часть окопана широким рвом, наполненным водою, проведенною из тех же самых рек. С другой стороны город защищен рекою Яузою, также впадающею в Москву несколько ниже города… Москва по выгодному положению своему, преимущественно пред всеми другими городами, заслуживает быть столицею; ибо мудрым основателем своим построена в самой населенной стране, в середине государства, ограждена реками, укреплена замком и по мнению многих никогда не потеряет первенства своего»[87].

В 1485 году каменные хоромы стали строить большие бояре Дмитрий Ховрцы, а затем и его старший брат Иван, по прозвищу Голова, – сыновья казначея Ивана III Васильевича. После них каменное здание заложил боярин Василий Федорович Образец. И только после этого сам великий князь всея Руси стал строить у церкви Благовещение каменные хоромы. 5 апреля 1492 года он перебрался во двор Ивана Юрьевича Патрикеева и повелел разрушить деревянный двор, поставить на его месте каменный.

Итальянские мастера параллельно со строительством кремлевской крепости возводили на территории Кремля разного рода сооружения: Набережную палату, Грановитую палату…

Задача с двумя неизвестными

В начале 1492 года из Москвы в Варшаву на переговоры с Казимиром выехал Иван Никитич Беклемишев. Задание у него было несложное: потребовать от короля Польского и Литовского возврата Руси ее исконных земель, городки Хлепен, Рогачев и другие. Переговоры не состоялись. 25 июня скончался король Казимир.

В этой сложной ситуации литовцы решили избрать самостоятельного, независимого от Польши великого князя. Им стал младший сын Казимира Александр. Старший сын умершего, Альберт, воссел на королевский польский престол.

Трудно сказать, почему литовцы, силы которых стали заметно таять, решились на такой шаг. Оторвавшись от Польши, они лишили себя мощной опоры в борьбе с Русью, все настойчивее требующей возврата захваченных при Витовте земель, но не потеряли самостоятельности, независимости. Что важнее? На этот вопрос каждый народ отвечает сам, и рецептов здесь быть не может.

Иван III Васильевич, узнав о «разводе» Польши и Литвы, послал людей в Крым и в Молдавию, к своим союзникам Менгли-Гирею и Стефану, и, не дожидаясь их ответа начать боевые действия против Александра, отправил полки на территорию противника. Великий князь литовский очень быстро почувствовал силу Москвы. Понимая, что в одиночку ему с Иваном III не управиться, он решил примириться со своим самым страшным врагом и скрепить союз женитьбой на одной из дочереей русского самодержца.

Переговоры начались.

Но вдруг в Москве раскрыли заговор! Князь Иван Лукомский, перешедший на русскую службу из Литвы, был уличен в коварном замысле – в попытке отравить по приказу Казимира великого князя всея Руси. Нашли у перебежчика и яд. Он не отпирался, охотно сдал своего единомышленника, поляка Матиаса, а также руского князя Федора Бельского, родственника Казимира. Кроме этого, он выдал двух братьев, жителей Смоленска, которые тайно пересылали в Литву важные сведения из Москвы, где они, пленники, войдя в доверие к Ивану III, жили на свободе, не испытывая ни в чем нужды. Дело Лукомского завершилось быстро, и великий князь объявил приговор: главных зачиншиков заговора посадить в клетку и сжечь в ней на берегу Москвы-реки, Федора Бельского сослать в Галич. Одного из братьев-смолян засечь кнутом до смерти, другому, чтобы не мучился, отрубить голову, переговоры с литовцами прервать, боевые действия продолжить.

Александр в этой ситуации проявил великолепные качества крупного государственника, сумел, используя самые разные средства, остановить войну, выйти на мирные переговоры. Очень точно оценивая свои возможности (а также силы своих союзников и немалый потенциал противника и всех доброжелателей Литвы), Иван III пошел на переговоры. Россия отвоевала у неприятеля Вязьму и Алексин, Тешилов и Рославль, Венев и Мстислав, Тарусу и Обнинск, Козельск и другие города. В руках литовского великого князя оставались большие территории Руского государства, в том числе и Киев. Александр очень ценил именно это приобретение своих предшественников на литовском великокняжеском престоле. Он даже обещал называть официально Ивана III государем всея Руси в обмен на то, чтобы повелитель Москвы не требовал от него Киева.

Иван III смирился с этим требованием. Сил у Руси еще не хватало для столь крупных политических акций. Согласился он и на предложение литовцев скрепить союз женитьбой Александра и Елены, дочери своей, выставив при этом жесткое условие: княгиня Елена останется в православной вере.

Этот сложнейший дипломатический маневр чуть было не разрушил союз Ивана III с Менгли-Гиреем, который, получив из Москвы объяснения, касающиеся мира Руси с Литвой, написал в ответ: «С удивлением читаю твою грамоту: ты ведаешь, изменил ли я тебе в дружбе, предпочтал ли ей мои особенные выгоды, усердно ли помогал тебе на врагов твоих! Друг и брат великое дело; не скоро добудешь его: так я мыслил и жег Литву, громил улусы Ахматовых сыновей, не слушал их предложений, ни Казимировых, ни Александровых: что ж моя награда? Ты стал другом наших злодеев, а меня оставил им в жертву?.. Сказал ли нам хоть единое слово о своем намерении? Не рассудил и подумать с твоим братом!»[88].

Ивану III Васильевичу удалось поладить с Менгли-Гиреем, но крымский хан (и, главное, его сыновья) обиду не забыли и не простили. Совсем скоро, когда Османская империя достигнет своего могущества и распространит свое влияние практически на все Причерноморье, крымские ханы станут верными союзниками этой державы, во многом зависимыми от нее, и русским царям, русскому народу придется вести с этими двумя противниками долгую двухвековую борьбу. Но Ивана III нельзя винить в том, что он нарушил добрососедские отношения с ханами. Перед ним стояла более важная задача: вернуть Руси земли отторгнутые Литвой. И он их возвращал.

Многие историки называют крупной ошибкой Ивана III Васильевича разрыв с ганзейскими купцами. Ганза, торговый и политический союз немецких городов, сформировался еще в XIV веке. Главой этого союза были купцы города Любека. Ганза осуществляла и контролировала посреднические торговые операции между странами Западной, Северной и Восточной Европы и оказывала заметное влияние на все сферы жизни народов этого региона Земного шара. В Новгороде проживало 40 ганзейских купцов из Любека, Гамбурга и других городов Ганзейского союза. Новгородцы вели с ними активную взаимовыгодную торговлю выступая посредниками между Ганзой и Москвой. Такие посредники в единодержавном государстве могут быть только в том случае, если прибыль будет поступать в казну, а не оседать в Новгороде. Иван III Васильевич видел в ганзейских купцах не только рассадник своеволия и непослушания, но и источник труднопросчитываемых центральной властью доходов новгородского купечества, а значит, источник будущих смут. Смуты государю были не нужны.

Дело ганзейских купцов началось на рубеже 1493-1494 годов, когда ливонские немцы, по свидетельству немецкого историка, «всенародно сожгли в Ревеле одного россиянина, уличенного в гнусном преступлении, и легкомысленные из тамошних граждан сказали его единоземцам: «Мы сожгли бы и вашего князя, если бы он сделал у нас то же»»[89].

Иван III Васильевич отреагировал на это мгновенно. Он потребовал от ливонского правительства выдать ему ревельский магистрат, а затем, получив вполне естественный отказ, приказал арестовать всех немецких купцов, проживавших в Новгороде. Тяжкая купцам досталась доля! Весь товар их, «ценою на миллион гульденов» был отправлен в Москву, а их самих, закованных, бросили в «душные темницы».

Ганза всполошилась, прислала людей в Москву, они пытались воздействовать на Ивана III Грозного. Он злился два года, никак не мог остыть: сжечь в Ревеле русского человека, разве можно такое прощать немцам?! Но по прошествии двух лет сердце его успокоилось, и он дал приказ освободить купцов, томившихся в сырой крепости.

За двадцать четыре месяца некоторые из них погибли в непривычных для купеческого сословия условиях, остальные едва дышали. Но лишения и беды их на этом не кончились. По пути из Ревеля в Любек их настиг шторм, многие купцы погибли, лишь малая часть вернулась на родину.

После столь жестокого хода русского государя Ганзейский союз порвал все отношения с Москвой, что самым плачевным образом сказалось на экономическом положении Новгорода, да и в некоторой степени всей Русской земли. Но почему только «в некоторой степени»?! Разве Иван III не нанес тяжкий урон всей экономике быстроразвивающегося государства со столицей в Москве? Разве не совершил он этим античеловеческим актом грубейшую ошибку? Ошибка, конечно же, была. Но… незначительная! Потому что могущество Ганзейского союза в конце XV века резко пошло на убыль, хотя продержался он вплоть до 1669 года. Купцы – народ цепкий, они борются за жизнь до последнего. Иван III Васильевич будто бы знал наверняка, восседая перед никем, кроме него, не видимым пультом политической жизни Восточной Европы, что большого проку Руси от Ганзы не будет, зато мороки с ней может быть много, хотя бы потому, что под бочком у Пскова расположился Ливонский немецкий орден, подпитываемый немцами из Ганзейского союза.

В последние два года XV века великий князь лишний раз мог убедиться в том, что очень часто у великих людей самыми страшными и опасными для государства в целом бедами являются беды семейные, частные, чисто человеческие. И в этих-то семейных бедах даже гениальные правители оказывались беспомощными, как малые дети.

После смерти Ивана Молодого возникла серьезная проблема престолонаследия. Кому отдавать в руки государство: сыну умершего, Дмитрию, или сыну второй жены Софии Палеолог, Василию Ивановичу? Точного ответа на сей важный вопрос Иван Васильевич не знал. При дворе образовалось две партии. У той и у другой в этом деле были свои интересы. Жену Ивана Молодого, Елену, окружали бояре, вельможи, – все русские. Они хорошо знали прекраснодушные качества умершего князя, надеялись, что сын его, Дмитрий, унаследует от отца все лучшее, что будет он править государством мудро и праведно, что им, его верным сторонникам, будет при нем великая польза. Они считали, что старший сын старшего сына Ивана III Васильевича должен стать воспреемником власти. Вполне обоснованное мнение. Союзники и доброжелатели Софьи Палеолог имели на этот счет иное мнение. Они говорили великому князю о том, что приезд племянницы последнего императора Византии глубоко символичен, что Русское государство стало после женитьбы Ивана и Софии преемником Византийской империи, а значит, сын ее, Василий, просто обязан наследовать престол. Это сыграет важную роль в международных делах, немаловажных для Руси. Вполне обоснованное мнение.

Но какое из них – верное? Какая из двух точек зрения принесет стране большую пользу и меньший вред? Иван Васильевич думал над решением сложнейшего уравнения с двумя неизвестными очень долго, да так и не нашел верного ответа, которого с нетерпением ждали от него родные и близкие, приближенные ко двору бояре и князья, весь народ. И тогда самые заинтересованные люди решились помочь великому князю найти ответ.

София и Елена, обе чужеземки, а значит, в равной мере равнодушные по отношению к русскому народу и его проблемам, обе тщеславные, воспитанные во дворцах, знакомые с интригами родителей и родных не понаслышке, обе в равной мере ненавидевшие друг друга именно потому, что после смерти Ивана III Васильевича им вместе на русской земле жить будет очень тесно, обе коварные и притворные, они долго готовились к решительной схватке друг с другом. Шансы победить были у той и другой. Иван III Васильевич ценил и уважал жену старшего сына, но Софию он любил! И не только как племянницу последнего Византийского императора.

В конце 1498 года союзники Софии (впрочем, то могли быть и ее коварные враги!) перешли к активным действиям. Дьяк Федор Стромилов и его сообщники, люди молодые и горячие, ровесники Василия Ивановича стали наговаривать ему о том, что великий князь хочет объявить наследником Дмитрия Ивановича, который, получив власть, обязательно погубит сына Софии как законного престолонаследника. Василий поверил в это и дал вовлечь себя в заговор. Его союзники разработали несложный план убийства Дмитрия, бегства в Вологду, где находилась казна Ивана III Васильевича. Число заговорщиков быстро росло. Они давали клятвы верности друг другу, но нашелся среди них предатель, доложивший обо всем великому князю.

В страшном гневе Иван III приказал взять под арест и пытать всех участников заговора. Пытки дано терпеть далеко не всем. Люди быстро признавались в грехах тяжких, и тут же звучали приговоры. Четверым отрубили головы, двоим отрубили сначала ноги, потом руки, а потом и головы. Многих пожалели, отправили в темницы – жилось им там несладко. К Василию приставили стражу. У Софии в покоях схватили каких-то женщин, обвинили их в колдовстве и, не долго думая, утопили несчастных в Москве-реке. Великую княгиню, однако, не тронули. Иван III Васильевич прервал с ней все отношения.

Задача, кажется, была решена. Одно неизвестное удалось нейтрализовать, а второе из неизвестных тут же превратилось в известное – в законного наследника! Иван III назвал Дмитрия «своим преемником и возложил на него венец Мономахов». Но решение задачи и ответ не понравились великому координатору! Человек, который практически всегда удачно манипулировал сложнейшими политическими ситуациями, который одержал в свой век, пожалуй, самые впечатляющие победы в Восточной Европе, спасовал вдруг, решая семейную задачку. Союзники победившей Елены быстро поняли, что государь остался недоволен навязанным ими ответом. Он упрямо искал иной, верный ход.

В 1499 году Иван III Васильевич изменил решение с точностью до наоборот. Приговор его был очень суров. Он не пожалел даже князя Ряполовского, отец которого много лет назад, рискуя собственной жизнью, спас Ивана III, тогда – мальчика, от Дмитрия Шемяки. Отрубили голову Семену Ряполовскому. Хотели тоже самое сделать с головой Ивана Юрьевича Патрикеева, человека, который тридцать шесть лет служил верой и правдой Ивану III, одержал много великолепных побед на полях сражений, много полезных и важных для государства мирных дел совершил он. Не пожалел его великий князь, запутавшись в двух неизвестных. Митрополит Симон и другие священнослужители, не боясь гнева государева, смело вступились за князя Патрикеева, просили пощадить сего мужа, спасли Ивана Юрьевича и старшего сына его; оба они подстриглись в монахи. Младший сын остался под домашним арестом.

Эта первая боярская опала, как пишет Н. М. Карамзин, «изумила вельмож, доказав, что гнев самодержца не щадит ни сана, ни заслуг долговременных». Впрочем, главная цель так и не была достигнута, Иван III так и не решил задачу. Он назвал Василия государем, великим князем Новгорода и Пскова, не лишив Дмитрия сана великого князя Владимирского и Московского, и перенес решение этой задачи на более позднее время.

Куда ведут победы

Последние шесть лет жизни Ивана III Васильевича прошли в войнах. В Восточной Европе две коалиции. Литву поддерживала Польша. В 1499 году на Виленском сейме было установлено, что «впредь великий князь литовский не будет выбирать без согласия Польши, и наоборот, Польша не должна выбирать короля без соглашения литовского дворянства». Это сближение двух государств заметно улучшило позиции Литвы в противостоянии ее с Русью. В 1501 году, когда война между этими государствами достигла значительной напряженности, умер король Альберт, и, согласно Мельницкому договору, заключенному в том же году и постановившему, что Литва и Польша составляют единое государство и должны иметь одного короля, избираемого на сейме в Кракове, престол двуединого государства занял Александр. Воевать с Иваном III он побаивался, хотя его поддерживали магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенберг, а также хан совсем ослабевшей Золотой Орды Шиг-Ахмет. На стороне Александра стоял папа Римский. И кроме того, Ивану III доставляли много забот князьки Казанского ханства, мечтавшие освободиться от опеки Москвы.

Великого князя всея Руси поддерживали верный Менгли-Гирей и Стефан Молдавский.

В 1502 году, правда, Стефан отошел от Руси, узнав о том, что Иван III по какому-то поводу приказал приставить к Елене и Дмитрию стражу, объявил Василия наследником престола. Кто был повинен в этой опале стефановых внука и дочери, трудно сейчас сказать точно, но господарь Молдавии очень оскорбился, и даже мудрый Менгли-Гирей не смог примирить его с Иваном III. Потеряв сильного союзника, Иван III не потерял инициативу в войне, и тут-то всполошились монархи Европы и папа Римский Александр VI.

Дело в том, что в начале XVI века резко усилилась Османская империя. Захватив практически весь Балканский полуостров, войска султана Баязета не остановились на этом, стали угрожать Италии, взяли два города Венецианской республики. Кровопролитная война в Восточной Европе ослабляла христианский мир. В 1503 году папа Римский и кардинал Регнус отправили в Москву послов, которые пытались убедить Ивана III прекратить борьбу, дать возможность Польше и Венгрии воевать против Порты и самому участвовать в этой войне.

Иван III Васильевич не стал противопоставлять себя всему христианскому миру, согласился на переговоры (между прочим, еще и по иной причине – Русь устала воевать, нужна была мирная передышка, а великий князь «держал руку на пульсе» уверенно!), и повел он диалог с послами Александра на высочайшем дипломатическом уровне, не поддался ни на какие уловки противника, отстоял интересы своей державы и заключил не вечный мир с Литвой, а лишь перемирие, потому что Литва еще владела землями Руси, чужими землями, а чужой землей вечно владеть еще никому не удавалось.

О том, насколько серьезны были доводы папы Римского и кардинала Регнуса последнее слово Стефана Молдавского. Поругавшись с Иваном III, он не пошел в союзники Польши, как ни уговаривали его послы Александра, а перед смертью завещал сыну Богдану и молдавской знати… покориться османской империи! «Знаю, как трудно было мне удерживать право независимого властителя, – сказал он. – Вы не в силах бороться с Баязетом (Баязидом) и только разорили бы отечество. Лучше добровольно уступить то, чего сохранить не можете». Эта предсмертная мудрость великого молдавского государственного деятеля, заботившегося прежде всего о счастье своего народа, а не о призрачной славе победителя или геройски погибшего бойца, может подсказать пытливому наблюдателю причины возвышения Османской империи и бурного расширения ее границ в XV–XVI веках. Турки побеждали не только силой оружия, но и силой разума. Они, как это ни прискорбно слышать христианам, побеждая, завоевывая, уничтожая непокорных, строптивых, в конце концов устанавливали на завоеванных землях режим, благоприятствующий мирной жизни местного населения, не богатой – но именно мирной. А мира на Балканах, да и во всем Причерноморье и в других районах, захваченных Османской империей, до этого не было, о чем убедительно свидетельствует хронология войн, походов и сражений в данном регионе земного шара хотя бы с VI по XV века нашей эры.

Богдан послушался доброго совета умирающего отца. Иван III Васильевич проявил исключительную прозорливость, не дав послам папы Римского втянуть себя в активную антиосманскую политику. Об этом почему-то редко говорят, вспоминая плюсы и минусы жизненных итогов Ивана III Васильевича. Но «великий координатор» до последних дней своей бурной жизни не терял чувства меры, очень важного качества для крупных государственников. Правда, в постоянных заботах и тревогах он чуть было не упустил… женитьбу сына Василия!

Престолонаследнику было уже двадцать пять лет, уже великий князь стал чувствовать себя неважно, а достойной невесты Василию найти не удавалось: в 1503 году сорвалось сватовство будущего государя всея Руси и принцессы Датской Елизаветы. Как ни обидно было отцу, он, понимая, что жить ему осталось недолго, согласился женить Василия на соотечественнице.

Согласно легенде, в хоромы великого князя свезли со всей земли Русской 1500 благородных девиц, одна другой краше. Тысяча пятьсот невест! У любого жениха глаза бы разбежались. Все – знатных родов, все, на вид милые, добрые, все очень замуж хотят. Поди-ка выбери из них единственную, чтобы и уму, и сердцу радость от нее была, чтобы крепких детей рожала она, да сыновей – обязательно, чтобы мужа во всех его делах поддерживала, да не перечила ему, не мешала повелевать государством огромным. Выбирал Василий жену себе недолго, увидел красавицу Соломонию, дочь совсем незнатного Юрия Константиновича Сабурова, потомка Мурзы Чета, огорошил всех знатных бояр да князей. Но царское слово – закон. Дворянин Сабуров обрадовался этой неожиданной, прямо-таки сказочной удаче, но не на счастливой свадебной ноте закончилась жизнь Ивана III Васильевича.

Во время свадьбы, в день веселия, великому князю доложили о том, что Магмет-Аминь, хан Казанский, присягнувший Москве, убил посла великокняжеского, русских купцов, их жен, детей, стариков-родителей, проживавших в Казани, разграбил все имущество, роздал его своим подданным и сколотил из них крепкое войско в 60 тысяч человек. Действуя решительно и азартно, хан осадил Нижний Новгород. Ситуация для осажденных была очень опасной. В городе, в темнице, томились триста литовцев, прекрасных стрелков, попавших в плен во время последней войны между Иваном III и Александром. Воевода Нижнего на свой страх и риск, без одобрения Москвы, выпустил пленников из темницы и сказал, что если с их помощью он одержит победу над казанцами и их союзниками ногайцами, то всех до единого литовцев он, Хабар Симский, отпустит на родину. Литовцы приняли условие, взяли ружья и вышли на огневой рубеж.

Казанцы приготовились к штурму. Руководил ими хоть и молодой, но опытный шурин хана. Литовцы, выждав момент, повели прицельную стрельбу по бегущим к стенам казанцам. Первым же залпом был убит военачальник штурмующих крепость. Увидев полководца мертвым, они стушевались. Раздался второй, а затем и третий залп, и ряды атакующих дрогнули. Магмет-Аминь снял осаду. Деморализованное войско с позором бежало от стен города.

Воевода Хабар Симский выполнил обещание. Литовцы со славой и с большой наградой за воинский подвиг отправились на родину. Иван III послал на казанского хана стотысячное войско, но Магмет-Аминю удалось без потерь уйти от жестокой расправы. А вскоре после этого болезнь свалила с ног великого князя всея Руси, и 27 октября 1505 года Иван III Васильевич скончался.

В целом положительная, а в некоторых эпизодах даже восторженная оценка деятельности этого государственного деятеля на страницах данного рассказа не является единственной и общепринятой. Скорее, наоборот, разные историки характеризуют Ивана III Васильевича и подытоживают его дела совершенно по-разному, диаметрально противоположно.

Судебник

Одним из важнейших итогов деятельности Ивана III Васильевича стал Судебник 1497 года, свод законов нового Русского государства. До этого, начиная с XIII века, на Руси рядили суды по Кормчим книгам, представлявшим собой сборники церковных и светских законов, источниками которых являлись болгарские и сербские переводы византийских Номоканонов, а также Русская правда, княжеские уставы и так далее. Коренное изменение государственной структуры, государственного строя потребовало изменения законов, ориентации их под новые условия жизни.

В 1491 году Иван III выдал дьяку Владимиру Гуляеву собственное Уложение, «писанное весьма ясно и основательно», и повелел проработать, где нужно исправить Кормчие книги, все древние законы. Через шесть лет Судебник был готов.

«Главным судиею был великий князь с детьми своими: но он давал сие право боярам, окольничим, наместникам, так называемым волостелям и поместным детям боярским, которые, однако ж, не могли судить без старосты, дворского и лучших людей, избираемых гражданами. Судьям воспрещалось всякое пристрастие, лихоимство; но осужденный платил им и дьякам их десятую долю иска сверх пошлины за печать, за бумагу, за труд»[90].

Надо признать, что кажущиеся на рубеже XX–XXI веков «варварскими» некоторые пункты Судебника 1497 года вполне соответствовали духу той эпохи. На Руси, например, по вновь принятому закону «все решалось единоборством». То есть истец и ответчик выходили на бой и «острым железом» определяли виновность того или другого. А, скажем, в Южной Азии в XVI–XVII веках лакмусовой бумажкой, выявлявшей преступника, служили… пятки обвиняемого. При всем честном народе он, предварительно попарив пятки в горячей воде, чтобы стали они мягче, чувствительнее, бросался на беговую дорожку, густо усыпанную раскаленными углями. Если ему удавалось пробежать несколько десятков метров по огненной дорожке и не упасть, то он, еще не очень счастливый, подходил к судьям и показывал им свои ступни, распаренные и обожженные огнем. Вина преступника устанавливалась моментально: у большинства огненных спринтеров на ступнях появлялияь кровавые волдыри. Подобные методы судопроизводства практиковались в те же века во многих точках земного шара. Иван III, приняв закон о единоборстве как о самом надежном средстве определить виновного, развивал и поощрял в народе культ силы, а не жестокость и толстокожесть пяток. Большая разница. Стране нужны были сильные, ловкие воины. Она только-только начала свой путь в большой истории, она обязана была не защищать сильных, иначе они быстро превратились бы в слабых, но создать условия для размножения сильных. Судебные поединки содействовали этой благородной цели.

Очень уж мягкотелые люди обвиняют Ивана III, да и других русских царей, императоров, в том, что они не отменили телесные наказания. Иван III в Судебнике 1497 года ввел этот метод воспитания преступников. По степени жестокости кнутотерапия мало чем отличалась от других «цивилизованных» способов наказания. В Европе, например, в те века ярко пылали костры инквизиции, на Индостане палачами служили хорошо натренированные слоны, подбрасывающие приговоренных высоко вверх, а затем нанизывающие их на острые толстые бивни. Средневековое человечество понимало гуманность несколько иначе, чем в более поздние века. Но Иван III и в этом оставался великим патриотом.

Однажды он стал свидетелем страшного для русского человека поединка. Жил в те годы в Москве прекрасный боец. Никто не мог его одолеть. Схватился он на поле брани с литовским поединщиком. Русский-то силушкой и ловкостью намного превосходил соперника, но литовец был хитер и знал неизвестные на Руси приемы военного единоборства. Да, в стародавние времена, еще до прихода в Восточную Европу варягов, здесь были великие мастера этого дела. О них ходили легенды далеко за пределами Восточной Европы. Еще в VI веке нашей эры разведчиков-славян охотно нанимали в войска Велизарий и Нарзес, знаменитые византийские полководцы. Куда все делось?! Кольчуга варягов отучила славян, соверщавших подвиги похлеще, чем современные ниндзя, воевать тем, что дает им в руки природа. Литовец исхитрился, провел один прием, другой, русский боец, из Москвы родом, запутался, потерял бдительность и получил смертельный удар в висок.

Тут Иван III Васильевич разволновался не на шутку. Наших бьют! Разве это мыслимо?! Надо что-то делать. И очень срочно. Пока на поединках не полегли все русские богатыри. Времени на обдумывание ситуации у великого князя, к сожалению, не было. А то бы он открыл в каком-нибудь монастыре школу военного искусства, дал бы приказ русским богатырям в совершенстве овладеть всеми хитростями и подлостями искусства военного единоборства, но… в этот раз он так сказал: не нужны нам судные поединки между русскими и чужеземцами, без них разберемся, кто прав, а кто виноват. И баста. Хороший пример монаршего патриотизма продемонстрировал Иван Васильевич.

Василий III Иванович (1479–1533)

Иван III Васильевич в конце жизни «заблудился в двух соснах», да так и не выбрался из этой непролазной чащи, оставил сыновьям одну из важнейших задач для любого государства: задачу передачи власти. Умирая, он призвал к себе внука Дмитрия и, как написано в труде Герберштейна, сказал: «Я согрешил перед Богом и пред тобою, заключив тебя и лишив законного наследия. Прости мне сию жестокость. Ты свободен, иди и пользуйся своим правом!».

Сейчас, спустя почти пять столетий, проверить достоверность этого разговора трудно, но поверить в его реальность – еще труднее! Иван III, если болезнь не лишила самодержца всея Руси здравого смысла, должен был знать, что сын Василий, который являлся соправителем отца в последние три года, имел во дворце много преданных слуг, готовых исполнить любой приказ сына Софии. Разве справедливо поступил дед, признавший свой грех и отправивший внука «пользоваться своим правом», не объявив об этом во всеуслышание?!

Дмитрий, совсем еще юный и кроткий, простил деду его грех, нежно простился с умирающим и… оказался в руках слуг своего дяди, который повелел препроводить племянника (законного престолонаследника с точки зрения той схемы передачи власти, о которой мечтал еще митрополит Алексий!) в темницу. Если поверить в правдивость описанной чужеземцем сцены, то Василий III Иванович предстает пред потомками как обыкновенный узурпатор власти. Историки, называя «царствование Василия продолжением Иванова» и описывая в подробностях успехи и неудачи правления этого самодержца, как-то вскользь, словно бы с неохотой, повествуют о тех событиях в судьбе сына Софии Палеолог, которые так или иначе связаны с упомянутой выше не решенной Иваном III задачей.

Все верно! Громкие победы, заслуженная слава Василия III Ивановича глубоко историчны по своей сути. «…Мало в истории примеров, когда бы царствование государя могло назваться продолжением предшествовавшего в такой степени, как это. Василий Иванович шел во всем пути, указанном его родителем, доканчивал то, на чем остановился предшественник, и продолжал то, что было начато последним»[91]. С этим спорить трудно.

Василий Иванович «посадил в железа племянника своего, великого князя Дмитрия Ивановича, и в палату тесну посадил»[92]. В какой именно темнице сидел сын Ивана Молодого, в точности неизвестно, это дает право некоторым историкам считать, что Дмитрий Иванович провел последние годы жизни под домашним арестом. Так или иначе, законный, венчанный на царство прямой наследник Ивана III был Василием III надежно нейтрализован. Так надежно, что Дмитрий (то ли он смирился со своей участью?) никак и ничем себя не проявил в последний период жизни, сыграв тем самым положительную роль в истории государства Российского, избежавшего возможной кровопролитной борьбы за престол в очень ответственный для страны момент.

Брат Дмитрий

В 1506 году великому князю сообщили о том, что пленный царевич Куйдакул хочет принять православную веру. Приятная весть обрадовала Василия. Пленника вызвали из Ростова в Москву, привели к самодержцу. Василий в присутствии священнослужителей побеседовал с Куйдакулом и остался довольным: приятный в общении молодой человек, искренний в своем желании принять крещение, незлой на вид, не упрямый, спокойный. Как раз то, что и нужно было великому князю для осуществления задуманного им дела.

Однажды утром вышел Куйдакул в окружении всего великокняжеского двора на берег Москвы-реки и в торжественной обстановке принял крещение по православному обряду, стал Петром, а еще через месяц казанский царевич породнился с Василием III, женившись на его сестре, Евдокии. Повезло несчастному пленнику. Пришелся он не то чтобы ко двору, а ко времени: великий князь всея Руси решил сбросить Магмет-Аминя, проводившего антимосковскую политику, с казанского престола.

Вскоре крупное войско во главе с Дмитрием, братом Василия, отправилось в Казань. В конце мая русские полки вышли к цели, но потерпели обидное поражение от Магмет-Аминя. Василий узнал о первой осечке, послал на Казань князя Василия Холмского, предупредив брата, чтобы тот не проявлял инициативы, не лез в драку, неумелый. Дмитрий принял совет к сведению, но, неискушенный в военном деле, решил отличиться. Магмет-Аминь предоставил ему прекрасную возможность отыграться за первое поражение. Казанский хан, уверенный, что русские, крепко побитые, бегут, не оглядываясь, в Москву, вышел с князьями и со свитой на Арский луг, где люд готовился к открытию знаменитой ярмарки.

Дмитрий поднял своих воинов, и они внезапно атаковали Магмет-Аминя. Переполох у казанцев был полный. Почти не сопротивляясь, они ринулись, давя друг друга, к крепости. У брата великого князя появилась великолепная возможность ворваться в Казань на плечах противника. Дмитрий не сделал ни того, ни другого. Не военным он был человеком, беспечным. Он увидел на Арском лугу богатые шатры, а на лотках напитки и разные яства, услышал голоса своих воинов и военачальников: «Пора отдохнуть, князь! Да и добыча здесь великая!», и дал слабину, разрешил русским повоевать с купцами, прибывшими на Казанскую ярмарку. Этот бой закончился славной победой Дмитрия. Его воины набросились на купцов, ограбили их, устроили шумный пир до глубокой ночи. Утром пиршество возобновилось. Пили все: князья и воины, сам Дмитрий и стража. Много пили. Устали пить. А тут и Магмет-Аминь за дело взялся. Долго он смотрел со стен крепости, как старательно орудуют на лугу русские, жаль ему было богатств, но не спешил он, дал как следует насладиться радостью беспечной жизни воинам Дмитрия и, когда они совсем потеряли бдительность, налетел на них смертельным ураганом.

Полегло русских в той резне множество. Остатки войска позорно бежали с поля боя, хотя сил еще было достаточно, чтобы организовать достойный отпор врагу.

Василий не мог сурово наказать воевод за этот провал, потому что главным полководцем в том походе был его брат. С ним он считался. Но после бесславного похода на Казань Дмитрий отправился в свой удел в Углич, где и жил тихо, спокойно, так спокойно, что даже жениться не рискнул, умер безбрачным в 1521 году в возрасте 37 лет. В его судьбе, неприметной и скромной, удивительно не то, что он совершил два неудачных похода (первый – в Смоленск в 1502 году), а то, что семьей он так и не обзавелся.

За три года до его смерти умер еще один брат Василия III, Семен Иванович. Тоже – безбрачный. Это странное совпадение в судьбах двух братьев великого князя позволило историкам предположить, что русский самодержец силой не разрешал жениться Семену и Дмитрию. И причина тому была у великого князя веская, хотя не всем добрым людям понятная.

Псковский колокол

В 1506 году умер Александр, король польский и великий князь литовский. Василий III поспешил утешить вдову Елену, свою сестру, а заодно попросил оказать ему содействие в важном государственном деле. Русский самодержец хотел занять престол польский и литовский, объединить тем самым три сильные европейские державы. Комментируя этот факт из биографии Василия Ивановича, Н. М. Карамзин пишет: «Мысль смелая и по тогдашним обстоятельствам, удивительная, внушенная не только властолюбием монарха-юноши, но и проницанием необыкновенным. Литва и Россия не могли действительно примириться иначе, как составив одну державу: Василий без наставления долговременных опытов, без примера, умом своим постиг сию важную для них обеих истину; и если бы его желание исполнилось, то Север Европы имел бы другую историю. Василий хотел отвратить бедствия двух народов, которые в течение трех следующих веков ругались между собой о древних и новых границах. Сия кровопролитная тяжба могла прекратиться только гибелью одного из них; повинуясь государю общему, в духе братства, они сделались бы мирными властелинами полунищей Европы»[93]. Логически развивая эту мысль, можно прийти к весьма несложному выводу о том, что всем народам Европы, а затем Евразии, Еврафразии, Америки, Австралии и островов мирового океана неплохо бы было объединиться в XVI веке под главенством Василия III Ивановича и быть «мирными властелинами» земного шара. К сожалению, народы планеты, в том числе и Польши, Литвы, до этого вывода почему-то не додумались, и не успела Елена прочитать письмо брата и выслушать от доверенного лица его просьбу, как преемником ее супруга был объявлен Сигизмунд, брат Александра.

Отношения с ним у великого князя всея Руси поначалу не заладились. Мирные переговоры срывались, в 1508 году из Москвы сбежал Константин Острожский, нарушивший клятву верности, данную Василию III, чуть позже из Литвы в Москву перебежал не менее знатный князь Михаил Глинский. Дела у Сигизмунда внутри страны были неважные, но он, прознав о том, что Василий, Менгли-Гирей и волохи готовят с разных сторон нападение на Литву, принял единственно верное в той ситуации решение и сам пошел в наступление. Константин Острожский повел литовские полки в Москву! Великий князь всея Руси вовремя отреагировал на неожиданный ход противника, и война закончилась вничью с некоторым моральным, да и позиционным преимуществом Сигизмунда. Король польский предложил мир. Василий благоразумно не отказался от мира. Он, как и его отец, умел видеть объемно, во всей многосложности задачу, стоявшую перед русским самодержцем.

Мир с Литвой был заключен.

Через некоторое время Менгли-Гирей подтвердил дружественные отношения с Василием III.

В 1509 году Московское государство заключило четырнадцатилетний мирный договор с Ливонией.

Прекрасное начало внешнеполитической деятельности для молодого русского правителя нужно было использовать с наилучшей пользой для страны. Василий III Иванович сделал это блистательно. В том же году он осуществил великолепную операцию, которой позавидовали бы знатные хитрецы разных времен и эпох, типа римского царя Тарквиния Гордого, средневекового ученого Ланфранка, индийского царя Ашоки I, французского кардинала Ришелье и так далее.

Началась эта многоходовая операция осенью того же 1509 года, весьма насыщенного, напряженного для великого князя всея Руси, когда он с огромной свитой отправился в Новгород. Сопровождали его брат Андрей, царевич Петр, царь Летиф, коломенский епископ Митрофан, бояре… О цели этой поездки не знал никто даже из самых близких и доверенных людей. Слишком большой был риск. Одно неосторожное слово могло разрушить план Василия III, и тогда заголосил бы вечевой колокол во Пскове, сбежался бы люд на площадь со всех концов города, зашумело бы вече, оскорбился бы народ, разбуянился – и войны бы со Псковом не миновать. А войны-то как раз и не хотел хитрец. Он решил подчинить город мирными средствами, коварными.

Он приехал в Новгород, и бывший Господин Великий, низверженный отцом Василия, ожил на глазах. Народ с радостью встречал юного монарха: он ехал медленно, «с величием». Торжественное, пышное начало операции не могло не радовать монарха. Жители Пскова, узнав о визите Василия в Новгород, послали туда семьдесят знатных бояр. Великий князь принял их, взял дар псковской земли, выслушал приветствия и жалобу, которую он ждал больше, чем даров и сладкозвучных слов. «Обижены мы твоим наместником, а нашим князем Иваном Михайловичем Репней и его наместниками в псковских городах и их людьми».

– Неужто обижают? – недоуменно покачал головой Василий Иванович, едва сдерживая радостную улыбку.

– Обижают! Будь правосуден! Защити нас, добровольных людей, псковитян! – сказали, перебивая друг друга доверчивые люди, псковичи.

Не поняли они, в какую игру играет с ними великий князь, а он совсем уж расхрабрился, возвестил торжественно и громко:

– Я вас, свою вотчину, буду жаловать и оборонять, как отец наш и деды наши! – а затем он тем же уверенным голосом добавил, зорко осматривая жалобщиков (не появилось ли в их взглядах недоверие?!). – Ступайте, я найду на них управу.

Далее события развивались по известному с давних пор сценарию. Псковская делегация вернулась в родной город и на вече доложила согражданам о разговоре с великим князем. Чуть позже туда же явились окольничий Петр Шуйский и дьяк Долматов. Они больше слушали наместника и людей наместника, которые обвиняли во всех бедах псковичей и сами жаловались на них.

В Новгород явились новые послы. Не понимая, к чему может привести эта распря Псковскую республику, они слезно просили князя сменить наместника Репню-Оболенского. Василий готов был сделать это, но только «правовым путем». Пусть, сказал князь, ко мне в Новгород приедут все недовольные Репней, я их выслушаю и рассужу по чести. Радостные послы возвратились в Псков, оповестили всех о решении великого князя. Вече радостно загудело. Знатные псковичи написали во все волости письма, в которых они предлагали согражданам ехать в Новгород и докладывать все о проделках Репни. Казалось бы, ничего коварного. Но коварство потому и является страшным оружием, что доверчивые люди его не замечают.

Услышав радостную весть (наконец-то их рассудит сам государь!), самые знатные псковичи валом повалили в Новгород жаловаться не только на Репню, но и друг на друга! Много их прибыло на суд. Василий (с ним же было отборное войско) стал строже, повелел, чтобы к нему явились посадники и купеческие старосты якобы для очной ставки с наместником. А если посадники не приедут, то, объявил совсем строго великий князь всея Руси, «будет вся земля виновата»!А раз «вся земля виновата», то пойдет Василий на Псков войной.

Поняли псковичи, на какой крючок они попались, да деваться им было некуда. Девять посадников, купеческие старосты всех рядов, а за ними бояре да воеводы явились в Новгород… И еще несговорчивее, суровее стал Василий. «Собирайтесь все, кто приехал, ко дню Крещения Господня в архиерейский дом, и я разберу ваши жалобы», – сказал он.

В тот день, шестого января 1510 года, вся верхушка Пскова – чиновники бояре, купцы, воеводы – вошли в палату архиерейского дома и замерли в тревожном ожидании. «Вот приедет барин, барин нас рассудит». Вот явится в палату князь и разрешит все наши споры. Василий в архиерейский дом не пришел. Бояре великокняжеские пришли вместо него и сказали: «Вы пойманы Богом и государем Василием Ивановичем». И весь сказ! Подобную операцию, если верить Титу Ливию, осуществил за две тысячи двадцать с лишним лет до подчинения Пскова Москве римский царь Тарквиний Гордый, обезглавив с помощью своего сына Секста вражеский Риму город Габий. Но на Апеннинах без жертв не обошлось. Вся верхушка города Габий была уничтожена. Василий III Иванович сработал чише…

Псковичи узнали об этом от купца Филиппа Поповича. Тут же прозвучал тревожным набатом колокол, люд собрался на вече, загалдел. Что же делать? Воевать? Но псковичи совсем недавно целовали крест, клялись не поднимать руку на великого князя! Значит… простить коварство? Нельзя прощать! Князь пойдет дальше и уничтожит вечевое правление в Пскове, как то сделал его отец с Новгородом. Но воевать с Василием бессмысленно. У него огромное войско, опытные полководцы, современное вооружение, пищали!

Что же делать?

Может быть, попросить помощи у ливонцев, или шведов, или литовцев? Они всегда были рады… Ну уж этого делать псковичи не думали. Да, великий князь всея Руси поступил с ними так, как ни один чужеземный владыка не поступал, вторгаясь в Псковскую землю. Обидно терпеть подобное от соотечественника, от единоверца. Но Русь предавать никак нельзя.

И заплакали псковичи слезами горькими, послали к Василию Ивановичу людей. Те просили великого князя помиловать свою «вотчину старинную». Молча выслушал их просьбу князь, а затем во Псков явился дьяк Третьяк Долматов, вышел он на вече и зачитал грамоту: «Если вы, вотчина моя, посадники псковские и псковичи, еще хотите по-старому пожить, то должны исполнить две мои воли: чтобы не было у вас веча и колокол вечевой сняли долой, чтобы в Пскове было два наместника… А иначе, сказал дьяк Третьяк, у государя наготове крупное войско, и пойдет он войной на Псков и уж тогда добра от него не ждите».

Псковичи молча выслушали приговор своей вольнице, поклонились послу и перенесли решение важного вопроса на утро. Утро вечера мудренее. Но не о мудрости думали в тот вечер псковичи, а о колоколе своем, который отстоять не было никаких сил. И ночь они выпросили не для отдыха и мудрых мыслей, а для прощания. Как говориться в «Повести о Псковском взятии», всю ночь во всех домах города горько плакали псковичи. Прощались с вольницей своей, с вече, с колоколом. Простились.

А утром дьяк Третьяк выслушал речь посадника, признавшего все требования великого князя, и приказал снять вечевой колокол. Псковичи опять плакали. А колокол молчал. Его отвезли в Новгород.

Василий III Иванович приехал в Псков победителем. 27 января на бывшей вечевой площади собрались жители поверженного города. Им сообщили, что «Божиею милостию царь и государь всея Руси объявляет вам свое жалованье; не хочет вступаться в вашу собственность: пользуйтесь ею и ныне и всегда. Но здесь не можете остаться: ибо вы утесняли народ и многие, обиженные вами, требовали государева правосудия. Возьмите жен и детей, идите в землю Московскую и там благоденствуйте милостию великого князя»[94].

В ту же ночь в столицу Русского государства было переселено 300 семейств, самых богатых и самых знатных. Людей чином пониже и беднее успокоили: не будет великий князь вас выселять из города и притеснять. Но веры этим словам не было, и люди вновь давились слезами, не зная, что будет с ними на следующий день. Для людей суровых, бесслезного характера, эта история может показаться слишком сентиментальной, плаксивой. Много слез пролилось в Пскове. Псковичи, не смирившиеся с приговором судьбы и не желающие покидать родной город, постригались семьями, лишь бы их не трогали. То был молчаливый протест, молчаливое неприятие действий центральной власти.

Василий III Иванович, почувствовав силу, нанес побежденным последний страшный удар.

Он «велел быть наместниками во Пскове боярину Григорию Федоровичу Давыдову и конюшему Челяднину, а дьяку Мисюрю ведать дела приказные, Андрею Волосатому ямские, определил воевод, тиунов и старост в пригороды; установил новый чекан для монеты и торговую пошлину, дотоле неизвестную в земле Псковской, где купцы всегда торговали свободно, и не платя ничего; роздал деревни сосланных псковитян московским боярам; вывел всех горожан из Застенья, или Среднего города, где находилось 1500 дворов, указал там жить одним государевым чиновникам, боярским детям и московитянам, а купеческие лавки перенести из Довмонтовой стены в Большой город; выбрал место для своего дворца и заложил церковь Святой Ксении, ибо в день ее памяти уничтожилась вольность Пскова; наконец, все устроив в течение месяца, оставив наместникам тысячу боярских детей и 500 новгородских пищальников, с торжеством поехал в Москву, куда отправился за ним вечевой колокол. Взамен убылых граждан триста семейств купеческих из десяти низовых городов были переселены во Псков»[95].

Могущество и экономическая самостоятельность города были подорваны в одночасье. Иностранные купцы, а также ремесленники покинули Псков. Опустели когда-то шумные пригороды.

Опять дань?

В последующие после разгрома и подчинения Пскова двенадцать лет Василий III Иванович был полностью поглощен проблемами внешнеполитическими. Решал он их по-отцовски не спеша, осторожно, стараясь лишний раз не воевать, отстаивая всеми возможными способами интересы Москвы, Русского государства, православной веры. В первой половине XVI века повелителю Восточно-Европейской державы делать это было легче, чем его предшественникам на великокняжеском троне: силу московских князей почувствовали не только казанские, астраханские, крымские, ногайские ханы, великий князь литовский, король польский, магистр Ливонского ордена, король Швеции Густав I Эриксон Ваза, который окончательно освободил свою страну от господства датчан, но и датские короли, императоры Священной Римской империи, папа Римский, султаны Османской империи, шахи Персии и даже Великие Моголы, основавшие в Индии новую династию.

Авторитет русского государства был чрезвычайно высок при Василии III Ивановиче, но у каждого повелителя соседних держав, а также стран «второго кольца вокруг Руси» и даже стран совсем отдаленных от Москвы имелись свои корыстные интересы в Восточной Европе. Великому князю нужно было действовать очень мудро. Если, например, для Бабура и его сына Хумаюна Россия важна была как страна, вдоль границ которой протекает Волга-река, торговая дорога из Европы в Азию, и, ясное дело, никакой военной опасности Великие Моголы для Москвы не представляли, то Османская империя, медленно заглатывающая Причерноморье, уже стала выходить на рубежи Киевской Руси, а это порадовать Москву никак не могло. Стамбул был опасен и тем, что, усиливаясь, он усиливал крымских ханов, а те, в свою очередь, усиливали антимосковские настроения казанских и астраханских ханов, не забывших свои наивные мечты возродить славу Батыевой Орды. Папы Римские не раз предлагали Ивану III и Василию III соединить усилия христиан в борьбе с неверными под знаменами католической церкви, и это было очень опасное для Москвы предложение! С одной стороны, великие князья не хотели отказываться от христианского мира, но, во-первых, они отвергали самою возможность слияния двух ветвей христианства под главенством папы Римского (это привело бы к ликвидации православной церкви), а с другой стороны, не могли воевать с мощной Османской империей. Рановато было Москве воевать со Стамбулом.

Василий III Иванович решал сложнейшие внешнеполитические задачи успешно, хотя были у него и неудачи, провалы, и не всегда с победами возвращались в столицу его войска.

Между тем, великий князь не забывал и о внутреннем устройстве страны. В 1517 году, вслед за Муромом и Черниговом, он присоединил к Московским владениям Рязанское княжество. Несколько лет до этого в нем господствовала княгиня Агриппина от лица своего малолетнего сына Ивана. Но сын вырос. Ему захотелось самостоятельно править в богатом и выгодно расположенном на перекрестках торговых дорог княжестве. В одиночку справиться с великим князем он не мог, хотя и дерзнул заявить ему во всеуслышание о своих намерениях. Василий выслушал его спокойно, ничем не выдал свой гнев, свои планы. Иван вернулся в Рязань и послал людей к крымскому хану с предложением заключить союз и скрепить его семейными узами. Магмет-Гирей согласился выдать за Ивана свою дочь. Слух о сближении Крыма и Рязани дошел до Василия III. Он, опять же ничем не выдавая своих планов, призвал к себе Ивана. Тот долго отказывался от опасного приглашения, но все-таки согласился поехать в Москву. Великий князь, поймав птичку в клетку, не церемонился с гостем. Обвинив Ивана в измене, он отдал его под стражу, взял Рязань, отправил Агриппину в монастырь. Рязанское княжество к тому времени стало богатейшим в Русском государстве, и это приобретение Василия III дало стране мед и птицу, зверя и рыбу, хлеб, а также сильных, опытных воинов. Из города были выселены знатные бояре, а воеводой в Рязань Василий послал опытнейшего полководца Хабара Симского.

В тот же год Магмет-Гирей с огромным войском ворвался в пределы Московского государства и, поддержанный Саип-Гиреем, крымским ханом, подошел к Москве. Налетчики сожгли монастырь Святого Николая на Угреше, село Остров и расположились станом на Воробьевых горах. Попивая мед, Магмет-Гирей смотрел на Москву и, видимо, не знал… что делать дальше! Если бы знал, то мед бы он не пил, а послал бы воинов на штурм города, пораженного паникой. Некоторые историки считают, что брать столицу он не решился из-за наличия у русских пушек. Но у русских пушкарей не хватало пороха для серьезного дела, и наверняка Магмет-Гирей знал об этом. В московской неразберихе нашел лазеечку Иван Рязанский, сбежал из темницы и благополучно достиг Литвы. Точно такие же лазеечки могли использовать недруги Василия, который в Волоке собирал русскую рать.

Московские бояре, не желая кровопролития, вышли с богатыми дарами на переговоры. Магмет-Гирей дары принял и выдвинул потрясающее по глупости условие, согласно которому он обещал покинуть пределы русского государства только в том случае, если Василий будет платить ему дань. То ли меду перепил Магмет-Гирей, то ли приболел он какой-нибудь манией, неизвестно, но московские бояре выслушали его с пониманием и вскоре явились к хану с грамотой, в которой Москва обязалась выплачивать Крыму дань. Опять дань? Да нет, конечно же! Времена дани для Руси прошли безвозвратно, это понимал даже султан, даже папа Римский, даже Бабур. Это понимал и Магмет-Гирей, и его по-детски глупую выходку с грамотой можно объяснить лишь воздействием меда.

Крымское войско отправилось, обремененное богатым обозом, пленными, на юг. Шел Магмет-Гирей через Рязань. Около города остановился, разбил шумный лагерь, повелел Хабару Симскому явиться к нему в стан как даннику. Рязанский воевода отказался: пока, говорит, лично грамоту не увижу, не поверю в то, что Русь стала данником Крыма.

Гордый Магмет-Гирей послал ему грамоту. Хабар Симский взял ее в руки, подержал, прочитал и передал важный документ своим верным людям. А чтобы крымчане удостоверились в его решительных намерениях, приказал он пушкарю, немцу Иордану, сделать выстрел в скопление воинов врага, которые, пока шли переговоры, осторожно подбирались к крепости, надеясь неожиданным для противника броском овладеть ею. Выстрел был очень удачным. Много налетчиков погибло, остальные разбежались кто куда.

Магмет-Гирей, в мгновение ока потерявший и грамоту, и уверенность воинов в победе, стал юлить, изворачиваться. Потребовал выдать ему немца Иордана, получил отказ, обещал жестоко отомстить всем рязанцам, но вдруг снялся с места и поспешил домой, напуганный известием о вторжении в Крымское ханство астраханцев. Горе-мечтатель! Над ним нависла с юга глыба Османской империи, с востока то и дело кололи его астраханцы, на севере прижимала его к морю Литва и Польша, в Запорожье рождалась казачья вольница, с запада ему угрожали венгры, а он вздумал дань потребовать с Москвы.

Самым верным делом для крымцев были набеги на соседей. На большее им рассчитывать не приходилось. Ни о каких данях речи быть не могло. И когда они, может быть, интуитивно, поняли свое историческое предназначение – налетать исподтишка и грабить беспощадно, то дела у них пошли неплохо. Двести с лишним последующих лет, вплоть до Григория Потемкина, они будут заниматься этим внешнеполитическим промыслом, и довольно-таки успешно. Может быть, впервые осознал историческую миссию Крымского ханства именно Магмет-Гирей. Не получилось у него с данью. Перехитрил его Хабар Симский. Вернулся он домой без грамоты. Но с какой добычей! Крымчане «пленили несметное число жителей, многих знатных жен и девиц, бросая грудных младенцев на землю; продавали невольников толпами в Кафе, в Астрахани; слабых, престарелых морили голодом: дети крымцев учились над ними искусству язвить, убивать людей[96]». И кроме выручки за русских пленных, которые всегда ценились хорошо на мировых рынках, воины Магмет-Гирея захватили великое множество богатств русских сел, городов, монастырей. Такую дань не получали золотоордынские ханы в лучшие свои годы. Зачем она – дань?! Зачем брать у людей богатство просто так? Это расслабляет народ, приучает его к безделью, отучает воинов воевать. Это очень плохо. Особенно для относительно небольшого Крымского ханства, народ которого, окруженный сильными, быстрорастущими державами, постоянно должен быть в полной боевой готовности. Разве не мог так думать неглупый Магмет-Гирей после казуса с грамотой под Рязанью? Вполне – мог! Во всяком случае, крымские ханы о дани больше никогда не помышляли, добывали богатства своими собственными руками, и – вот что показательно! – просуществовало Крымское ханство 340 лет, с 1443 по 1783 годы, больше, чем всем известная Золотая Орда!

Последний удел

Еще в 1517 году Василий III Иванович хотел нанести удар по удельному князю Новгород-Северскому Василию Шемякину, внуку печально известного Дмитрия Шемяки. Великому князю доложили, что его тезка налаживает связи с Литвой. Это был обычный прием, с помощью которого самодержцы Москвы громили уделы. Василий Шемякин, узнав о грязном доносе, написал великому князю: «Прикажи мне, холопу твоему, быть в Москве, да оправдаюсь изустно, и да умолкнет навеки клеветник мой… Исследуй дело: если я виновен, то голова моя пред Богом и пред тобою». Василий III, покоренный откровением Шемяки, призвал его к себе, и удельному князю удалось полностью оправдаться. Пять лет он правил спокойно в Новгород-Северском, не давал поводов для обвинений и наветов, честно исполнял гражданский долг. Всем был хорош Василий Шемякин! Но не понял он, что наговор в 1517 году был не случаен, что самодержец как бы дал ему, обладателю последнего самостоятельного удела в государстве, возможность самому признать власть Москвы над собой, отдать Новгород-Северское княжество Василию III Ивановичу. В 1525 году самодержцу вновь доложили об измене Шемяки. Вместе с митрополитом Даниилом Василий III Иванович написал внуку Дмитрия Шемяки письмо, в котором, обещая неприкосновенность, призвал его прибыть в столицу и объясниться.

Василий Шемякин исполнил повеление великого князя. Тот встретил гостя радушно, но через несколько дней повелел заковать его в цепи и бросить в темницу. Супругу последнего удельного князя тоже не пожалели, отняли у нее всех боярынь ее пышной свиты. В Москве отнеслись к этому по-разному. Кто-то одобрил поступок великого князя и митрополита всея Руси, кто-то винил их в этом, впрочем, негромко: суровый нрав самодержцев внушал многим дикий страх. Лишь два человека не боялись в открытую высказывать свое мнение. Какой-то юродивый (или мудрый шут?) ходил по улицам Москвы с корявой метлой, размашисто водил ею по земле и громко приговаривал: «Время очистить московское государство от последнего сора!». Народ улыбался, понимая, о чем говорит юродивый, а ему-то радость на душе: слушают люди правду русскую, понимают, только сказать ничего не могут, а тем более что-то полезное и разумное предпринять. Но в том вины юродивого нет, он свое дело делал старательно. И никто ему, юродивому (мудрому шуту?) не мешал.

Закованный Шемякин грустил в сырой темнице, а Василий III Иванович отправился по обыкновению в Троицкий монастырь. О выходке юродивого он слышал, но обращать на это внимания не стал, и правильно сделал. В монастыре к самодержцу подошел игумен Порфирий и смело заявил: «Если ты приехал сюда в храм Безначальной Троицы просить милость за грехи свои, будь сам милосерд над теми, которых гонишь ты безвинно, а если ты, стыдясь нас, станешь уверять, что они виновны перед тобой, то отпусти по Христову слову какие-нибудь малые деяния, если сам желаешь получить от Христа прощения многих талантов».

Взбешенный Василий повелел выгнать Порфирия из монастыря, и бывший игумен отправился на Белоозеро. Но мытарства смелого человека на этом не кончились. По прошествии некоторого времени в Москву явились монахи, состряпавшие донос на бывшего игумена. Василий III Иванович повелел заковать его и заключить в темницу.

Порфирий безропотно стерпел наказание. Тюрьма или пустыня? Для кого-то пустыня – тюрьма, для кого-то тюрьма – пустыня. Для Порфирия пустыня, а равно и тюрьма, являлись тем местом, тем уединением, которого жаждет истомившаяся от жизненной суеты добрая душа, посвятившая себя служению Богу. Бог везде! И в тюрьме. И в тюрьме тоже люди живут. Жена тюремного сторожа, тихая, кроткая душа, увидев Порфирия в оковах, сжалилась над ним, организовала ему побег, освободив несчастного от оков. Бывший игумен спрятался в тайнике в ожидании ночи, замер в своем ненадежном убежище. Явился сторож. Он, ничего не зная о побеге, увидел оковы без Порфирия, задрожал от страха, забегал суетливо по тюрьме. Он хорошо знал тюрьму, но жена его знала тюрьму лучше. Долго бегал по темнице сторож, рвал на себе волосы, плакал, боялся выйти на свет Божий. Там ждала его пытка жестокая и страшная казнь. Немало он пожил, всякое повидал, пытки он видел, и пуще смерти он боялся пыток. Не найдя беглеца, сторож успокоился, смирился со своей участью, взял в руки нож острый, хотел зарезать себя, чтобы избежать пыток, но Порфирий вышел из своего укрытия, спас его, человека невинного, сказал ему кротко: «Не убивай себя, господин Павел. Я здесь. Делай со мной, что хочешь». Сторож в изумлении опустил руку с ножом.

Василий III Иванович был суровее отца своего, особенно когда дело касалось неповиновения ему, самодержцу, но, узнав во всех подробностях историю неудавшегося побега, он выпустил Порфирия из тюрьмы, не наказал никого… Порфирий удалился на Белоозеро и провел остаток дней своих среди таких же как он подвижников.

Василий Шемякин умер в 1529 году в оковах. Его сын, Иван, скончался иноком Троицкого монастыря в 1561 году.

Вторая задача Великого князья

В 1524 году Василий послал на Казань крупное войско, но русские воеводы, осадив крепость и имея прекрасный шанс завершить дело полной победой, удовольствовались миром в обмен на богатые дары и обещание казанцев исполнить все требования великого князя.

Русское войско вернулось домой, потрепанное на обратном пути болезнью. Самодержец предал опале Ивана Бельского, и лишь зашита митрополита спасла полководца от большой беды; затем в Москву явились послы Казани, они обещали по-прежнему быть во всем послушны воле великого князя, просили его утвердить на казанском троне царя Сафа-Гирея. Василий выполнил их просьбу, но, уже не доверяя восточному соседу, нанес серьезный удар по экономике Казанского ханства. Он повелел открыть в Нижегородском княжестве Новую ярмарку, запретив русским купцам торговать на Казанской ярмарке. Место избрали в Нижегородской земле на берегу Волги, неподалеку от монастыря Святого Макария Унженского. Макарьевская ярмарка не сразу принесла ожидаемые плоды, и первые годы была убыточной для русских, но со временем она стала известной и популярной: сюда приезжали люди из Астрахани и Персии, Армении и других стран. Казанцы терпели огромные убытки.

В 1525 году великий князь, успешно завершив международные и внутренние дела, вдруг вспомнил о второй главной своей задаче: о передаче власти. Это неверно сказано – помнил о ней он всегда. Но если раньше у него была хоть какая-то надежда на то, что Соломония родит ему сына, то сейчас, когда со дня их свадьбы прошло уже двадцать лет, надеяться на супругу было если не бессмысленно, то опасно: время бежало все быстрее, а Соломония не рожала.

Однажды, проезжая по лесу на позолоченной колеснице, Василий III Иванович увидел птичье гнездо и неожиданно для всех заплакал, приговаривая сквозь слезы и не стесняясь слез своих: «Тяжело мне! Кому уподоблюсь я? Не птицам небесным – они плодовиты, не зверям земным – и они плодовиты, не даже водам – и они плодовиты: они играют волнами, в них плещутся рыбы»[97].

Окружавшие его воины смиренно понурили головы, не зная, как помочь самодержцу, да и не к ним обращался Василий, он искренне, как младенец к материнской груди, тянулся душою своею к Тому, Кто мог помочь в столь важном деле: «Господи! И земле я не уподоблюсь: земля приносит плоды свои на всякое время и благословляют они тебя, Господи!»

В тот же день Василий, уже успокоившись от нервного потрясения, принял решение и стал действовать так, как он действовал, покоряя Псков и Рязань, Новгород-Северский и Казань, как он действовал по отношению к сильным и слабым противникам и своим врагам: осторожно, расчетливо, взвешенно – в начальной стадии того или иного мероприятия, и стремительно, напористо, зло – когда ситуация полностью прояснялась, и он чувствовал себя уверенно, победителем. Сцену с птичьим гнездом и свое слезливое откровение великий князь выбросил из головы. Теперь ему было не до лирики. Теперь ему нужно было спешить.

Вернувшись в Москву Василий посоветовался с боярами, уверенный, что они будут на его стороне, что порфириев среди них больше не найдется. «Кому царствовать после меня на русской земле? Братья и своих уделов не могут устраивать!» Бояре, сообразив, куда он клонит, покорно кивали головами и приговаривали: «Неплодную смоковницу отсекают и выбрасывают из виноградника!».

Поддержка бояр укрепила желание великого князя, и он решил отправить (естественно, добровольно!) свою первую супругу в монастырь, собрал самых именитых людей Русского государства на совет и сказал, что отсутствие прямого наследника может привести государство к великим потрясениям. С этим охотно все согласились. Затем великий князь, обвинив Соломонию в бесплодии, спросил, абсолютно уверенный в ответе, нужно ли ему развестись со своей супругой и жениться во второй раз?

Каково же было удивление Василия, когда он услышал отрицательный ответ инока Василия Косого, бывшего князя Патрикеева, а также Максима Грека и князя Семена Федоровича Курбского! Это были высокопочитаемые люди, они свершили в своей жизни немало воинских и мирных подвигов во славу русского народа, во славу Московского государства! Семен Федорович Курбский, например, покорил Москве Пермь и Югру, это в значительной степени укрепило экономическое положение великих князей, сопутствовало успехам Ивана III и Василия III. Можно ли с ним спорить? Можно. И нужно. Когда речь идет о государственной безопасности, о таких важных моментах как престолонаследие. Самодержавие в самом чистом своем виде невозможно без прямого наследования власти. Неужели такие мудрые люди не понимают этого?! Неужели они не понимают, что с Соломонией произошла ошибка, что надо исправить эту ошибку?! Почему Василий Косой, Максим Грек и Семен Курбский не хотят, чтобы у законного самодержца появился прямой наследник? Потому, что они – враги Василия III Ивановича. Враги.

Благо, что на том совете не нашлось больше врагов у великого князя, а то бы он разволновался не на шутку. Не разволновался. Спокойно довел свое дело до конца. Митрополит Даниил и почти все духовенство одобрило его план.

А Соломония его любила! В последние годы она чувствовала, что Василий охладел к ней, делала все возможное, чтобы удержать при себе мужа. Женские ее чары оказались бессильными против огромного желания великого князя иметь прямого наследника, и тогда Соломония стала искать чародеев, знающих приворотные средства. Одна из них прямо сказала супруге Василия, что родить ей не суждено, но это не остановило Соломонию. Какие только средства ни использовала она – все тщетно. Василию нужен был прямой наследник.

Соломония не согласилась добровольно уходить в монастырь. В Рождественском девичьем монастыре к ней явились митрополит и советник великого князя Иван Шигона. Она сопротивлялась, кричала, плакала. Ее постригли насильно. Митрополит Даниил поднес ей кукуль. Она схватила его, бросила на пол и со злобой и отчаянием стала топтать его, уже не жена, не женщина, но инокиня, еще не смирившаяся с этим. Иван Шигона сильно ударил ее плетью, она вскрикнула: «Как ты смеешь бить меня?!». Иван спокойно ответил: «Мне приказал государь».

Надевая кукуль (ризу инокини), Соломония громко и торжественно заявила, будто бы мир и окружавшие ее насильники нуждались в этом: «Свидетельствую перед вами: меня постригли насильно. Пусть отомстят ему за такое оскорбление!». Митрополит и Шигона устало вздохнули, покинули сие богоугодное заведение, а Соломонию отправили в Покровский Суздальский монастырь.

Через некоторое время, как гласят недостоверные, впрочем, легенды, выяснилось, что Соломония беременна! Императорский посол в Москве Герберштейн, современник тех событий, писал, что Соломония родила сына, назвала его Георгием, но отказалась показать его слугам великого князя, заявив высокопарно, что «они недостойны видеть ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери»[98]. Те же легенды говорят, что Василий, пришел в ужас, узнав об этом, раскаивался, может быть, даже чистосердечно, впрочем, у него к тому времени была вторая жена, с которой тех же самых забот и тревог у него хватало: не рожала новая супруга великого князя, Елена Глинская, племянница славного своими подвигами князя Михаила Глинского.

Уж и свадьбу роскошную справили, три дня гуляли, много лет вспоминали. И любил-то Елену великий князь, помолодел, любя, бороду обрил, подтянулся, походку изменил, нежил-холил супругу юную, ночи не спал, ласкался с ней, счастливый, а она все не рожала и не рожала! Ни дочери, ни сына. Вот беда!

В 1530 году огромное войско, посланное Василием на Казань, штурмовало город, было близко к победе, но в самый отчаянный момент Иван Бельский пошел на мировую, как подозревают многие летописцы и историки, задобренный богатыми дарами. И вновь Василий на переговорах проявил сдержанность и благоразумие, и вновь он пошел на значительные уступки, приняв клятву верности у казанцев: от царевны до последнего гражданина. Щедр он был в то лето.

Елена Глинская не могла родить четыре с половиной года. Не считаясь со временем и с государственными задачами, великий князь не раз ездил с любимой супругой по святым местам, они молились в Переяславле и Ростове, Ярославле и в Вологде, на Белоозере. Сама Елена пешком ходила в отдаленные обители, щедро раздавала милостыню, неустанно молилась, просила Бога послать ей сына. Она отвечала на любовь Василия взаимностью и мечтала, и ждала маленького чуда, ради которого судьба сделала ее избранницей великого князя.

Люди видели ее на русских дорогах, в церквях, монастырях и обителях, ощущали тепло, источаемое ее доброй душой, искренне желали ей того счастья, за которым ходила она по русским дорогам. «Во всех русских церквах молились о чадородии Василия. Из монастырей доставляли ему и его великой княгине хлеб и квас – ничто не помогало, пока, наконец, царственная чета не прибегла в своих молитвах к преподобному Пафнутию Боровскому. Только тогда Елена сделалась беременной. Радость великого князя не имела предела.

25 августа Елена Глинская родила прямого наследника престола: Ивана IV Васильевича. Летописцы утверждают, что в тот самый счастливый для Елены Глинской миг, когда появился на свет ее сын, в небе вспыхнула громадная молния и раздались небывалой силы громовые удары…

Василий III Иванович чувствовал себя самым счастливым человеком на свете: он решил вторую задачу самодержца, дал народу прямого наследника престола. Через год Елена родила еще одного сына – Юрия.

Летом 1533 года на охоте под Волоком Ламским на левой ноге великого князя появился подкожный нарыв. Поначалу Василий не обратил на него внимания, но вскоре от нарыва пошла по телу страшная боль, и великий князь слег. Предчувствую беду непоправимую, он послал в строгой тайне ото всех стряпчего Мансурова и дьяка меньшого Путятина в Москву за духовными грамотами, своею и отца своего, а когда приказ был выполнен, повелел свою духовную сжечь.

Русский самодержец, оставив дела государственные, внешние и внутренние, думал теперь о главном, о новой духовной, о порядке в стране после его кончины. Он был тяжело болен и потому, как многие в его положении, слегка наивен. Болезнь быстро прогрессировала. Великого князя перевезли по его просьбе в Иосиф монастырь. Он отслушал там литургию и отправился в Москву, повелел сопровождающим принять все меры, чтобы въезд в столицу был тайным.

Сразу по приезду Василий собрал совет и дьяки написали новую духовную грамоту. Отдав последние распоряжения, Василий попросил Даниила и епископа Коломенского Вассиана постричь его. Между присутствующими боярами вспыхнул спор. Кто-то считал, что делать это не нужно, кто-то упорно стоял на точке зрения Василия. Ему было совсем плохо. Он держался из последних сил, настаивая на своем. Его все-таки постригли, и он, спокойный, скончался.

Митрополит Даниил тут же, в передней избе, взял у братьев великого князя, Андрея и Юрия, клятву в том, что они будут служить верой и правдой Ивану Васильевичу и Елене. Братья целовали крест. За ними дали клятву верности новому повелителю бояре и боярские дети. Митрополит, сделав главное на этот час дело, отправился утешать Елену. Великая княгиня, увидев его братьев, бояр, все поняла и упала в обморок.

«Троицкий игумен Иосиф и старцы Иосифова монастыря наряжали усопшего: расчесали ему бороду, подостлали под него черную тафтяную постель, положили тело на одре, начали над усопшим служить заутреню, часы и каноны, как делали при живом. Приходило к нему прощаться много народу: и боярские дети, и княжата, и гости, и другие люди, и был плач великий. Наконец митрополит велел звонить в большой колокол. Троицкие и Иосифовские старцы понесли тело великого князя на головах в переднюю избу, а оттуда на крыльцо и вынесли на площадь. Дети боярские вынесли великую княгиню Елену из ее хором в санях; позади шли князья Василий и Иван Шуйский, Михайло Львович Глинский. Василия схоронили возле отца, в каменном гробу, в Архангельском соборе»[99].

Иван IV Васильевич

Казнить нельзя помиловать

Любое, даже самое краткое упоминание имени Ивана IV Васильевича (Грозного) невозможно без оценки его личности, его дел, его побед и поражений. Историю (вместе со всеми ее персонажами, вместе со всем ее антуражем) не выбирают, уже поэтому она не может быть ни судьей, ни подсудимой. Однако неподсудность истории не делает ее этаким бездушным, либо аморфным, либо оголтелым, пересказчиком фактов. Она сверхчувствительна, и может быть поэтому, часто попадая то там, то здесь, на пространственно-временном поле, в очень схожие по внутренней сути ситуации, она ведет себя непредсказуемо. Что и дало некоторым отчаявшимся людям сделать очень странный вывод о несослагательности истории. Она сослагательна! Но только для тех персонажей, которые находятся в ее эпицентре, то есть на точке схода прошедшего и будущего.

Трехлетний Ваня, сын Василия III Ивановича, великий князь всея Руси, об этом же, конечно, не догадывался и не думал, хотя был мальчиком одаренным, а может быть, даже вундеркиндом. Легенды говорят, что однажды беременной Елене Глинской юродивый Домитиан сказал: «Ты будешь матерью Тита, широкого ума». Римский историк Гай Светоний Транквилл характеризует одного из первых двенадцати цезарей, Тита Флавия Веспасиана, называя его при этом Божественным: «Тит, унаследовавший прозвище отца, любовь и отрада рода человеческого, наделенный особенным даром, искусством или счастием снискать всеобщее расположение, – а для императора это было нелегко, так как и частным человеком и в правлении отца не избежал он не только людских нареканий, но и даже ненависти…»[100].

Сравнение Ивана IV Грозного с Титом на первый взгляд кажется слегка притянутым. Божественный Тит родился 30 декабря 41 года, когда Римская империя была могучей процветающей державой, в то время как страна Московия в середине XVI века делала первые шаги к империи. Она, если сравнивать ее со средиземноморским государством, находилась в самом начале первой Пунической войны, а ее Ганнибалом являлся Девлет-Гирей… И все же юродивый Домитиан высказал Елене потрясающую по степени предвидения мысль, которую можно назвать одним словом: империя!

Страна Московия, собирая вокруг столицы русские княжества, подтягивая к своим территориям иноязычные племена Перми, вогулов, карабкаясь через Югорский камень, в годы правления Василия III Ивановича структурно стала меняться, приобретая пока еще легкие черты многонациональной державы с сильным, образующим ядром. Этот процесс резко ускорится в годы правления Ивана IV Васильевича. Юродивый Домитиан одним только словом – Тит – указал направление вектора времени, меняющегося, хотели того люди или нет, к империи! И не этот ли фактор – изменение вектора времени, а значит, фатальная необходимость изменения внутренней структуры государства, созданного Иваном III, – явился одной из главных составляющих каната причин всех потрясений, удач и неудач, русского народа и Ивана Грозного?!

Подкупает и еще одна деталь этого емкого, краткого имени Цезаря. Гай Светоний Транквилл так описывает его портрет Тита: «Телесными и душевными достоинствами блистал он еще в отрочестве, а потом, с летами, все больше и больше: замечательная красота, в которой было столько же достоинства, сколько приятности; отменная сила, которой не мешали ни невысокий рост, ни слегка выдающийся живот; исключительная память, способность едва ли не ко всем военным и мирным искусствам. Конем и оружием он владел отлично; произносил речи и сочинял стихи по-латыни и по-гречески с охотой и легкостью, даже без подготовки; был знаком с музыкой настолько, что пел и играл на кифаре искусно и красиво. Многие сообщают, что даже писать скорописью умел он так проворно, что для шутки и потехи состязался со своими писцами, а любому почерку подражал так ловко, что часто восклицал: «Какой бы вышел из меня подделыватель завещаний!»». Одним словом, Тит был творческой натурой, и в этом, не в размерах живота и шеи, конечно же, человечек, мирно покоившийся в материнском уютном ложе, сын Елены Глинской, будущий первый русский царь, был очень похож на императора Римской державы.

Родила она его под шумные овации грозной бури, и жизнь у него была бурная, и метался он, как раскаленная молния, по Восточной Европе, талантливый, дерзкий, неугомонный, но был ли он в этих метаниях, в кровожадных, гнусных оргиях, в демоническом экстазе Титом, оправдал ли он «предвидение» юродивого мудреца?

Чтобы не запутаться в этих вопросах, нужно пройтись по маршрутам судьбы Ивана IV Грозного, начиная с того момента, когда Елена Глинская стала правительницей крупного восточноевропейского государства при малолетнем сыне, и кончая последней фразой царя, которую выдавил он из себя, слегка приподняв голову со смертного одра. В этой последней фразе, быть может, кроется разгадка тайны Ивана IV Грозного, не дающая покоя ученым и пытливым людям, но до нее еще далеко, до нее вся жизнь царя, которая (и только она!) может расставить знаки препинания во всем известной с детства формуле: «Казнить нельзя помиловать».

«Обратное» зеркало Елены Глинской

«Боголюбие, милость, справедливость, мужество сердца, проницание ума и явное сходство с бессмертною супругою Игоря» (Н. М. Карамзин), а также некая схожесть внутриполитической ситуации в Киевской Руси IX века и стране Московии XVI века предоставляли великой княгине Елене Глинской, правительнице при малолетнем сыне, гипотетическую возможность повторить подвиги жены Игоря. История – смешной кудесник! – в данном случае распорядилась удивительным образом, дав восточноевропейскому государству второй раз правительницу в момент, если так можно сказать, зеркального отражения судьбы этого государства. В самом деле, Ольга была правительницей после Рюрика, основателя династии, Олега и Игоря. Варяги, как известно, пришли в Восточную Европу, воспользовавшись легендарным приглашением местных племен, а логичнее сказать, – беспорядками, то есть великой смутой, разразившейся в здешних местах после того, как, увлеченные потоками Великого переселения народов, крупные «партии» (и, видимо, самые сильные, способные установить и сохранить порядок) славянских племен в VI–VII веках отошли на Балканы и даже в Малую Азию, резко ослабив тем самым Восточную Европу. Княгиня Ольга, если верить летописцам, не только оголтело, по-бабьи зло отомстила убийцам своего мужа, но и создала остов Древнерусского государства, страны Рюриковичей. В XVI веке могучее древо этого рода разрослось сказочно. Куда ни кинь – всюду потомки Рюриковичей. Шесть веков они правили Киевской Русью, удельными княжествами, страной Московией. До заката эры Рюриковичей оставалось совсем немного. Иван IV, Федор, Василий Шуйский (после Бориса Годунова). Вспомним: и в IX веке, в самом начале эры Рюриковичей, был свой Годунов в лице двух воевод «безродных» – Аскольда и Дира!

Почти точно обратное отражение в синусоидальном зеркале истории! В первом случае не знающая пределов энергия Рюриковичей возбуждает дикую энергию в обиженной женщине, вдове, просто обязанной отомстить жителям Искоростени и затем создать для своего сына и для всех Рюриковичей такое государство, в котором их, пришедших навести порядок, никто из местных обитателей пальцем не смел тронуть, разве что в бою, и то по незнанию; во втором случае почти угасшая созидательная энергия, разрушаемая хаосом внутренних дрязг.

Начинала Елена Глинская хорошо. Василий III перед смертью приказал ей «скипетр Великия Руси до возмужания сына». Сразу после кончины мужа в помощь правительнице были созданы верховная Дума, в состав которой вошли двадцать два самых знатных и знаменитых деятеля государства, и опекунский совет из семи опытных в делах мира и войны человек. Затем в присутствии священнослужителей, князей, бояр, воевод, купцов и народа в Успенском соборе Московского Кремля митрополит Даниил благословил трехлетнего Ивана IV Васильевича властвовать страной, во все концы которой отправились гонцы с важными новостями, с заданием принять клятву верности новому повелителю. Прошла мирная неделя.

Елене доложили о том, что дядя Ивана, князь Юрий Иванович Дмитровский, замыслил сбросить племянника с престола, заручившись поддержкой Андрея Шуйского, которого правительница освободила из дмитровской темницы. Не все летописцы говорят об измене Юрия. Некоторые имеют противоположное мнение. Но в этом деле важно другое: поведение Елены Глинской, имевшей «явное сходство с бессмертной супругою Игоря», а также бояр, обязанных помогать юной женщине править справедливо и мудро. В этой истории важен ее финал.

Узнав о навете, Юрий Иванович наотрез отказался бежать из Москвы и сказал своим добрым слугам: «Я приехал в Москву закрыть глаза государю брату и клялся в верности к моему племяннику; не преступлю целования крестного и готов умереть в своей правде»[101]. Его взяли под стражу, заключили в темницу и предоставили ему полное право «умереть в своей правде».

Словно бы ответом на этот резкий ход, напугавшим многих, явилось бегство в Литву князя Симеона Федоровича Бельского и окольничего Ивана Лятцкого, опытного военачальника. Они готовили в Серпухове войско для ожидаемой войны с западным соседом, но вдруг переметнулись к королю Сигизмунду. За сим последовал очередной ход бояр: главный воевода и член верховного Совета князь Иван Бельский, а также князь Воротынский вместе с сыновьями были закованы и брошены в темницу без расследования и торжественного суда. Уже один этот факт говорит о том, что в высшем эшелоне власти началась обыкновенная свара, драка за влияние на Елену Глинскую, официальную правительницу государства. Предваряя описание дальнейших событий, Н. М. Карамзин дает блистательную характеристику того способа правления, который, в сущности, доминировал в Москве с 1533 по 1546 годы. «Мучительство олигархии есть самое опасное и самое несносное. Легче укрыться от одного, нежели от двадцати гонителей. Самодержец гневный уподобляется раздраженному Божеству, пред коим надобно только смиряться; но многочисленные тираны не имеют сей выгоды в глазах народа: он видит в них людей ему подобных и тем более ненавидит злоупотребление власти»[102].

Олигархи на Руси, как и в любом государстве, были всегда. Такие это живучие люди. Они не умирают даже тогда, когда умирает государство, перерождаясь… При некоторых оговорках олигархом вполне можно назвать Степана Ивановича Кучку, московских тысяцких, бояр. Напряженную, жестокую борьбу с ними вели практически все московские князья, за исключением разве что хитроумного Калиты, но никогда ранее боярам не удавалось так приблизиться к вершинам власти, как это случилось после смерти Василия III Ивановича. Олигархи. Звучит гордо.

Может быть, потомственная гордость сгубила Михаила Глинского, дядю правительницы, которая, похоронив мужа, вдруг влюбилась в князя Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского. Любовь, как известно, всеядна. Она не признает ни этикетов, ни моральных ограничений, ни законов, ни обычаев… Иван Телепнев, человек волевой, беспринципный, тщеславный, воспользовался прекрасной возможностью, то есть безграничной любовью вдовы, и захватил власть в Думе, правил государством. Жестко правил, будто бы готовил страну к зверствам ненасытных опричников.

Дядя правительницы не выдержал – хоть и олигарх, но человек добропорядочных нравов: взорвался, сказал Елене напрямую, никого не боясь, по-родственному, все, что он думает о разврате, о пагубном его воздействии на державу. Елена, влюбленная, но вряд ли возлюбленная, тем же вечером пожаловалась Телепневу. У него на это был свой ответ, который, необходимо подчеркнуть, устроил многих бояр, многих олигархов. Михаил Глинский, человек сложной судьбы, странных решений, но – порядочный, попал по наговору в измене в темницу где вскоре скончался.

Чуть позже, 26 августа 1536 года, в темнице умер от голода Юрий Иванович, дядя великого князя. Его младший брат, Андрей Иванович, узнав о страшной кончине близкого родственника, не на шутку перепугался и, напуганный, совершил грубую ошибку, не поехал к Елене по ее приглашению, сославшись на болезнь. Правительница, подстрекаемая любимым Телепневым, отправила к дяде Ивана врача, тот нашел его абсолютно здоровым…

У Рюриковичей на протяжении шестисот лет с женским вопросом было все в порядке. Кроме княгини Ольги никто из особ слабого пола не помышлял о том, чтобы править державой. Конечно же, без женщин в этом вопросе не обходилось. Помогали они мужчинам управлять страной, уделами, но в рамках варяжских порядков, покоившихся на платформе патриархата. В XVI веке Рюриковичи сильно сдали. Власть огромной страны в ответственный период перехода державы из одного состояния (национальной державы) в более сложное (многонациональной империи) они доверили в перспективе на 14-15 лет, до возмужания Ивана IV юной, влюбчивой вдове.

Она, с одобрения, если не по властному требованию возлюбленного, послала к дяде епископа Досифея. Тот тщетно пытался успокоить перепуганного Андрея, а тем временем вслед за Досифеем отправилась крупная дружина во главе с Телепневым и Никитой Хромым. И тут-то дядя Ивана IV перешел к активным действиям. Он бежал из Старицы вместе с семьей и дружиной, разослал во все концы страны воззвание, в котором предлагал боярам перейти к нему на службу и не подчиняться верховной Думе, правительнице и ее любовнику, и взял курс на Новгород.

Князь Иван Телепнев перехватил возмутителя спокойствия, своим воззванием поставившего страну на грань гражданской войны. Андрей – решимость драться за власть еще не покинула его – вывел свою дружину на поле боя, расположил полки. До начала гражданской войны, в принципе уже созревшей в недрах державы Рюриковичей, оставалось несколько мгновений. И тут нервы у дяди Ивана IV не выдержали, он пошел на переговоры с Телепневым, потребовал от него дать клятву, целовать крест в том, что Елена забудет на веки вечные этот неприятный эпизод. Андрей поступил в данном вопросе как настоящий Рюрикович. Сколько клятв давали они друг другу за шестьсот лет, сколько крестов перецеловали, сколько раз нарушали клятвы – куда более порядочные люди, чем любовник и любовница при троне! Разве можно было доверять Телепневу?! Можно, если ты настоящий Рюрикович.

Иван Телепнев дал клятву, доставил несчастного дядю к Елене Глинской. Та устроила ему образцово-показательный урок на тему «Кто какие клятвы может давать», накричала на своего возлюбленного, во гневе приказала заковать Андрея и бросить его в темницу. Жить ему там было неуютно. Но он упорно цеплялся за жизнь некоторое время, хотя надеяться ему было не на что. Еще не остыв от гнева (да и не гнев то был, а холодный расчет и грубая расправа), правительница повелела взять под стражу семью Андрея, арестовать всех советников и приближенных, а также слуг смутьяна. И начались жестокие пытки. Только женщина, страстно влюбленная в какого-нибудь мужика, способна на такие приказы. Впрочем, понять ее можно. Кроме Телепнева, у нее был сын, ради которого она, быть может, и старалась. Пытки сломили многих. Они сдавали всех, кто был близок Андрею, кто в разговорах с ним холодно отзывался о Елене Глинской и Телепневе. Далее правительница действовала по-римски, хотя даже ребенку понятно, что Андрею Ивановичу очень далеко до Спартака. Елена приказала поставить на дороге, ведущей из Москвы в Новгород, тридцать виселиц на значительном расстоянии друг от друга и повесить на них измученных пытками «изменников».

Через полгода после заключения в тесной темнице умер насильственной смертью князь Андрей Иванович. Гражданская война не состоялась. Дело закончилось торговой казнью бояр Андрея Ивановича, многие из них принадлежали к знатным древним родам, например, князья Оболенские, Пронский, Хованский и другие. Их вывели на торговую площадь и принародно отстегали кнутом, как значительно позже русские помещики будут стегать кнутом крепостных крестьян.

Борьбу за власть, за укрепление самодержавия Елена Глинская вела с большим преимуществом в свою пользу и в пользу сына. Это обстоятельство сыграло не последнюю роль в успехах внешнеполитической деятельности Русского правительства и в развитии экономики в стране. Москва заключила дружественные договоры со шведским королем Густавом Вазой, с магистром Ливонского ордена Плеттенбергом, с молдавским воеводой Петром Стефановичем, а также с ногайским и астраханским ханами. Кроме того, верховная Дума и Елена Глинская пытались расширить и восстановить былые дипломатические связи со странами Европы. Успешная в целом внешнеполитическая деятельность помогала стране Московии вести борьбу (не обязательно военными средствами) с главными соперниками Русского государства в Восточной Европе: Крымским ханством, великим княжеством Литовским и Казанским ханством. Надо отдать должное и верховной Думе, и Елене Глинской, а в некоторой степени и Ивану Телепневу в том, что, часто оказываясь под ударами двух, а то и трех противников, Москва четко организовывала противодействие, посылала войска на запад, юг и восток, сдерживала натиск всех, мечтавших воспользоваться малолетством Ивана IV, с тем, чтобы оттяпать от Руси землицы побольше и поставить ее на колени. В будущих успехах первого русского царя это сыграло не последнюю роль.

Не забывала Елена и дела московские. Еще Василий III Иванович задумал возвести вокруг быстро расширявшегося города вторую крепостную стену. 20 мая 1534 года начались работы по сооружению Китайгородской стены.

Укрепляя рубежи государства, Елена при полной поддержке бояр основала несколько крепостей, выделила средства на скорейшее восстановление уничтоженных пожарами Владимира, Ярославля, Твери, на обустройство других городов. При Елене Глинской были казнены «фальшивомонетчики», которые вместо чисто серебряных монет стали отливать поддельные – с примесью других металлов. Когда обман вскрылся и виновных поймали, правительница определила им такую меру наказания: преступникам отсекали руки и вливали в рот растопленное олово, одну из составляющих фальшивых монет. С тех пор на Руси появились монеты с изображением великого князя на коне с копьем в руке (а не с мечом, как было раньше). Это великокняжеское копье и дало название знаменитой русской копейке.

Подводя итог деятельности правительницы, Н. М. Карамзин пишет: «…Елена ни благоразумием своей внешней политики, ни многими достохвальными делами внутри государства не могла угодить народу: тиранство и беззакония, уже всем явная любовь ее к князю Ивану Телепневу-Оболенскому возбуждали и ненависть и даже презрение, от коего ни власть, ни строгость не спасают венценосца, если святая добродетель отвращает от него лицо свое»[103]. Любовь дело не государственное, но сугубо личное, и горе тем влюбчивым людям, которых судьба возносит к вершинам власти, где это чувство обязано подчиняться строгим законам и упрямым обычаям данной страны, данного народа. Любовь не признает эти рамки условностей, часто надуманных, но всегда – жестких. У любви свои условности, своя цель, свои святыни и добродетели. О них знают не только очень влюбчивые люди, но… была ли любовь у Елены Глинской и Ивана Телепнева?

Этот вопрос, а вернее, ответ на него имеет принципиальное значение для тех, кто пытается осмыслить важнейший период в жизни Ивана IV Васильевича, еще не Грозного, а впечатлительного мальчика-венценосца, период, который остался за пределами исследования личности первого русского царя, и подобное пренебрежение, мягко говоря, непонятно. Грозными, как и суровыми, рождаются очень редко, обычно ими становятся. Родился ли Иван IV Васильевич разнузданно-грозным человеком, сказать трудно, но среда, в которой он обитал, начиная с трехлетнего возраста, когда память даже у средних людей начинает фотографировать и закладывать в бесчисленные свои ячейки самые яркие сцены жизни, а также душевные впечатления от них, была средой, наиболее благоприятной для взращивания неуравновешенных, дерзких, эгоистичных особей человеческого рода, злых и нежных, суровых и плаксивых, грозных и трусливых, любвеобильных и низменных, чутких и жестоких, умных и разболтанных – одновременно!

Из благочинной, почти идиллической семейной обстановки трехлетний мальчик попадает в эпицентр политической жизни, в окружение семи бояр опекунского совета и двадцати двух бояр верховной Думы, где каждый имел свою цель, свою сверхзадачу, олигархову.

Но может быть, все не так? Может быть, Ваню не отягощали своим назойливым вниманием государственные деятели, может быть, он был далек от всего, что творилось в те годы в Москве, и мирно играл в кремлевском песочке, строил песчаные города-крепости, устраивал под ними подкопы, а потом уходил в окружение сладкозвучных воспитательниц, в хоромы каменные, по два раза в день спал, ни о чем не тревожась, не вникая в жизнь взрослых? Нет, не было этого! В детские игры Ваня, сын Василия III, может быть и играл, но взрослые дела покоя ему не давали сызмальства, и подтверждением тому является хорошо известный факт, произошедший перед началом очередной войны с Литвой.

Ее начал король Сигизмунд. Боярская Дума призвала митрополита, семилетнего Ванечку, Елену Васильевну на совет: воевать – не воевать. Ваня сидел на троне. Митрополит сказал ему громогласно: «Государь! Защити себя и нас! Действуй, мы будем молиться». Ваня после этого совета пошел спать, а русское войско ночью отправилось в поход. О чем думал, засыпая, семилетний мальчик, которого еще в 1534 году лишили опекунского совета, затем – двух дядей, дедушки Михаила Глинского… О чем мог думать Ваня в тот несчастный для него день, когда внезапно умерла еще молодая, энергичная, волевая, жизнерадостная Елена Глинская?

Она скончалась вдруг 3 апреля 1539 года во втором часу дня. В тот же день ее похоронили. «Бояре и народ не изъявили, кажется, ни самой притворной горести. Юный великий князь плакал и бросился в объятия к Телепневу…»[104] Теперь уже бывший возлюбленный правительницы был в отчаянии, но не о его чувствах идет речь, а о мальчике, обиженном судьбой. В тот грустный для чувствительного ребенка миг Ваня потянулся к самому близкому человеку! К Телепневу! Этот факт говорит о том, что у Вани и Ивана были теплые взаимоотношения. Такой человек, каким был Иван IV Васильевич (Грозный) даже ребенком, не бросился бы к недругу, к равнодушному фавориту своей матушки. Здесь, по всей видимости, было нечто другое, чем обыкновенная похоть высокопоставленного пройдохи и влюбленность очарованной правительницы. Здесь могла быть любовь, которая, как неожиданная зимняя гроза, вдруг налетела в неурочный час на двух, для любви не там посеянных судьбой людей, людей государственных. Им заниматься нужно было не любовью, а проблемами страны Московии. Наверняка они это понимали, об этом говорили, обсуждая государственные проблемы, поведение бояр, угодных и неугодных им. И наверняка что-то из этих бесед слышал Ваня, к которому Телепнев относился, по всей видимости, по-отечески.

Данная версия (не похоти и влюбленности, а любви) – спорная, но даже если она и неверна, то бросившийся к Телепневу сын Елены Глинской уже в те дни наверняка знал слухи об отравлении своей матушки. Отравили! Не все летописцы доверяют этим слухам, хотя никто из них не сообщает о какой-нибудь болезни либо о каком-то несчастном случае, явившимся причиной смерти. Умерла цветущая женщина, похоронили ее, и точка.

Ивану IV Васильевичу было в день похорон Елены Васильевны Глинской восемь лет. Это возраст, когда у большинства обыкновенных людей появляется чувство поиска, быстро заменяющее другое чувство – накопление впечатлений, Поиска всего, чем дорожит человек, в том числе поиска вины, виноватых, смысла жизни… Мальчик Ваня искал, доказательством этому станут его письма – ответы Андрею Курбскому, речь о которых еще впереди.

Вторая женщина в державе Рюриковичей, рискнувшая взять штурвал власти, скорее была антиподом супруги Игоря, хотя в некоторых действиях и штрихах личностных напоминала свою предшественницу. В ее судьбе, в итогах ее жизненного пути (в отрицательных и положительных) главную роль сыграло уже упомянутое выше «обратное зеркало истории», и страна Московия после гибели правительницы еще на один шаг придвинулась к роковой для потомков Рюрика черте.

Бояре, а мы к вам пришли!

Через семь дней после похорон к надзирательнице великого князя боярыне Агриппине и к ее брату, бывшему возлюбленному Елены Глинской, князю Ивану Телепневу явились слуги Василия Шуйского, вооруженные. «Бояре, а мы к вам пришли!»

Иван IV Васильевич кричал, топал ногами, плакал в детском исступлении, просил, требовал, умолял не трогать его самых ему близких в этом мире людей. Слуги действовали строго по указанию своего хозяина. Они аккуратно нейтрализовали бесившегося, как преданный щенок, Ивана IV Васильевича, заковали, не церемонясь, боярыню Агриппину и Ивана Телепнева и увели их. Щенок перебесился, затих, а затем к нему явились Василий и Иван Шуйские, которые по словам самого Ивана IV Грозного, «самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились, тех же, кто более всех изменял отцу нашему и матери нашей, выпустили из заточения и приблизили к себе. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея, и на этом дворе его люди собрались подобно иудейскому сонмищу, схватили Федора Мишурина, ближайшего дьяка при отце нашем и при нас, и, опозорив его, убили»[105].

Началось правление бояр «Не делай другому того, чего не желаешь себе». Телепнев уморил голодом Андрея, Шуйский уморил Телепнева. Боярыню Агриппину в Каргопольском монастыре постригли. Ее брат, Иван Телепнев, как пишет Н. М. Карамзин, «имел ум, деятельность, благородное честолюбие; не боялся оставлять двора для войны и, еще не довольный властию, хотел славы, которую дают дела, а не милость государей». Сложная натура. Стоило ли ради славы морить с голоду людей, чтобы быть самому уморенным?

Пятидесятилетний низвергатель Телепнева решил пойти дальше несчастного князя, женился на юной Анастасии, сестре Ивана IV, дочери казанского царевича Петра. Пытаясь всеми известными способами укрепить власть, он выпустил из темницы князя Ивана Бельского в надежде, что тот окажет ему поддержку. Иван Бельский, человек самостоятельный, остался самим собой. Вскоре к боярину Бельскому пришли вооруженные люди. «Бояре, а мы к вам пришли!» Бельского опять отправили в темницу, его советников сослали в деревни, а дьяка Федора Мишурина пытали. Долго мучили дьяка, зачем – непонятно, а когда он от пыток изнемог совсем, слуги Шуйского сорвали с него одежду, выволокли еле живого на тюремный двор, ткнули носом в плаху и отрубили голову.

Шуйский не надолго пережил дьяка. Он достиг уже огромных успехов, куда больших, чем недавно Телепнев, и вдруг умер, никто не знает по какой причине. Не от радости же, не от счастливого головокружения от большой высоты, на которую вскинула сего боярина судьба и собственная хватка. Свято место в Думе занял Иван Шуйский. Он уже не мог остановиться. Его единомышленники – тоже. Обвинив митрополита Даниила в преступном сговоре с Бельским, бояре пришли к архипастырю, потребовали у него расписку в добровольном отказе от сана и 2 февраля 1539 года сослали его в монастырь.

«Нас же с единородным братом моим, в бозе почившим Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети. Припомню одно: бывало мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ. Кто же может перенести такую гордыню?.. Сколько раз мне и поесть не давали вовремя…»[106]

Шуйские так увлеклись проблемами двора, то есть укреплением собственной власти, что забыли о делах государственных. Этим тут же воспользовались крымские и казанские ханы. Дело дошло до того, что казанцы, почувствовав слабину в Кремле, два года терзали многочисленными набегами Русскую землю. Урон от них был сравним лишь с уроном, причиненным Восточной Европе нашествием Батыя. Большой удачей можно считать то, что другие враги не набросились в это время на Русь.

В 1540 году митрополит Иосаф, заменивший Даниила, пришел к десятилетнему Ивану IV и в Думу и стал просить бояр и великого князя выпустить из темница Ивана Бельского. Иван Шуйский, не ожидая такого подвоха от поставленного с его помощью митрополита, проиграл в этом единоборстве. Иван Бельский вернулся в Думу, расклад сил там резко изменился в его пользу. Дума стала работать конструктивнее, миролюбивее, «с уверенностию и благоразумием».

Весной 1541 года Саип-Гирей, крымский хан, с огромным войском, практически со всей своей Ордой, с обозом, в котором находились семьи воинов, старики, жены, дети, покинул Крым и двинулся на Москву. Его поддержал в этой войне османский султан, прислав хану сильную дружину с огнестрельным оружием. По пути к Саип-Гирею присоединялись отряды астраханцев, азовцев, других любителей повоевать. Огромная Орда Саип-Гирея, рискнувшего пойти в поход весной, говорит прежде всего о прекрасной осведомленности налетчиков. Они знали наверняка о том, что войско их не умрет с голода, что сыты будут десятки тысяч лошадей. У Саип-Гирея нашли приют предатели, некоторые русские, в том числе и Симеон Бельский, взявшийся вести врага в Москву, показывать безопасные броды, удобные дороги, вдоль которых располагались богатые селения. Но речь в данном случае идет не о предателях, а о благосостоянии страны Московии, способной прокормить весной большое войско налетчиков.

В верховной Думе догадывались о предстоящем походе Крымской Орды, где долгое время жил русский посол Александр Кашин. Были приняты соответствующие меры предосторожности, собрана крупная рать, разосланы на дороги разведчики. Саип-Гирею не удалось внезапно напасть на Русь, впрочем, вряд ли он рассчитывал только на эффект неожиданности: с такой громадной Ордой пройти по Восточной Европе незамеченным трудно. Вероятнее всего, он рассчитывал на слабость власти, на хаос в боярской Думе.

Русские собрали рать под Коломной. Разведка сообщила сведения о продвижении противника. В Москве было тревожно.

Десятилетний Иван с младшим братом Юрием помолился в Успенском соборе перед Владимирской иконой Божией Матери и перед гробом Святого Петра, заплакал, не выдержав напряжения, и сказал в абсолютной тишине, которую мягко окрашивал лишь шелест свечей: «Боже!.. Защити нас, юных, сирых! Не имеем ни отца, ни матери, ни силы в разуме, ни крепости в деснице; а государство требует от нас спасения!». Затем вместе с митрополитом он явился в Думу и спросил у бояр: «Скажите, оставаться ли мне в Москве или покинуть город?». В Думе разразился спор. Одни считали, что Ивану IV и его брату Юрию в целях личной безопасности нужно покинуть Москву, как это не раз в подобных случаях делали предки великого князя. Другие говорили, что безопаснее всего будет в Москве. Это мнение в конце концов взяло верх, и, как показало ближайшее будущее, оно было верным.

Присутствие в городе Ивана и Юрия вдохновило жителей Москвы. Они с душевным подъемом готовились к осаде, готовились защитить себя, свой город, своих малолетних князей. В русском войске на Оке положение было иное. Там переругались князья в борьбе за власть, и рать находилась на грани саморазвала. В этот ответственный миг Иван IV послал в Коломну вдохновенное письмо, в котором просил бояр, князей и воевод забыть обиды между собой и отстоять отчизну.

Орда крымского хана была уже совсем близко. Дмитрий Бельский прочитал письмо и тут же собрал всех воевод, с которыми ему так трудно было работать в эти сложные дни. Письмо подействовало на них волшебным образом: они преобразились до неузнаваемости, забыли былые обиды, клялись друг другу стоять насмерть, погибнуть, но не пропустить врага.

Юному великому князю было чуть меньше одиннадцати лет. Значительно позже в своих посланиях и письмах он удивит мир литературным дарованием и даже скажет свое веское слово в русской литературе, расширит возможности русского литературного языка, но вряд ли в июле 1541 года он сам писал это вдохновенное послание Дмитрию Бельскому… Саип-Гирей подошел к Оке со своей Ордой, увидел русское войско, прекрасно организованное, ободренное, готовое драться не на жизнь, а на смерть. Он отругал Семена Бельского, уверявшего его в том, что в стране Московии он встретит деморализованную рать, и повернул обратно в Крым.

В этой счастливой для Ивана IV истории кроме благополучного финала важна еще и та сцена в Думе, когда бурно обсуждался вопрос о том, где находиться в столь ответственный момент великому князю. Летописцы и позднейшие историки ничего не говорят о попытке физического устранения юного венценосца и его младшего брата. Бояре, считавшие, что Ивану IV лучше быть в Москве, аргументировали свое мнение тем, что в других городах страны неспокойно. Новгород, Псков и Тверь слишком близко расположены от великого княжества Литовского, другие города – от казанцев. В этой аргументации чувствуется явное лукавство. Не иностранцев побаивались бояре, хотя, думается, литовцам, казанцам, крымцам и т. д. пришелся бы по нраву такой трофей! Денег, а то и земель они в обмен на Ивана IV десятилетнего получили бы немало. Но русские бояре, небедные, боялись куда более страшного зла, на которое не решился бы ни один иностранец. Они боялись физического устранения Ивана IV, хотя об этом бояре в открытую в Думе не говорили.

Да, для многих бояр малолетство детей Василия III являлось прекрасной возможностью обогатиться, обрести побольше власти! Все – так. Но в стране Московии были люди, которые мечтали о большем. Эпизоды с Юрием и Андреем Ивановичами (а редко кто исключает возможность их вины, их желания с помощью заговора взять власть) говорит о том, что самодержавие как идея хоть и окрепло окончательно в сознании россиян, но еще не определилось в одном важном вопросе: каким образом осуществлять эту идею, обязательно ли в этом вопросе соблюдать правило прямого наследования престола? «Бунт» Андрея Ивановича яркое тому доказательств.

…Победа над Саип-Гиреем усыпила бдительность Ивана Бельского. Он, человек миролюбивый, проморгал заговор, организованный коварным Иваном Шуйским, поддержанным многими знатными князьями, а также дворянами, воеводами. Иван Шуйский действовал широко и смело. Он принял присягу верности, послал из Владимира, где находился с крупным войском, в Москву к своим единомышленникам триста человек и приказал действовать.

«…Его сторонники, Кубенские и другие, еще до его прихода захватили боярина нашего, князя Ивана Федоровича Бельского, и иных бояр и дворян и, сослав их на Белоозеро, убили, а митрополита Иосафа с великим бесчестием прогнали с митрополии. Потом князь Андрей Шуйский и его единомышленники явились к нам в столовую палату, неиствуя, захватили на наших глазах нашего боярина Федора Семеновича Воронцова, обесчестили его, оборвали на нем одежду, вытащили из нашей столовой палаты и хотели его убить. Тогда мы послали к ним митрополита Макария и своих бояр Ивана и Василия Григорьевичей Морозовых передать им, чтобы они его не убивали, и они с неохотой послушались наших слов и сослали его в Кострому; а митрополита толкали и разорвали на нем мантию с украшениями, а бояр толкали в спину»[107].

Когда-то одиннадцатилетний Владимир Андреевич (Храбрый) давал клятву своему брату Дмитрию Ивановичу (Донскому). Клятву! В одиннадцать лет! Вполне серьезные, мудрые люди, митрополит Алексий, например, считали, что в таком возрасте человек уже способен действовать государственно. Прошло время. Двенадцатилетнего Ивана IV не то чтобы не подпускали к участию в государственных важных делах, но всячески игнорировали его, человека не менее способного, нежели Владимир Андреевич. На государственные «спектакли», один из которых состоялся в Успенском соборе в 1541 году во время нашествия Орды Саип-Гирея, бояре и духовенство с удовольствием приглашали даже на роль главного героя сироту Ивана IV. Но переворот Ивана Шуйского в 1542 году говорит о том, что юный великий князь им нужен был как игрушка. Игрушка, сломать которую и выбросить в мусорную яму почему-то никто не решался. Почему? Потому что олигархи никогда добровольно не возвышали (тем более из своих-то рядов) человека до уровня монарха-самодержца.

И это слабоекачество олигархов дало Ивану IV возможность выжить.

Шуйские, захватив власть в Думе, отменили восстановленные Иваном Бельским льготы в областях, где полную власть захватили их наместники. В стране начался откровенный грабеж. Росло молчаливое недовольство. Иван Шуйский, больной и старый, передал власть своим родственникам. Среди них особенно выделялся своей наглостью и свирепостью князь Андрей Шуйский. Он видел, какое влияние на Ивана IV имеет советник Думы князь Федор Семенович Воронцов, и мечтал расправиться с ним. Повода, однако, долго не было. И тогда клан Шуйских решил действовать в открытую.

На торжественном заседании Думы в присутствии поставленного Иваном Шуйским митрополита Макария, а также Ивана IV, люди Шуйского (это было в 1543 году) набросились на Воронцова с обвинениями ничем не подтвержденными, не аргументированными. Воронцов спокойно отметал одно обвинение за другим, но это только распаляло Андрея Шуйского и его команду. Окончательно рассвирепев, они налетели на Воронцова, выволокли его в соседнюю комнату и стали бить в диком остервенении.

Иван IV, дрожа от страха и гнева, слезно просил митрополита вызволить из беды несчастного. Князья Шуйские, Кубецкие, Палецкие, Шкурлятовы, Пронские и Алексей Басманов били Воронцова, тот кричал; юный великий князь умолял Макария, и наконец митрополит с боярами Морозовыми проследовал в комнату. Слова первосвятителя «подействовали» на Шуйских и их единомышленников. «Мы не убьем его!» – злорадно кричали они и били Воронцова еще некоторое время. Затем, едва живого, они бросили его в темницу. Иван IV вновь послал к ним митрополита, просил через него отправить избиенного служить в Коломну. Фома Головин встретил Макария, мягко говоря, неучтиво: наступил на мантию митрополита, порвал ее в клочья. Священнослужитель, не обратив на эту дерзость внимания передал Шуйским просьбу Ивана IV. «Бояре! А мы к вам пришли!»

Бояре стояли на своем. Они вынудили тринадцатилетнего человека утвердить противный его душе приговор, и Воронцова отправили вместе с сыном в Кострому. Мог ли не запомнить этого великий князь? Мог ли он простить боярам их своевластия, грубости, дерзости? Не мог! И это должны были понимать те, кто отплясывал над Воронцовым дикую пляску, кто собирался вокруг Шуйских, явно увлекшихся в своих подвигах, о которых – это надо помнить! – знали в народе: от князей, бояр, дворян, воевод, купцов, до ремесленников, смердов, черных людей. Очень часто олигархи совершали в разных странах и в разные времена одну и ту же ошибку: в своем иступленном самомнении, в своей дерзкой гордости, в своих делах и поступках они, игнорируя окружающих их сограждан, противопоставляли себя всему роду человеческому, разжигали губительный для себя же самих огонь народных страстей.

Удивительно! Бояре в период с 1533 по 1546 годы сделали все, чтобы озлить, настроить против себя Ивана IV и весь народ страны Московии.

После расправы с Воронцовым они решили заняться «воспитанием» будущего самодержца и воспитывали его в своем духе, разжигая, себе на беду, низменные инстинкты в душе чувствительного князя, пытаясь привязать его к себе. Не получилось. Слишком хороша была память у юного князя, слишком много зла он потерпел от Шуйских и их приверженцев. Как ни старались они, ничего у них не получилось. Иван, не отказываясь от грубых затей, охоты, шумных, уже не детских игрищ, все чаще прислушивался к мнению своих дядей Юрия и Михаила Васильевича Глинских, людей «мстительных, честолюбивых». Они говорили племяннику о том, что пора ему брать власть в свои руки и самому решать, кого миловать, кого наказывать.

Слушал их, слушал Иван IV, думку думал, уже не мальчик, но еще не муж. Вокруг него стали собираться бояре, ненавидевшие Шуйских. Но те, как в свое время Иван Бельский, ничего опасного для себя не замечали. Осенью 1543 года Иван съездил на молитву в Сергиев монастырь, затем охотился по уже сложившейся традиции, потом были веселые праздники, настало Рождество Христово. Веселым и бесшабашным казался Шуйским Иван IV Васильевич. Никто из них не догадывался в последние месяцы 1543 года, что великий князь уже стал Грозным.

Он созвал бояр в Думу, и вдруг все услышали его твердый, суровый голос, повелительный, жесткий тон. Иван IV в полной тревожной тишине сказал, что бояре, пользуясь его малолетством, самовольно властвовали в стране, многих невинных людей убили для собственной выгоды, многих ограбили, восстановили против себя, и, главное, против центральной власти народ. Беспрекословный тон, твердость взгляда и мысли, спокойствие и уверенность в сочетании с умеренной, еще не разбушевавшейся страстью, могли напугать даже очень сильного человека. Повинных в беззакониях много, продолжил великий князь, но я накажу только самого виновного – Андрея Шуйского.

Не успели Шуйские отреагировать на эти слова, как к их лидеру подбежали вооруженные люди.

Отдать его, свирепого, на растерзание псам повелел великий князь, и приказ его был исполнен мгновенно. Неизвестно, что за псы терзали князя Андрея Шуйского. В те неспокойные века в Западной Европе тренировали псов на людей. В войсках конкистадоров, ринувшихся в Америку, «служили» псы-мастифы. Они по приказу своего владельца набрасывались на местных жителей, никогда собак не видевших, подпрыгивали, огромные, вгрызались пастями в беззащитные животы индейцев, вспарывали людскую нежную плоть и, сочно рыча, пожирали несчастных под дикий нечеловеческий крик. Какие собаки пожирали Андрея Шуйского, летописцы и историки не уточняют, но приговоренному князю от этого было не легче. Тяжелая эта смерть, собачья.

Первый приговор, жестокий и бесчеловечный, ничему не научил ни бояр, ни тех, кто пытался приблизиться к Ивану IV, – а таких за последующие сорок лет правления Ивана IV Васильевича было много. То ли не знали эти несчастные известную еще в V веке до нашей эры во многих странах древнего мира мысль о том, что в период нестабильности, смуты мудрые люди не лезут наверх, не высовываются, живут тихо-тихо; то ли не догадывались они о том, что смута на Руси уже родилась и породило ее боярское правление; то ли не было у олигархов никакой возможности затаиться, жить в безвестности, жить, чтобы жить; то ли по каким-то иным причинам, но практически никто из бояр не согласился добровольно отказаться от борьбы за власть, от борьбы за влияние на юного самодержца. А тот, ничего не выдумывая, не изобретая, плыл по течению, не сопротивляясь методам и средствам, предложенным ему сначала матушкой Еленой Глинской, затем верховной Думой. Он лишь, как самодержец, использовал эти методы и средства жестче и в больших масштабах.

Афанасия Бутурлина, например, через несколько месяцев после того, как Андрея Шуйского сожрали собаки, обвинили в том, что он нелицеприятно отозвался об Иване IV. Великий князь, узнав об этом, приказал отрезать болтуну язык. Через некоторое время в опале оказался Федор Семенович Воронцов в компании с… Кубенским, Петром Шуйским, Горбатым, Дмитрием Палецким. Митрополит на этот раз отстоял бояр, их отпустили, но ненадолго. Вскоре у великого князя на охоте произошла стычка с новгородскими пищальниками, направлявшимися в Москву с какой-то жалобой. Василий Захаров, ближний дьяк, и князья Глинские, узнав об этом, заявили Ивану IV о том, что пищальники шли в столицу по приказу заговорщиков Ивана Кубенского, Федора и Василия Воронцовых. Юный самодержец охотно поверил в самою версию мятежа, не стал расследовать дело, приказал отрубить «виновным» головы.

Князья и бояре, вошедшие в милость великого князя, даже не догадывались о том, что жизнь его только начинается, а Иван IV, не давая им повода для грусти, ездил по разным областям своей державы, но единственно для того, чтобы видеть славные их монастыри и забавляться звериной ловлею в диких лесах; не для наблюдения государственных, не для защиты людей от притеснения корыстолюбивых наместников. Так он был с братьями Юрием Васильевичем и Владимиром Андреевичем в Владимире, Можайске, Волоке, Ржеве, Твери, Новгороде, Пскове, где, окруженный сонмом бояр и чиновников, не видал печалей народа и в шуме забав не слыхал стенаний бедности; скакал на борзых ишаках и оставлял за собой слезы, жалобы, новую бедность, ибо сии путешествия государевы, не принося ни малейшей пользы государству, стоили денег народу: двор требовал угощения и даров. Одним словом, Россия еще не видела отца-монарха на престоле, утешаясь только надеждою, что лета и зрелый ум откроют Ивану святое искусство царствовать для блага людей»[108].

К данным высказываниям Н. М. Карамзина можно добавить лишь то, что описанные им два года жизни юного самодержца, любителя ездить по стране и охотиться на дикого зверя были самыми спокойными, да и самыми счастливыми в его жизни и в жизни страны Московии.

Иван-Завоеватель

К семнадцати годам нагулялся великий князь Иван IV Васильевич, наохотился, вдоволь напутешествовался, окреп физически, возмужал. Однажды он долго о чем-то беседовал с митрополитом Макарием, порадовал священнослужителя, а затем и бояр. Через три дня назначил сбор всех князей, бояр, воевод во дворце. Юный князь, удивляя собравшихся серьезным видом и благочинной речью, сказал о том, что хочет он жениться, причем на соотечественнице. «Во младенчестве лишенный родителей и воспитанный в сиротстве, – говорил Иван IV, обращаясь к митрополиту, – могу не сойтись с иноземкой: будет ли тогда супружество счастием? Желаю найти невесту в России по воле Божией и твоему благословению»[109]. Макарий благословил намерение венценосного юноши.

Эта умилительная сцена до глубины души растрогала бояр. Они плакали. Седовласые мужи и юные, гордые в своей юности бояре, враги и друзья, опальные (князь велел прибыть во дворец всем) и те, которых приблизил к себе Иван IV, – плакали все, и никто не догадывался, что оплакивают они быстро уходящую эпоху в жизни Восточной Европы, что оплакивают они страну Рюриковичей. И это хорошо, что они ни о чем не догадывались.

Иван IV не торопил их, как хороший артист, чувствующий вибрирующую энергию зала, подождал, сам невольно растроганный слезами бояр, и, не теряя строгости в голосе, гордо произнес, что хочет он пред свадьбой венчаться на царство, и приказал митрополиту и боярам как следует подготовиться к сему знаменательному событию не только в своей личной судьбе, но и в жизни всей державы.

Обряд венчания на царство состоялся 16 января 1547 года, а 13 февраля в храме Богоматери митрополит Макарий венчал Ивана IV и Анастасию Романовну Захарьину. Она была дочерью Романа Юрьевича, окольничего; воспитывалась, как и царь, без отца, отличалась кротким нравом и щедрой душой. Свадьба продолжалась несколько дней. Во дворце, в Кремле, в Москве гулял народ и радовался.

Молодожены однажды утром покинули дворец и пешком отправились в Троицкую лавру, где провели в ежедневных молитвах первую неделю Великого поста, первую неделю своей совместной жизни, самую мирную неделю, самую спокойную.

Идиллическое начало супружеской жизни и царствования Ивана IV быстро ушло в вечность, супруги вернулись в Москву, где управляли в то время бояре Глинские. Они уже расставили по городам своих наместников, которые грабили народ и издевались над людьми, хуже иноземцев. Весной не выдержали надругательств и поборов граждане Пскова, отправили к царю послов, семьдесят человек. Иван IV встретил их по случаю в селе Острове. Люди добрые не успели рта раскрыть, рассказать юному царю-батюшке о злодеяниях царского наместника, как, неожиданно быстро рассвирепев, Иван IV закричал на них, затопал ногами, стал издеваться над ними, рвать их седые бороды. Люди молча сносил гнев буйного юноши, мечтая лишь о том, как бы выжить им, как бы добраться до родных очагов, успокоиться и забыться. Царь, однако, совсем озлился. В его резких движениях, в истошном крике, в тупых действиях (он лил горячее вино на несчастных и злорадно при этом улыбался) было что-то… не от Рюриковичей, была разнузданная дерзость, не оправдываемая ничем. Даже молодостью.

Несчастные граждане Пскова покорно ждали смерти, потому что только смерть могла спасти их от болезненно разбушевавшегося царя. Но спасло их чудо. Из Москвы прискакали гонцы, доложили о том, что упал Большой колокол. Царь резко изменился в лице, будто бы даже обрадовался случаю, сел на коня и ускакал в Москву. Не известно, чему радовался царь, может быть, судьбе, которая уберегла его от бессмысленного убийства ни в чем не повинных людей, но псковичи, угрюмо поднимаясь с земли, имели более убедительную причину радоваться.

В жизни Ивана IV Васильевича было много бессмысленного, и не всегда падали колокола на землю, спасая его и подданных от этих бессмыслиц.

Многие мыслители, «человекописатели», рассказывая о судьбах великих, да и не великих людей, выискивая причины душевных преобразований своих героев, часто выискивают в их жизни всякого рода «колокола» (это и в самом деле драматично, напряженно), а также всевозможные стрессовые ситуации, которые в конце концов являются, по мнению авторов, причиною резких перемен и в образе жизни, и в образе мышления тех или иных персонажей. Н. М. Карамзин, тонкий мыслитель, тоже не брезгует поиском «колоколов». «Характеры сильные, – пишет он, – требуют сильного потрясения, чтобы свергнуть с себя иго злых страстей и с живою ревностью устремиться на путь добродетели»[110]. Удивительно! Вид лежащих на весенней земле голых семидесяти псковичей, по лицам которых текли горькие слезы горячего Иванова вина, не потряс царя.

Его потрясли знаменитые московские пожары 1547 года. Их было три. В середине апреля огонь спалил Китай-город. Пострадали купцы. Пожар уничтожил лавки с товарами, а также казенные гостиные дворы – их в Москве было уже много. Огонь на этом не остановился, двинулся в сторону Кремля, подхватил высокую башню, в который хранился порох, вскинул ее к небу и бросил с грохотом в Москву-реку. Через неделю пожар сравнял с землей жилые кварталы ремесленников за Яузой. Огонь словно бы проводил разведку, искал слабое место, подготавливался к решительному штурму города. Жители Москвы не обратили внимания на эти маневры огня, старого московского врага, думали, что двух пожаров в год вполне достаточно.

Но через два месяца огонь явился вновь. Он дождался удобного момента, когда по улицам Москвы носился с шумом страшный ураган, спалил на Неглинной несколько домов, а на Арбате церковь Воздвижения, и пошел, быстро разгоняясь, жечь избы и храмы, казенные дома и лавки купцов, каменные и деревянные постройки. В мгновение ока пожар завладел всем городом, набросился на Кремль. Остановить его было невозможно. Он уничтожил «царские палаты, казну, оружие, иконы, древние хартии, книги, даже мощи святых истлели». Ущерб пожар нанес огромный. В огне сгорело 1700 человек, много детей. Спалив город, огонь, почернев от неутоленной злобы, затих, и черные люди появились на черных улицах.

Царя в Москве не было. Он сбежал в Воробьево, он не знал, как ему вести себя в столь трагическую для всех минуту. Первым его действием был приказ востановить дворец в Кремле. Бояре, следуя примеру царя, занялись постройками своих хором. А простонародье угрюмо ходило по черным улицам города, и недавняя злоба огня передавалась им. Энергия зла накопилась быстро. Нужен был только повод, а лучше сказать, – жертва, на которую излилась бы эта кипящая огненная лава зла.

Иван IV Васильевич отправился со свитой бояр в Новоспасский монастырь навестить митрополита Макария, получившего ранение в тот момент, когда его пытались спустить по тайному ходу из охваченного пламенем Кремля к Москве-реке. Во время встречи с первосвятителем царю доложили, что пожар возник не самопроизвольно, но по вине «некоторых злодеев». Юный самодержец лишь удивился и повелел расследовать это дело. То ли по молодости лет не догадывался он, куда приведет расследование, то ли все точно просчитал Иван и решил нанести удар по тем, кто его именем фактически управлял страной, неизвестно, но через два дня в Кремле, на площади бояре собрали огромную толпу и с этакими невинными лицами спросили: «Кто поджег столицу?».

Из толпы несколько голосов громко крикнули: «Глинские! Глинские!!».

То был очередной заговор. Противники Глинских в Думе и в верховной Раде пустили слух по городу о том, что княгиня Анна Глинская, мать фаворитов царя, извлекала из трупов сердца, «клала их в воду и кропила ей улицы». От того и пошел по Москве огонь.

Толпа на кремлевской площади по-волчьи взвыла: «Глинских!», и вой этот привел в ужас стоявшего в окружении бояр Юрия Глинского, сына Анны, которая в это время находилась со вторым сыном во Ржеве. Юрий ринулся в Успенский собор, надеясь там найти спасение. Но люди ворвались в храм и, совсем озверевшие, убили несчастного. В Москве такого еще не бывало. В стране Рюриковичей, сползавшей в пропасть, такого еще не бывало.

Одного Глинского толпе не хватило. Имение знатных бояр было разграблено, дети и слуги убиты. Но и этим не насытилась толпа. Люди, черные от дыма, от съедавшей их души злости, бродили по городу, собирались в кучки, жаждали крови. Такую толпу угомонить может лишь кровь, много крови, ее собственной.

В эти опасные для Москвы и Ивана IV дни царь пребывал на Воробьевых горах во дворце. Он не знал, что делать, как успокоить народ. К нему явился иерей из Новгорода, приятель митрополита, Сильвестр, и свершилось чудо. Со Священным Писанием в руках иерей грозным голосом возвестил трепетавшему от страха юноше, что Москва сгорела от огня небесного, что Бог наказал людей. Далее священнослужитель изложил по Священному писанию законы, данные Богом всем царям… В той критической ситуации явление Сильвестра русскому самодержцу было воистину чудодейственным, очень своевременным. Но справедливости ради надо заметить, что иного продолжения событий просто быть не могло: в жизни таких крупных государственников… очень много логичного, несмотря на то, что личностные качества каждого из них часто вносят в «нормальное течение событий» некую бессмысленность.

Иван IV Васильевич не принять «чудо» Сильвестра просто не мог! И все же, как это ни противоречиво будет звучать, величие Грозного состоит именно в том, что в те летние дни 1547 года он понял, кто и зачем ему нужен в данный ответственный момент. Он это понял. И Сильвестр остался во дворце, сблизившись с любимцем царя Алексеем Федоровичем Адашевым, человеком, по мнению Андрея Курбского и Н. М. Карамзина, чистой души, бескорыстным, щедрым на добро, искренно преданным. Только такие люди нужны были царю в тот период: период великих свершений и великих завоеваний.

Царь находился еще в состоянии душевного потрясения от всего случившегося, еще не осознавал он перемены, произошедшей с ним, как вдруг из Москвы в Воробьево явилась мятежная толпа. Может быть, она пришла к царю по собственной инициативе, но для мятежной толпы это маловероятно. Скорее всего, те, кто был организатором, возбудителем народа, и спровоцировал данный поход, предложил людям и царю сложнейшую задачу.

«Глинских! Княгиню Анну! Михаила!» – выла по-волчьи толпа… И что она намеривалась делать в том случае, если бы царь дал слабинку – не выдав свою бабку убийцам, пошел бы, например, с ними на переговоры, – догадаться нетрудно. Вероятнее всего, организаторы послепожарного заговора рассчитывали именно на эту слабинку, вспоминая события в Боголюбове, когда Кучковичи убили князя Андрея Юрьевича.

«Глинских! Глинских!!» – требовали люди, и царь приказал открыть огонь по бунтовщикам. Ситуация тут же изменилась. Крик еще стоял над Воробьевым, но то кричали раненые люди, они просили пощады, а не княгиню и князя Глинских. Для острастки пришлось казнить несколько человек, но царь быстро успокоился, и началось самое плодотворное десятилетие его правления.

Оно началось – не надо бояться этого слова! – революционно. Царь (вот когда Иван IV стал фактически царем страны Московии) повелел прибыть в столицу из всех городов представителей каждого сословия, собрал их на площади у лобного места, вышел к соотечественникам в окружении бояр, священнослужителей и в сопровождении своей дружины, и после молебна, в полной тишине сказал, сначала обращаясь к митрополиту, а затем к народу, свою знаменитую речь, зафиксированную в Степенной книге, а также в летописях. Эта речь знаменита тем, что обращена она была к народу! Не к нищим, простолюдинам, воинам, ремесленникам, с которыми многие отождествляют это куда более емкое слово, а именно ко всему народу огромной державы.

Во всеуслышание, никого не боясь, Иван IV Васильевич обвинил во многих бедах народа московских бояр, использовавших его малолетство в своих корыстных целях. «Сколько слез, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сея крови! – заявил царь и вдруг добавил леденящее душу. – А вы ждите суда небесного!..» Принародно один из последних Рюриковичей обвинил Рюриковичей в бедах и грехах страны, открестившись от Рюриковичей в пользу народа. Для князей и бояр его слова прозвучали приговором. До опричнины, подточившей моральный дух, физические силы и материальные силы Рюриковичей, было еще далеко, но первые грозные нотки, предвещающие бурю, уже прозвучали.

Не останавливаясь, великолепный оратор и неплохой актер, Иван IV Васильевич поклонился во все стороны и обратился непосредственно к народу: «…Нельзя исправить минувшего зла; могу только впредь спасать вас от притеснений и грабительств. Забудьте, чего уж нет и не будет! оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. Отныне я судия вам и защитник».

Очень жаль, что, исследуя все перипетии опричнины, так далеко зашедшей, историки не так много внимания уделяют этой пламенной речи: она могла подсказать ответ на вопрос, почему же опричнина так долго жила, подтачивая не только опорный стержень страны Рюриковичей, то есть ликвидируя самих Рюриковичей, но и ослабляя государственный иммунитет страны Московии.

Чтобы все поставить на свои места, Иван IV в тот же день резко возвысил Алексея Адашева, доверив ему (опять же принародно) принимать челобитные от народа. «Ты не знатен и не богат, но добродетелен. Ставлю тебя на место высокое не по твоему желанию, но в помощь душе моей, которая стремится к таким людям, да утолите ее скорбь о несчастных, коих судьба мне вверила Богом! Не бойся ни сильных, ни славных, когда они, похитив честь, беззаконствуют. Да не обманут тебя и ложные слезы бедного, когда он в зависти клевещет на богатого! Все рачительно испытывай и доноси мне истину, страшася единственно суда Божия!»[111]

Это был, конечно же, спектакль. Но смысл его был для многих зловещ. Только они не догадывались об этом, и хорошо. Потому что не каждый доживет до будущего, наверняка зная, каким оно будет для него страшным. Сердце не выдержит от ожидания пыток…

Впрочем, до опричнины было еще далеко, еще только начиналась эпоха побед Ивана IV Грозного, для которых тот спектакль тоже сыграл выдающуюся роль: зрители, оросив слезами умиления и радости площадь на лобном месте, разъехались по своим городам, рассказали там об увиденном и пережитом, и народ наконец-то понял, что на Руси появился настоящий царь-батюшка, справедливый и добрый, готовый постоять за правду, за своих сограждан.

Еще в 1545 году[112], а по мнению некоторых ученых, в 1547 году[113] на территорию Казанского ханства было отправлено войско С. М. Пункова-Микулинского. Оно продвигалось на восток через Владимир и Нижний Новгород. Этот поход прошел в целом неудачно из-за плохой организации снабжения. Полководец вынужден был повернуть назад. После описанных событий весны-лета в Москве, резкой перемены в Иване IV Васильевиче, а также его знаменательной речи на лобной площади, отношение к военному делу во дворце, да и в народе изменилось. В 1550 году был организован второй поход на Казань. Русские окружили мощную крепость, но, неопытные, взять ее не смогли. Иван IV снял осаду, ушел в Москву, но повелел построить в двадцати пяти километрах от столицы ханства на левом берегу Волги крепость Свияжск. Это был великолепный стратегический ход в войне с Казанским ханством. Когда-то отец Ивана IV великий князь Василий III Иванович основал неподалеку от Казани город Васильсурск, ставший, если так можно сказать, экономической опорой в борьбе с беспокойным восточным соседом. Сын пошел дальше отца. Крепость Свияжск, с одной стороны, сковала действия казанцев, с другой стороны, явилась военной опорой русских в этом регионе. Кроме того, крепость Свияжск угомонила местные народы, черемисов, мордву, чувашей, которые иной раз весьма активно противодействовали русским, мешали им в борьбе с казанским ханством.

Конечно же, идею основания крепости под боком Казани царь Иван IV мог позаимствовать у приближенных, например, у того же Алексея Адашева, но даже этот факт не умаляет его заслуги в столь важном для Руси деле. Следует напомнить, что с точки зрения военного искусства данный шаг руских, то есть создание «базы осады», намного опередил теоретическую военную мысль. Лишь во второй половине XVII века французский инженер Вобан, обосновал необходимость такой базы[114]. Данный факт говорит о полководческом даровании русского царя, о его стратегической хватке.

После второго похода на Казань Иван IV Васильевич вплотную занялся важными государственными делами. В 1550 году он созвал в Москве первый Земский собор. На нем был исправлен Судебник 1497 года и утвержден Судебник 1550 года, явившийся юридической опорой задуманного царем и его ближайшими советниками крупнейшего внутреннего переустройства в Русском государстве. Кратко о самой сути этого переустройства пишет С. Ф. Платонов: «Так как примитивная система кормлений не могла удовлетворять требованиям времени, росту государства и усложнению общественного порядка, то ее решено было заменить иными формами управления. До отмены кормления в данном месте кормленщиков ставили под контроль общественных выборных, а затем и совсем заменили их органами самоуправления. Самоуправление при этом получало два вида:

1) введению выборных людей передавались суд и полиция в округе («губе»). Так бывало обыкновенно в тех местах, где население имело разнословный характер. В губные старосты выбирались обыкновенно служилые люди, и им в помощь давались выборные же целовальники (то есть присяжные) и дьяк, составлявшие особое присутствие, «губную избу». Избирали вместе все классы населения.

2) Велению выборных людей передавались не только суд и полиция, но и финансовое управление: сбор податей и ведение общественного хозяйства. Так бывало обыкновенно в уездах и волостях со сплошным тяглым населением, где издавна для податного самоуправления существовали земские старосты. Когда этим старостам передавались функции и губного института (или, что то же самое, наместничьи), то получалась наиболее полная форма самоуправления, обнимавшая все стороны земской жизни. Представители такого самоуправления назывались разно: излюбленные старосты, излюбленные головы, земские судьи. Отмена кормлений в принципе была решена около 1555 года, и всем волостям и городам предоставлено было переходить к новому порядку самоуправления…»[115]

Уже из этого отрывка ясно, что основной удар реформы Ивана IV Васильевича был направлен на князей и бояр, которые после разгрома удельного княжения еще пользовались огромной властью и в Москве, и, особенно, в городах, куда царь мог направить их наместниками. Теперь же значение бояр и князей в органах власти резко снижалось, и понравиться им это не могло. Конфликт между царем и боярами назревал, но начиная именно с Земского собора 1550 года, в котором принимало участие много бояр и князей, Иван IV Васильевич прочно удерживал инициативу в своих руках, не давал боярам возможности повести против него борьбу широким фронтом.

Иван IV Васильевич большое внимание уделял военной реорганизации. В 1550 году было выделено из «детей боярских» 1071 человек «лучших» слуг. Их разместили на московской земле в радиусе 60-70 километров от столицы, и эта «избранная тысяча» стала основным поставщиком командного состава русского войска. Чуть позже, после взятия Казани, в 1555 году, вышло уложение о службе. В нем военная служба вотчинников и дворян объявлялась обязательной и наследственной. За несение военной службы дворяне и вотчинники получали надел размером от 150 до 3 тысяч га, а также жалование от 4 до 1200 рублей, выдаваемое перед очередным походом либо перед каждым третьим годом службы. Вотчинники и дворяне обязаны были поставлять в войско одного воина в доспехах и на коне за каждые 50 га выделенной земли. За перевыполнение этой нормы полагалось денежное вознаграждение, за уклонение от службы виновные несли строгое наказание. В полном смысле слова считать создаваемое Иваном IV Васильевичем войско регулярным, конечно же, нельзя, но, учитывая временные условия, вполне можно предположить, что поставляемый вотчинником или дворянином воин отвечал необходимым качествам и требованиям военной жизни и по своей подготовке мало чем отличался от тех, кто постоянно находился в дружинах князей. (Речь здесь не идет о пушкарях, пищальниках, позднее – стрельцах.) Выделенный надел, поместье, являлось, как и служба, наследственными. С пятнадцатилетнего возраста дворянина зачисляли в служилые списки, в «десятню», регулярно проводились смотры… Подобная организация военного дела позволила Ивану IV Васильевичу иметь до 50 тысяч хорошо подготовленной, способной быстро собраться в установленном месте поместной дворянской конницы, которая составляла костяк русского войска…

После завершения работы Земского собора в Москве в феврале 1551 года царь созвал так называемый Стоглавый собор (собор слуг Божиих), на котором присутствовали в том числе и бояре. Собор разработал сборник церковных правовых норм из ста глав.

Закончив организационные дела, Иван IV занялся подготовкой нового похода на Казань. С точки зрения военного искусства он был организован блестяще: с учетом всех имеющихся средств, а также противников (русские приняли ряд мер предосторожности на южных подступах к Москве, опасаясь активных действий Крымского хана Девлет-Гирея).

16 июня войско Ивана IV выступило в поход. Предпринятая Девлет-Гиреем попытка прорваться к Москве закончилась неудачей под Тулой. 13 августа русские были уже в Свияжске. Здесь они отдохнули четыре дня, затем форсировали Волгу, 23 августа обложили город со всех сторон плотным кольцом, а 2 октября пошли на штурм.

О перипетиях этой войны, этого отчаянного штурма хорошо известно. Казань пала. Иван IV одержал свою первую военную победу.

И сразу же после взятия Казани между боярами и царем вспыхнула ссора. Казалось, причин для споров и разногласий быть не должно. Казанский хан Едигер признал себя побежденным и даже захотел креститься. Победители отнеслись к побежденным милостиво, племена черемисов и чувашей, обитавшие в земле казанской, тоже покорились Ивану IV, обещали платить Москве ежегодный ясак. Победа! Можно спокойно отправляться в столицу, там дел у царя было много. Но бояре, не доверяя побежденным, уговорили Ивана IV остаться в Казани до весны с тем, чтобы навести порядок в завоеванном ханстве, на территории которого проживало много небольших, но воинственных народов, в любую минуту готовых взяться за оружие и своим примером поднять на борьбу соседей. Такая опасность действительно существовала. Но царь на то и царь, что сидеть он должен в столице, и только в исключительных случаях отлучаться из центра управления страной в те или иные ее уголки. Слишком большой стала страна Московия! Если бы Иван IV Васильевич по полгода покидал Москву, куда тянулись все нити государственных связей, то многие из них просто бы порвались. Как внутренние, так и внешние. Уже поэтому у Ивана IV имелась веская причина покинуть Казань, оставив в ней верных людей. Кроме того, у него были еще и личные мотивы, которые манили его в Москву. Жена Анастасия готовилась стать матерью. Очень ответственный момент в жизни супругов-сирот, царя и царицы! Очень важное дело – государственное! Иван IV Васильевич, двадцатидвухлетний победитель, просто не мог бросить это дело на самотек. Он же романтиком был, хотя не все великовозрастные мужи признают это счастливое качество души за первым русским царем. И бояре, пытавшиеся оставить его в Казани, сами романтиками не являлись и даже думать не хотели о том, что среди них мог появиться таковой. Между прочим, в сонме Рюриковичей романтиков практически не было, хотя княжеское достоинство вовсе не накладывает вето на это воздушное качество души. Так или иначе, но Иван IV Васильевич был самым выдающимся романтиком в роде Рюриковичей. Он не мог оставаться в Казани.

Бояре обиделись, не поняв романтической души его. «Когда же мы божьей волей с крестоносной хоругвью всего православного христианского воинства ради защиты православных христиан двинулись на безбожный народ казанский, – вспоминает этот грустный эпизод в своей жизни царь Иван IV в первом послании к Курбскому, – и по неизреченному божьему милосердию одержали победу над этим безбожным народом, и со всем войском невредимые возвращались восвояси, что могу вспомнить о добре, сделанном нам людьми, которых ты называешь мучениками? А вот что: как пленника, посадив в судно, везли с малым числом людей сквозь безбожную и неверную землю! Если бы рука всевышнего не защитила меня, смиренного, наверняка бы я жизни лишился…»[116] На самом деле все было немного не так. Иван IV Васильевич, не убедив бояр в своей правоте, уехал домой, практически без охраны, да еще повелел отправить в Москву конницу, несмотря на дождливую осень. Конница, как сказано выше, набиралась в войско из поместных дворян. Им нужно было платить немалые деньги за пребывание в Казани, да и оставлять их под опекой ненадежных бояр было опасно. Возвращаясь домой, конники потеряли много лошадей, но это уже не волновало царя.

У него родился сын, Дмитрий! И радовался царь своему первенцу как двадцатидвухлетний венценосный романтик.

Следующий, 1553 год, был для Ивана IV тяжелым. Из Казани поступили неутешительные вести о бунте черемисов и вотяков, бояре чувствовали себя победителями, не желая признавать одну простую истину: взрыв в Казанском ханстве после взятия столицы и внешнего проявления покорности воинственными народами был бы в любом случае. Не мог, да и не должен был русский царь сидеть в Казани до тех пор, пока там все не успокоится, пока руские «не обрусят» завоеванную землю… Черемисы и вотяки одержали несколько побед. В Москве заволновались. Царь собрался в новый поход, но болезнь свалила его с ног. Горячка несколько дней мучила Ивана IV. Он бредил, терял сознание, приходил в себя, вновь бредил. Москва выглядела растерянной. Надежды на выздоровление царя таяли с каждым днем. Он все реже приходил в сознание. Дьяк Михайлов стоял у одра и ждал. Наконец бред отступил, будто горячка решила предоставить умирающему несколько минут для того, чтобы закончить главные земные дела. Царь верно понял этот ход судьбы и продиктовал завещание, согласно которому его сын Дмитрий стал преемником Ивана IV Васильевича. Болезнь не переходила в атаку, ждала: не все дела земные завершил царь.

Дьяк Михайлов призвал бояр, зачитал им завещание, сказал, что нужно присягой утвердить завещание. И тут разразился спор. Некоторые из бояр присягать грудному Дмитрию не хотели. Среди них оказался и Владимир Андреевич. Он вел себя вызывающе, гордо. Князю Воротынскому брат царя крикнул: «Как ты смеешь ругаться со мной?!». Воротынский смело ответил: «Я могу и подраться с тобой, как верный слуга моих и твоих государей Ивана IV и Дмитрия!». Спор разгорался. Совсем ослабевший Иван неимоверным усилием воли призвал бояр к себе, спросил тихим голосом: «Кого же вы хотите избрать в цари? Дмитрий – вы в этом клялись мне – для вас есть законный царь… Вы будете отвечать перед Богом». «Царь, – сказал Федор Адашев, – мы не хотим служить Захарьиным. Мы знаем, что такое боярское правление. Но мы не против Дмитрия». Бояре покинули его в тяжком раздумии. Никто из них не догадывался о том, что болезнь может уйти.

На следующий день бояр вновь призвали к Ивану IV. Ему стало еще хуже (то ли артистом он был гениальным, то ли болезнь написала чудо-сценарий). С трудом одолевая слабость, царь сказал, обращаясь к Воротынскому и Мстиславскому, уже присягнувшим ему и его сыну: «Не дайте боярам извести Дмитрия, бегите с ним в чужую землю». А затем голосом слегка окрепшим обратился к Захарьиным: «А вы-то почему не присягнули? Думаете, вас бояре пожалеют? Они вас первыми погубят». В тихом голосе царя было столько правды, столько жизни, что все, стоявшие у одра (да нет, не смертельного!) тут же дали клятву и присягнули в верности Дмитрию.

Они покинули покои царя в тяжких предчувствиях. Опять боярское правление на многие годы! Опять хаос во дворце, томительная постоянная неизвестность. Что может быть страшнее?

Страшнее может быть только злой романтик на троне. Да, встречаются и такие. Романтизм бывает этаким цветущим, жизнерадостным. Но бывает романтизм бурным, грозным, как майская гроза. И романтизм бывает жестоким, убийственно-беспощадным. А если к тому же он еще и избалован, то бед от него жди через край! Романтик Иван IV Грозный был как раз из этих последних: ущемленный в детстве и отрочестве, избалованный юностью, недополучивший материнского тепла и материнской ласки, издерганный боярами, разуверившийся даже в возможной чистоте человеческих помыслов и не сбросивший с себя романтический дух (который с годами у многих ему подобных превращается из легкой муслиновой фаты в грязный саван). Может быть, именно неутоленность, чисто романтическая, и спасла его в те дни. Он выздоровел.

И тихо озлился на Сильвестра, который не дал боярам на растерзание Владимира Андреевича, и на Адашева, все чаще проявляющего независимость. Царям независимые ни к чему.

Между тем дела государственные отвлекали Ивана IV от расправы. Страна Московия налаживала связи с Западом, в частности, с Англией, товары которой стали поступать на Русь через Архангельск. Справившись с восстанием в Казанской земле и надежно пристегнув ее к территории России, Иван IV в 1556 году покорил Астраханское ханство, значительно расширив границы государства. После присоединения Астрахани перед боярской Думой, ближайшим окружением царя и самим Иваном IV Васильевичем встал важнейший вопрос – в какую сторону направить экспансию: на Крым, на Литву или куда то еще. Жизнь ответила на этот сложнейший вопрос довольно-таки неожиданно. Но через четверть века. В 1556 году об этом ответе не догадывался никто.

Царь мечтал сокрушить Литву, увяз в Ливонской войне, которая началась в 1558 году, втянув в свои сети Литву, Русь, Швецию, Польшу. Сильвестр и Адашев убеждали его в том, что сначала нужно захватить Крым, а уж потом, используя выгоды сего приобретения, вплотную заняться западным соседом. Чисто внешне идея выглядела впечатляюще. Приобретя Крым, страна Московия прижалась бы к Литве и Польше жестким полумесяцем, который в конце концов сдавил бы в своих объятиях противника и раздавил бы его. Если бы не одно мощное «но»! Если бы не грозная, приближающаяся к апогею своей славы и могущества Османская империя, которая ни при каких обстоятельствах в XVI–XVII веках не разрешила бы никому завоевать Крым. Об этом Сильвестр и Адашев не подумали, как и знаменитый Андрей Курбский, прекрасный полководец, писатель, историк, предавший родину.

Несколько походов в сторону Крыма успехов не имели. Это отрицательно сказывалось на всех делах государства и раздражало Ивана IV. Приближался разрыв царя с Сильвестром, Адашевым и Курбским, приближалась опричнина. Захарьины и царица Анастасия строили словесные козни, обвиняли недавних любимчиков царя. Зимой 1559 года Сильвестр, овдовевший и уже не имевший никаких причин оставаться в Москве, отправился в отдаленный монастырь, Адашев – в Ливонию, в войско. А 7 августа следующего года неожиданно скончалась Анастасия. Последние годы жизни она держалась, как говорится, на святом духе, часто болела, угасала, но сопротивлялась, тянулась к жизни. Июньский пожар 1560 года так перепугал ее, что вся силушка, державшая ее на плаву жизни, ушла. А с нею ушло все то, что позволило бы назвать Ивана IV не Грозным, а, скажем, Иваном-Завоевателем.

Опричнина – Гражданская война?

Весной 1553 года Иван IV вместе с Анастасией и сыном Дмитрием отправился в далекое путешествие в монастырь святого Кирилла Белозерского. Бояре были против этой поездки, опасной для здоровья еще совсем слабого царя, пережившего тяжелую болезнь, и для крошки-сына. Да и обстановка в стране оставалась напряженной: борьба в Казанской земле не угасла. Иван IV не слушал веские аргументы бояр. Несколько месяцев назад, больной, он дал обет в случае выздоровления поехать в монастырь, помолиться святым мощам. Остановить его никто не смог. Даже Адашев. Даже Сильвестр. Царь будто бы искал чего-то очень важного.

В обители Святого Сергия он посетил Максима Грека, долго с ним беседовал. Знаменитый старец отговаривал самодержца от утомительного путешествия, видимо, догадываясь, что «ищет он в стране далекой», и зная наверняка, что царь обязательно найдет то, ради чего он бросил дела и покинул Москву. Быть может, в отчаянии Максим Грек, уже после беседы, попросил Адашева и Курбского передать царю, что долгий и утомительный путь отнимет у него сына, но даже это грозное слово не остановило Ивана IV, мечущегося в поисках чего-то важного. Пророчество сбылось, Дмитрий умер в июне, путешествие продолжалось. Во всех монастырях царь вел сокровенные беседы со старцами. Чему они учили его?

В Дмитрове, в Песношском Николаевском монастыре, царь посетил бывшего коломенского епископа Вассиана. Во времена правления Василия III он пользовался огромным авторитетом у великого князя, имел большое влияние, большую власть. Боярам такой человек понравиться не мог. Они лишили его сана и сослали в монастырь. Не только влияние и политический вес Вассиана пугали бояр, но его образ мышления. Находясь в «системе ценностей» страны Рюриковичей, бояре не могли признать и не признавали самодержавие. Вассиан же стоял именно на этой системе государственной власти, понимая, что время удельщины прошло, что прошло время Ивана III с его национальным государством, в некоторой степени схожим с западными королевствами, что Восточно-Европейское русское государство устремилось на быстрых скоростях к империи.

Иван IV по молодости лет не знал и не мог знать этого. Его разговоры со священнослужителями остались за пределами исторической науки. Кроме одного разговора. С Вассианом. Царь спросил у старца, как править страной? Бывший коломенский епископ сказал ему: «Если хочешь быть истинным самодержцем, то не имей советников мудрее себя; держись правила, что ты должен учить, а не учиться – повелевать, а не слушаться. Тогда будешь тверд на царстве и грозою вельмож. Советник мудрейши государя неминуемо овладеет им».

Эти слова Иван IV Васильевич услышал впервые в 1553 году, и, надо думать, они не только глубоко врезались в память, но и частенько требовали от царя соответствующих действий, решительных мер. Я – царь! А вы – мои подданные! Но Иван IV не спешил, понимая свою беспомощность, неопытность в государственных делах. Он ждал, набирался ума, учился всему, что необходимо для крупного государственника, многому так и не научился (отсюда – его провалы в Ливонской войне, в хозяйственных делах), но помнил слова Вассиана постоянно. Он мечтал стать полновластным самодержцем многонациональной державы, не понимая даже, что страна Московия сделала лишь первые шаги к такой державе, что находится она, если сравнивать ее с Римской империей, на уровне 146 года, когда закончились Пунические войны, когда была одержана победа над Ахейским союзом и был разрушен Коринф, его столица. Римская держава, став по сути своей, как говорилось выше, империей уже в середине II века до нашей эры, еще около ста пятидесяти лет «привыкала» в муках гражданских войн к новой своей политической одежде. Подобных примеров в истории мировых империй немало. Страна Московия просто обязана была пройти через свои гражданские войны, смуты, через жестокую бескомпромиссную борьбу. Она закончится не скоро, через сто пятьдесят лет после разговора Вассиана и Ивана IV Васильевича, состоявшегося в Песношском Николаевском монастыре.

Многие добролюбивые историки ругают бывшего коломенского епископа за то, что он напитал душу юноши-царя ядом. Нет. Знаменитый старец меньше всего повинен в бесчеловечных проделках Ивана Грозного.

Рассказ об опричнине нельзя начинать без еще одного вводного слова! Оно необходимо не для того, чтобы миловать или казнить, но чтобы глубже вникнуть в ту беду, которая низринулась на страну Московию с небес, грохотала несколько лет ударами копыт опричниных коней, визжала диким голосом откормленных в Александрове самцов, выла тихонько голосом обреченных… Практически все человечество, оценивая опричнину, делится на два лагеря: одни считают, что злодейская мера оправдана сложившейся ситуацией, другие ругают изверга-царя и всех его подручных. И мало кто задает себе вопрос: откуда же явилась в Восточную Европу эта напасть?

Этот вирус неутолимой кровожадной злобы налетает на человечество с необратимой периодичностью. На рубеже XV–XVI веков он в очередной раз расшевелил звериные инстинкты в душах людей, обитавших в самых разных точках земного шара. Появившиеся в бассейне Карибского моря испанцы, по свидетельству испанского же монаха Бартоломео де Лас Касаса, уничтожили за два-три года практически все местное население, что-то около 3 миллионов человек. Опомнившись, конкистадоры собрали с многочисленных островов оставшихся в живых аборигенов (всего 300 человек!) и поселили их на небольшом острове… Чуть позже на западном побережье Южной Америки, в стране инков, незаконнорожденный полукровка Атауальпа, совершив переворот и захватив власть, сгубил весь род инков, почти всех полукровок, а также тех, кто прислуживал инкам во дворцах. Государство инков к тому времени стало империей. Император Атауальпа правил, однако, недолго. Страну, резко ослабленную погромом незаконнорожденного, захватили европейцы. В 1526-1527 годах потомок Тамерлана Бабур прошел с огнем и мечом из Средней Азии в Индию, основал империю Великих Моголов. Человеком он был талантливым. Его лирическая поэзия вошла в золотой фонд мировой литературы. Но и он приказывал резать, вешать, убивать непокорных. Прекрасная империя Великих Моголов рождалась на крови далеко от родины Бабура, где у него был небольшой удел. В 1572 году в ночь на 24 августа в Париже католики вырезали несколько десятков тысяч гугенотов! Об изощренных пытках XVI–XVII веков в самых разных точках планеты написано много… В конце XVI века на Дальнем Востоке «заговорили» маньчжуры. Вскоре они набросятся на Китай, погрязший в гражданских войнах. В начале XVII века в Османской империи расплодились разбойники. Они ради наживы вытворяли с несчастными жертвами такое, чему позавидовали бы мастера пыток всех времен и народов. Восточный сосед Османской империи, Иран, в те же годы нападал на Армению, захватывая пленных селениями и городами, перегонял армян в Иран, как табуны лошадей. Работорговля в XVI–XVII веках процветала в Азии, Европе, на севере Африки. Торговали людьми все, кому не лень. Человек был меновой монетой. Да и костры инквизиции, полыхавшие в странах Западной Европы в те века, являются яркой характеристикой описываемой эпохи.

Неизвестно, почему эпидемия злобы разбушевалась на огромных пространствах планеты, почему человек перестал уважать себе подобного, ценить себе подобного. Может быть, в том повинна чума, которая, появившись в середине XIV века, волнами накатывалась на людской род в последующие 150-200 лет, осуществляя страшный по дикости естественный отбор, приучая человека к массовым смертям, к убийству целых городов, районов, обесценивая человека. Может быть, что-то другое подготовило почву для резкого размножения вируса злобы, но Иван IV Васильевич (Грозный) был не одинок в своих зверствах, да и, если говорить начистоту, далеко не первое место занимает он в ряду государственных деятелей своей эпохи и других времен по этому античеловеческому показателю. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить китайского политика Цинь Шихуанди, который, создавая империю, уничтожил бесценную гуманитарную литературу и приказал закопать живьем 460 ученых; а также дюка Нормандии Вильгельма Завоевателя, сокрушившего Альбион и сгубившего на туманном острове сотни тысяч местных жителей.

После смерти Анастасии царь будто бы сорвался с цепи. Первой жертвой его стали Сильвестр и Адашев. Их обвинили в том, что они будто бы извели злыми чарами жену Ивана IV. Он легко поверил злому навету. Ему не нужно было советника умнее его. Сильвестр через митрополита Макария просил царя разрешения явиться в Москву и на суде доказать свою невиновность. Иван IV боялся Сильвестра, вспоминая первый день знакомства, когда пришелец из Новгорода потряс юного самодержца силой своего духа. Не зря некоторые историки говорят о «злых чарах» Сильвестра. Вполне возможно, что он обладал сильнейшим даром внушения, даром экстрасенса. Царь не раз испытывал на себе эту завораживающую силу. Он легко согласился с теми (новыми своими) друзьями, которые были против приезда в Москву Сильвестра. На соборе, специально созванном по этому поводу, приговорили его к ссылке в Соловки.

Затем последовал удар по Адашеву, его отправили в Дерпт, заключили под стражу. Вскоре Алексей Адашев скончался от горячки.

Начались расправы над сторонниками и единомышленниками Сильвестра, Адашева и Курбского. Но опричнины еще не было. Для нее не хватало чего-то важного. После смерти Анастасии царь стал вести откровенно разнузданную жизнь. Все последующие женитьбы не изменили его. Окружение (он ведь сам набирал себе друзей!) этому очень радовалось. Иван IV Васильевич превращался в озленного зверя. Казалось, пора, пора было объявить опричнину. Но! Опричнину объявил – и это обстоятельство многие историки и политологи упускают, каждый по своим причинам, из вида! – не царь-зверь, желая покуражиться над жертвами перед тем, как их либо придушить, как сытый кот несчастную мышку, либо сожрать, как голодный зимний волк попавшую ему на зуб зверушку, а крупнейший и очень рисковый государственный деятель, на беду свою понявший, что время Рюриковичей кончилось, что новому государству (то есть созревающей в недрах страны Рюриковичей империи) Рюриковичи не нужны, они бесполезны, они опасны для него, они являются тяжкими, неподъемными веригами для бегущей в новое время Московской державы. Не сумасбродство или бесчеловечность стали причиной опричнины, но фатальная необходимость сокрушить, пусть даже физически, государственный порядок, созданный Рюриковичами.

Об этом говорит в своих лекциях С. Ф. Платонов.

«В полемике Грозного с Курбским вскрывался истинный характер «избранной рады», которая, очевидно, служила орудием не бюрократически-боярской, а удельно-княжеской политики, и делала ограничения царствующей власти не в пользу учреждений (думы), а в пользу известной общественной среды (княжат)…

Такой характер оппозиции привел Грозного к решимости уничтожить радикальными мерами значение княжат, пожалуй, даже и совсем их погубить. Совокупность этих мер, направленных на родовую аристократию, называется опричниной. Суть опричнины состояла в том, что Грозный применил к территории старых удельных княжеств, где находились вотчины служилых князей-бояр, тот порядок, какой обыкновенно применялся Москвой в завоеванных землях. И отец, и дед Грозного, следуя московской правительственной традиции, при покорении Новгорода, Пскова и иных мест выводили оттуда наиболее видных и для Москвы опасных людей в свои внутренние области, а в завоеванный край посылали поселенцев из коренных московских мест… Лишаемый местной руководящей среды завоеванный край немедля получал такую же среду из Москвы и начинал вместе с ней тяготеть к общему центру – Москве. То, что удавалось с врагом внешним, Грозный задумал испытать с врагом внутренним. Он решил вывести из удельных наследных вотчин их владельцев – княжат – и поселить их в отдаленных от их прежней оседлости местах, там, где не было удельных воспоминаний и удобных для оппозиции условий, на место же выселенной знати он селил служебную мелкоту на мелкопоместных участках, образованных из старых больших вотчин. Исполнение этого плана Грозный обставил такими подробностями, которые возбудили недоумение современников»[117].

О недоумении современников, надо полагать, Иван IV Васильевич думал меньше всего. Дело-то он задумал не только объемное по масштабу и глубине, но и очень опасное. А вдруг у него ничего не получилось бы?! Вдруг бояре да князья, да и священнослужители, среди которых было немало представителей так называемой оппозиционной аристократии (по С. Ф. Платонову), олигархии (по Н. М. Карамзину), то есть представителей рода Рюриковичей, не смирятся с приговором, соберутся воедино, поднимут верных своих воинов и сметут с лица земли реформатора вместе со всеми его амбициями? История говорит ясно: такого не случилось. Логика событий подсказывает, что одряхлевший в шестисотлетней борьбе с внешними врагами и между Рюриковичами род не способен был на организованное сопротивление опричнине. Но это сейчас ясно, по прошествии 434 лет. А каково было Ивану IV Васильевичу, когда он, видимо, наслушавшись советов Вассиана и его единомышленников, решился объявить в стране опричнину, которую вполне можно назвать самой настоящей гражданской войной!

В 1564 году это случилось.

К этому времени русские одержали ряд прекрасных побед в Ливонской войне, которая еще в 1562 году, после разгрома Ливонии, когда Швеция и Польша потребовали от Ивана IV Грозного очистить завоеванные земли, превратилась в войну против Польши (а позднее и против Швеции). В 1564 году русские войска захватили почти всю территорию современной Белоруссии. Положение Москвы казалось прочным. Жители завоеванных областей «уличены в тяготении, вследствие схизмы, к московитам; они публично молятся о даровании московитам победы над поляками», – писал Поссевин[118]. Но положение русских не было столь прекрасным, и в первую очередь понимали это два человека: прекрасный полководец Андрей Курбский, сбежавший в Литву, и царь Иван Грозный, который в силу его монаршего положения видел всю многосложность и опасность ситуации для окруженной со всех сторон противниками и врагами страны, уставшей постоянно воевать.

Многие бояре, побаиваясь усиления самодержавия и единовластия Ивана IV Васильевича, также отговаривали его от войны с Ливонией. Действительно, после завоевания Казани и Астрахани логичной была бы мирная передышка для освоения новых областей. Но неутомимый Иван IV рвался в бой. Ему мешали разные советы. Он переживал из-за каждой неудачи и, мнительный, подозревал всех бояр в злых намерениях. Он поторопил события. Они бы и сами пришли. И была бы гражданская война, только не опричниной названная, а как-нибудь иначе.

В конце года царю доложили о том, что из Литвы в сторону Полоцка продвигается крупное войско, а с юга на Москву идет Девлет-Гирей. И в этот момент Иван IV Васильевич решил устроить всенародный спектакль, который Н. И. Костомаров, например, считает комедией, сыгранной перепуганным царем. Но бояться-то Ивану было нечего! К тому времени, когда эта «комедия» началась, то есть 3 декабря, Девлет-Гирей уже повернул от Рязани назад, в родные степи, и на Западе дела слегка улучшились: не пошли литовцы на Полоцк. Да и не военные дела тревожили в те дни русского самодержца, а дело гражданское. Тут нужно было поиграть.

Утром 3 декабря 1564 года на Кремлевской площади появилось вдруг много саней, и забегали шустро слуги. Царь явился в Успенский собор, повелел митрополиту служить обедню. Он был очень спокоен, приветлив. Бояре целовали его руку, он улыбался им. Затем он сел с семьей в сани, и длинный кортеж двинулся из Москвы в неизвестном направлении. Это был неожиданный и сильный ход! Перед зимними празднествами царь со всем своим личным богатством, окруженный новыми любимчиками, в сопровождении целого полка всадников покинул столицу государства! Ни бояре, ни митрополит, не знали, куда отправился царь, и томящая душу неизвестность порождала тревогу. С каждым днем тревога усиливалась. Это была не комедия, но – начало неизвестной, грустной драмы.

Только третьего января (то был великолепный сценарий и точная игра актера!) в Москву прибыли из Александровской Слободы, где поселился царь, два посланника. Константин Поливанов вручил одну грамоту митрополиту. В ней Иван IV Васильевич с пафосом незаслуженно обиженного юноши романтического возраста описал всю свою несчастную жизнь: он подробно перечислял пережитое им в годы правления бояр, обвинял их во всех бесчинствах, в жестокости, в казнокрадстве; затем также подробно Иван IV описал великие трудности, которые испытал он, уже воцарившись на троне, и причиною которых были нерадивые бояре, князья, воеводы, да и многие священнослужители. Такие плохие бояре! Царь всей душою стремился сделать державу могущественной, а сограждан – счастливыми, а ему мешали те, на кого он должен был рассчитывать и надеяться.

Иван IV, говоря языком других веков, бросил перчатку боярам, обвиняя их во всех бедах государства. Бояре перчатку не подняли!

В тот же день дьяки Путило Михайлов и Андрей Васильев зачитали московскому народу другую грамоту. В ней самодержец успокоил сограждан, обещал им, что «опала и гнев его не касаются народа». Нет, комедией тут не пахло! В начале XVI века, как сказано было чуть раньше, незаконнорожденный полукровка Атауальпа изысканным военным коварством захватил власть в империи инков и уничтожил создавший это государство род. Государство Русское создали Рюриковичи. Плохие или хорошие они были, можно прочитать в летописях, в трудах русских историков. Инки, если судить по книге Гарсиласо де ла Вега «История государства инков» проводили миролюбивую политику в завоевываемых ими землях. По закону инков, каждая женщина в любой захудалой деревушке просто обязана была желать мужика-инку. Особенно царя, который, дабы это желание не угасало, часто разъезжал по огромной стране и утолял законное желание провинциалок. Атауальпа родился именно по такому случаю и почему-то этот случай, этот закон и придумавших его инков он люто возненавидел. Свидетельства русских летописцев и даже иностранных хронографов ничего не говорят о том, что в стране Рюриковичей было нечто подобное. Было другое: в течение шестисот лет страной правил один могучий клан, не подпускавший к вершине власти никого. Те же источники редко упоминают о случаях, подобных тому, который случился на Боровицком холме, когда нерюрикович Степан Иванович Кучка пал от руки Рюриковича Юрия Владимировича Долгоругого. Затем в Боголюбове было дело Кучковичей, позже в Москве – дело тысяцких… можно по пальцам пересчитать эти случаи явного проявления неповиновения Рюриковичам. Правили они неплохо. Но очень уж долго, особенно для тех быстротекущих веков: шесть столетий! Ни Чингизиды, ни Тимуриды, никакая другая крепкая династия не продержалась на вершине власти так долго.

Сам ли, а может быть, по подсказке Вассиана, неважно, Иван IV Васильевич понял, что Рюриковичи задержались на сцене жизни, и бросил им перчатку: уходите! Но параллельно – вот в чем силища этого рискового человека! – он обратился к народу, не побоялся народа! Подобные шаги: «Я с вами, ребята! Я ваш, народ! Айда за мной громить бояр!» – очень опасны для всех, для всего народа, в котором, между прочим, есть свое почетное место и для бояр, Рюриковичи они или нет, безразлично, потому что они – тоже народ.

Заслушав послание царя, народ Москвы пришел в ужас. Москва-то привыкла со времен Ивана Калиты под царем-батюшкой жить. По-иному она и не могла. Такой уж он народ московский. А тут на тебе: ни царя, ни власти. Что делать? – плакать, конечно же!

«Государь нас оставил! – вопил народ, – мы гибнем! Кто будет нашим защитником в войнах с иноплеменными? Как могут овцы жить без пастыря?!» Сокрушались люди, собравшиеся вокруг Путилы Михайлова и Андрея Васильева, а в Кремле другая часть московского народа, бояре, священнослужители, чиновники (их в Москве уже расплодилось премного) лила горькие слезы и говорила митрополиту: «Пусть царь казнит всех виновных, но не оставляет государства без главы! Мы все поедем бить челом государю и плакаться!».

Ах, как много людей погибнет из тех, кто ревьмя ревел в тот день в Москве!

Они били челом государю, и он, повторив в пространной речи все, что уже знали москвичи из зачитанных им грамот, согласился-таки «взять свое государство», добавив при этом упрямо: «А на каких условиях, вы узнаете».

Как можно назвать это действо комедией? Это была завязка странной (может быть, и преждевременной) трагедии.

Второго февраля был обнародован устав опричнины.

«1) Царь объявлял своею собственностью города Можайск, Вязьму. Козельск, Перемышль, Белев, Лихвин, Ярославец, Суходровью, Медынь, Суздаль, Шую, Галич, Юрьевец, Балахну, Вологду, Устюг, Старую Русу, Каргополь, Вагу, также волости Московские и другие с их доходами;

2) выбирал 1000 телохранителей из князей, дворян, детей боярских и давал им поместья в сих городах, а тамошних вотчинников и владельцев переводил в иные места;

3) в самой Москве взял себе улицы Чертольскую, Арбатскую с Сивцовым Вражком, половину Никитской с разными слободами, откуда надлежало выслать всех дворян, не записанных в царскую тысячу;

4) назначил особенных сановников для услуг своих: дворецкого, казначеев, ключников, даже поваров, хлебников, ремесленников;

5) наконец… указал строить новый царский дворец за Неглинною, между Арбатом и Никитскою улицею, и, подобно крепости, оградить высокою стеною. Сия часть России и Москвы, сия тысячная дружина Иванова, сей новый двор, как и отданная собственность царя, находясь под его непосредственным ведомством, были названы опричниною, а все остальные – то есть, все государство – земщиною, которую Иван поручал боярам земским…»[119]

Через день царь приступил к исполнению данного в грамоте обещания. Утром палачи повели на лобную площадь князя Александра Борисовича Горбатого-Шуйского и его семнадцатилетнего сына Петра. Прекрасный полководец, герой взятия Казани, потомок Святого Владимира, Всеволода Большое Гнездо, и юный князь держали друг друга за руки, и лица их были спокойны. Сын первым подошел к плахе («молодым везде у нас дорога»), не желая видеть гибель отца. Но знаменитый воин, славный Рюрикович, крепкой рукой отодвинул сына от места смерти (хоть минуту еще поживи) и положил голову свою на плаху. Палач был опытный. Голову Александра Борисовича, ловко отсеченную от тела, поднял сын, прильнул к отцовским теплым губам, посмотрел на небо, пожил подаренные ему отцом две-три минуты (палачи не торопили его в этот торжественный страшный миг) и, бесшабашно улыбаясь, положил свои кудри на плаху, холодную почему-то. Затем казнили несколько князей, а также шурина Александра Борисовича Горбатого-Шуйского, окольничего Головина, грека. Больше всего досталось князю Шевыреву. Его посадили на кол, он весь день страдал, но не кричал от дикой боли, от нестерпимой обиды, от жалости к самому себе, умирающему в столь неестественной для человека разумного позе. Он пел канон Иисусу, на воскрешение не надеясь.

Двум князьям, Куракину и Немому, несказанно повезло: их просто постригли.

В тот же день царь придумал для обреченного рода Рюриковичей систему, известную в древних странах. Он объявил князьям Салтыкову, Серебряному, Охлябинину, Осину-Плещееву, что те могут спасти свои жизни, представив ручателей за себя, которые в случае, скажем, бегства своих подопечных обязаны были внести в казну огромную сумму денег. Повязав тем самым Рюриковичей взаимной ответственностью, Иван в первые же дни опричнины подготовил прекрасную почву для полного уничтожения знаменитого рода. А чтобы чувствовать себя совсем уверенно, он вместо заявленной тысячи набрал в новую дружину шесть тысяч человек, молодых бесшабашных парней из незнатных родов.

Почему же Рюриковичи смирились с горькой участью почти бессловесных баранов, которых хозяин выбрал на шашлык для знатного пира, а его слуги повели «молчаливых животных» под нож? Почему летописцы и позднейшие историки ничего не пишут о сколько-нибудь серьезном, организованном сопротивлении Рюриковичей, опытных воинов, полководцев, богатых людей? Потому – и это понял Иван IV Васильевич, отправив из Александровской Слободы одно послание боярам и духовенству, а другое народу! – что, имея все для успешного противостояния царю, они не имели в стране, где правили шестьсот лет, людской опоры. Это обстоятельство явилось одной из причин жестокой (но по меркам Атауальпы – не самой жестокой) расправы над родом основателей Русского государства. Опричники получили от Ивана IV Васильевича странную символику. К седлам они прикрепляли собачью голову и метлу. Собаки олицетворяли собой грызунов, которые грызли князей и бояр беспощадно, а метлами опричники якобы выметали (только куда – непонятно!) из страны Московии мусор. Собака, как считают почти все естествоиспытатели, произошла от волка. Голова волка была изображена на знамени тюрков, которых водили в походы в VII–VIII веках Кутлуг, Тонъюкук, другие знаменитые полководцы Великой Степи. Волки Кутлуга принесли неисчислимые беды многим народам. Тюркский каганат одно время занимал территорию от Волги до Маньчжурии. Народы этого региона разгромили тюрков, разодрали на куски знамена с изображением волков, но память о кровожадном оскале вечно голодного животного запечатлелась на генных негативах злой половины человечества. Волчья символика не раз еще всплывет в памяти этих людей на беду людям другим. Иван IV Васильевич неплохо знал историю. На Руси, как и во многих других странах, волков не любили, волками пугали детей. Царь заменил волка собакой. Собака уже тогда считалась другом человека. С этим другом, породы мастиф, европейцы выходили на охоту на людей. С этим другом опричники носились по Русской земле, грызли Рюриковичей и их доброжелателей и метлами очищали Русь. С этими метлами тоже не все понятно. Бабу-Ягу, любительницу покататься на своем метлолете, тоже побаивались в русских деревнях и селах… Странную символику изобрел Иван IV Васильевич.

Аппетит у собак-грызунов был огромный. С каждым днем метлам приходилось работать все больше, но они не уставали. Опричники, исполняя волю царя, сметали с земель земщины бывших ее владельцев, пытали и душили, морили голодом и сажали на кол, убивали самыми изощренными способами новых и новых врагов Ивана IV Васильевича, а он, часто присутствуя на пытках и казнях, раздавая своим подручным земли, свирепел. Поставленный им против своей воли митрополитом Колычев в Успенском соборе во всеуслышание отказался благословить царя, сказал ему все, что думает о бесчинствах и злодеяниях. Иван IV не сдержал себя от гнева, с силой ударил жезлом о каменный пол, затаил лютую злобу на владыку, а на следующий день в ответ на дерзость первосвятителя в Москве начались новые казни, а также пытки всех близких к Филиппу Колычеву людей.

Но этого опричникам уже не хватало для полного куража. Летом 1568 года, ночью, они во главе с Афанасием Вяземским, хоть и князем, но оказавшимся в опричниках, Малютой Скуратовым, Василием Грязным пошли к боярам. С диким шумом врывались они в дома бояр, купцов, дьяков. «Бояре, мы невесту выбирать!» Из домов налетчики выволакивали молодых и красивых дочерей боярских, бросали боярынек в телеги и с грохотом неслись по городу. Москва молчала.

За городом по утру ждал их сам царь. Услужливые слуги, плотоядно облизывая губы, подводили к нему лучших боярынек, купчих. Иван IV Васильевич в этом деле знал толк. Он выбрал себе девушек получше, отдал остальных верным сподвижникам, и началась кутерьма. Боярыньки не сопротивлялись, опричники дергались от счастья, как дергается несчастный в эпилептическом припадке. Радость прерывалась попойкой и бешеной скачкой по июльскому Подмосковью. Отряд налетал на беззащитные селения, горели усадьбы опальных бояр, в шум пожаров врывались вопли и стоны пытуемых, лилась на июльские густые травы, уже созревшие для второго покоса, кровь бояр, их слуг; тихонько плакали боярыньки, некоторые из них при этом грустно-грустно осматривали мир, прощаясь с ним.

Поход удался на славу. Поздней ночью вернулись погромщики в столицу, где в домах и избах, при свечах, сидели грустные родители. Некоторые из них знали своих дочерей, не ждали от них ничего хорошего. Опричники отпустили по домам боярынек, купчих, дьячих. Кто-то из молодых женщин пересилил беду, кому-то из них повезло, они (позже, конечно, когда тревожный шум души утих) вышли замуж, нарожали деток, взрастили их, и может быть, их потомки дожили до сего дня. Но многим участницам той оргии детей рожать было не суждено: умерли они от горя и от стыда за мужиков, за будущих несостоявшихся отцов своих детей. Есть такие женщины на белом свете, целомудренные. Нелегко живется им, особенно в минуты роковые, когда обрушиваются на мир разные волки и собаки.

В ноябре того же года Иван IV Васильевич расправился с Филиппом Колычевым. Опричник Алексей Басманов вошел с вооруженными людьми в Архангельский собор, прервал обедню, зачитал указ. Митрополита обвинили в измене и, главное, в колдовстве. Последнее обвинение было для Ивана IV Васильевича более весомым. Заколдованный злобой, он уже не мог и не хотел расколдовываться. Именно поэтому пострадал Сильвестр, а теперь страдал Филипп Колычев, его отправили, закованного, в обитель Святого Николы Старого. Но больше всего досталось родственникам этого митрополита, многих из них казнили. Племяннику Филиппа отрубили голову и прислали ее опальному священнослужителю.

После этого опричники направили удар на русские города. Первым пострадал Торжок. В день ярмарки слуги царя учинили дебош, их, естественно, побили, и на город обрушилась царская «гвардия». Жителей Торжка пытали, топили в реке. Затем пришла очередь Коломны…

До некоторого времени Ивану IV Васильевичу, обремененному внутри страны делами опричнины, удавалось вести успешную международную политику, русские еще побеждали в Ливонской войне, но в 1569 году Османский султан Селим задумал осуществить крупный поход в Восточную Европу.

Весной 7 тысяч турецких всадников и 40 тысяч воинов крымского хана Девлет-Гирея, а также крупный флот двинулись из Азова к Дону, затем по реке, и по берегам – к Переволоке, откуда Селим хотел выйти к Волге, чтобы напасть на Астрахань и отбить ее у русских.

Планы у Османского султана были громадные. Его держава приближалась к зениту славы и могущества, завоевав обширные пространства земного шара, но, еще не раздумав захватывать чужие земли. Селим мечтал покорить Астраханское, Ногайское, Крымское ханства, окольцевать своими владениями Черное и Азовское моря и двинуться дальше, на страну Московию и Речь Посполитую.

Остановить мощное войско врага было некому. Слишком много сил у Ивана IV Васильевича отнимали внутренняя борьба, Ливонская война. Царь отправил на юг дружину князя Петра Серебряного. На небольшом острове, неподалеку от Переволоки, русский воевода увидел войско противника, в бой не вступил, понимая, что проиграет его, отошел на судах вверх по Волге. Полководец османов, мечтая, видимо о лаврах Кира Великого, большого любителя строить ирригационные сооружения, решил соорудить Волго-Донской канал и с завидным рвением принялся за осуществление этой глобальной идеи, не понимая, что теряет время, момент внезапности. Захватив в степях много пленных (русских мирных людей), он пригнал их на объект. Пленные работали плохо. Дело шло медленно, время – куда быстрее. Наконец-то сообразив, что Киром ему не стать, полководец османов отослал флот с тяжелыми пушками в Азов, продолжил путь налегке и в сентябре 1569 года подошел к Астрахани, разбил лагерь напротив города.

Князь Серебряный, внимательно отслеживая все передвижения противника, ночью, под носом у османов, провел свои суда в Астрахань, оказав тем самым великую услугу защитникам. Без тяжелой артиллерии полководец османов не рискнул штурмовать город. Он укрепил свой лагерь, постоянно посылал в разведку небольшие отряды, они досконально изучили окрестности, но так и не нашли слабые места в обороне русских. Это очень опечалило османов и, главное, их союзников, крымчан. Воины хана Девлет-Гирея хорошо знали, какие суровые в этих краях зимы, они не хотели оставаться здесь до весны. Паша (полководец у османов) долго не реагировал на волнение в стане союзников, пока крымчане в отчаянии не взбунтовались. В тот же день по лагерю пошли слухи о том, что в Астрахань из Москвы спешит на подмогу князю Серебряному крупное войско.

В конце сентября османский полководец повелел сжечь укрепления и дал приказ отступать. Союзники спешно исполнили приказ и той же ночью бежали из-под Астрахани. На обратном пути вел их Девлет-Гирей. Позже, оправдываясь перед русским царем, он хвалился тем, что специально завел войско в безводные степи на землю черкесов, в результате чего османы потеряли чуть ли не всю свою армию.

Действительно, паша привел в Азов лишь горсть измученных людей. Ему понадобилось много золота, чтобы смягчить приговор Селима и спастись от его гнева, но данный поход и поведение в нем Девлет-Гирея, который все еще мечтал воссоздать Золотую Орду, должны были подсказать Ивану IV, что на южных границах страны Московии нарастало напряжение, а значит, русскому царю нужно было уделять больше внимания этим вопросам, а не борьбе с родом Рюриковичей.

Девлет-Гирей

Девлет-Гирея, конечно же, нельзя сравнивать с великим Ганнибалом, вписавшим в анналы истории блистательные победы над римлянами, но так и не победившим Рим. Обидится карфагенянин за такое сравнение, ругаться будет. Да, Девлет-Гирей и как полководец, и как личность, устремленная к великой, но недостижимой цели, заметно уступает Ганнибалу, но на некотором промежутке времени крымский хан являлся для Москвы и ее обитателей таким же грозным и опасным противником, каким был всю свою сознательную жизнь (а она началась еще в детстве, после данной отцу клятвы бороться с Римом) Ганнибал для Вечного города. Девлет-Гирей своим предательством во время османского похода на Астрахань доказал, что он всегда держит камень за пазухой и всегда готов обрушиться на Москву.

Впрочем, Ивана IV это мало волновало. В конце 1569 года он вывел из игры Владимира Андреевича, не без оснований опасаясь, как бы тот не сбросил его с престола. Василий Грязной и Малюта Скуратов явились в хоромы сего князя, обвинили его в том, что он покушается на жизнь царя, доставили близкого родственника самодержца вместе с женой и двумя сыновьями к повелителю. Владимир Андреевич просил у брата пощады, разрешения постричься, уйти в монастырь. Царь был неумолим в своем желании сгубить одного из самых главных Рюриковичей. «Вы задумали отравить меня ядом, так выпейте его сами», – сказал он спокойно. Владимир Андреевич с мольбой смотрел на брата, тот равнодушно оглядывал обреченных. Тогда слово взяла женщина, супруга Владимира Андреевича, Евдокия. «Лучше принять смерть от царя, чем от палача!» – сказала она твердо, и муж ее, уже спокойный, выпил яд. Затем, также спокойно отравили себя Евдокия и двое ее сыновей. После этого против царя восстали боярыни и служанки Евдокии. Увидев своих господ мертвыми, они, по-бабьи не боясь и не стесняясь, высказали царю все, что думают о его изуверствах. То был бунт! Иван IV приказал содрать с дерзких женщин одежду и расстрелять их. А уж после этого утопили в реке Шексне инокиню Евфросинию, мать Владимира Андреевича.

Продолжая расширять и углублять опричнину, Иван IV Васильевич в 1569-1570 годах нанес сокрушительные удары по Пскову и Новгороду, а чтобы его верные слуги не зазнавались, он повелел казнить самых любимых своих собак-грызунов: Алексея Басманова, его сына Федора и Афанасия Вяземского. Чтобы не скрывать от народа дела свои важные, отчитаться перед ним по всей форме о проделываемой трудной работе, он повелел устроить 25 июля 1570 года образцово-показательную, массовую казнь на большой торговой площади, где были поставлены триумфальные арки побед царевых – 18 виселиц, аккуратно разложены орудия пыток и подвешен над огромным костром столь же огромный адский котел с водой, быстро закипевшей. Народ московский в ужасе разбежался по домам. Подобные отчеты о работе людей пугали. Иван IV очень этому удивился и послал слуг зазывать жителец на спектакль на котором разыгрывалась жизнь 300 сограждан.

Не всех казнили в тот день.

Многих царь миловал – и народу это очень понравилось, зато те, кто должны были умереть, претерпели страшные муки. Их обвинили во всех тяжких грехах, пытали и лишили жизни…

Удивительный был род Рюриковичей. Их губили сотнями, тысячами, а они, даже на смертном одре, оставались верны самим себе. Они так и не восстали против изверга и его грызунов. Лишь некоторые из них перед смертью, уже в руках палача, давали волю своим словам. Но – не более того. Молчан Митьков отказался выпить с Иваном IV Васильевичем чашу с медом – царь во гневе воткнул в него жезл. Молчан молча перекрестился и отдал Богу душу.

«Таков был царь, таковы были подданные! Ему ли, им ли должны мы наиболее удивляться? Если он не всех превзошел в мучительстве, то они превзошли всех в терпении, ибо считали власть государеву властью Божественною и всякое сопротивление беззаконием; приписывали тиранство Иваново гневу небесному и каялись в грехах своих; с верою, с надеждою ждали умилостивления, но не боялись и смерти, утешаясь мыслию, что есть другое бытие для счастия добродетели, и что земное служит ей только искушением; гибли, но спасали для нас могущество России: ибо сила народного повиновения есть сила государственная»[120].

Не все согласятся с выводом отца русской истории, но вряд ли найдется человек, который не удивится этому упорному качеству русского народа – смиренному повиновению – и не поразится силе его духа, способной совершать в столь мрачной ситуации воистину великие подвиги самопожертвования и героизма. А подвиги в эпоху Грозного были…

Иван IV увлекся войной на западе, послал крупное войско в Ревель, приказал взять крепость. Воеводы потеряли под стенами города много людей, на русскую рать налетела чума, пришлось вернуться назад, распустить войско по домам.

И в этот момент на Русь явился Девлет-Гирей. Он внезапно подошел к московской земле и, догадываясь, что в районе Коломны его ждут руские полки, повернул чуть влево и вышел к берегам Оки неподалеку от Серпухова, где стояло отборное войско самого Ивана IV. Опричники! Они своими дерзкими налетами на боярские усадьбы, руские селения и города наводили ужас на соотечественников. Они действовали против Девлет-Гирея как слепые котята. Крымский хан так напугал «героев» опричнины, что те вместе с царем побежали сначала в Коломну, а оттуда, не задерживаясь, – в Александровскую Слободу, где на царя напал такой страх, что он, повсюду видя измену, боясь, как бы его не выдали казанцам, поспешил дальше, в Ростов. Если осмелиться сравнивать Ганнибала с Девлет-Гиреем, то почему бы не сравнить действия Квинта Фабия Максима, предложившего римскому сенату идею изматывания ворвавшегося на Апеннины войска Карфагенянина, с хаотичным, похожим разве что на броуновское, движением отряда опричников? Нет. Здесь не может быть параллелей. На Апеннинах был точный расчет мудрого воителя, под Москвой – трусливое виляние собак-грызунов, напуганных дерзким Девлет-Гиреем. Большая разница. Римский консул, уличенный в трусости, попрощался бы навеки с политической карьерой; московский царь просто не мог быть никем ни при каких обстоятельствах обвинен ни в чем. Тем более в трусости.

Воеводы, стоявшие с полками под Коломной, отошли к Москве, укрылись в городе. Но лучше бы они остались на воле.

Девлет-Гирей приблизился к русской столице, остановился в Коломенском. Чужеземцы принялись безнаказанно грабить и жечь окрестные селения, слободы вокруг города. Тяжелые у земли, словно комели могучих дерев, столбы дыма тянулись в небо, растворяясь в синеве. Надрывно горели срубы, трещал огонь, пробегая по изгородям, шумели в пламени сады.

Утром огонь вплотную прижался к Москве. Вдруг резко усилился ветер, и огонь подмосковного пожара переметнулся, влекомый порывистыми вихрями зародившейся бури, на деревянные стены города, а оттуда, будто с трамплина, прыгнул в столицу.

Ветер носился по улицам, быстро материализуясь, краснея, звеня колоколами, криками обезумевших людей, тщетно пытавшихся сначала справиться с огнем, а затем – спастись, спасти своих детей. С каждой минутой звон колоколов становился все тише. Одна за другой сгорали звонницы, рушились, колокола падали на землю, замолкали. Все тише звучала поминальная песнь по Москве. Вдруг раздался страшной силы взрыв – взорвались пороховые склады в башнях Кремля и Китай-города.

Люди собирались в тесные толпы у северных ворот, карабкались друг на друга в три ряда, давили нижних, цеплялись за стены, подтягивались, лезли, отчаянно вылупив глаза, наверх, спасались, оставляя нижние ряды сограждан сгорать заживо. Воины, кто посильнее и без совести, по рядам, по нижним, карабкались в жизнь. Три часа пожар бушевал – город был полностью разрушен.

Девлет-Гирей наблюдал эту почти мистическую картину с Воробьевых гор. Брать город он не стал. Некоторые, особенно жадные, желающие пограбить побольше, пытались что-то найти в осыпанном жарким пеплом городе. Погубил многих из них этот пепел. Крымский хан отправился домой, послав перепуганному русскому самодержцу нахальное, злобное письмо. Он, видимо, уже видел себя царем Золотой Орды и требовал от Ивана IV дани, да побольше. Тот с перепугу пошел на большие уступки, а договорившись с Девлет-Гиреем, набросился, будто оголодавший мастиф, на «изменников», на бояр, да князей. Много было кандидатов в изменники в те годы на Руси, многих из них загубил Грозный.

Встреча на Молоди

На страну Московию напал вместе с чумой, появившейся в середине 60-х годов, еще и недород, не считая войн и опричнины. Голод уносил в могилы целые семьи. Голоду помогала чума.

Иван IV понимал, что южные соседи воспользуются ослаблением его государства, пытался договориться с ханом, уступал ему Астрахань, призывая его в союзники. Хан уже подумывал о другом. Он договорился с Селимом о войне против Московии, готовился к крупным боевым действиям. Селим и Девлет-Гирей поделили между собой еще не завоеванную Русь. Осталось только убить медведя!

Русский царь собирал по всей стране рать. Воинов было мало. Не хватало опытных полководцев. Пришлось привлечь казаков, ополченцев, холопов боярских, дворян. С полком стрельцов набралось около 35 тысяч человек.

В 1572 году Девлет-Гирей двинул в Москву 50 тысяч отборных воинов, не считая крупного подразделения прекрасной османской артиллерии.

Русским в той войне проигрывать было никак нельзя. Это могло привести к большим физическим и моральным потерям, трудно восполнимым. Полководцы Ивана IV Васильевича детально разработали план боевых действий, особое внимание уделив отрядам казаков, которые, курсируя на стругах по Оке, должны были не пропустить врага на московскую землю или нанести ему при переправе как можно больший урон. Но крымский хан перехитрил русских полководцев. Ночью он осуществил скрытый маневр, форсировал Оку у Сенькиного брода. Воевода Хворостинин прозевал противника, узнал о переправе крымчан, бросился на них с небольшим отрядом и тут же отступил. Сила у хана была немалая. Он походным маршем направился к Москве. Войско Девлет-Гирея прикрывали с тыла отряды, возглавляемые сыновьями хана. Русские шли следом, будто провинившиеся дети. Атаковать неприятеля было безрассудно. Разработанный план боевых действий разрушили воины врага. Они внимательно следили за противником, не пропускали его вперед, сами шли быстро.

Князь Хворостинин, однако, не отчаивался, ждал благоприятного момента для атаки. Сыновья Девлет-Гирея расслабились – он тут же вступил в бой, одержал победу. Хан дал детям подкрепление в 12 тысяч человек – русские бой не прекратили. Москву сдавать крымчанам они не имели права. Вместе с князем Воротынским они разработали несложный план, и теперь многое зависело от того, как долго продержится Хворостинин.

Второй отряд русских тем временем оборудовал и укреплял позиции на холме неподалеку от деревни Молоди. Воротынский окружил здесь косогор подвижными повозками – «гуляй-городом», этим средневековым прообразом бронепоездов, воины встали у амбразур, зарядили пищали, пушки.

Хворостинин не выдержал натиска врага, отступил. Он не хотел отступать, цеплялся за каждый овражек, но крымчане были сильнее. Они упрямо теснили русских к «гуляй-городу» Воротынского. «Отступательный» маневр князь осуществил великолепно, вывел врага точно на пищали и пушки русских. Уже первый залп защитников Москвы нанес неприятелю ощутимый урон. Кони крымские остановились, воины поворачивали их назад, а русские дали еще один залп, а за ним и третий. Много крымчан погибло у «гуляй-города», да не «гуляй» то был для людей Девлет-Гирея, а «помирай-город».

Потрясенный двумя поражениями, хан разбил лагерь у Пахры, привел полки в порядок, ожидая, что противник ринется в атаку. Но князья Воротынский и Хворостинин не спешили с атакой. Они надежно оборудовали позиции и стали ждать штурма, приготовив хану небольшой сюрприз. Девлет-Гирей ждал-ждал русской атаки, не дождался и сам начал бой. Сначала крымчане ударили по стрельцам. Те сделали свое дело, раздразнили врага, но все до единого погибли. Девлет-Гирей вошел в азарт, очистил от русских противоположный склон холма и начал штурм «Гуляй-города».

Главный воевода хана Дивей-Мурза лично отправился на разведку и попал в плен перед решающим сражением. Эта потеря вывела из себя Девлет-Гирея. Он бросил на штурм все силы. Первая атака захлебнулась, хан, не давая передышки, перегруппировал полки, и вновь была атака.

Воины крымского хана рвались на холм, преодолевали выкопанный противником ров, оставляли в нем десятки трупов, приближались к «гуляй-городу», несмотря на крупные потери. Русские кололи их пиками, рубили топорами, саблями… Пришел вечер.

Девлет-Гирей двое суток отходил от того боя, воины его залечивали раны, готовились к продолжению штурма. Они не знали, что у русских на холме кончилась вода! Воротынский и Хворостинин приказали копать колодцы, но, удивительно, до воды воины так и не докопались. Всего-то триста метров отсюда текла река Рожай. Родников там – через каждые двадцать метров. Но не добраться до них. Дня три нужно было потомить русских без воды. Девлет-Гирей не знал об этом: в Подмосковье от жажды никто не умирал.

Второго августа была еще одна атака. Воины Девлет-Гирея, особенно его сыновья, чувствовавшие за собой вину, дрались прекрасно, хотели освободить из плена Дивей-Мурзу. Русские отражали атаки, изнывая от жажды и ни единым движением не давая понять врагу, какая беда у них приключилась. И опять пришел в шуме нескончаемого боя вечер. Крымский хан боя не прекратил, но проморгал маневр Воротынского, который незаметно вышел из укрепления, обошел противника и затаился с отрядом у него в тылу.

Атака на «гуляй-город» продолжалась. Как вдруг, дождавшись условного сигнала, отряд Воротынского с тыла, а Хворостинина – в лоб ударили по врагу. Победа была полная. Девлет-Гирей потерял сына, внука, несколько полководцев, сам чуть не попал в плен и, очень грустный, отправился из страны Московии на юг.

Князья Воротынский и Хворостинин своей победой совершили в те жаркие дни чудо. Они спасли Москву от большой беды и закрепили Казань и Астрахань за русским государством.

Царь в этом деле не участвовал. Видимо, абсолютно уверенный в победе небольшой рати Воротынского и Хворостинина, он отправился в Новгород для руководства общим боевым действием русского войска в Ливонской войне. Узнав о результате битвы при Молоди, царь, не скрывая радости, награждал всех щедро, а затем, гордый и величественный, явился с семьей, с двором в столицу. Народ встречал его как победителя, и он в порыве чувств, а может быть, по подсказке медленно возвышающегося Бориса Годунова, отменил опричнину.

Впрочем, она уже свое дело сделала: сокрушила род Рюриковичей, выпустила на сцену истории новых героев, в частности, дворян, утолила жажду царских собак-грызунов, загубила вместе со многими Рюриковичами еще больше людей знатностью поменьше, окончательно примирив сознание народа-основателя империи, тогда еще находившейся в младенческом состоянии, с образом русского царя-батюшки, справедливого, доброго, готового драться во благо народа со всеми лиходеями.

«…Прямая цель опричнины была достигнута, и всякая оппозиция сломлена. Достигалось это не только системой принудительных переселений ненадежных людей, но и мерами террора. Опалы, ссылки и казни заподозренных лиц, насилия опричников над «изменниками», чрезвычайная распущенность Грозного, жестоко истязавшего своих подданных во время оргий, – все это приводило Москву в трепет и робкое смирение пред тираном. Тогда еще никто не понимал, что этот террор больше всего подтачивал силы самого правительства и готовил ему жестокие неудачи вне и кризис внутри государства»[121].

Опричнина была отменена, но зверства, преступную безудержность своего гордого характера царь изменить не мог. Каждая неудача порождала в нем бурю нечеловеческих страстей, желаний. Он набрасывался то на одного несчастного, то на другого, и верные прихвостни, убрав с седел своих коней черепа собак и метлы, продолжали зверствовать с нарастающей дикостью.

В 1577 году русские войска одержали в Ливонской войне свои последние значительные победы. В Речи Посполитой восходила звезда Стефана Батория, избранного в 1576 году королем Польши. Мудрый политик и прекрасный полководец перехватил инициативу у Ивана IV Васильевича и прочно завладел ею. Царь еще не догадывался об этом, но даже если бы он знал наверняка, что для серьезной борьбы с литовцами, поляками и шведами в Ливонской войне ему нужны будут такие великолепные воители, каким был князь Михаил Воротынский, то вряд ли Грозный изменил бы отношение к нему.

Полководца, героя Казани, битвы при Молоди, Ливонской войны, человека, который участвовал в разработке стратегии боевых действий против Крымского хана, собственный холоп обвинил в чародействе. Царю этого было достаточно. Михаила Воротынского заключили под стражу и стали пытать. Ничего необычного в тех пытках не было. Вся Западная Европа в те века пытала и губила на кострах инквизиции колдунов и ведьм, среди которых часто попадались и знатные. Но монархи стран Западной Европы сами очень редко принимали участие в сих действиях. Других дел у них было много. Да и выдающихся своих полководцев, политиков, священнослужителей они старались не трогать. На Руси был только один выдающийся человек – Иван IV Грозный. Он приказал связать шестидесятилетнего Михаила Воротынского, уложить его на дерево, по обеим сторонам которого горели два костра, и стал его пытать: чародей ты или нет, хотел ты извести меня или нет? Говори правду. Михаил Воротынский по степени полководческого дарования и количеству побед в битвах и сражениях не уступал своим согражданам, русским воеводам XV–XVI веков, незаслуженно забытым историей: Данииле Щени, Хабару Симскому, Дмитрию Хворостинину и так далее. Все они, в свою очередь, ничуть не уступали по «военным показателям» Камиллу и Марцеллу, Марию и даже Сулле, все они являются выдающимися военачальниками, проигрывая лишь гениям битв и походов от Саргона аккадского до Георгия Жукова. Все они делали русскую историю, бились с врагами, не щадя живота своего. Им просто некогда было колдовать и чародействовать. Иван IV Грозный не верил в это. Он неспешно подгребал угли к подпаленному уже Михаилу Воротынскому, извивавшемуся под веревками от боли, и повторял: чародей ты или нет? С кем колдовал, хотел извести меня?!

Спаситель Москвы в деле против Девлет-Гирея уже привык к боли от огня, к невкусному запаху подпаленного своего тела, к облакам в сетке берез, но он никак не мог привыкнуть к дикости вопросов. Никто не мог привыкнуть к проделкам главного опричника. К этому привыкнуть нельзя.

Михаил Воротынский так и не сознался, чуть ли уже не закопченный, в своих несуществующих грехах. Его повезли на Белоозеро. Привыкать. Но он не дожил до этой славной (для нелюдей типа тех, кто носился на конях с черепами собак у седла по Руси) минуты, когда человек начинает привыкать к запаху людской неизживной беды. Замечательный русский полководец Михаил Воротынский, не колдун, не чародей, умер по пути в монастырь. Главной его виной была… богатейшая вотчина.

…И я скажу, кто ты

Один из Семи мудрецов Древней Греции изрек всем известную теперь фразу: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Это – интересный и сложный метод познания личности, но не единственный. Существуют специалисты, оценивающие человека по линиям руки, по жестам; итальянцу Чезаре Ламброзо достаточно было знать биологические признаки (антропологические стигматы), кто-то удовольствуется делами «исследуемого». И так далее.

Древнекитайский мыслитель Конфуций предложил совсем уж удивительный способ познания внутреннего мира (а заодно и внешних характеристик!) человека, тончайший, философски очень глубокий. Согласно легендам, он пришел изучать музыку к известному во всей Поднебесной учителю. Тот провел с ним урок, дал задание, определил недельный срок для подготовки к следующему занятию. Конфуций честно выполнил требуемое, изучил несложную пьеску на простеньком инструменте. Учитель похвалил его, хотел дать новое задание и на более сложном инструменте. Но ученик попросил предоставить ему еще неделю на осмысление произведения. Удивленный мастер смирился с желанием ученика, исправно платившего деньги. Так продолжалось несколько раз. Наконец Конфуций явился на урок и рассказал потрясенному учителю все об авторе музыкальной пьески, вплоть до его роста, физической силы, темпераменте, склонностях…

Любой творец в каждом произведении прежде всего творит самого себя. И царь Иван IV Васильевич в своих литературных и музыкальных произведениях (некоторые из них по сю пору исполняют в храмах Александрова) творил самого себя.

Многие исследователи считают, что Грозным его прозвали из-за бесчеловечной, злой натуры и диких дел. Очень немногие уводят этимологию этого слова к слову гроза. «Люблю грозу в начале мая». А что тут страшного? Ну гроза была, порезвилась она малость, там спалила избушку, здесь дворец, тут ивушку раздробила. Так уж ли безвинно резвится славное дитя природы, любимица восторженных поэтов? Да нет. Одно слово – дитя: бесшабашное, впечатлительное, нежное, а в нежности своей часто переходящее в дерзость, ярость, злобу. Талантливое, избалованное, хрупкое дитя, буйное – гроза майская, натура (политического деятеля, художника, человека) царя Ивана Васильевича Грозного.

Как в политике, так и в литературных произведениях Грозный был весь майский. Он уже почувствовал грозную мощь свою – не как необходимость, а как реальность, и эта реальность рвалась наружу, выплескивалась, подминала под себя, крушила старые каноны, хотя и пользовалась ими при случае, рычала, смеялась, дерзила, пугала, заливала смелой фразой необработанные еще нивы и пашни. Творческая мощь Грозного-писателя бурлила, она – жила, она – дерзала. Ей крупно повезло: она родилась в натуре не только мощной, но царственной – ей дозволялось все. Она была по-майски искренной и злой, надменной и до наивности веселой, высокопарной и светлой, чистой, как умытая ливнем радуга, и подтемленной, запальчивой и простодушной. Ей дозволялось все. Она была до такой степени естественной в способах и средствах самовыражения, что некоторые исследователи считают, будто сам творец почти не сознавал себя писателем, художником. Как жил, так и писал, а то и диктовал. Может быть, оно и так. Но вряд ли человек, могуче одаренный музыкально, поэтически, обладающий чувством литературного такта, ритма, композиции, имеющий близкий к абсолютному «литературный слух», не сознавал себя творцом.

Он был творцом, он был царем, политиком, что, впрочем, для тех сумасшедших веков не являлось исключением: вспомним Бабура, этого азиатского фантома, да и предшественник его, Великий Хромец Железный был не без литературных дарований…

Время и пространство – это те вериги, которые тянут на плечах и ногах великие мира сего (творцы, поэты, политики), и которые оставляют в душах и сердцах, в творениях и деяниях избранников глубокие метины. Время Ивана Грозного было злым и хитрым, антогонистичным и неистовым. Страна – страны, как таковой, еще не было. Московия – что за страна? Что за люд московский, славянами да угро-финнами зачатый, Рюриковичами организованный, дикой вольницей степи обильно разбавленный?

Буйный люд, злой, трудолюбивый, переживший, перестрадавший от междоусобиц и от Орды, закружившийся на огромной территории в бешеном танце жизни новой могучей нации, подминающей под себя пространство и время.

Этой зарождающейся нации нужны были крепкие, мудрые цари, способные брать умом и силой, брать и не отдавать, потому что планете Земля на данном этапе ее жизни понадобились «длинные, жирные молекулы» – царства, империи, султанаты, и Земля, как могла, поддерживала стремления правителей к созданию крупных государств. Но люди сопротивлялись! В них дух язычества, дух вольности прочно сидел. Они бились за вольность насмерть. Одними мечами да копьями, пушками да пытками усмирить их было трудно. Слово человеческое приобретало в этой борьбе особую ценность.

Слово Ивана Грозного было мощным орудием. Во всяком случае, он того желал как творец и как царь. Иначе не объяснить стилистической многосложности его посланий, с удивительной точностью выдержанных в каждом конкретном случае по тональности, словесному ряду, образности, по этико-социальной мотивации.

Грозный не питал иллюзий по отношению к человеку грешному, соглашаясь с теми мудрецами, которые считали, что человек по натуре зол, – и это было хорошо, но как творец, он понимал и других, столь же великих мудрецов, исходящих из противоположного принципа: человек по натуре добр, и в своем творчестве, подчиненном, необходимо подчеркнуть, моменту, стремлению планеты к «длинным молекулам», он сумел найти ту гибкую, невидимую, почти неподвластную разуму, а осязаемую лишь душой линию между этими Сциллой и Харибдой человеческой натуры, с помощью которой (линии невидимой, но существующей) ему, одному из немногих, оказавшихся в его положении, удалось в творчестве остаться и художником, и царем одновременно, что особенно убедительно иллюстрирует его переписка с одним из первых в зарождающейся империи говорящим и пишущим диссидентом: князем Андреем Курбским.

В других произведениях Грозный постоянно помнил об этой линии (интуитивно, может быть, – не разумом), но там задачи перед ним стояли иные, более приземленные. И каждую задачу он решал, исходя из конкретного материала – человека, к которому направлено было послание.

Как и многие крупные государственники, Иван IV Васильевич был хорошим артистом. Он мог нарядиться в баранью шубу, выйти в ней к гонцу крымского хана, прикинуться дурачком и с невинными глазами произнести: «Видишь же меня, в чем я? Так де меня царь сделал! Все мое царство выпленил и казну пожег, дати мне нечево царю!».

С литовским же послами он и пошутковать мог, чувствуя силу над ними.

И в литературе Грозный часто лицедействует, переодевается, пишет то от имени бояр, то под шутовским псевдонимом «Парфений Уродивый». И стиль письма его меняется от послания к посланию. В переписке с Василием Грязным, оказавшимся в плену у татар, Грозный может и пошутить, вспомнив былые времена и былые застолья, но шутка у него ядовитая, колкая, не оставляющая пленнику надежд. Без ненужной в данном случае, риторики, до обыденности просто, с нарастающим раздражением царь доводит бывшего приближенного до отчаяния, вынуждая молить о пощаде в последующих посланиях Грозному.

А уж как уверен был в себе Василий Грязной! Одно слово – близкий слуга, добросовестный опричник. Именно ему доверил Иван IV важное дело, дал отряд лучших воинов и отправил в 1573 году в степь с заданием захватить языков у татар. Крымские татары принесли много бед русским, трудно бороться с неуловимыми, прекрасно знавшими степь налетчиками! В тот век на мировых рынках хорошо шел русский раб, работящий мужик, покладистый, да и сноровистые, незаменимые в доме бабы русские стоили дорого. Нравилось татарам торговать награбленным добром и русским рабом. Иван IV пытался разными способами огородить соотечественников от повальной беды, грозящей им с южных степей: и дань платил – лишь бы крымцы не терзали Русь набегами, и воевал.

Ему очень нужны были языки. Хотел он знать о положении дел, о связях степного врага.

Василий Грязной готов был послужить царю-батюшке верой и правдой. Но герою-опричнику не повезло! Неопытный в серьезных военных делах, он попал в ловушку, принял бой с огромным войском противника, дрался зло и смело: все бы на свете опричники позавидовали ярости, с какой рубил он налево-направо татар. Но ни один полководец не похвалил бы Василия Грязного – военачальника. Слишком беспечно действовал он в степи, как настоящий опричник, власть имущий, царем прикрытый, законов государства и Божеских законов не признающий.

В степи этого мало. Татары окружили отряд русских, многих порубили, многих взяли в плен, налетели на Грязного. Как он дрался! Копье сломал, застрявшее в груди врага, выхватил у мертвого саблю, продолжил бой, сабля раскололась, будто сухая ветка березы, схваченная на излом. Только руки остались у бойца и… зубы, хорошее оружие у озверелых, привыкших к людской крови опричников. Грязной хватал крымцев, кусал в шею, до смерти закусал шестерых (вот где опричная хватка пригодилась!), а еще двадцать два человека покалечил своим кусающим оружием. Крымцам, однако, удалось схватить его. Несколько дней пленник приходил в себя, затем написал письмо царю. Очень бодрое. Я, раб и друг твой, верный опричник, лучший помощник, порешил в бою несть числа татар, потом шестерых закусал насмерть, многих покалечил. Герой я, друг твой, любимец, со мной тебе и пировалось в усладу, и… Перегнул палку Василий, слишком возвысил, приблизил себя к Ивану. А зачем грозным царям такие слуги, которые могут напомнить повелителю о былых пирах, шутействах и прочих забавах? Разве Грозный разрешал Грязному такие откровения в письмах рассказывать? А вдруг письмо прочитали враги! Разозлился царь, и поиграл он с опричником в переписочку; поглумился над ним, пожелавшим обменяться на крымского военачальника Дивей-Мурзу! То была литературная, изящно оформленная крупным мастером игра в кошки-мышки. Мышка напугалась до смерти, но не скончалась. Кошка устала играть. Грязного выкупили, но больше о нем историки не вспоминают.

С блеском царь разыграл письмо-пьеску к Стефану Баторию, в те годы еще не окрепшему, затем подурачился в послании к Симеону Бекбулатовичу. В Кирилло-Белозерский монастырь он послал развернутое письмо с этаким велеречивым началом, пересыпанным множеством цитат из ученых и библейских книг, переходящим в страстное сработанное словом упругим, быстрым, обвинение, заканчивающимся гневной просьбой о том, чтобы монахи сами научились решать свои проблемы, не надоедали ему…

С церковью считались все русские цари. Особо важную роль она сыграла в биографии Ивана IV Васильевича. В детские годы церковь пыталась воспитать и обучать царя и во многом преуспела: царь был яростным поборником Православной веры, отстаивал ее идеи, хотя часто его личные планы и амбиции шли вразрез с планами митрополитов. Иван IV Васильевич уже в детстве понял, какой могучей силой и властью обладает церковь. На всю жизнь остались в памяти сцены переворотов, в которых активно участвовали митрополиты Даниил, Иосаф, Макарий. Начиная с 1547 года в жизни царя большую роль, как сказано выше, играл протопоп Сильвестр.

Огромное влияние оказывала на него церковь, но не всевластное. Царь есть царь. Я царь, а вы мои подчиненные. Все. В том числе и служители церкви. Вы должны помогать, а не мешать мне. Таковой была его доктрина царской власти. Ее проводил в жизнь Грозный-царь. И чем взрослее, суровее становился он, тем жестче и бескомпромисснее вел себя по отношению к церкви, вынудив ее разрешить ему четвертый, запрещенный канонами христианства брак, а затем и пятый, шестой, седьмой.

В послании в Кирилло-Белозерский монастырь Иван IV Грозный с удивительным чувством дистанции, такта и своих – совсем не безграничных! – возможностей по отношению к церкви, с упрямством несгибаемого логика, – у него была жесткая логика, он и действовал сообразно ей, – больше убеждает, чем принуждает, используя богатейшие знания жизни и книг.

Особая роль в творчестве Грозного, в понимании его внутреннего мира принадлежит письмам к Андрею Курбскому.

Что это? Эпистолярия или публицистика; обвинительная речь на суде времен Цицерона или попытка оправдать деяния свои перед историей; бурливый поток страстей или талантливо скомпанованное письмо, а может быть, крик души? Кто он, Иван Васильевич, в этих письмах: царь смертельно уставшей страны Рюриковичей или зачинатель нового литературного языка нации (прародитель языка), своей царственной смелостью и природной дерзостью позволивший себе литературно излагать мысли на просторечном, народном, истинно русском языке; мудрый государственный деятель (а может быть, изверг рода человеческого?) или художник, не сознающий в полной мере своего истинного предназначения; обыкновенный человек с бедами и несчастиями своими или толстокожий тиран? Ответить на эти вопросы и просто, и сложно. Можно сказать так: Грозный был и тем, и пятым, и десятым – со всеми противоречиями, невероятными, непостижимыми. Царь был самим собой всегда – и в письмах к Андрею Курбскому.

Иван IV политик, государь, призванный судьбой и историей поддерживать и усиливать энергетический вектор силы формирующейся и быстро набирающей мощь нации. Курбский для него не просто болтливый диссидент, но – символ веры для других. Это опасно. Нации, вокруг которой закружились люди и страны Европы, нации почти созревшей для стремительного рывка на восток, на юг, способной родить империю, диссиденты не нужны. Грозный это прекрасно понимал, он обязан был уничтожить эту заразу, раздавить ее физически и морально. А в таком деле жезлы, пытки и костры не так действенны, как слово. Грозный бросается в неравную схватку с диссидентом Курбским, не понимая, – о, чудак-человек! – что Курбский непобедим, что явление это (а оно зародилось гораздо раньше, еще при Святославе) на Руси не людьми надумано, не личностями, а – судьбинушкой горькой, что не в силах царь Иван Васильевич, крепкий мужик, сокрушить крохотного белого карлика – «диссидентство». Не дано – не судьба.

В начале первого послания Грозный в стиле велеречивом, словом церковно-славянским ставит на место себя самого. Высокое место – царское. Православный христианский самодержец. Третий Рим. Прелюдия еще не окончена, но уже расставлены акценты: я царь православной державы, а ты – изменник, преступник «честнаго и животворящего креста господня», губитель христианский. Для грубого политика дальше можно было не продолжать: предатель ты, а с таковыми у нас один разговор – на дыбу. Но Грозный не заканчивает послание и терпеливо разъясняет изменнику содеянное им и, главное, то, к чему приведет предательство: «Аще ти с ним и воевати, тогда и церкви разоряти, и иконы попирати, и християн погубляти…».

Велеречивость прелюдии быстро уступает место неистовому напору мысли и слова, политик еще силен, но все образнее речь, все больше страсти, душевного откровения от строки к строке. Никаких преград, никаких канонов. Как хочу, так и пишу. Грозный с напряженным терпением продолжает излагать изменнику (да не ему, а тем, кто рискнет повторить его опыт) свою точку зрения, призывая в помощники Священное писание, историю давнюю и близкую, обильно пересыпая мысли поговорками и пословицами, изречениями мудрецов и пророков.

История давняя учит. История близкая душу теребит, томит. Жизнь Грозного была суровой в годы юности, многое пришлось испытать царствующему мальчику, юноше, в том числе и по вине опекуна – Андрея Курбского, и в послании к нему царь не пытается даже остановить себя от разоблачений. Воспоминания детства сработаны крепко.

Это – детство! Иван IV Васильевич с малых лет отличался крайней чувствительностью. Ребенок. В три года потерял отца. Ну уж не с ним одним беда такая приключилась, может возразить ненавидящий жестокость человек, и матушка, царица Елена Глинская, жива была. И то верно! Да только не в тихом тереме отчем, под мерный шелест сосновых лап в отдаленном от людской суеты местечке, благодатном для сказок, жила-была, детей растила вдовая царица, а во стольном граде, в самом Кремле, в центре бурлящего страстями государства. Не зря Иван IV называет матушку «несчастнейшей вдовой», от разыгравшихся нежных чувст пишет он в послании к Курбскому о юных летах своих: очень они были суровыми! Вдова с трехгодовалым Иваном и годовалым Юрием жила, «словно среди пламени находясь: со всех сторон на нас двинулись войной иноплеменные народы – литовцы, поляки, крымские татары, Астрахань, ногаи, казанцы». Казалось, князья да бояре должны сплотиться, забыть личные обиды, сообща биться за страну, но – нет! Почти все приближенные ко двору мечтали лишь о том, чтобы возвыситься, стать опекуном малолетнего царя и грабить царскую казну – богатую! Много злата-серебра собрали отец и дед Ивана IV, великие планы они мечтали осуществить. Не нужны планы князьям – деньги нужны. Перевороты в Кремле следовали друг за другом. Детей, однако, не убивали, понимая, что при малолетнем великом князе больше шансов урвать кусок…

До смерти царицы детьми еще занимались, но в 1538 году Елена Глинская умерла, и для Ивана IV начались самые страшные годы жизни. Об этом он с неподдельным чувством горечи и обиды, на высокой нервной ноте пишет Курбскому. Зачем? Разве нельзя было сухим канцелярским языком привязать предателя к позорному столбу? Конечно же, можно! Но о другом думал Грозный – о самооправдании. Да не перед князем, а перед потомками. Насмотрелся он с юных лет гадости человеческой, одичал, глядя на непрекращающуюся драку людей, бояр да князей, веру в них потерял. Еще в юности. Потерял, но не окончательно. И в надежде, что письмо дойдет до адресата, писал потомкам, предупреждая и поучая: не теребите детские души, не дразните драчливыми сценами неокрепшие сердца, не разрыхляйте разум, от рождения спокойный, способный взращивать из мудрых зерен добрые плоды. Я, Иван IV Грозный, жизнь свою рассказываю и кричу: берегите детей, если не хотите воспитать из них чудовищ, жадных до крови и драк. Я, Ванечка, сын Василия, во время так называемого «боярского правления» по закону – царь, по положению – беспризорный во дворце, видел ужастики не по видикам, но в жизни.

Очень современен для человечества III тысячелетия нащей эры честный писатель Иван IV Васильевич в своем послании к Курбскому, и особенно в том месте, где ведет он рассказ о своем детстве.

Но на этом разговор с беглым князем не окончен.

И вновь строгий учительский тон, и на каждом шагу стилистические инверсии, образы, навеянные разумом и душой, выражения крепкие и этакие покорно-приторные, страсти восклицательные и вопросительные: Грозный хорошо чувствует риторическую волну, умело использует взлеты и падения, ритмику фразы, возможности игры в вопросы и ответы. И все лишь с одной целью: изобличить изменника, нарисовать гнусный образ предателя «християн», державы, детей господних. Удалось ему это сделать? Несомненно. Но главной цели царь не достиг. Не убил он белого карлика, не совладал с этой страшной для государства болезнью – всепожирающим синдромом диссиденства…

Нет никакого желания оправдывать зверства Грозного – сам зверем станешь, или пытаться перещеголять тех, кто ругает русского царя – отупеешь от такого щегольства. Но есть сложная биография талантливого человека, волею судьбы оказавшегося на русском троне. Есть русский язык, именно Ивану Грозному обязанный тем, что музыка и образное великолепие простонародной речи вдруг смело ворвались в литературу, и она волей-неволей приняла простонародную речь в объятия. Между прочим, с этим нельзя не считаться, хотя бы потому, что не всегда подобные процессы в истории мировой литературы проходили быстро и гладко. В Италии, например, 22 октября 1441 года (эпоха Возрождения в расцвете лет!) во Флорентийском соборе состоялось публичное соревнование между гуманистами, приверженцами латыни в литературе и в научных трудах, и писателями, сторонниками народного, тосканского языка. Слушателей собралось много: члены правительства, архиепископ, высшее духовенство, послы, весь литературный мир, десять судей из лагеря гуманистов.

Этот спор затеял Леон Баттиста Альберти, уверенный в необходимости и великом благе для общества использования народного тосканского языка в качестве литературного, научного, государственного. Затея Альберти с треском провалилась. Серебряный венок, предназначенный победителю, стал собственностью собора, а латынь надолго заняла прочные позиции в Италии. Хорошо это или плохо? Ответила на данный вопрос история: итальянский язык, поэтический, образный, мелодичный – оперный! – занял подобающее ему место… хотя и с большим опозданием, быть может, потому, что не было во Флорентийском соборе своего царя Ивана свет Васильевича, который врезал бы жезлом по мрамору пола и крикнул: «Ну, вы, злобесные латинисты, дайте волюшку родному языку!».

Кто поставит последнюю точку

В творческой биографии Ивана IV есть один печальный штрих: царь не ответил на третье послание Курбского, датирумое 15 сентября 1579 года. Он и не мог ответить, потому что в споре между предателем-диссидентом (прекрасным стилистом, историком, высоко эрудированным писателем!), обвинившим Ивана Грозного в злодеяниях, в вынужденном бегстве из страны многих славных и знатных князей и бояр, предрекавшим самодержцу великие беды за гнусные его дела, крыть русскому царю было нечем. Беды великие действительно начались.

После прекрасных побед русских войск в Ливонской войне в 1575-1577 годах ситуация здесь изменилась. Напуганные успехами царя Польша и Швеция активизировали действия против страны Московии. В 1579 году пошел в свой первый поход на Русь Стефан Баторий. Преодолев отчаянное сопротивление противника, он взял Полоцк, а 1 сентября – важный стратегический пункт, крепость Сокол. Понимая, что крупномасштабную борьбу в этом регионе государство не осилит из-за истощения финансовых ресурсов, Грозный предложил Польше мир. Андрей Курбский знал о положении дел в войне.

Тон его третьего послания (и предыдущих двух) был менторским, нравоучительным, поучительным. Вот как он пишет в конце этого послания:

«И если погибают цари и властелины, которые составляют жестокие законы и невыполнимые предписания, то тем более должны погибнуть со всем своим домом не только составляющие невыполнимые законы и уставы, но и те, которые опустошают свою землю и губят подданных целыми родами, не щадя и грудных младенцев, а должны были бы властелины каждый за подданных своих кровь свою проливать в борьбе с врагами…

…А ты еще думаешь, что ради того, о чем даже слышать тяжело и нестерпимо, тебе и воинству твоему будет помогать сила животворящего креста?…

Не губи себя, и вместе с собой и дома своего!

Как говорит Давид: «Любящий неправду, ненавидит свою душу», и тем более залитые кровью христианской исчезнут вскоре со всем своим домом!..».[122]

Уже из этих фраз в финале последнего послания Андрея Курбского, ясно, что он пророчествует царю и всем залитым христианской кровью его подданным кару Господню.

Известно, что опричнина была уже как семь лет отменена. И хотя Иван IV продолжал, пусть и меньшими темпами, не широкомасштабно, вести политику разрушения, уничтожения уделов, физического устранения знатных Рюриковичей, но о прежних бесчинствах, разгуле, разврате в 1579 году речи быть не могло. Подустал Грозный, и его лучшие телохранители, и вся его страна к этому времени. Курбский не просто напоминает жестокому самодержцу о былых преступлениях и как перед одичалым от гнева быком играет перед царем красной тряпкой, он, не чувствуя или не желая чувствовать перемены в жизни страны и ее повелителя, продолжает старую песню: залитые кровью христиане исчезнут. Исчезли же 1 сентября 1579 года многие ни в чем не повинные православные христиане, защитники Полоцка, Сокола, других городов. Первый русский «пишущий» диссидент, зная об этом, не пожалел бывших своих сограждан, не отреагировал на беды русских. То есть для него гибель христиан являлась обычным, нормальным явлением… не потому ли, что многие простолюдины, принявшие, как это ни покажется неприятным для приверженцев Курбского, опричнину идейно, тоже становились виновными в зверствах собак-грызунов, а, значит, и на них, простолюдинов, распространялась «опала» предателя-князя и его пророчества! Подобные опричнине мероприятия без массовой опоры, без согласия (пусть молчаливого) толпы не проходят, тем более в течение семилетнего периода. И это молчание народа (от холопов до бояр некняжеского рода) бесило Курбского. Он считал и народ «залитым кровью христиан», и народу он пророчествовал беду великую.

Ивану Грозному, конечно же, хотелось ответить «злобесному» князю не только обличительным словом, но и делами. А вот с делами-то у него было плохо в тот момент. Нечем ему было отвечать!

Стефан Баторий, будто бы желая приблизить пророчества беглеца, взял Великие Луки, Заволочье, Подсошь, другие города, а летом 1581 года, перед очередной кампанией, объявил главной задачей предстоящих операций взятие Пскова. Догадываясь об этом, Иван Грозный послал в город прекрасных воевод, отряд, впрочем, небольшой, но ответить Курбскому так и не решился, да и последующие его действия говорят о том, что в победу русских он верил с трудом.

Князь-беглец не переживал из-за этого. Может быть, он уже готовился писать четвертое послание царю, в котором можно было, взирая на поверженный Псков, на тысячи мертвых христиан, окончательно заклеймить позором во всем повинного Ивана Грозного, в гибели дома его, то есть русской земли. А может быть, бывший русский князь тешил себя мечтой о том, что после победы Стефана Батория царь признает-таки свои преступления и покается на крови подданных.

Так или иначе, но Иван Грозный не ответил ему, а польский король начал тщательную подготовку к решающему в Ливонской войне походу. В одном из своих указов он писал, настраивая своих воинов и многочисленных наемников к трудной боевой работе: «Москвитяне, при обороне крепостей, своею стойкостию и мужеством превосходят все прочие нации». Стефан Баторий был не единственным политическим деятелем той эпохи, который с таким уважением отзывался о русском народе.

Секретарь польского короля Сигизмунда II Августа литовский гуманист Михалон Литвин (Венцеслав Миколаевич) в своем трактате «О нравах татар, литовцев и московитян», в частности, говорил: «Московитяне и татары намного уступают литвинам в силах, но превосходят их трудолюбием, любовью к порядку, умеренностью, храбростью и прочими достоинствами, которыми упрочиваются королевства»[123].

Ни литовский дипломат, ни сам Стефан Баторий даже не думали о том, что в XVI веке в Европе и в Азии найдется сила, способная изничтожить дом русского царя, добиться «исчезновения» православных христиан: свое бы не порастерять в борьбе с Московским государством! И только Андрею Курбскому, мудрому человеку, почему-то упрямо казалось, что за грехи Ивана IV Васильевича должен отвечать он сам, весь дом его и все православные христиане. Почему? Почему мечтал об этом беглец? Почему Грозный не ответил на третье послание? Потому что дела у русских были в тот год действительно плохи! И понимали это многие. И в случае победы Стефана Батория… не мог ли мечтать мудрый Курбский, Рюрикович, о восшествии на русский престол, не являлись ли его письма своего рода предвыборными лозунгами, в которых талантливый автор изложил доктрину воистину справедливого, доброго, человеколюбивого монарха, опирающегося в своем правлении на Священное писание, на Цицерона, Давида и так далее?

Подобные вопросы жители Пскова себе не задавали. Некогда было. Они готовились к войне. Они по-своему разрешили спор Курбского и Грозного.

Польские магнаты поддержали Стефана Батория, выделили ему значительные средства. Король вооружил сорок тысяч опытных воинов, поляков и литовцев, а также пригласил со всей Европы еще шестьдесят тысяч наемников: венгров и французов, датчан и шведов, румын и немцев, шотландцев и австрийцев… Ажиотаж вокруг похода напоминал события прошлых веков, когда папы Римские и европейские монархи собирали со всего континента войска для Крестовых походов.

В Пскове не было Гроба Господня. В Пскове были великие «богатства», о которых ходили легенды. Стотысячное войско Стефана Батория замыкал большой отряд купцов, а также разных прохиндеев, любителей легкой наживы. Не исключено, что, собирая громадную армию, король рассчитывал на большее, чем взятие Пскова, этих пока закрытых для пришельцев ворот в Русскую землю, и причины тому были весьма веские. В Литве и Польше внимательно следили за ходом «московской приватизации» удельных княжеств, вечевых республик и последующих разорительных погромов Пскова, Новгорода, других городов. Чужеземцы вполне могли рассчитывать на то, что среди русских городов (например, в Пскове, семьдесят лет назад поголовно рыдающем, оплакивающем свой вечевой колокол, свою вольницу) найдутся такие, которые по примеру князей, вынужденных покидать родину (но не обязательно при этом – предавать свой народ), согласятся добровольно сменить «гражданство». Сам Стефан Баторий подумывал об этом. Не говоря уж о Курбском. Но русским и на эту тему думать было некогда – они готовились к обороне.

Продвигаясь на восток, чужеземцы взяли крепость Воронеч на дальних подступах к городу, затем Остров, важный пункт в непосредственной близости от Пскова, можно сказать, – пригород. 18 августа в нескольких километрах от города появились авангардные отряды врага, а через шесть дней подошло и основное войско во главе со Стефаном Баторием.

Псков поразил пришельцев благолепием, величием и мощью фортификационных сооружений. «Господи, какой большой город! Точно Париж! Помоги нам, Боже, с ним справиться», – написал в дневнике участник похода Ян Пиотровский, будто бы уже в тот, первый день предчувствуя, что без Божьей помощи им город не взять.

Чтобы русские не сомневались в серьезных намерениях иностранцев, Стефан Баторий и коронный гетман Ян Замойский решили начать дело с грандиозного парада. Выучка у воинов была отменная, военачальники строили их в парадные колонны, и они медленно и с этаким показным шиком проходили по солнечному густозеленому полю, которое очень хорошо осматривалось со стен Пскова. Лучшие воины Европы, пехотинцы, конники не спеша маршировали под грохот литавр перед жителями города, которые за всю свою жизнь красоты такой пестрой, чужеземной, грозной не видывали! И стояли они на стенах, изумленные (дети и женщины, старики и воины), и дивились невидалью, будто скопище чужеземных артистов пожаловало под древние стены Пскова. За кавалеристами, с низким грохотом, кони потащили осадные пушки, громадных размеров…

На что рассчитывал, демонстрируя мощь войска, король? На панику, конечно же. Паника – убийственна. Опытный полководец знал об этом. Но, искоса поглядывая на стены города, Стефан Баторий не мог не удивиться: русские были абсолютно спокойны. Более того, в их движениях, в вялых каких-то перемещениях по стенам чувствовалась силища могучая и далеко не всем понятная. Перед псковичами проходило лучшее войско Европы, стотысячное, оснащенное самой современной техникой, возглавляемое опытнейшими военачальниками. Неужели там, на стенах, этого не понимали?

Несколько часов шла «психическая атака». Она не подействовала на твердолобых русских. Польский король дал приказ начать осадные работы. Воины действовали сноровисто, как на показательных учениях. Но как только они подошли к городу, оттуда грохотнули пушки. Стреляли русские очень метко. Снаряды десятками и сотнями срывались со стен и летели на головы врагов. Это озадачило короля, он приказал своим воинам маневрировать по лесным массивам. Но русские будто бы ждали этого заранее: и в лесах чужеземцев настигали тяжелые русские ядра, размером с голову.

Подальше от жерл пушек Баторий разбил свой стан. Ночью псковичи разгромили его – пушкари у русских были всевидящие. Пришлось королю отойти от города подальше. Этот факт, кстати сказать, говорит о том, что у хваленого полководца плохо работала стратегическая разведка, не предупредившая его о тактико-технических данных артиллерии противника.

Псков защищали десять тысяч обученных ополченцев, семь тысяч стрельцов и конницы и практически все жители города. Руководил обороной князь Иван Петрович Шуйский. Его первым помощником являлся главный воевода города Василий Федорович Скопин-Шуйский. Им, в свою очередь, помогали воеводы и князья – все из рода Рюриковичей. Огромная роль отводилась дьяку пушечного приказа Терентину Лихачеву. Он обеспечивал пушки порохом и ядрами. Дьяки Сульмен Тимофеевич Булгаков и Афанасий Викулин сын Малыгин отвечали за хозяйственные дела. Самый важный участок обороны между Покровской и Свинусской башнями возглавлял храбрый князь Андрей Иванович Хворостинин.

Первый штурм города, отчаянный и драматичный, окончился для воинов Стефана Батория неудачно. Он потерял пять тысяч человек убитыми, более десяти тысяч – ранеными. У русских погибло восемьсот шестьдесят три человека, получили ранения тысяча шестьсот двадцать шесть человек.

На следующий день русские принялись восстанавливать разрушенные стены, а Стефан Баторий созвал совет. Его военачальники выглядели обескураженно. Многие из них еще не остыли от жаркой битвы, многие разуверились в том, что Псков вообще можно взять, но Баторий отступать не привык. Он заготовил еще в Польше несколько сюрпризов для русских и хотел их продемонстрировать, надеясь что с помощью какой-либо из хитростей взять город.

Чужеземцы решили прорыть под Псков девять подкопов. Русские разгадали план, перехватили все подкопы. Подземная война закончилась. Еще до этого псковичи отказались от заманчивого предложения польского короля сдаться в плен. Выгоды он бещал немалые. Псковичи, за последние три четверти века натерпевшиеся от центральной власти так, что обиженному Курбскому и не снилось, наотрез отказались ото всех льгот и благ.

Затем началась война огненная. Целый день в город летели каленые ядра. Они поджигали дома, здания, сооружения, но жители не давали хода огню, быстро тушили пожары: работали стар и млад. Никому из них польские льготы были не нужны.

В октябре в бой пошли каменотесы, мужики жилистые, сильные. Ночью они пробрались со своим инструментом и большими щитами к стене, принялись за тяжелую работу, надеясь разрушить стену, завалить огромный кусок ее в воду. Баторий уже готовил для прорыва в том проеме ударную группу, но вдруг увидел очень смешную картину, для него, правда, печальную.

Псковичи первое время никак не могли вывести из строя вражеских каменотесов. Те работали под прикрытием щитов под стеной, подрубая ее под корень. Наконец кто-то предложил прекрасную идею, и польский король увидел на фоне стены болтающихся на огромных крюках своих доблестных каменотесов. Кричали они по-звериному. Больно было очень. Кто-то из них поддет был крюком за бок, кто-то – за живот, кого-то крюк подхватил за грудь – и трепыхались они в воздухе, кричали, прощались с жизнью.

Тогда же, в конце октября, в войске Батория впервые дал знать о себе голод. Попытка разжиться в Псково-Печерском монастыре продуктами, порохом и ядрами не увенчалась успехом. Монахи выстояли. Воины польского короля вернулись под Псков: туда они прошли 56 километров, оттуда – 56 километров. Голодные.

5 ноября чужеземцы перешли от активных боевых действий к осаде.

«Русские при осаде городов не думают о жизни, – скажет позже с восхищением Стефан Баторий послу папы Римского Антонио Поссевино, – хладнокровно становятся на места убитых или взорванных действием подкопа и заграждают пролом грудью, день и ночь сражаясь; едят один хлеб, умирают с голоду, но не сдаются».

Пришли холода. А вместе с ними увеличилось недовольство воинов, особенно наемников. Когда-то, лет тридцать до осады Пскова, Михалон Литвин написал в своем трактате: «…Московитяне не готовят в войско наемников, которые когда-нибудь уйдут из их земли, и не расточают деньги на них, но стараются поощрять своих людей к усердной службе, заботясь не о плате за службу, но о величине их наследства»[124].

Литовский гумманист несколько идеализирует отношение русских царей и великих князей к наемникам, но в чем-то он глубоко прав: русские редко прибегали к помощи наемников, понимая, что в любую минуту те могут подвести «работодателя».

Первыми покинули войско Стефана Батория немцы. Ушли они домой по студеной чужой земле, оставив польского короля в тяжком раздумии. 4 января псковичи совершили очередную дерзкую вылазку и нанесли врагу страшный урон: одних только знатных военачальников поляков пало около 80-и в том бою. Огромную добычу взяли псковичи.

Король был страшно взволнован. Никто, даже из ближнего окружения, не догадывался, что он предпримет ночью. Весь день он ходил грустный. Вечером позвал к себе русского пленника, дал воину письмо для Шуйского и богатый ларец с золотом, мечтательно звеневшим под замком, ключ от которого воин упрятал за пазуху. «Доставь это князю, и скажи, что я им восхищен. Он будет получать у меня много денег, и слава о нем будет греметь по всей Европе». Воин отправился в кромешной тьме к Пскову, дошел до ворот, постучал, продрогший. Его впустили и привели к И. П. Шуйскому. Тот внимательно выслущал уставшего воина, но вскрывать тяжелый ларец не стал, вызвал мастеров.

Они кумекали над ларцом недолго, оторожно вскрыли его и ахнули: в ларце торчали во все стороны двадцать четыре заряженных ствола. Любое неверное движение ключом и – кому-то из любопытных не посчастливилось бы.

Испытав все ему известные методы осады, Стефан Баторий 17 января 1582 года повел свое войско домой. Ему повезло. Иван IV Грозный не смог достойным образом воспользоваться этой замечательной победой русских воинов, видимо, потому что плохо знал подданных. Они своим героизмом, мало кем из иностранцев понимаемой любовью к Родине решили и еще одну задачу, не решенную царем: ответили на третье послание Курбского Ивану Грозному. Они сами и с Божьей помощью, пусть и залитые «кровью христианской», отстояли свое право «не исчезнуть», жить, причем жить – на веки вечные с Русью.

Эти высокопарные слова, к сожалению, пробегают мимо глаз тех, кто срывается, злобством влекомый, на грехи тяжкие, а также и тех, кто, грехи эти никоим образом не воспринимая ни душой, ни разумом, отгораживается от всего родного, корневого, создает вокруг себя этакую безгрешную зону, чистоплюйское пространство, и, уверенный, что не грешит – грешит не меньше первых.

17 января 1582 года в Псков прибыл человек, сообщивший о том, что между Русским государством и Польшей заключено десятилетнее перемирие. В 1583 году было заключено трехлетнее перемирие со Швецией. Страна Московия потеряла на сто сорок лет выходы к Балтийскому морю, то есть фактически проиграла двадцатичетырехлетнюю Ливонскую войну.

В том же году умер Андрей Курбский, человек талантливый, добрый, принципиальный. Стоит ли осуждать его за то, что он, отстаивая добролюбивые принципы, предал Родину, воевал против бывших сограждан, изысканно глумился над соотечественниками, оказавшимися в руках врага, ни словом не упомянув об этой беде в третьем послании, а значит, внутренне надеясь на то, что Стефан Баторий возьмет еще и Псков? Опальный князь мечтал сделать добрым Грозного любым путем, даже вмешательством извне. Псковичи решили иначе. И пятидесятипятилетний Курбский скончался, так и не дождавшись кары Господней на Ивана IV Васильевича, на его телохранителей да и на весь русский народ, очень странный, не желающий себе самому добра «по-Курбскому».

Русский царь еще жил.

Золотые ворота

Многие окружавшие страну Московию противники мечтали воспользоваться неудачным для русских финалом Ливонской войны, но сделать это им не удалось, потому что явный срыв в борьбе со Стефаном Баторием на общее положение дел в царстве Грозного, как это ни странно звучит, оказал незначительное влияние, хотя даже такие выдающиеся историки-мыслители как Н. М. Карамзин считали обидное поражение на западе чуть ли не катастрофой, обвиняли Ивана IV: «…Иван, имечя триста тысяч добрых воинов, терял наши западные владения, уступая их двадцати шести тысячам полумертвых ляхов и немцев…»[125]. Многие исследователи того периода в жизни главного опричника не могут простить ему проигрыш в Ливонской войне, не желая понимать, что зарождающейся империи в третьей четверти XVI века нужно было вплотную заняться важнейшими приобретениями, Казанским и Астраханским ханствами, а также владениями сибирского хана Кучума, расположенными за Югорским камнем.

В 1563 году этот сын бухарского эмира выиграл долгую борьбу у хана Едигера, пленил его, погубил. Тонкий политик, Кучум внимательно следил за событиями в Восточной Европе, мечтал отнять у русских Казань, где они только-только стали обживаться. В 1569 году во время упомянутого похода османского войска при поддержке крымского хана на Астрахань Кучум изготовился к прыжку на Казань. После того как османы и крымские татары отступили, повелитель Сибирского ханства послал в Москву дань в 1000 соболей. Через два года Девлет-Гирей сжег столицу русского государства, и Кучум спровоцировал черемисов и другие племена, входящие в Казанское ханство, поднять восстание, обещая им материальную и военную поддержку. В 1573 году его воевода Маметкул перешел через Югорский камень, налетел на русские селения. Узнав о разгроме Девлет-Гирея Хворостининым и Воротынским в битве на Молоди, Кучум вернул Маметкула в Сибирь и десять лет ждал, когда же у Ивана IV Грозного ухудшаться дела.

В конце семидесятых годов у русских начались неприятности в Прибалтике, и Кучум отправил царевича Алея в Пермский край. Он постоянно готов был нанести удар по русским владениям, он даже не догадывался о том, что Белый Царь в столь сложный для него момент рискнет снарядить войско и отправит его в Сибирь. Но восточной проблемой Иван IV занимался постоянно. Еще в 1567 году по его приказу два атамана, Иван Петров и Бурнаш Ялычев, прошли с дружественным визитом в Китай и описали земли от Байкала до Корейского полуострова. Русских манила Сибирь, в те десятилетия слабая в военном отношении и богатейшая ресурсами. И в этой связи нужно признать, что слишком пристальное внимание, уделяемое Иваном Грозным Ливонской войне, его неуемное желание вернуть стране западные области, было, мягко говоря, преждевременным.

Древние китайцы говорили: «Вода течет туда, где ниже…». Военно слабая Сибирь с ее необъятными богатствами и возможностью относительно мирными способами осваивать их, являлась именно той низиной, куда, хотел того Иван Грозный или нет, устремился энергетический поток формирующейся империи.

На западных границах страны Московии ситуация была прямо противоположной. Союз Литвы и Польши резко увеличил военные возможности Речи Посполитой, поддерживаемой католической церковью, сильными государствами Центральной и Западной Европы. Во второй половине XVI века стала усиливаться Швеция. Русские войска одерживали над ней победы, но это лишь раздражало молодого зверя, всегда готового к прыжку. Странное поведение крымских ханов, в любую минуту способных переметнуться на сторону Речи Посполитой, отрицательно отражалось на балансе сил в данном регионе для Русского государства… Воевать до победного конца с могучими соперниками на западных и северо-западных границах стране Московии было рановато. История «поправила» яростное желание Ивана IV Грозного выиграть, причем обязательно с большим преимуществом, Ливонскую войну. Здесь нужно было, вспомнив Эпикура, довольствоваться малым. Русский царь по своей натуре не мог стать эпикурейцем. В результате жизнь вынудила его довольствоваться ничем. Но в делах восточных история проявила завидную благосклонность по отношению к русским, которые еще после Стефана Батория, а также в последующие годы стали упрямо диффундировать в долины Камы и Двины. Иван IV Грозный поддерживал это, надо подчеркнуть, невоенное проникновение русскоязычного элемента на восток, на северо-восток. Среди «всельников», селившихся в этих богатых краях, был и купец Аникин; согласно легендам, он первый стал торговать с зауральскими жителями. Происходил он, опять же, если верить легендам, от ордынца Спиридона. Однажды его схватили татары и за какую-то провинность пытали несчастного тяжкой пыткой, застрогав беднягу насмерть. Его потомки стали носить фамилию Строгановых, столь известную в России и в Москве.

Царь обратил внимание на братьев Якова и Григория Строгановых, деятельных и удачливых, в 1558 году, призвал их к себе и после разговора с ними, дал им жалованные грамоты на громадные территории Пермской земли, разрешив купцам осваивать богатый край, возводить здесь крепости и опорные пункты, строить селения, открывать соляные варницы, предприятия по рудному делу.

Строгановы взялись за дело, переманивая в свои владения «бродяг и бездомников». Вскоре братьям понадобились воины, способные защитить их людей, их труд от набегов кучумовских отрядов. Строгановы, не надеясь на царские полки и дружины, заручившись поддержкой Ивана IV Грозного, обратились к волжским атаманам, Ермаку Тимофееву, Ивану Кольцу и другим. Их шайки наносили большой вред государству. Иной раз дело доходило до того, что царь посылал на Волгу и Дон, где буйствовали казаки, крупные карательные отряды, а Ивана Кольцо он за его «подвиги» приговорил к смерти.

Строгановы в своем письме к атаманам обещали им и их казакам не только милость царя, но и возможность разбогатеть и прославиться ратным трудом.

Суровый царь и в этом вопросе (с подачи Строгановых, разумеется) проявил завидное благоразумие, предоставив буйным казачкам возможность влиться в жизнь страны, проявить себя и свои способности (в данном случае – воинские), как говорится, во благо Родины. Этот ход еще раз говорит о том, что Грозный в своей внутренней политике пытался опираться на те слои населения, которыми гордые Рюриковичи пренебрегали, если не сказать больше. А ведь казачки появились на больших торговых дорогах не сами по себе. Сами по себе даже грибы не растут – им почва нужна соответствующая да дожди теплые вперемежку с солнцем. Иван Грозный относился к атаманам как к врагам отечества, посылал на казачков крупные отряды, в частности, в 1577 году стольник Мурашкин осуществил карательную экспедицию на Волгу. Но просьбу Строгановых он исполнил, разрешив им набирать в свои дружины казаков.

Прочитав послание братьев, атаманы решили круто изменить судьбу и приняли приглашение знаменитых купцов, явились к ним с отрядом в 540 человек. Какая малость! – может воскликнуть читатель, вспомнив приведенную выше фразу Н. М. Карамзина, в которой он говорит о том, что у Грозного было на счету около 300 тысяч воинов, да не бродяг-убийц, а героев, неоднократно подвигами своими спасавших родину. Ну, во-первых, войско у русского царя было нерегулярным, во-вторых, у него и средств не хватало оплачивать сомнительные экспедиции и мероприятия, а в-третьих, – о чем уже говорилось, – эксперимент Строгановых с Ермаком сотоварищи мог в значительной степени разрядить «разбойное напряжение» на торговых дорогах страны.

В июле 1581 года отряд Ермака разгромил Мурзу Бегулия, и, поверив в казаков, в их воинский талант, Строгановы снарядили 840 человек во главе с Ермаком для похода в Сибирь, в ханство Кучума.

О том знаменитом походе написано много книг, много песен сложено, и поют их благодарные потомки по сей день. Три года шла неравная борьба отряда Ермака с войском Кучума, Маметкула, Карачи. Много побед одержали казаки, но, не поддержанные центральной властью, они не могли справиться с многочисленными врагами да на чужой территории в одиночку. Отряд Ермака таял. Продолжая борьбу, Кучум заманил Ермака в ловушку, напал ночью на его совсем крохотный отряд. Ермак погиб.

Но дело он сделал для страны Московии великое: он сокрушил Сибирское ханство, развеял над таежными просторами силу хана Кучума и, главное, веру его подданных в свои силы. Это было приговором одному из последних осколков некогда могучей Орды.

Казаки Ермака «прорубили ворота» в богатейшую страну Сибирь. Местные племена, несмотря на громадную разницу в культуре, истории, обычаях и так далее, были чем-то удивительно похожи на русских людей. Может быть, потому что и те, и другие – трудяги-«лесовики»: как русского человека, так и сибиряка невозможно представить себе оторванными от леса.

Неизвестно, как бы наградил Иван IV Грозный героев того беспримерного по сложности похода и Ермака, не случись с атаманом беда неминучая, но сибирские богатства (мех, дерево, мед, ягода, другие дары леса, могучих рек) укрепляли казну и в значительной степени влияли на все дела русского государства. Сибирь явилась тем самым рычагом, который, опираясь на Югорский камень, как точку опоры, стал медленно поднимать страну Московию над Евразией.

Еще не вечер

Зимой 1584 года к Земле явилась комета. Иван IV, увидав ее с Красного крыльца, сказал гордо и грустно: «Вот знамение моей смерти». До этого момента он упорно боролся с болезнью, с общей усталостью, все чаще давившей на плечи. Его организм, измотанный громадными перегрузками, постоянным нервным напряжением, адскими сценами пыток и убийств, сладострастными оргиями, обилием огня и крови, уже давно отработал свое. Но неутолимая воля Грозного еще заставлялаа его работать. Тупое, бессмысленное убийство сына подорвало эту могучую силу. Царь угасал на глазах, но сопротивлялся, не верил в близкую смерть, мечтал… жениться (в восьмой раз!) на племяннице английской королевы, несмотря на то, что очередная его жена родила ему сына Дмитрия. Он верил в чудо. Но вместо чуда явилась на земные небеса комета, и царь резко сдал.

Не доверяя никому, даже Богу, Иван IV Васильевич призвал в Москву волхвов из глухих русских селений и из Лапландии, поселил их, числом 60, в столице и ежедневно посылал к ним Бельского, которому языческие знатоки комментировали поведение земной гостьи. Видимо, ничего хорошего для Грозного они не говорили, и царь вдруг опасно заболел: тело его стало пухнуть, гнить изнутри, источая отвратительный запах разложения.

Смерть надвигалась быстро. Комета не улетала. Волхвы не радовали. На вопрос о том, когда он умрет, они ответили единогласно: вечером 18 марта. Иван IV, узнав об этом, приказал им молчать, чтобы не тревожить московский люд, а заодно уведомил их о том, что если они обманулись в своих расчетах, то их всех сожгут на костре.

Щестьдесят волхвов, царские слуги, бояре, приближенные к дурно пахнущему телу, сам Иван Грозный с волнением ожидали этот день. Семнадцатого марта царю стало лучше. Он тут же забыл о думах, истомивших его в последние недели. Он быстро превращался в самого себя. На следующий день он сказал Бельскому: «Объяви волхвам, что я не забыл про казнь. Костер ждет их». Волхвы на это спокойно ответили: «Еще не вечер. Солнце еще не зашло». Уговор есть уговор. Зайдет солнце, и заполыхает костер.

Царю приготовили теплую ванну. Он пролежал в ней три часа. Ему было хорошо. Все лучше становилось Ивану IV Васильевичу, и, видимо, в головушке его буйной рождались страшные мысли и планы. Шестьдесят волхвов-болтунов сгорят завтра прилюдно. Но останавливаться на этом никак нельзя. Надо всех волхвов изничтожить, дров в стране хватит. Впрочем, Грозный мог думать и о другом. Например, о племяннице английской королевы, о будущих ласках перегнившего, перестрадавшего, победившего болезнь пятидесятитрехлетнего монарха с недавно пережившей оспу, но победившей болезнь англичанкой.

Эта пара могла многое изменить во внешнеполитических делах страны Московии. Но только на те три часа, которые провел в теплой ванне царь.

Очень радостный, он лег на кровать, встал, надел халат, потребовал шахматную доску, расставил фигуры, хотел выиграть – он любил выигрывать – в шахматы у Бельского, недобро улыбнулся и… завалился на пол, бездыханный. Болезнь проявила к этому человеку милосердие. Умер он не в муках боли, как, например, закопченный Воротынский; не в судорогах удушаемого равнодушными крепкими лапами опричников, не в томящей голодной тоске под шорох крупных крыс, истинных хозяев «кромешных» темниц… Умер он, тепленький, после теплой ванны, в предвкушении очередной победы над неглупым царедворцем Бельским.

В иных, позднейших источниках, говорится о том, что Иван Грозный умер чуточку позже, не до первого хода, а в процессе игры. Мол, Бельский неосторожным словом (или победным ходом?) вызвал у царя приступ страшного гнева, с которым ослабленный организм справиться уже не смог. В разных источниках приводятся и разные даты смерти Грозного (18 и 19 марта). Так или иначе, но сразу после смерти над еще не остывшим от гнева и от жизни трупом священнослужители совершили обряд пострижения, назвали его Ионой, исполнив волю скончавшегося. Спас ли этого человека монашеский сан от ада, простил ли Всевышний все грехи тяжкие Ивану IV Васильевичу, о том летописцы и позднейшие историки умалчивают, не жалея слов на лестные и нелестные оценки Грозного, первого русского царя.

Итоги жизни

Чтобы не впадать в неоправданную эйфорию, в обвинительный или оправдательный экстаз, нужно сказать сразу: в мировой истории Иван IV Грозный рекордсменом не является, хотя по многим показателям он надежно входит в двадцатку, а то и в десятку лидеров. Именно поэтому, например, многие добролюбивые историки обзывают его «кровопийцей»… Но, если говорить очень коротко и непредвзято, то что же можно сказать об итогах жизни первого русского царя?

1. Он имел семь жен (а по некоторым данным – чуть больше), и этот результат ни один инка, ни один владелец азиатского гарема не признает выдающимся.

2. Грозный за семь лет опричнины (да и в последующие годы) попытался извести род Рюриковичей, нанес князьям-олигархам сокрушительный удар, начав назревшую в стране Рюриковичей революцию сверху, с самой вершины. Атауальпа, Цинь Шихуанди, «герои» гражданских войн в Риме, Вильгельм Завоеватель на Альбионе и многие многие другие «кромешники» в иные времена и в иных странах делали то же самое, то есть уничтожали олигархов, но с большим размахом, с большей кровожадностью и нетерпимостью.

3. Покорив в первые годы своего самостоятельного правления Казань, Астрахань, он как завоеватель выглядит гораздо слабее Саргона I Аккадского и Ашоки из династии Маурьев, Асархаддона и Кира Великого, Александра Македонского и Юлия Цезаря…

4. Отправляя послов-разведчиков «с дружественным визитом» на восток, он сильно уступает многочисленным правителям, организовывавшим экспедиции в дальние страны, начиная с древнеегипетской царицы Хатшепсут и кончая руководителями Советского Союза с их смелым прорывом в космос.

5. Давид, Соломон, Цезарь, Бабур, Исмаил I и другие государственники-творцы оставили после себя значительное литературное наследство.

6. Как законодатель Иван IV Васильевич уступает египетским фараонам и Хаммурапи, Моисею (автору Синайского законодательства) и Ликургу, по законам которого Спарта жила и побеждала несколько сот лет, тому же Ивану III, Наполеону, отцам-основателям США да и творцам ВОСР, буквально в считанные мгновения перевернувшим Российскую империю, образовавшим по сути своей новое государство на старой территории, дав при этом Конституцию, законы, то есть правовое обеспечение жизни, дальнейшего пути.

7. В убийстве сына своего Грозный – повелитель-отец был тоже не одинок, к несчастью для сыновей.

8. В своей эпохе Иван Грозный тоже не является личностью уникальной по всем показателям, и подтверждением тому служат биографии политических деятелей XVI века. Испанский король Филипп II возглавил католическую реакцию в Европе и инквизицию. В результате его жестоких мер Испания ослабла, а в Нидерландах вспыхнула буржуазная революция. Английская королева Мария Тюдор, возглавившая жесточайшие гонения протестантов, получила имя Кровавая не зря. Английский король Генрих VIII издал кровавые законы против крестьян, которых сгоняли с земель и вынуждали превращаться в наемных рабочих. Об Атауальпе уже говорилось. Турецкий султан Селим I Грозный (это прозвище было в ходу не только у русских!) на рубеже XV–XVI веков покорил Восточную Анатолию, Армению, Курдистан, Северный Ирак, Сирию, Палестину, Египет, Хиджаз…

Уже перечисленные достижения и итоги жизни и деятельности царя Ивана IV Васильевича говорят о том, что он – больше обыкновенный, чем великий, гениальный во всех, добрых и злых, проявлениях этого слова, но, стоит повториться, обыкновенный в двадцатке, а то и в десятке государственных деятелей «посеянных» мировой историей в те точки пространственно-временного поля, из которых державы, управляемые ими, начинали свое шествие к империям. Ивана IV Васильевича нельзя обвинять во многих глобальных проектах, даже в организации опричнины, которая, как говорилось выше, являлась не причиной, но следствием сложного движения страны Московии на важнейшем участке истории, но Грозного нельзя прощать за каждого конкретного, человека, преданного им казни, за убийство сына, за сексуальную несдержанность, за князя Воротынского… и так далее, и так далее.

Федор Иванович (1557–1598)

Первый сын царицы Анастасии

Старший сын царицы Анастасии Иван, родившийся в 1554 году, был, по мнению многих летописцев и современников, «вторым Грозным». Похожий на отца внешне, он и характером, и разбойной натурой, и «чувствительностью к славе», и страстным женолюбством напоминал Ивана Грозного. Царь, не скрывая ни от кого своих намерений, готовил сына себе в воспреемники. Народ, особенно бояре да князья, с ужасом следили за этой «подготовкой». В 1582 году сын Иван уже кое в чем обогнал отца: он отправил двух жен, Сабурову и Соловую, в монастырь, имел третью супругу, Елену Ивановну Шереметеву. Кроме законных жен у наследника московского престола было много наложниц. Иностранные источники повествуют о страшных злодействах Ивана Ивановича. Участвуя в пытках и казнях, он топтал тела убитых, вонзал в трупы свой острый жезл… От отца к сыну перешел и интерес к литературному творчеству, а также мстительность. Однажды фаворитка-любовница пожаловалась престолонаследнику на своих обделенных вниманием подружек, в открытую посмеивающихся над ней. Возмущенный сын доложил об этом безобразии отцу. Тот повелел привести нескромных болтушек ко двору, а, пока слуги исполняли приказ, царь придумал для провинившихся достойное наказание. Девушек раздели донага в присутствии толпы зевак, знатных и незнатных, и заставили бегать по сугробам; зима была в тот год студеная, снежная. Иван Васильевич сказал спокойно любовнице своего сына, которую он прекрасно знал по личным впечатлениям еще до того, как она стала наложницей Ивана Ивановича: «Они смеялись над тобой – теперь ты посмейся над ними».

В 1582 году, во время переговоров о мире с послами Стефана Батория, войска которого пытались взять Псков, наследник престола проявил свои лучшие патриотические качества. Он видел грустные глаза бояр и воевод, прекрасных русских полководцев, ни в чем не уступавших военачальникам Речи Посполитой да и самому Стефану Баторию, вспоминал великолепные победы русских войск и верил, двадцатисемилетний, азартный человек, что неудачи последних лет случайны, что ход войны еще можно изменить. Он был молод и упрям, он был горяч и несдержан. Он выслушал горестные слова бояр и смело пошел к отцу. «Дай мне войско! Я освобожу Псков, выгоню Батория с русской земли!»

Грозный вдруг возмутился. Он увидел в сыне своем силу, решимость постоять за Отечество, и… испугался этой силы, способной при некотором стечении обстоятельств сокрушить его самого, уже состарившегося, измотанного оргиями, опричниной и нервными перегрузками. Многие ученые считают верной иную версию последнего разговора Ивана-сына с Иваном-отцом, согласно которой между царем и наследником произошла драка из-за избиения Грозным беременной невестки, Елены Ивановны Шереметевой, но надо заметить, что эти две версии, во-первых, не противоречат одна другой, а во-вторых, могут взаимодополнять друг друга: жена могла присутствовать при полыхнувшей вдруг ссоре и воздействовать на нее как поддувало, разжигающее страшный огонь в душах царя и своего мужа. Важно здесь другое. Иван Грозный, как это ни шокирующе будет выглядеть, не в тот, так в другой день просто обязан был убить своего сына, последнего достойного воссесть на Московской престол Рюриковича. Конечно же, первый сын царицы Анастасии лишь продлил бы на некоторое время жизнь этого славного рода, но возродить его не в силах были даже самые сильные и мудрые государственные деятели. И все-таки жизнь Грозного, останься в живых Иван Иванович, была бы нелогична именно своим финалом. Дело здесь не в том, что «царствование жестокое часто готовит царствование слабое; новый венценосец, боясь уподобиться своему ненавистному предшественнику и желая снискать любовь общую, легко впадает в другую крайность, в послабление вредное государству»[126]. Дело здесь в роде Рюриковичей. Он обязан был покинуть сцену, на которой разыгрывался шумный спектакль под названием «Переход Русского государства из страны Рюриковичей к Российской многонациональной державе», где потомкам славных князей места не было даже на роли статистов.

Грозный вмиг рассвирепел, набросился на сына с диким ревом: «Ты хочешь со своими боярами сбросить меня с престола и занять мое место!». Тут, согласно летописным сведениям, в драку вмешался тридцатидвухлетний Борис Годунов, из тех, кого Рюриковичи называли безродными. Очень логичное вмешательство. Очень странный исход драки между одряхлевшим Грозным и двумя тридцатилетними крепкими мужиками. Странная была драка. А может быть, и не было никакой потасовки между отцом и сыном? Может быть, они лишь словесно «дрались» друг с другом, после чего разъяренный царь ударил сына своим жезлом? После первого удара царя Борис Годунов, вероятнее всего, бросился на помощь Ивану-сыну, но это вмешательство, наверняка этакое «бархатное», нерешительное, лишь разозлило Грозного. Бориса, впрочем, понять можно. Отнять жезл у царя или остудить жар разъяренной души хорошим ударом в лоб или в челюсть он бы не посмел, а только эти экстренные меры могли спасти обреченного Ивана-сына. Грозный, во гневе позабывший, что перед ним не жертва «кромешных» пыток, но собственный сын, последняя надежда рода Рюриковичей, нанес обреченному еще несколько ударов, самый сильный из них – в голову.

Иван Иванович, окровавленный, рухнул на пол, на богатый ковер. И Грозный вмиг изменился, бросился к сыну, забыл о царском величии, обо всем на свете забыл отец-сыноубийца, обнял голову чада своего, прижал ее, кровомокрую, к груди, и завыл, зарыдал: «Я убил сына!», и голосом не своим (царским, грозным), а отеческим, отчаянным, безысходным стал звать на помощь людей-лекарей, пытаясь дрожащими ладонями остановить густой поток крови, бьющей упругим фонтаном из смертельной глубокой раны. Иван IV Васильевич, логически завершив дело своей жизни, не мог в те страшные мгновения принять эту жесткую логику, он видел глаза умирающего сына и просил у него прощения, просил у Бога помощи, а сын, забыв о воеводах, смотрел в глаза отца, не мятежные совсем, но мятущиеся, ищущие, безнадежно взволнованные, и, как настоящий Рюрикович, шептал отцу добрые слова, напутствовал отца: «Не отчаивайся, ты ни в чем не повинен, я умираю твоим верным сыном и подданным. Успокойся!». Никогда ранее эти два человека не испытывали друг к другу такой нежности, такой жалости. Все, что было у них до того рокового удара общего, вдруг куда-то ушло. Совместные пытки и казни, наложницы и гулянки, друзья и враги – все ушло. Осталось – родное. Родная кровь родного сына, убиенного родным отцом. 19 ноября в Александровской Слободе умер Иван Иванович. Три дня просидел у гроба Иван Грозный. Молча сидел, не думая ни о чем. На сына смотрел.

Через несколько дней принесли гроб с телом в Москву и в храме Святого Михаила Архангела предали земле сына Грозного, который на похоронах дал волю чувствам: он кричал, одетый по-простому, по-человеческому, бился головой о гроб да о землю, и люди плакали. Много людей хоронили Ивана-сына, и в слезах всеобщих было нечто больше обыкновенной жалости, столь естественной для добрых душ в похоронный час: в той печали было предвкушение великой трагедии.

Звонарь

Царица Анастасия в 1557 году родила сына Федора, для трона совсем непригодного, тихого, кроткого. «Не наследовав ума царственного, Федор не имел ни сановитой наружности отца, ни мужественной красоты деда и прадеда: был росту малого, дрябл телом, лицом бледен, всегда улыбался, но без живости; двигался медленно, ходил неровным шагом, от слабости в ногах; одним словом, изъявлял в себе преждевременное изнеможение сил естественных и душевных»[127]. Иван IV Грозный в цари его не готовил, да и не стоило время тратить на него, блаженного. Не без укора отец частенько повторял: «Из тебя хороший звонарь вышел бы, а не царь», еще в детстве посылая «слабоумного сына на колокольни». Но был ли Федор Иванович слабоумным, – вот вопрос, на который не так-то просто ответить тем, кто оценивает людей с точки зрения их способностей повелевать. В 1551 году 2 августа в Москве умер Василий Блаженный, юродивый московский. В житиях его называли трудолюбивым и богобоязненным. В юношеские годы он случайно обнаружил в себе дар предсказания, покинул мастерскую сапожника, «начал подвиг юродства», о чем кратко было поведано выше. Никто в Москве от смерда до царя не назвал бы Василия Блаженного слабоумным. Потому что московский юродивый имел возможность поступать так, как подсказывала ему его душа, его разум, способный преодолевать непреодолеваемое – время, и предсказывать людям их будущее, и своим жизненным подвигом учить людей «нравственной жизни», и смелым словом своим громогласно указывать царям и простолюдинам на их недостатки, на их пороки. Иван IV Васильевич уважал и побаивался этого могучего человека, после смерти Блаженного нес вместе с боярами его гроб…

Федор Иванович был человеком блаженным, но ему крупно не повезло: он родился в семье грозного царя, деспота не только в стране, но и в семье. Младшему сыну Анастасии нравилось звонить в колокола! Но ему не нравился укоризненный, пренебрежительный голос отца: «Иди потрезвонь!». Как и любая душа блаженная, душа Федора воспринимала звуки, исходящие из глубин колокольных, по-особому. Он слышал в колокольных голосах говор человеческих душ, и удивлялся, всегда с волнением взбираясь на колокольни, почему его отец, человек музыкально одаренный, с такой беспечной грубостью относится к нему, к сыну своему. Федор Иванович родился не править страной, но блаженствовать, блаженно слушать музыку молитв и шорох горящих свечей, дергать себе на радость и в успокоение души своей струны колоколов, говорить негромким, совсем тихим голосом все и всем, то есть ту правду, которую во все времена и во всех странах имели право говорить только юродивые.

Это очень грустно: родиться блаженным и стать царем. Это – несправедливо. Это гораздо хуже, чем наоборот: родиться царем и стать юродивым.

Но коль скоро случилась сия беда с блаженным человеком, и стал он царем, то как же он правил страной, Москвой, справился ли Федор Иванович с задачей, поставленной перед ним судьбой, историей? Можно ли оценить его деятельность, исходя, естественно, не из общепринятого мнения о том, что второй сын Анастасии был слабоумным, но из того, что родился он блаженным?

Блаженный сын, «звонарь» по призванию, прибыл 10 марта 1584 года к больному отцу вместе с боярами и писцом. Иван IV выглядел утомленным, но еще не сломленным тяжкой болезнью. Царь боролся. Ему не хотелось уходить из этого мира, умирать. Спокойным взором осмотрел он вошедших в его покои, приказал писать завещание. Неизвестно, почему он написал такое завещание. Может быть, потому, что сильно надеялся выжить.

Иван IV Грозный «объявил царевича Федора наследником престола и монархом, избрал князя Ивана Петровича Шуйского, Ивана Федоровича Мстиславского, Никиту Романовича Юрьева, Бориса Годунова и Бельского в советники и блюстители державы, да облегчают юному Федору (слабому телом и душей) бремя забот государевых; младенцу Дмитрию с матерью назначил в удел город Углич и вверил его воспитание Бельскому»…[128]

Федор блаженный внимательно слушал отца, хотя и улыбался при этом тихой, робкой улыбкой: то ли блаженной детской, то ли блаженной мудрой. Отец поблагодарил всех присутствующих за победы и подвиги во славу Отечества и обратился непосредственно к сыну. В своем последнем слове царь, ослабленный болезнью, не смог продиктовать трудолюбивому писцу нечто вроде «Поучения Мономаха», либо трактата Константина VII Багрянородного «Как управлять империей», либо знаменитого «Кабус-намэ», а то и «Артахашстры» – времени осталось слишком мало у грозного царя, он был краток. Иван IV завещал сыну править страной «благочестиво, с любовью и милостью», стараться не воевать, снизить налоги согражданам, выпустить из плена всех иноземцев, заботиться о благе соотечественников.

Он был очень добр в тот день; престолонаследнику могло показаться, что так действительно можно править страной – с этаким миролюбивым, нежным придыханием: ах, ничего, я во всем разберусь, всех удовлетворю, со всеми помирюсь, всех облагодетельствую, и буду ежедневно звонить в колокола и слушать колокольные мелодии.

Последние семь дней жизни Ивана Грозного многие москвичи провели в тягостных раздумьях. Встревожило их известие о завещании царя, о будущем царствовании Федора Ивановича. «Угадывая, что сей двадцатисемилетний государь, осужденной природой на всегдашнее малолетство духа, будет зависеть от вельмож или монахов, многие не смели радоваться концу тиранства, чтобы не пожалеть о нем во дни безначалия, казней и смут боярских, менее губительных для людей, но еще бедственнейших для великой державы, устроенной сильною нераздельною властью царскою»[129].

Опасались люди не зря. Сразу после смерти отца Федор поручил дело управления государством избранной Иваном IV Грозным пятерке. Началась кратковременная пентархия, власть пяти, она быстро уступила «святое место» одному человеку, мудрому, коварному, безродному, богатому, целенаправленному – Борису Годунову.

Без преувеличения можно сказать, что период русской истории с 1584 по 1606 годы является временем Бориса Годунова. И все же, как бы ни влиял этот одаренный политик, государственник на общее положение дел в стране в эти двадцать с лишним лет, но во-первых, одно присутствие в Кремле Блаженного монарха, бездеятельного, с точки зрения таких энергичных людей как Александр Македонский, Осман I, Наполеон I и другие, сдерживало резкие движения правителя или бояр, а с другой стороны, Борис Годунов, каким бы великим ни представляли его некоторые историки, делал то, что требовала от него история, не заметив, увлеченный и радостный, куда жизнь ведет его и весь его род. Впрочем, о деятельности и полном жизненном фиаско этого замечательного хитреца речь пойдет позже, сейчас важно помнить о другом: о деятельности (да-да, деятельности!) блаженного царя.

«Надеяние есть тоже деяние». «Собака лает – караван идет». Цезарь погиб, но история не отменила по этому печальному случаю свой курс к империи. Любое резкое движение последнего из Рюриковичей (о Василии Шуйском особый сказ – впереди), любая попытка царя Федора Ивановича противопоставить себя напористому и мудрому Годунову повлекли бы за собой ненужные ни русским людям, ни самой истории невинные жертвы. Понимал он или нет, что страна Рюриковичей, свершив предназначенное судьбой, ушла вместе с Иваном IV Грозным в вечность, – неизвестно, но вел он себя (может быть, в силу своего кроткого нрава, своей блаженности) очень верно с точки зрения «исторической необходимости».

Пентархия (или Верховная Дума) начала действовать в первые же минуты после смерти Грозного. Ночью 18 марта из Москвы в ссылку были высланы самые близкие к бывшему царю бояре, слуги, воеводы. Некоторые из них попали в темницу. Всех родственников Марии Нагой взяли под домашний арест. Утром город взволновался. Боярское правление вызывало у многих неприятные воспоминания, но пентархия в первые самые счастливые свои дни действовала уверенно: бояре присягнули Федору, доложили народу через глашатаев о воцарении второго сына Анастасии, назначили день торжественного венчания на царство, отослали в Углич Марию Нагую, ее сына, родственников, слуг, отряд стрельцов. Федор провожал Нагую, печальный, с Дмитрием простился нежно, да вдруг разрыдался. Для «слабоумных» столь ярко выраженная грусть, откровенные рыдания, конечно же, не являются чем-то удивительным, трудно объяснимым. Бог дал им право плакать, изливать в слезах боль души своей. Но улыбающийся Федор Иванович плакал не дебильными слезами, хотя на этот факт даже присутствующие не обратили внимания.

Он плакал так горько и «осмысленно», как некогда плакал старец Зосима на пиру у псковской Марфы Дворецкой, предугадав большие беды тем, кто сидел за боярским столом и пил мед, радуясь жизни. Младенец Дмитрий тоже радовался: весна была, солнце, теплые потоки воздуха, жизнь в рост пошла. Что-то недоброе почувствовал блаженный царь в тот день.

Видимо, что-то недоброе заподозрил и Бельский. Он отказался ехать в Углич, остался в Москве. Этот ход, явно не просчитанный, вызвал разные кривотолки в толпе, кто-то (наверняка из пентархии!) воспользовался этим, подбросил в разгорающийся костер сухих веток. По городу пробежал невидимый огонь тупой злобы, страшные слухи побежали по улицам и домам столицы: Бельский отравил царя Ивана Васильевича, а теперь готовит яд для Федора, чтобы посадить на московский трон Бориса Годунова. Народ – доверчив, как малое дитя, особенно если у него есть объект или субъект симпатии. Московскому люду люб был Федор Иванович, даже еще не будучи царем. Спокойный, тихий, с доброй невызывающей улыбкой, с мелким шагом, сам некрупный, невзрывной, очень предсказуемый и в предсказуемости своей безвредный – разве можно такого сына царя не полюбить?! Разве не вызывает такое ангельское создание жалости?! А народу (любому, между прочим) приятно, когда есть кого жалеть. А уж царя жалеть – большое счастье для людей.

Но если бы это наивное, неиспорченное дитя, московский народ, спросил бы самого себя, с какой стати Бельскому нужно было травить Рюриковичей, чтобы возвести на престол безродного Годунова, то вряд ли это мудрое создание нашло бы вразумительный ответ, а значит, и бунта бы не случилось. Предполагают, что явную ложь на улицы города запустили князья Шуйские через рязанских дворян Ляпуновых и Кикиных. У Шуйских были свои счеты с Бельскими, но подобный шаг, устранение соперника, возвышал их врага – Бориса Годунова, резко возвысившегося в последние годы правления Ивана IV Васильевича. Не понимать этого Шуйские не могли.

Но слух быстро сделал свое дело, разжег огонь страстей, в Москве вспыхнул бунт.

Если верить летописцам, в нем принимали участие двадцать тысяч воинов, простолюдины, боярские дети, купцы, ремесленники. Все они, очень влюбленные в царя, ринулись с тревожным, быстро нарастающим ропотом в центр города, к Кремлю. Там гостей никто не ждал – чудом удалось вовремя закрыть ворота, организовать горстку стрельцов для защиты.

Пентархи собрали Думу на совет, а бунтовщики, в советах не нуждаясь, захватили Царь-пушку, развернули ее в сторону Фроловской башни. По родному Кремлю да из мощной пушки, которая еще по врагам-то не палила, разве можно стрелять? Федор Иванович, не зная, чего хотят возмутители спокойствия, послал к ним на переговоры Мстиславского и Никиту Романовича, а также дьяков братьев Щелкановых. Они вышли из Кремля, приблизились к могучему орудию, спросили у народа, в чем причина волнений.

«Бельских-отравителей подавайте сюда!» – крикнул кто-то их толпы, и вся она вдруг завопила грозно:

«Бельского! Бельского!».

Дело, которое начал Иван IV Васильевич, поигрывая с неподготовленной толпой в демократические игры, переходило в следующий этап, когда народ, почувствовав свою силу, становится вдруг слишком уж высокомерным, когда резко завышается его самооценка.

«Бельского!» – ревела толпа, а Иван IV Васильевич мирно почивал в гробу, не догадываясь, с какими трудностями столкнется сын-звонарь в первые дни царствования.

Парламентеры обещали разобраться в важном деле, доложили царю о причине возмущения. Федор наверняка знал, как в подобной ситуации поступил его отец в юные годы. Повторять этот подвиг было никак нельзя, и не только захваченная бунтовщиками Царь-пушка являлась тому причиной, но и двадцать тысяч вооруженных воинов, и слабость кремлевского гарнизона, и, главное, душа Федора, незлобная, негрозная, миролюбивая. К тому же он прекрасно знал, что Бельский чист перед ним.

Переговоры продолжились. Толпе предложили компромиссное решение, и она его приняла: Бельского отправили воеводой в Нижний Новгород. Одним человеком в пентархии стало меньше, но это не уменьшило ее влияние на дела страны, а скорее наоборот.

Бунтовщики в своих дерзких воплях не коснулись имени Годунова, родного брата жены Федора Ивановича, Ирины.

Некоторые ученые связывают этот странный факт (Бельского услали, а его сподвижника оставили в покое!) с именем сестры, в которую царь, как известно, был ласково влюблен, оставаясь и в любви своей блаженным – скромная, надо сказать, доля для любого венценосца.

Ирина же в те весьма ответственные для мужа дни «утвердила» союз царя и брата, который, находясь в расцвете сил, еще при Грозном успел зарекомендовать себя как тонкий политик и крупный государственник. «Величественною красотою, повелительным видом, смыслом быстрым и глубоким, сладкоречием обольстительным превосходя всех вельмож,… Борис не имел только… добродетели; хотел, умел благотворить, но единственно из любви к славе и власти; видел в добродетели не цель, а средство к достижению цели; если бы родился на престоле, то заслужил бы имя одного из лучших венценосцев в мире; но рожденным поданным, с необузданной страстию к господству, не мог одолеть искушений там, где зло казалось для него выгодою – и проклятие веков заглушает в истории добрую славу Борисову»[130].

Столь суровая и безапелляционная характеристика, данная Н. М. Карамзиным одному из самых ярких деятелей Русского государства, не является единственной и исчерпывающей. Об этом пойдет речь чуть позже. Но весьма нелицеприятная оценка Бориса Годунова содержит в себе немало точных штрихов: именно с таким человеком связал царственную судьбу блаженный Федор Иванович, а Ирина долгое время исполняла между ними роль, схожую с той, которую исполняет шайба, не давая возможности гайке раскручиваться под воздействием всевозможных встрясок, ослабляя тем самым крепление, а то и вылетая по резьбе из болта…

Борис Годунов первым делом наказал виновников московского бунта, сослал Ляпуновых, Кикиных и других активных смутьянов в окраинные города, повелел заключить их в темницы. Не очень суровое наказание! За подобные дела на Руси, да и за ее пределами, виновных обычно казнили.

В последний день мая 1584 года был совершен торжественный обряд венчания Федора Ивановича на царство. Главными «ассистентами» митрополита Дионисия в этом действии были три человека: Борис Федорович Годунов, Дмитрий Иванович Годунов (дядя царицы) и Никита Романович Юрьев, брат Анастасии. Все – не из рода Рюриковичей!

После торжественного обряда в Архангельском соборе Москва целую неделю пировала, веселилась, радовалась. Празднества закончились громадным военным парадом на большой поляне за городом. Только в сопровождении царя находилось двадцать тысяч пеших и пятьдесят тысяч конных, роскошно экипированных воинов. Стрельцы были одеты в тонкое сукно и бархат. Иностранные авторы, современники тех событий, гости Москвы, дают в своих сочинениях убедительные сведения о положении дел в столице русского государства после Ивана IV Грозного. В частности, некоторые из них пишут о том, что в Москве в середине 80-х годов проживало всего 30 тысяч жителей, в шесть раз меньше, чем до опричнины. Но тридцатитысячный город не смог бы организовать столь богатые празднества!

В чем же тут дело? Иностранцам вроде бы ни к чему говорить напраслины, сочинять небылицы. Да и Москва, по свидетельству русских летописцев, действительно претерпела во времена Ивана Грозного жесточайшие беды: многочисленные пожары, нашествие Девлет-Гирея, голод, болезни унесли в могилы многие тысячи, десятки тысяч людей… Как же москвичам удалось с такой роскошью отметить восшествие на престол последнего из Рюриковичей? Может быть, царь, бояре и духовенство, выложив все свои сбережения, решили, что называется, удивить мир, выписали из соседних городов людей, нарядили их соответствующим образом?.. Нет, то была не привозная бутафория.

Иностранные писатели, а вслед за ними и некоторые русские историки (вот что непонятно!), описывая Москву в первые годы после смерти Грозного, забывали один важнейший для столицы Русского государства факт: город Москва с самых первых лет своего существования представлял собой сложный социально-политический (единый!) организм с ярко выраженным образующим и организующим московское пространство центром, расположенными вокруг него «ближними» селами, которые по мере расширения города входили в его состав (и до сих пор этот процесс историей не отменен!), посеянными на разные расстояния от «ядра» дальними селениями, связанными со столицей производственными, культурными, военными, административными нитями… Практически все князья, великие князья, цари в той или иной степени участвовали в обустройстве московской земли, Москвы как ее центра и как столицы державы. Даже Иван IV Грозный, относившийся к боярской Москве с прохладцей, а то и с издевкой, а то и со злобой, дал своей отборной тысяче воинов-дворян поместья, расположенные в шестидесяти-семидесяти километрах от города, расширив тем самым «активную площадь» Московского пространства, создав очередное оборонительное кольцо вокруг столицы. В будущем эти поместья перерастут в села, и на их основе родятся города. В середине 80-х годов непосредственно в Москве, в этом образующем и организующем ядре, могло действительно проживать всего тридцать тысяч человек, но в ближних и дальних окрестностях города, в крупных селах и деревнях, воедино связанных, стоит повториться, многочисленными нитями со столицей, обитали люди (москвичи, между прочим), которые буквально в течение двух-трех лет могли отстроить вновь город теремами да срубами, оживить его, расширить и украсить. Это удивительное свойство самовосстанавливаемости не раз еще поразит иностранных наблюдателей (после Смуты, после 1812 года, например).

Федор Иванович с любезной улыбкой принимая щедрые дары от счастливых подданных и иностранных гостей, завершил шумные празднества воистину по-царски: он уменьшил налоги, освободил из темниц и вернул поместья тем, кто пострадал от политики отца, выпустил с миром пленных, жаловал саном боярина многих заслуженных людей… Он наградил Ивана Петровича Шуйского всеми доходами города Пскова. Но! Бельского царь из Нижнего Новгорода не выпустил, а Бориса Годунова, которого почему причисляют к друзьям Бельского, Федор Иванович одарил с такой небывалой щедростью, что брат царицы Ирины в одночасье стал самым богатым человеком Русской земли, а значит, и самым влиятельным, не нуждающимся более в пентархии, о которой все быстро забыли: Мстиславский, Юрьев и Шуйский превратились в обыкновенных думских бояр, а Борис Годунов стал полновластным правителем крупнейшей восточноевропейской державы при блаженном.

Царь и правитель

Состояние, в котором Русское государство находилось в первые семь лет царствования Федора Ивановича, можно с некоторыми оговорками назвать мирным сосуществованием двух властей: официальной – царской, пассивной, но тем не менее конструктивной, необходимой в тот взрывоопасный момент, и полуофициальной власти правителя Бориса Годунова, набирающего силу и авторитет, приучающего (а то и приручающего) к себе, с точки зрения Рюриковичей, безродному, разные слои населения. Очень благосклонно распорядилась судьба к русским людям, предоставив им громаднейший четырнадцатилетний срок, чтобы присмотреться к Борису Годунову, привыкнуть к самой мысли о том, что нерюрикович может занять престол. Да, Иван IV Грозный, срезав верхушку славного рода, резко ослабил властолюбивые потенции Рюриковичей и тем самым подготовил смену династии сверху, но для спокойного, нереволюционного перехода власти к новому роду необходимо было осуществить столь же мощную подготовку снизу, то есть – всего народа, всех нерюриковичей, а их в стране было подавляющее большинство, и, например, в Москве самые дерзкие, сильные представители русского народа давно, с 1147 года, пытались бороться против Рюриковичей. Трагическая ссора Юрия Долгорукого со Степаном Ивановичем Кучкой, убийство Андрея Боголюбского, «дело тысяцкое» и другие взрывы энергии «снизу» убедительно доказывают, что нерюриковичи уже несколько столетий мечтали о власти и в уделах, и в Московском государстве. Но теперь, когда у одного из нерюриковичей появилась прекрасная возможность сменить династию, нужно было подготовить к этому народ.

У любого народа память на героев цепкая. Тохтамыш выиграл сражение у темника Мамая только своим происхождением, своей родословной, берущей начало от Чингисхана. И таких случаев в истории было немало, хотя и обратных примеров много.

Понимали это блаженный царь и напористый правитель или нет, сказать непросто, но оба они делали все от них зависящее, чтобы процесс «привыкания», смена «династического душевного настроя» проходила в глубинах народных гладко, без резких скачков мнений, без всплесков людской энергии.

Четырнадцать лет история дала русскому народу на эту внутреннюю перестройку. Семь из них Федор Иванович и Борис Годунов действовали каждый на своем месте безукоризненно.

Федор Иванович после шумных пиров, истомивших его тихую душу, отправился в нескончаемый поход по Русской земле, от монастыря к монастырю. Вот уж радость-то была для человека блаженного, вот уж повезло ему с воцарением! В былые времена, во времена отцовские, о таком он и мечтать не мог. Ходил он по русским дорогам вместе с царицей Ириной, сопровождаемый пышной свитой да полком телохранителей, навязанных ей Борисом, умилял народ своим скромным ликом, своей безобидной, почти беспечной улыбкой, и радовались люди, глядя на тихого царя, миру и покою, источаемым его доброй душой.

А он ходил от обители к обители, и народ, неглупый, небездушный, привыкал к этому ходоку, заодно привыкая к тому, что страной правит Борис Годунов, и правит энергично, негрубо, уверенно, стараясь при этом удовлетворить тех, кто в поте лица своего создает материальные блага для себя и страны, отстаивая всеми средствами интересы сограждан.

Годунов, используя свой дипломатический талант, сумел погасить разгоревшийся в Казани бунт черемисов. Они прислали в Москву старейшин, он царской властью помиловал всех явившихся с повинной и повелел строить крепости на берегах Волги.

В те годы Годунов активно занимался Западной Сибирью, посылая туда на помощь Ермаку (Борис не ведал, что тот уже погиб) новые отряды. Вскоре русские захватили царство Кучума. В 1586 году из Сибири в казну поступило 200 тысяч соболей, 10 тысяч черных лисиц, 500 тысяч белок, много бобров и горностаев.

Первые полтора года царствования Федора Ивановича и правления Годунова прошли в мирных делах. Борис, опираясь на поддерживающих его Никиту Романовича Юрьева и князя Ивана Федоровича Мстиславского, руководил страной уверенно и спокойно. Но Юрьев умер, а Мстиславский, человек нерешительный, поддался уговорам Шуйских, Воротынских и Головиных, вошел в их союз и согласился, пользуясь доверием правителя, зазвать его к князьям на пир.

Рюриковичи хотели на пиру убить Бориса, но верные люди донесли о готовящемся злодеянии Годунову. Тот доложил о заговоре царю. Федор с подачи своего шурина, наказал провинившихся совсем не жестоко: Мстиславского насильно постригли и отправили в монастырь, Воротынских и Головиных посадили в темницы, Шуйских, впрочем, не тронули. Казнить никого не решились, даже после того, как Михайло Головин сбежал к Баторию, что явилось для Годунова убедительным доказательством существования заговора. Борис проявил в этом деле завидное хладнокровие. Жертвы ему были не нужны. Пока. Пока народ присматривался к нему, сравнивая его с грозным Рюриковичем и с блаженным Рюриковичем.

Во внешней политике Годунов действовал по старой схеме, которой придерживался еще Иван III Васильевич: старался со всеми ладить без ущерба для страны и воевал лишь в исключительных случаях.

А русской земле позарез нужен был мир. И дело здесь даже не назревшей смене династии, а в приобретенных крупнейших, богатейших территориях, обихоживать которые, воюя на севере, на северо-западе, западе, юго-западе и на юге было просто невозможно.

Закончив походы по монастырям, Федор Иванович иной раз щекотал нервы своему шурину, не приглашая его на обед. У Бориса нервы были крепкие, он созывал на свой, куда более роскошный обед, самых видных бояр и «гости царские завидовали ему».

Впрочем, этот факт не влиял на политику Годунова, да и на его хорошее взаимопонимание с мужем сестры Ирины, и со многими боярами в Думе. Борис мог ладить со всеми. В Совете, например, он всегда занимал четвертое место, но это не мешало ему быть первым в обсуждениях и, главное, в принятии важных решений.

Князья, не имея никакой возможности скомпрометировать правителя, авторитет которого неуклонно возрастал среди соотечественников, духовенства, а также среди иностранных послов, уже в открытую «стыдились унижения Рюриковых державных наследников», с откровенной радостью слушали тех, кто называл Годунова тираном, готовящимся к свержению законной и древней династии.

Годунов догадывался о недовольстве Рюриковичей, но в открытую бороться с ними не решался. Он обратился за помощью к митрополиту Дионисию. Тот внимательно выслушал правителя, призвал к себе в кремлевские палаты псковского героя Ивана Петровича Шуйского и Бориса Федоровича Годунова, долго и терпеливо говорил им о том, что страна нуждается в мире, что надо забыть все обиды, простить друг другу мелкие грехи и служить отечеству верой и правдой. Знаменитый полководец из древнего рода Рюриковичей и не менее знаменитый новый политик и государственник делали вид, что они понимают и разделяют мысли митрополита и готовы последовать его совету. Митрополит успокоился. Борис подал Ивану руку первым, он мог делать подобные ходы, для гордеца неприятные. Шуйский – он тоже мог притворяться, – ответил на рукопожатие. Они поклялись быть верными друзьями, помогать друг другу во всех государственных делах.

Князь вышел на площадь перед Грановитой палатой, рассказал все собравшимся людям. Москвичи радовались. Вражда между этими деятелями ничего хорошего не сулила никому. Сил было много у Шуйского и у Годунова.

«Иван Петрович! Что вы наделали? И нас, и вас Борис погубит!» – крикнули из радостной толпы два купца, не уберегли себя, не смогли сдержаться. Шуйский промолчал, в толпе зашумели на несдержанных, а ночью их взяли люди Годунова и отправили так далеко, что больше о них никто не слышал.

Соперники Бориса в борьбе за власть решили нанести ему открытый удар. Понимая, что приязнь Федора к правителю во многом зависит от Ирины, митрополит, Иван Петрович Шуйский с многочисленными единомышленниками из разных сословий договорились явиться к царю и просить его развестись с бесплодной женой, избрать себе другую супругу, чтобы та родила наследника престола.

В самом деле, без наследника никак нельзя! Род Рюриковичей в опасности! Нельзя доверять власть безродному Годунову! Доброхоты умирающего рода нашли сыну Грозного подходящую невесту, сестру Мстиславского, погибшего по воле Годунова, написали Федору послание.

Они все продумали до мелочей. Сестра Мстиславского, будь она женой царя, исхитрилась бы, нашла бы нужные слова, ласки, приговоры и… не видать бы Годунову его почета, славы, авторитета, отправился бы он по следам князя Мстиславского. Очень точен был расчет. Всего два момента не учли сторонники митрополита и Шуйского: 1) блаженные (особенно блаженно влюбленные) не изменяют даже бесплодным; 2) Борис не шутки ради и не по случаю взобрался на вершину власти, откуда он зорко следил за каждым движением противника.

Годунов не был Рюриковичем, и это ему помогло! Он не верил никому и ничему. Его не смутили искренние слова князя Шуйского. Правитель не расслабился, не опустил вожжи.

Узнав о заговоре, он этакой кроткой овечкой явился к митрополиту и стал убеждать его в том, что развод при законной здоровой жене есть беззаконие, что делать этого нельзя… Дионисий был потрясен словами, а главное, тихим, пронизывающим душу голосом правителя, его всеубеждающей логикой. Он стоял перед Годуновым, как провинившийся мальчишка. Плохи дела были у Рюриковичей. Борис Федорович, продолжая игру, обещал не мстить людям, которые, желая добра отечеству, не знали, где это добро находится. А он знал.

Митрополит Дионисий разволновался от переполнивших его патриотических чувств, обещал ради спокойствия и мира внутри страны (а значит, и благополучия Годунова) никогда больше не помышлять о разрушении царской семьи, а Борис, в свою очередь, поклялся не преследовать виновных в этом деле.

На том они и разошлись.

Исполняя обещания, правитель оставил заклятых врагов в покое. На некоторое время. За попытку разрушить супружеский союз Ирины и Федора пострадала ни в чем не повинная сестра князя Мстиславского. Летописцы не сообщают, как она отреагировала на планы знаменитых мужчин и что при этом думала, о чем мечтала. Отказаться от заманчивого предложения ей было бы трудно, как и любой княжне, как и любой девице на выданье. Она и не отказалась. И попала за это в монастырь. Чтоб другим девицам на выданье неповадно было мешать Годунову.

В Москве отнеслись к этому событию спокойно. Главное, чтобы царь здравствовал, чтобы не буйствовали в городе злые люди, чтобы не носились по улицам в ночные часы бешеные конники.

Годунов, однако, о мести не забыл. Он не мог долго ждать удобного случая для нанесения по врагу ответного удара, другие важные дела увлекали его, времени на подготовку какого-нибудь изящного хода он не имел. Он соблазнился самым примитивным решением сложной задачи: ложным доносом.

Слуга князей Шуйских прибыл во дворец, доложил Годунову о том, что его господа вместе с купцами московскими замыслили измену царю. Этого доноса вполне хватило для начала следствия. Князей Шуйских, а также их друзей и единомышленников, дворян, купцов, слуг взяли под стражу. На представителей княжеского рода рука у палачей не поднялась, зато дворянам, купцам, слугам в те дни крупно не повезло. Пытали их самыми изощренными пытками, спрашивали при этом о заговоре, об участии в нем Шуйских и их друзей. Но заговора никакого не было. И доносчиков не было среди испытуемых. Они молчали. Они были верны своим князьям, своим господам, своей чести.

Доносчик остался один. Но Годунову больше и не нужно было! Дыма без огня не бывает. Приговор внешне выглядел несуровым. Всех князей Шуйских сослали в отдаленные области, лишь Василию Федоровичу разрешили жить в Москве, отняв у него при этом каргопольское местничество.

Друзей Шуйских разослали в места еще более отдаленные, благо у русских царей теперь появилась Сибирь. Больше всего не повезло в этом деле московским купцам: семерым из них отрубили головы.

Митрополит Дионисий и крутицкий архиепископ Варлаам смело выступили против беззакония Годунова, во всеуслышание обвиняя его в тирании. Правитель без церковного суда лишил того и другого высокого сана и отправил в заточение в монастыри. В митрополиты был посвящен ростовский архиепископ Иов.

Но на этом Борис не остановился. По свидетельству летописцев, он повелел удавить главных врагов своих из рода Шуйского: Андрея Ивановича и псковского героя Ивана Петровича. Их и удавили без особого труда. Рюриковичам был нанесен очередной страшный удар. Но шанс продержаться еще чуть-чуть у них был, только вот шанс этот был неспасительный: помощи им ждать было не от кого.

Об этом шансе Борис прекрасно знал. В Ливонии жила вдова короля Магнуса, дочь князя Владимира Андреевича Старицкого с двухлетней дочерью Евдокией. Годунов, общаясь с иностранцами, мог знать, что на Западе в XVI веке женщины восседали на престоах. Мария Тюдор, Мария Стюарт, Екатерина Медичи справлялись с монаршими обязанностями. На Русской земле эту роль вполне могла исполнить королева по отцу, прямой потомок Рюрика, Евдокия!

Годунов и здесь поспел. Обольстив несчастную, бедствовавшую в Пильтене вдову богатыми обещаниями, он выманил ее из Ливонии, она, радостная, явилась в Москву и услышала суровый приговор: тюрьма или монастырь. Мария выбрала иночество, уговорив злодея оставить при ней дочь. Злодею было все равно, где губить двухлетнюю Евдокию, она вскоре умерла на руках у матери, как считают историки и летописцы, неестественной смертью. После этого Годунов мог немного передохнуть от утомительной борьбы с остатками могущественного рода.

Практически все исследователи того периода русской истории и биографии Бориса Годунова считают, что он уже в первые годы царствования Федора Ивановича мечтал о престоле: действительно, многие ходы его (особенно в борьбе с Рюриковичами) говорят в пользу этого предположения. И если согласиться с тем, что правитель медленно и упорно расчищал перед собой дорогу к русскому престолу, то следующей жертвой его просто обязан был стать юный Дмитрий.

Где искать ошибку?

Царь Федор Иванович продолжал, по образному выражению Н. М. Карамзина, «дремать» на троне, не занимаясь практически никакими государственными делами.

«Федор вставал обыкновенно в четыре часа утра и ждал духовника в спальне, наполненной иконами, освещенной днем и ночью лампадами. Духовник приходил к нему с крестом, благословением, святою водою и с иконою угодника Божия, празднуемого в тот день церковью. Государь кланялся до земли, молился вслух минут десять и более; шел к Ирине, в ее комнаты особенные, и вместе с нею к заутрене; возвратясь, садился на креслах в большой горнице, где приветствовали его с добрым днем некоторые ближние люди и монахи; в 9 часов ходил к Литургии, в 11 обедал, после обеда спал не менее трех часов; ходил опять в церковь к Вечерне и все остальное время до ужина проводил с царицею, с шутами и с карлами, смотря на их кривляния или слушая песни – иногда же любуясь работою своих ювелиров, золотарей, швецов, живописцев; ночью, готовясь ко сну, опять молился с духовником и ложился с его благословением. Сверх того всякую неделю посещал монастыри в окрестностях столицы и в праздничные дни забавлялся медвежьею травлею. Иногда челобитчики окружали Федора при выходе из дворца: «избывая мирские суеты и докуки», он не хотел слушать их и посылал к Борису»[131].

В своем поведении, в чисто старческой беспомощности, в бездеятельности царь Федор Иванович очень напоминает императора Гонория, короля Англии Эдуарда Исповедника, Инку Васкара и других последних представителей разных династий народов планеты, а в чем-то и российского императора Николая II. Тяжкая доля выпала на этих часто очень добрых, смиренных, ни в чем не повинных людей! Они обязаны были (!) лицезреть печальный процесс гибели своей династии, целой эпохи в жизни своей страны.

Впрочем, Годунова мало интересовали подобные душевные проблемы. Он «всеми правдами и неправдами расчищал и укреплял себе путь к царствованию, очень заботился о том, чтобы своими деяниями на пользу народа и государства привлечь на свою сторону и народное сочувствие. Для достижения этой цели виднее всего была особенная заботливость именно о добром устройстве города Москвы, о безопасности народного жилища и вообще о городском благосостоянии народа», – пишет в «Истории города Москвы» И. В. Забелин, высказывая общую для многих историков мысль о том, что Годунов, властолюб этакий, все хорошее делал (а он немало сделал хорошего!) только лишь из-за огромного желания стать царем, а не из каких-то иных побуждений. При этом (как ясно из приведенной цитаты Забелина) исследователи биографии Бориса чуть ли не вменяют ему в вину благие дела: специально, мол, натворил, злодей, дел добрых, чтобы охмурить народ! Какой нехороший человек Годунов: четырнадцать лет царствования Федора Ивановича хорошие дела делал, лжец такой-сякой! Четырнадцать лет.

«Многие грады каменные создал и в них привеликие храмы… и многие обители устрои – и сам богоспасаемый град Москву, яко некую невесту, преизурядною лепотою украсил, многие убо в нем прекрасные церкви каменные созда и великие палаты устрои, яко и зрение их великому удивлению достойно; и стены градные окрест всея Москвы превеликие каменные созда, и величества ради и красоты проименована его Царь-град внутри же его и палаты купеческие созда во упокоении и снабдении торжников и иное многое хвалам достойно в Русском государстве устроил»[132]. Четырнадцать лет до воцарения трудился в поте лица своего Годунов, для одной только столицы он сделал так много, что все сотворенное в эти годы составило «новую эпоху» в истории городского градостроительства[133]. Но, оказывается, работал он, не покладая рук, лишь с одной целью: обмануть народ, обольстить его. Почему же так невзлюбили Годунова историки, почему даже явные его достижения некоторые исследователи очерняют, называют их вынужденными?

После разгрома князей Шуйских в 1586 году Годунов, по версии этих историков (Карамзин, Костомаров, Забелин и так далее), якобы боясь бунта и волнений московского люда, хорошо относившегося к проигравшим важную очередную битву за власть Рюриковичам и их сподвижникам, решил ублажить столичных жителей громадной стройкой. По черте земляной осыпи (земляного вала) он повелел соорудить каменные стены. По цвету камня новый крупный район получил название Белый город, а чуть позже – Царь-град. Грандиозная по тем временам стройка велась семь лет, руководил ей русский архитектор Федор Конь. (Надо подчеркнуть, что во второй половине XVI в. в Москве и во всей стране появилось много отечественных мастеров строительного дела, своя русская школа зодчества. Федор Конь, например, возвел в 1595-1602 годах великолепные крепостные стены вокруг Смоленска). На работах в Белом городе были задействованы москвичи, жители подмосковных сел и деревень занимались заготовкой и подвозом камня. Все они своевременно получали хорошее жалование… но это делал Годунов ради своих корыстных темных интересов. Какой нехороший Борис! Людей на большое дело организовал, деньги им платил, многих осчастливил… а сам, понимаешь, думку черную задумал, царем захотел стать! Как не стыдно ему было в глаза-то людям смотреть? Небось, догадывались они, неглупые от роду, почему так старается Борис. Догадывались. Но все равно радовались. Потому что людям всегда радостно было получать хорошие деньги за дело, которое еще и душе любо.

Годунова они в дни получения жалования не ругали, а хвалили. Хвалили они его долго. Но что-то после гибели царевича Дмитрия с русским народом случилось для Годунова неожиданное, странное. Мудрый царедворец, тонкий знаток политических игр совершил какой-то грубый просчет в сложнейшей многоходовой комбинации, которая в конце концов привела Бориса к трону… и погубила дело всей его жизни. Впервые об этой ошибке он мог подумать уже после воцарения, после почти двухлетнего царствования, когда в конце 1600-го года в народе слух пошел: царевич Дмитрий жив. Это была убийственная для родоначальника новой династии весть (не о том, что Дмитрий якобы жив, а в том, что народ принял этот слух за правду!). Народ доверчив, но в меру. «Оживить» в его сознании последнего сына Ивана Грозного мог в том числе и тот просчет, о котором Борис Годунов долгое время не догадывался, уверенно играя партию своей жизни, а лучше сказать – уверенно проводя сеанс одновременной игры с очень серьезными соперниками, причем выигрывая почти у всех. Выигрывая с большим преимуществом. Выигрывая до конца 1600-го года, когда на всех досках, где игра еще продолжалась, вдруг случилось страшное, непонятное, и Борис стал медленно упускать инициативу, сдавать позиции, нервничать в жестоком цейтноте. Если бы у него было время на раздумья, он бы мог хотя бы попытаться отыскать ошибку, первопричину надвигающегося краха, но у Бориса Годунова времени не было. Оно появилось у хронистов и авторов «Жития…», у историков и писателей. Все они в поисках фактов и событий волей-неволей давали оценки тем или иным ходам правителя, а позже царя, отвечая на вопрос, который безответно волновал Годунова: где же была совершена стратегическая ошибка? Почему слух о Дмитрии живом с легкостью огня в засушливое лето разнесся по стране? Когда началось то, что погубило дело Бориса?

Главная ошибка

После смерти в декабре 1586 года короля польского и великого князя литовского Стефана Батория между Речью Посполитой и Русским государством началась долгая дипломатическая игра в выборы нового короля западного соседа страны Московии. Поляки еще в 1584 году, сразу после воцарения Федора Ивановича, знали со слов своего дипломата Сапеги, что представляет из себя русский монарх.

Польский дипломат, находившийся в год смерти Грозного в Москве, дождался указаний Батория вести по отношению к Федору жесткую наступательную политику, явился на прием к царю 22 июня. Цель у него была простая: востребовать от Федора возвращения отнятых русскими земель, установить границу, существовавшую во времена Витовта. Сапега увидел Федора на троне и несказанно удивился.

Русский царь, с виду совсем ребенок, с детской наивной улыбкой, бледный, с увлечением рассматривал скипетр и тихо что-то говорил при этом обескураженному послу.

«Хотя про него говорили, – напишет позднее Сапега, – что у него ума немного, но я увидел, как из собственного наблюдения, так и со слов других, что у него вовсе его нет!» Вот радость-то для всех недругов русских. Вот о чем могли мечтать они в счастливых снах: на Руси царь-дурачок!

Но радость та была преждевременной. Потому что рядом с троном стоял Годунов. В 1584 году Сапега не придал этому обстоятельству большого значения. Но в 1586 году, после смерти Батория, поляки уже знали, кто на Руси царь, а кто – вершитель всех дел.

Более того, к этому времени они, как и другие соседи Русского государства, догадывались о том, что в Москве грядут великие события, и Годунов в них будет играть главную роль.

Дипломатическая игра в выборы польского короля закончилась явно не в пользу Москвы. Королем Речи Посполитой в 1587 году стал Сигизмунд III Ваза, крупный государственный деятель своего времени. В 1592 году он займет и шведский престол, а в начале XVII в. станет одним из организаторов интервенции в страну Московию.

Так может быть, беды Годунова начались именно с осечкой на «польском дипломатическом фронте»? Нет, ошибок русские в той схватке не совершили, как и в других международных делах. Стараясь не ввергать страну в военные конфликты, Годунов, тем не менее, доказал в 1590 году, что он может в силу необходимости организовать и вывести на поля сражений крупные, боеспособные войска. В начале того года русские собрали трехсоттысячное войско на северо-западных границах, объявив войну шведам, разбойничавшим в Заонежье, в Олонецкой земле, в долинах Ладоги и Двины.

В той войне принимал участие царь Федор Иванович. Вместе с царицей он выехал из Москвы в Новгород, затем, оставив супругу в городе, сел на боевого коня… Сделал он это не по собственной воле. Для счастливой жизни ему вполне хватало Московского Кремля, походов с женой по московским и подмосковным монастырям, но Годунову царь нужен был в той войне, царь нужен был войску. Борис собрал огромные силы. Русские полки возглавляли: Федор Мстиславский, Дмитрий Хворостинин, сибирский царевич Маметкул, Ураз-Магмет Онданович Киргизский, известные в ратном деле воеводы. Руководить ими Борису было сложно из-за местничества, с которым боролись русские цари до него и будут бороться еще долгие десятилетия.

Федор Иванович, каким бы слабоумным его ни называли, удовлетворил просьбу правителя и, пока хватало у него сил, одним своим видом помогал Борису совладать с местническим упрямством знатных полководцев.

В той войне Россия одержала победу. Но – незначительную по своим последствиям. Шведы, не обладавшие столь громадными людскими ресурсами, достойно сражались против русских. Этот факт мог подсказать и Годунову, и воеводам, и царю многое. Уже в той войне русские могли почувствовать пока еще едва заметное отставание русских в вооружении. Они не почувствовали этого. Они надеялись на безграничные людские ресурсы, на огромные средства, с помощью которых всегда можно было собрать трехсоттысячное войско.

Никто из русских не обратил внимания на тот факт, что у шведов было людей гораздо меньше! Но они были лучше оснащены и организованы. Годунова нельзя винить в том, что триста тысяч русских воинов не смогли одержать в той войне полную победу, хотя он мог на нее рассчитывать. Но, помимо военных аспектов, мягко говоря, неудавшейся затеи, есть и еще одна, на первый взгляд, незначительная деталь, которая говорит о том, что даже в 1590-1591 годах положение правителя не было прочным и устойчивым.

Все иностранные министры и монархи той эпохи, принимая посланников Москвы, первым делом слышали от них следующее: «Борис Федорович Годунов есть начальник земли; она вся приказана ему от самодержца и так ныне устроена, что люди дивятся и радуются. Цветет и воинство, и купечество, и народ. Грады украшаются каменными зданиями без налогов, без работы невольной, от царских избытков, с богатою, платою, за труд и художество. Земледельцы живут во льготе, не зная даней. Везде правосудие свято: сильный не обидит слабого; бедный сирота идет смело к Борису Федоровичу жаловаться на его брата или племянника, и сей истинный вельможа обвиняет своих ближних даже без суда, ибо пристрастен к беззащитным и слабым!»

Казалось, такому авторитетнейшему человеку не стоило большого труда выиграть самому, без присутствия в войске царя, войну со шведами. Нет! Все оказалось гораздо сложнее. «Всесильный правитель» просил царя сесть на коня, гарцевать перед воинами, поднимая их боевой дух, а заодно тихим голосом укоряя воевод в непослушании Годунову! Ситуация анекдотичная. «Вань, я медведя поймал» – «Ну, так веди его сюда» – «А он меня не пускает»… «Я всесильный правитель при царе Федоре» – «Ну так правь воеводами!» – «А они меня не слушаются».

Не такой уж он был и всесильный, если не смог один справиться с войском. Приглашая царя поучаствовать в войне, он показал всему миру свою беспомощность не столько перед Рюриковичами, которых бил-бил – не добил еще Грозный, затем добивал – не добил сам Годунов, сколько перед обычаем. Физически уничтожив род Рюриковичей, оба эти государственных деятеля не смогли уничтожить местничество – древний обычай, прочно укоренившийся в сознании русского человека. Впрочем, не эта его ошибка (призывать на помощь блаженного царя и устраивать из войны спектакль с неизвестным финалом) явилась тем стратегическим просчетом, о котором идет речь.

Здесь была другая стратегическая ошибка: мудрый Годунов, блаженный Федор Иванович, сонм бояр, приближенных ко дворцу, неверно распорядились потоком богатств, поступающих из Сибири, Астрахани, Казани, других регионов, пошли по пути, чем-то напоминающем испанский путь с 1492 по 1700 годы. Этот путь не привел к «войне за российское наследство», но надо помнить, что начался он именно во времена правления и царствования Годунова, сделавшего для страны очень много… на средства Сибири.

В 1591 году греческое духовенство одобрило Соборной грамотой учреждение Московской патриархии. Как считает Карамзин, в этом важном деле особую роль сыграл Годунов, надеясь якобы на то, что избранный не без влияния Бориса Федоровича первый Московский патриарх Иов будет верным сподвижником и единомышленником, помощником правителя, уже возмечтавшего о царской власти.

Однажды, как говорят летописцы, он призвал к себе предсказателей и спросил их о своем будущем. Волхвы ответили, что его ждет трон, но затем они добавили, что царствовать он будет всего лишь семь лет. На это счастливый Годунов воскликнул: «Хотя бы семь дней, лишь бы царствовать!».

Трудно сказать, реальна эта сцена или вымышлена, но именно в ней заложена та трагическая ошибка, которую совершил Борис Федорович и которая часто остается за пределами размышлений историков.

Вся жизнь Годунова, начиная с того момента, когда он был приближен ко двору после свадьбы Ирины и Федора, была нацелена на трон. И в этом ничего плохого для соотечественников и ничего опасного для «соискателя» нет. Он честно и с полной отдачей отрабатывал свое желание, являясь гарантом мира в стране, уже вплотную приблизившейся к гражданской войне и смуте. Его нельзя винить даже в том, что, имея для этого некоторую возможность, он не смог направить потоки богатств в развитие экономики, не попытался даже, используя опыт Строгановых, дать подобным людям возможность работать с полной отдачей сил, строить промышленные предприятия, выводить страну из державы сельскохозяйственной в промышленную… Совсем недавно многие историки, сетуя на отставание России от стран Запада, обвиняли во всем так называемое татаро-монгольское иго. Но после 1586 года, когда в Москву ежегодно стали поступать из Сибири сотни тысяч шкурок драгоценнейшего меха, у правителей и царей появилась прекраснейшая возможность «догнать и перегнать» страны Западной Европы. Борис Годунов в силу самых разных, в том числе и объективных, не зависящих от него причин, об этом даже и не думал.

Он думал о царской власти. Он искренно верил в то, что судьба дала ему шанс стать русским божественным Августом, и делал все от него зависящее, чтобы этот дар не выпустить из рук. Но время Годунова, если проводить аналогию с Римской империей, больше напоминало время Суллы и Цезаря. Страна (здесь Россия, там Римская держава) уже готова была к смене государственного устройства, но эта смена не могла произойти ни там, ни здесь мирным путем.

Годунов этого не понимал и не мог понять. Как и Цезарь. Именно это фатальное непонимание и является самой грубой, непростительной и неизбежной для подобных людей ошибкой. Но почему же? Потому что, добившись всего желаемого, Годунов в конце концов пресек свой род…

Об этой ошибке он мог догадываться и раньше, когда ловил на себе презрительные взгляды князей, бояр и людей чином пониже. Но впервые она заявила о себе во весь голос после убийства царевича Дмитрия. Ученые, а раньше – летописцы, хронографы, авторы агиографической литературы, а также писатели, прочие любители поразмышлять на столь сложную тему в русской истории приводят самые различные версии о том, нужна ли была Годунову смерть царевича, мог ли он организовать убийство, было ли вообще убийство Дмитрия, кто из многочисленных Лжедмитриев мог быть царевичем… Прекрасная тема для любителей исторических криминальных случаев! Прекрасные логические цепочки строят в оправдание своих версий Н. М. Карамзин и Валишевский, С. М. Соловьев и В. О. Ключевский, Р. Г. Скрынников. Очень сложное, запутанное дело.

Борис Годунов имел огромную власть, много преданных ему (а лучше сказать, его деньгам) людей, готовых на все. Он мог бы организовать убийство наследника престола, за которым стояли еще не поверженные Рюриковичи, народ. Но! В 1561 году казаки помогли некоему греку Василиду, объявившему себя племянником Самосского герцога Александра, захватить молдавский престол и править целых два года! В 1574 году казаки выступили с самозванцем Ивонией, назвавшимся сыном молдавского господаря Стефана VII. Через три года они помогли третьему самозванцу Подкове, «брату Ивонии». В 1591 году в истории украйной вольницы произошел четвертый аналогичный случай! Эпидемия самозванцемании мутила головы казаков и всех любителей половить рыбку в мутной воде, в Смутные дни. Борис Годунов знал о молдавских самозванцах. А значит, он должен был понимать, что мертвый Дмитрий мог стать для него врагом куда более страшным, чем живой.

Так или иначе, но 15 мая 1591 года царевич Дмитрий был убит в Угличе во дворе царского дворца. На крик кормилицы, свидетельницы преступления, прибежала мать, а затем и толпы людей, озверевших, готовых убивать всех, причастных к убийству. В тот день погибли в результате обычного самосуда несколько человек. Народу этого хватило, город затих.

«Когда известие об убиении царевича пришло в Москву, – вспоминал позже Исаак Маас, – сильное смущение овладело и придворными, и народом. Царь Федор в испуге желал, чтобы его постигла смерть. Его по возможности утешили. Царица также была глубоко огорчена, желала удалиться в монастырь, так как подозревала, что убийство совершилось по внушению ее брата, сильно желавшего управлять царством и сидеть на троне»[134]. С сестрой Борис тоже договорился быстро, успокоил ее. А о народе он в те дни еще и не думал как о серьезном своем сопернике. Хронограф Сергей Кубасов пишет о том, что Борис, видя возмущение народа по поводу убиения Дмитрия, якобы «послал по Москве людей запалить славные дома, чтобы отвлечь подданных от угличского дела и занять их делами личными»[135]. Чушь, конечно! Сам-то хронограф Сергей Кубасов не видел и не слышал, как Годунов раздавал приказания о поджогах, но важно здесь другое: он слышал слухи. А слухи просто так в толпе не рождаются, даже самые фантастические, ирреальные. Они всегда имеют под собой почву и смысл. Годунов не обратил в тот момент на слухи никакого внимания. Он уже научился, привык не считаться с толпой, не видеть ее. Зато она его видела очень хорошо.

Вскоре в Углич прибыла следственная комиссия из трех человек: князя Василия Ивановича Шуйского, окольничего Андрея Клешкина и дьяка Вилузгина. Две недели они пытались найти улики самоубийства царевича Дмитрия, якобы зарезавшего себя ножом во время приступа падучей, и, собрав необходимый материал для отчета, вернулись в Москву.

И с этого момента Годунов перестал чувствовать себя спокойно. Сколько-нибудь обоснованно изложить версию о самоубийстве не удалось, но именно ее и приняли, несмотря ни на что. Уже один этот факт мог насторожить всех заинтересованных: эпилепсия не столь уж редкая болезнь, но не так часто в припадке падучей больные убивали себя.

Не имея серьезных доводов и, главное, возможности высказать свое мнение, народ молчал. Ждал. Недолго ждал.

Федору поднесли доклад Собора, который был созван специально для рассмотрения этого дела. В докладе говорилось: «Жизнь царевича прекратилась судом Божиим; Михайло Нагой есть виновник кровопролития ужасного, действовал по внушению личной злобы и советовался с злыми вещунами, с Андреем Мочаловым и с другими; граждане углицкие вместе с ним достойны казни за свою измену и беззаконие. Но сие дело есть земское: ведает оное Бог и государь; в руке державного опала и милость. А мы должны единственно молить Всевышнего о царе и царице и тишине и благоденствии народа!»[136].

Федор выслушал доклад и передал дело боярам, приказав казнить виновных. Это действительно слабоумное решение ставит под сомнение «блаженность» царя, блаженные не убивают. Самое большее, на что они способны, – предсказывать. Федор то ли устал блаженствовать, то ли действительно был он ленивым недоумком, этим приговором обрек на смерть более двухсот в общем-то ни в чем не повинных людей. Исполняя волю царя, казнили этих несчастных, другим отрезали языки, многих бросили в темницы, выслали большую часть населения Углича в Сибирский город Пелым. Это был один из самых глупейших приговоров за всю Российскую историю. Борис Годунов, от которого во многом зависело окончательное решение царя, проявил в тот момент политическую близорукость. Возвысившись над всеми, приблизившись к трону, он к этому времени превратился безвозвратно в слишком самоуверенного в себе царедворца, совсем оторвался от того, что многие избалованные высоким положением люди пренебрежительно называют толпой. Да, на вид толпа безлика, тупа, бараноподобна. Иной раз она поражает воображение своей непоколебимой ленью, бессловесностью, терпением, всепрощением. Это – толпа. Очень энергоемкое существо. Этакий мощный конденсатор, на пластинах которого скапливаются плюсы и минусы человеческого мусора. Естественно, этот процесс накопления энергии пробоя небесконечен. Годунов мог бы смягчить приговор слабоумного. Он этого не сделал. И ответ пришел тут же. Молчаливая толпа, не имея иных средств борьбы с зарвавшимся правителем и слабоумным Рюриковичем, вспомнила одно свое старое-старое средство. Не со зла вспомнила, но от обиды за тех двести убиенных и тех, кому вырезали якобы за ненадобностью языки в городе Угличе.

В конце июня до Москвы дошла страшная весть о том, что к столице продвигается громадное войско крымского хана. Годунов в этой ситуации вел себя достойно: не паниковал, разослал по всем городам гонцов, повелел через них воеводам срочно отправляться в поход к Серпухову, где был назначен сбор войск, принял меры предосторожности в Москве, вспоминая разорительное нашествие Девлет-Гирея в 1571 году, когда огонь спалил всю столицу.

В начале июля войско Казы-Гирея подошло к столице. Борис облачился в доспехи, сел на боевого коня. Федор передал ему всех своих телохранителей, которые до этого всегда находились при нем, ушел вместе с Ириной в палату и стал там молиться. Годунов в сопровождении царской свиты прибыл в войско, передав бразды правления князю Мстиславскому, окружил себя воинской думой из шести полководцев. И битва началась. Отчаянная битва равных по силе соперников.

Федор в тихой палате истово молился, просил Бога помочь его подданным одолеть заклятого врага. Устав молиться (а бой все продолжался), царь по обыкновению крепко заснул, проспал более трех часов, проснулся в добром расположении духа, увидел рядом стоявшего Григория Васильевича Годунова, напуганного ходом сражения, заплаканного, и сказал ему с тихой улыбкой праведника: «Не плачь. Мы победим!».

Русские одолели-таки крымцев, те побежали домой. Мстиславский и Годунов организовали погоню, затем между ними возник инцидент, впрочем, незначительный, но все кончилось миром: блаженный царь не стал выделять из них главного, наградил обоих золотыми португальскими медалями. И других героев не обделил. Казалось, все должны были радоваться – такая удача! И радовались, и пировали, и раздавали всем царские милости.

И вдруг мрачнее тучи стал Борис. Пошел по Русской земле упрямый слух о том, что это он, Годунов, загубив наследника престола, призвал из Крыма Казы-Гирея, чтобы с его помощью захватить царский трон. Это было невероятно! В это поверить мог только безумец! В это верили те, кто распространял слухи. В это верила толпа, молчаливая русская толпа. Годунов приказал отрезать сотням жителям Углича языки, чтобы она, толпа, еще молчаливее стала. Она не стала, возроптала, на своем языке толпы, на языке слухов.

Годунов озлился, послал верных людей в города, откуда растекались по стране фантастические слухи, и началась слежка, доносы, в том числе и ложные, началась резня. Многие города, особенно Алексин, пострадали так же, как и Углич. Годунов победил в этой схватке толпу. Но она не смирилась с поражением. Она не способна была мстить за свои вырезанные языки вырезанными же языками, но прощать подобные над собой изуверства ей уже порядком надоело. Годунов этого не замечал.

Он продолжал управлять государством уверенно и спокойно. Сделал много хорошего как во внешней, так и во внутренней политике.

В 1597 году Борис «подтвердил закон о прикреплении крестьян к земле», то есть отменил Юрьев день окончательно. В этом указе было объявлено о поимке бежавших из поместий в течение пяти лет. Те, кто не хотел быть пойманным, уходили на юг к вольным казакам. Прикрепление крестьян к земле явилось объективной необходимостью, оно улучшило положение служилых людей, являвшихся производителями материальных благ. Они нуждались в постоянной рабочей силе. Им трудно было работать с перекати-поле. Отмена Юрьева дня и последующее издание холопского закона очень не понравилось тем, кто превращался после полугода работы на хозяина в крепостного. Борис Годунов иного способа придержать людей в центральных районах страны не знал, как и любой другой политик. Но людей это не интересовало. Они не приняли душой отмену Юрьева дня, не изъявили никакого желания добровольно превращаться в холопов, в рабов. То там, то здесь начались волнения.

А 7 января 1598 года после недолгой, но тяжелой болезни умер царь Федор Иванович. Тихо умер, без хлопот. Уснул с блаженной своей улыбкой и не проснулся.

Борис Федорович Годунов (1552–1604)

Основатель династии?

Английский дипломат Джайлс Флетчер был послом в Москве в 1588-1589 годах. Еще живы были царевич Дмитрий, королевна Евдокия, внучка Владимира Андреевича Старицкого, еще не был ослеплен и сослан Семен Бекбулатович, еще сильны были некоторые представители рода Рюриковичей.

Вернувшись на родину, Д. Флетчер написал и издал в 1591 году (до гибели царевича Дмитрия!) книгу «О государстве Русском». В этом сочинении, в частности, сказано: «Младший брат царя (Федора Ивановича), дитя лет шести или семи, содержится в отдаленном месте от Москвы (т. е. в Угличе) под надзором матери и родственников Нагих. Но, как слышно, жизнь его находится в опасности от покушения тех, которые простирают свои виды на престол в случае бездетной смерти царя»[137].

Там же английский дипломат делает вывод о том, что «царский род в России, по-видимому, скоро пресечется со смертью особ, ныне живущих, и произойдет переворот в русском царстве».

Этот вывод, конечно же, не являлся плодом размышлений лишь одного английского дипломата. Наверняка многие способные трезво анализировать ситуацию подданные Федора Ивановича догадывались, куда тянется нить истории страны Рюриковичей. Предполагаемая Д. Флетчером смена династий в Русском государстве была, если так можно сказать, скрытой реальностью. Скрытой, потому что в Москве существовали и активно действовали люди, мечтавшие занять престол.

В этой борьбе, потаенной, коварной, Борис Годунов имел значительное изначальное преимущество на отметке 1584 года, когда Федор Иванович, взобравшись на неуютный для него престол, стал щедро раздавать милости, подарки, дары. Многих он осчастливил в те дни. Бориса Годунова он сделал страшно богатым человеком. Страшно – потому что богатство в руках таких людей может превратиться, и в руках Годунова оно превратилось, в мощный движитель не только личных амбиций и помыслов, но самой истории – в данном случае истории Русского государства.

По оценке того же Д. Флетчера Борис Годунов имел со своих владений, в основном дарованных ему царем, такой доход, который позволял ему выставлять в поле крупное войско. Имея такие средства, а также организаторский талант, правитель во время царствования Федора Ивановича скопил громадный политический капитал: средства, практически безграничные; верных людей, готовых за деньги делать все; опыт; связи; поддержку духовенства; международный авторитет; страх тех, кто иной раз вставал у него на пути…

Можно без преувеличения сказать, что более могущественного и влиятельного политического и государственного деятеля в Восточной Европе в 1598 году не было. Он просто обязан был занять престол. Но сделал это Борис Годунов не грубо, а изящно. Он вынудил просить его, уговаривать. Да не только бояр, но духовенство и народ. Об этом великолепном политическом спектакле написано много и красиво. Не стоит повторяться. Следует лишь напомнить о главном: в той Годунов одержал победу над боярами, пытавшимися ограничить самодержавие, установив над царем думский контроль, и потешил свою душу роскошным зрелищем.

После заседания Собора, на котором волю Годунова диктовал патриарх Иов, было назначено три дня молитв и поста. Три дня молились русские люди, отмаливали грехи свои, очищали себя постом. Очистились.

И двадцатого февраля патриарх Иов во главе выборных со всей русской земли людей (впрочем, преобладали на том Соборе москвичи) отправился из Кремля в Новодевичий монастырь, где молился гениальный сценарист, режиссер и дирижер. 474 человека вышли из Кремля, но с каждым шагом к торжественной процессии присоединялись люди, народ. Народ, как известно, зрелища любит. А тут, если верить летописцам, люди Годунова стращать стали доверчивых москвичей, пугать их: если не пойдете уговаривать Бориса на царство, то по два рубля пени сдерем с вас. Почему не пойдем – пойдем! Люди-то понимали, что если Годунова не поставят на царство, то и брать пени некому будет, разбегутся от него «верные люди». Но все равно шли. Почему? Потому что борьба? Нет, потому что спектакль.

Пришел народ к Годунову в Новодевичий монастырь. А тот сказал Иову: «Не буду я царствовать, не мое это дело». Патриарх вернулся к людям, объявил им решение Бориса и сказал, что назавтра надо принести к нему икону Богородицы. «А уж если он опять откажется, то отлучу его от церкви», – заявил решительно патриарх. Интрига-то какая! А вдруг и впрямь отлучит? Как тут не пойти на следующий день к Борису на поклон?

Двадцать первого февраля еще больше народу собралось, во всех московских церквах зазвонили колокола, и под звоны колокольные отправилась Москва в Новодевичий монастырь. Отлучать или не отлучать?

Поначалу казалось, что Бориса надо отлучать от церкви: опять заартачился Годунов! Уж и сестра его, сданная им в монастырь и в иночестве принявшая имя Александры, уговаривала брата, и патриарх грозился очень артистично отлучить непослушного от церкви, и народ давил из себя слезу на февральском морозце, а он все упирался, не хотел брать царство. Но вдруг устал от всего этого спектакля, сдался и согласился! Только не плачьте, не уговаривайте, не давите из себя слезы на морозе – буду царствовать!

И стал Борис Годунов царствовать. И делал он в первый год все для людей. «…Он освободил весь сельский народ от податей на один год, а равно и всех инородцев от платежей ясака. Всем торговым людям Борис дал право беспошлинной торговли на два года, служилым людям выдал одновременно годовое жалованье… Закрыл кабаки… Преследовал бесчинное пьянство, что нравилось добронравным людям. Сидевшие в тюрьмах получали свободу, опальным прежнего царствования давалось прощение; вдовы, сироты, нуждающиеся получали от щедрот царя вспоможение. Борис непрестанно кормил и одевал неимущих. Казней не было. Борис даже воров и разбойников не наказывал смертью…»[138]

Какой замечательный царь! Но почему же, почему в народе потаенно, с самых первых дней царствования Годунова, росло недовольство им, его политикой? Почему? Может быть, люди не могли простить ему невинных жертв – но Иван IV Васильевич в этом отношении намного его превзошел! Может быть, они обиделись на него в те дни, когда стояли у Новодевичьего монастыря, а люди Годунова беззастенчиво пинали их в спины и шипели зло: плачьте! – но не такая уж это большая вина, чтобы запомнить ее на всю жизнь. Почему народ не принял Годунова?

Любое государство, страна, племя развивается по сложным, запутанным, уже описанным мастерами мысли и еще непознанным линиям, закономерностям. Существует и такая закономерность движения: от генераторов каких-то политических идей к производителям, от них – к накопителям и далее – к потребителям.

Ивана III Васильевича (тоже Грозного) с некоторыми оговорками можно назвать генератором идеи единодержавного национального русского государства. Судебник 1497 года – правовое воплощение этой идеи. Василий III Иванович по сути своей был производителем. Своей деятельностью он экономически укрепил эту идею. Иван IV Васильевич, используя, как рычаг, достижения деда и отца, стал накапливать богатства, в том числе и территориальные, незаметно даже для самого себя создавая условия для генерации новой идеи. Она пробивала себе дорогу в жизнь через время потребителей.

Период правления и царствования Бориса Годунова является ярко выраженным временем потребителей, у которых есть все: идеи, материальные богатства, технологические схемы экономики, политики и даже морали. Не надо ничего выдумывать, не надо генерировать, создавать новые производства, что-то серьезное менять: нужно просто брать, хапать, как в народе говорят, загребать. Конечно же, в чистом виде не существуют генераторы, производители, накопители, потребители – человек не робот, его «программа» бесконечно сложнее любого механистического объекта, любой схемы. Нет в чистом виде и соответствующих эпох (генераторов, производителей и т. д.), но есть в каждом человеке и в каждой эпохе доминирующее, векторное начало.

Борис Годунов был гениальным потребителем. Об это говорит в своем очерке и Н. И. Костомаров: «Ничего творческого в его природе не было. Он неспособен был сделаться ни проводником какой бы то ни было идеи, ни вожаком общества по новым путям: эгоистические натуры менее всего годятся для этого»[139]. Нельзя согласиться с категоричным приговором эгоистическим натурам, потому что и среди них были великие генераторы, например, тот же Александр Македонский или Чингисхан. Не эгоистичность, а именно ярко выраженная потребительская сущность Бориса Федоровича, оказавшегося ко всему прочему в потребительской эпохе истории страны, «делала» его и как политика, и как человека. «В качестве государственного правителя, – совершенно справедливо подметил Н. И. Костомаров, – он не мог быть дальнозорким, понимая только ближайшие обстоятельства, и пользоваться ими мог только для ближайших и преимущественно своекорыстных целей»[140].

Весной 1598 года до Москвы дошли слухи о том, что крымский хан двинулся с крупным войском в центр Русского государства. Годунов – прекрасный организатор, ничего не скажешь! – собрал под Серпуховым крупнейшее войско за всю предыдущую историю Руси: по сведениям летописцев в нем было около полумиллиона человек.

Великий Собор, полностью подчиненный его воле, повелел боярам и дворянам забыть местничество, и знатные воины исполнили этот приказ, они становились в строй по первому слову Годунова, не спрашивая, где им положено стоять согласно разрядным книгам, в которых тщательно велись записи (своего рода военная летопись) о том, какой князь или боярин, дворянин или воевода командовал таким-то полком, чтобы потомки его знали и свой полк, и свой чин. Подобная практика часто очень мешала выявлять талантливых военачальников… Борис в том царском походе решил проблему местничества.

Воины подчинялись ему беспрекословно. Он ощущал себя на вершине счастья. (Вероятнее всего, тот поход и являлся апофеозом политической карьеры Годунова.) Царь, еще, правда, не венчанный на царство, так полюбил военное дело, что ежедневно устраивал смотры, руководил войсками – это очень будоражит тщеславие.

Крымцы не появились. То ли испугались они пятисоттысячную армию, то ли слухи оказались ложными, то ли царь-батюшка сам их пустил через своих людей (есть и такие предположения!), но 18 июня вернулся в русский лагерь посланный к Казы-Гирею гонец и сообщил Годунову о том, что крымский хан очень ласково его встретил, «наградил деньгами и чином».

Это демонстрация силы Годунова (но не Русского государства) породила и порождает до сих пор разные толки среди военных специалистов и историков. Но Борис свое дело сделал, по-доброму простился с войском и, оставив на полумиллионный пикник яства, мед, вино, одарив бархатами и парчами чиновников и воевод, поехал в Москву. Прямо тебе царь Дарий, на которого в Европе не нашелся (к счастью для русских людей) юноша Александр.

Первого сентября 1598 года Годунов венчался на царство. В 1599 году, в январе, в Москву прибыл победитель Кучума воевода Воейков, после чего освоение Сибири приняло еще более широкий размах, а значит, увеличилось количество шкурок ценнейшего меха, поступавшего в Москву.

Дела международные развивались успешно. Все шло хорошо у основателя новой династии. И вдруг…

Война со слухами

В конце 1600 года среди самых разных русских людей слух пошел упрямый, будто бы не убили царевича Дмитрия, спасли его, припрятали до поры до времени добрые люди. Об этом узнал Борис Годунов, содрогнулся в сердце своем. Злым он себя никогда не считал, даже тогда, когда замысливал лютые казни против врагов, оттесняя их подальше от царей; сначала от Ивана Грозного, затем – от его сына. И теперь он себя злым не считал, но дело было очень серьезным, и царь Борис, не задумываясь, вступил в войну с невидимым, грозным врагом: со слухом народным.

С первых же дней этой ни на день не прекращающейся битвы Годунов резко изменился. Если раньше он старался быть на виду у всех этаким спокойным, умудренным многолетней работой на вершине власти, то теперь лицо его стало мрачным, взгляд – недоверчивым, слово – резким. Через верных людей царь пытался отыскать следы того, кто называл себя царевичем Дмитрием, но сделать ему это не удалось. И тогда он нанес удар по предполагаемым противникам: отправил в ссылку Богдана Бельского, который был ближе всех к Дмитрию, а затем – бояр Романовых, приходившихся Федору Ивановичу двоюродными братьями. С точки зрения добросовестного сыщика он сделал верный ход: отдалил от центра страны и нейтрализовал тех, кому распространение слухов было наиболее выгодно. Самого мудрого из Романовых, пятого брата Федора, «насильно постригли под именем Филарета в монастыре Антония Сийского».

Слухи о живом царевиче Дмитрии не утихали – наоборот, распространялись все быстрее по огромной стране.

Годунов, не понимая куда ведет каждый его последующий шаг, нанес второй мощный удар по возможным распространителям зловредных слухов. В ссылку отправились близкие Романовым люди: Черкасский, Репнины, Пушкины и другие.

Слухи не угасли.

В стране появились шпионы. Сначала только из близких людей Годунова, но вскоре шпионили уже и попы, дьяконы, бояре, холопы… Доносили друг на друга все, даже родственники. За каждый сколько-нибудь обоснованный донос холопы, например, получали свободу, остальные – хорошо награждались либо из казны, либо из средств отправленного в ссылку.

Бориса Годунова уже нельзя было назвать ни мудрым, ни добрым, ни спокойным. Он взрыхлил и удобрил то поле, которое несколько десятков лет назад засеял Иван Грозный, когда во времена опричнины дело дошло до того, что муж доносил на жену, брат на брата. Опасные зерна! Из них обычно вырастают демоны смуты, люди без душевных тормозов, способные на любые злодеяния. Годунова это не интересовало. Он, видимо, надеялся, что ему удастся вовремя остановить этот процесс, убить демона смуты, как это удалось сделать Грозному.

Не раскрывая свою тайну, он повелел пытать обвиненных по доносу. Многие не выдерживали пыток, «сознавались» во всех грехах, но… о Дмитрии они сказать ничего не могли, потому что никто толком ничего не знал! Только – слухи. Где-то живет-поживает-мужает царевич Дмитрий. Страшная это опасность – слухи – для любого правителя. Опасаться их надо как огня в знойное лето. Слухи – это первый показатель растущего недоверия к любому правителю, это первое предупреждение о том, что в государстве какие-то неполадки, что их надо устранять.

Быстро распространяющиеся слухи о царевиче Дмитрии говорили о большем: народ отказывает в доверии царю Борису. Но… он не верил в это и о народе не думал! Он ввязался в войну со слухами – с этими невидимыми призраками людского недовольства – и повелел перекрыть границу с Польшей, расставить на дорогах караулы. Годунов ловил слухи, позабыв о том, что их поймать нельзя, что эта возня порождает в народе новые слухи. То был неравный бой.

В 1601 году страну поразил неурожай. Борис Годунов сделал все от него зависящее, чтобы спасти малоимущих от голода, но справиться с несчастьем ему не удалось, быть может, потому, что с каждым днем, с каждым месяцем крепли слухи о царевиче Дмитрии, и росло в народе недоверие к царю. Хлеб дорожал. Люди съели всех собак, кошек. В Москве, на рынках, появилось человеческое мясо. В 1602 году опять был неурожай! У Годунова было много денег, много сибирского меха. Но почему-то ему не удалось закупить в других странах хлеб. Почему?

«Современники говорят, будто в эти ужасные годы в одной только Москве погибло до 127 000 человек» (Н. И. Костомаров). По другим данным, голод тех лет в одной только Москве сгубил 500 тысяч человек, «а в селах и в других областях еще несравненно более, от голода и холода…» (Н. М. Карамзин). К этим цифрам нужно относиться очень внимательно. Они могут рассказать о многом. В том числе и о путанице в самих цифрах. Так, например, некий автор утверждает, что после опричнины и последующей жесткой политики Грозного в Москве якобы осталось всего чуть ли не 30 тысяч жителей. И вдруг через неполных двадцать лет в городе по одним данным умирает 127 тысяч, а по другим – 500 тысяч (не считая погибших в подмосковных селах). Но человек, как известно, не обладает свойством ваньки-встаньки. Он еще не научился вставать из могил. И несмотря на бурную рождаемость, а также на приток в окрестности Боровицкого холма людей из других областей страны, цифры – 30, 127 и 500 – никак не стыкуются. Хотя, конечно же, нужно верить летописцам: голод и холод первых трех-четырех лет XVII века унес много жизней. И как тут не вспомнить некоторые показушные дела Годунова! На одном только пикнике осенью 1598 года под Серпуховым полмиллиона воинов съели столько яств, сколько спасло бы тысячи, десятки тысяч человек от голодной смерти. Народ не мог не знать о том пикнике…

Тяжело было Борису управлять страной, по которой шальным ветром носились слухи о законном престолонаследнике. Чтобы поправить государственные дела, он попытался выдать свою дочь за Иоанна, брата датского короля, но тот неожиданно скончался в октябре 1602 года, и вновь заметался в разгоряченных мозгах очередной слух, будто бы сам царь отравил своего будущего зятя. Это уже были не слухи, но слухами выражаемый протест против всего, что делает царь. Годунов, однако, еще сопротивлялся.

Лишь в начале 1604 года Борису удалось ухватиться за одну ниточку: он узнал, что назвавший себя Дмитрием находится у казаков, и они ускоренными темпами готовятся к походу на Москву. Войну со слухами царь Борис проиграл подчистую, потери его были невосполнимыми, он напрочь потерял доверие среди разных слоев русского народа, и это самым непосредственным образом сказалось на войне между Лжедмитрием и Годуновым, которая началась после того, как 16 октября 1604 года самозванец с небольшим войском польской шляхты и примкнувших к нему казаков пересек границы Русского государства.

Польский вариант

Кто был в действительности Лжедмитрий I (да и Лжедмитрий II тоже) не столь важно, в конце концов подобные «герои» в истории человечества встречались не раз, и мало кто из них надолго задерживался на тронах и делал для народов той или иной страны нечто славное, доброе. Главное в данном случае другое: кому же нужен был самозванец, кому принес он больше пользы.

Польские магнаты Вышневецкие и Юрий Мнишек очень скоро поверили молодому человеку из придворной челяди, назвавшемуся сыном Ивана IV Грозного, оповестили об этом короля Сигизмунда III, а тот, в свою очередь, еще быстрее понял, какую прибыль от него может получить Речь Посполитая: смута в соседнем большом государстве – что может быть лучше! Между прочим, еще год-два назад, до «появления на свет» самозванца из Руси, польский король строго потребовал от казаков отваживать от себя «разных господарчиков», а тут он вдруг проявил неожиданное рвение в деле придворного человека Адама Вышневецкого, пригласил к себе Лжедмитрия I, выделил ему ежегодный пансион в сумме 40 000 золотых в год за обещание возвратить в случае победы Смоленск и Северские земли Польскому государству.

Сделка состоялась. Ее старались не афишировать, так как между Речью Посполитой и Русским государством еще действовало перемирие. Самозванец при поддержке новых друзей подготовился к войне, пошел в поход на Москву.

И тут с Борисом Годуновым случилась самая страшная беда: он узнал, что на воззвание Лжедмитрия положительно откликнулась казацкая вольница, без боя сдались ему Моравск и Чернигов, жители прибрежных деревень реки Десны встречали его хлебом-солью… Вот почему так живучи были слухи! Народ верил в них. А вероятнее всего, он хотел в них верить. Слухи не ветер беспечный: хочу – гоняю туда-сюда бахрому трав или тяжелые шапки деревьев, а хочу – спать залягу хоть на месяц. Слухами земля полнится не потому, что травы, или звери, или птицы разносят их по всему земному шару, но потому, что люди на земле живут, для них слухи эти интересны, важны, а то и жизненно необходимы, может быть, как мечта необходимы. Без мечты жить не интересно. Скучно. В народной мечте заложено очень много. Мечту «подслушать» можно из слухов. Не смог это сделать Борис, и народ пошел от него к самозванцу. Впрочем, потребитель Годунов просто не мог действовать иначе. Ситуация требовала от него принципиально новых решений. Он не знал их. Он мог только гениально потреблять. Но этого уже было мало.

11 ноября 1604 года воевода Басманов в Новгород-Северске отразил несколько атак войска Лжедмитрия, от которого тут же побежала польская шляхта. И сам-то претендент поспешил от удачливого воеводы в Путивль. Но не успел Борис порадоваться победе, как пришли новые печальные вести: самозванца признали Курск, Севск, Кромы, другие города, у него собралось уже 15 000 воинов!

У Годунова на параде, а затем на пикнике было пятьсот тысяч. Куда же все делись? Как же Борис смог так быстро промотать свой политический потенциал?! Действительно – гениальный потребитель, мот.

21 января правительственная армия нанесла Лжедмитрию поражение под Севском, но русские города продолжали сдаваться самозванцу. Годунов отправил послов в Польшу с требованием выдать «вора». Ответ польского сейма не удовлетворил безродного царя Бориса! Ян Замойский после пламенной речи сказал: «Этот Дмитрий называет себя сыном царя Ивана. Об этом сыне у нас был слух, что его умертвили. Он же говорит, что на место его умертвили другого! Помилуйте, что это за Платова или Теренцева комедия? Возможное ли дело: приказали убить кого-то, да притом наследника, и не посмотрели, кого убили! Так можно зарезать только козла или барана! Да если бы пришлось возводить кого-нибудь на московский престол, то и кроме Дмитрия есть законные наследники – дома Владимирских князей: право наследства приходится на дом Шуйских. Это видно из русских летописей».

Не понравился такой ответ Годунову. Еще бы! О Борисе в русских летописях ничего не говорилось как о человеке, имевшем право на престол!

Положение его резко ухудшилось. Народ продолжал переходить на сторону Лжедмитрия. За дело взялся патриарх. Но ни его грамота, ни обряд проклятия над самозванцем не подействовали на народ. Лжедмитрий наступал. Бориса могла спасти только чудо. Но «спасла» его смерть: 13 апреля 1605 года Годунов внезапно умер.

Конец Годуновых

После смерти Бориса Годунова патриарх Иов объявил царем шестнадцатилетнего Федора, сына Бориса. Москва присягнула новому царю. Законному!

Понимая, что править юноше будет сложно, его мать Мария и патриарх приказали князьям Мстиславскому, Василию и Дмитрию Шуйским прибыть в столицу. Они оставили войско и явились в Кремль. Из темницы был освобожден Дмитрий Бельский. Дума в их лице получила опытных государственников. Главнокомандующим в войско, отражавшее натиск продвигавшихся к сердцу страны полков Лжедмитрия, был отправлен способный военачальник Басманов. Первым дело он вместе с митрополитом Исидором принял от воинов присягу верности новому царю. Казалось, шанс разгромить Лжедмитрия у Федора Борисовича появился.

Но вдруг в Москву пришла страшная весть: Басманов переметнулся к самозванцу! Несколько дней он тайно готовился к этому, вел переговоры с Лжедмитрием, получил от него щедрые обещания, подговорил других князей и воевод, и 7 мая по тревоге предатель выехал на коне перед войском и громко крикнул: «Дмитрий есть царь московский!». Беда была не в том, что среди Кремлевских вельмож появилось много сторонников самозванца, и даже не в том, что Федор Борисович не мог еще в силу своей молодости организовать противнику достойное сопротивление. Беда была в том, что Басманов, хитрец-предатель, наверняка знал, какой будет реакция русских воинов. Рязанский полк первым, а за ним и другие полки – тысячи людей! – закричали в безумной радости: «Да здравствует Дмитрий Иванович, наш отец, государь наш!». Басманов решился на столь гнусное дело не потому, что у него появилась возможность приблизиться к трону Лжецаря, как об этом пишут многие историки, но потому, что он, оказавшись в войске, сердцем почувствовал настроение людей. Не Басманов своим предательством повел за собой воинов, и они заорали, как заведенные куклы: «Дмитрий! Дмитрий!», а народ вынудил Басманова изменить царю законному. Народ.

Аналогичный случай произошел двести лет спустя после описываемых событийв стране Франции, когда мятежный Наполеон с горсткой солдат шел по дорогам своей страны, безоружный. Его могли расстрелять из пушек в первой же стычке. Он смело шел на жерла пушек. Он верил в то, что его верные солдаты смогут убить своего «маленького» генерала, но… Он верил, знал наверняка, что те, с кем он ходил в атаки, не предадут его. Они его не предали. И горе тем офицерам, которые, не понимая, что у народа есть свое мощное оружие – вера, пытались противостоять Наполеону. Лжедмитрию (как, впрочем, и всем лжецам и самозванцам) далеко до Наполеона. Но Басманов в тот день, 7 мая 1605 года, верно угадал душевное состояние русских воинов: разуверившись в Борисе, озлившись на него, они готовы были поверить хоть в черта, только бы он не имел ничего общего с Годуновым.

Кстати, этот выбор неглупого русского народа дает значительную фору сторонникам Ивана IV Васильевича в нескончаемом споре со сторонниками Бориса Федоровича. Почему-то народ выбрал «сына» Грозного, а не сына Годунова (точнее сказать, выбирая Лжедмитрия, народ отрекся от всего, что связано было с Борисом Годуновым).

По Москве со дня воцарения Федора от дома к дому, от человека к человеку распространялась волна протеста: «Не долго ему царствовать! Дмитрий Иванович близко!».

В первый день лета в столицу прибыли послы от Лжедмитрия, Плещеев и Пушкин. Сначала они зачитали грамоту самозванца в одной слободе. Претендент на московский престол поведал согражданам о своих успехах, обещал всем большие льготы. Народ, хоть и надоел ему Годунов, хоть и ходили слухи о том, что сын Ивана VI Васильевича рядом, отнесся к грамоте настороженно. Одна слобода не рискнула проявить громогласно свои чувства.

Послов повели на Красную площадь. Разбираться нужно было всем миром. На Красной площади людей собралось много. Москва слушала грамоту, думала, решалась. Не решилась, однако. Призвала князя Шуйского, одного из членов комиссии по расследованию дела в Угличе. Так убили царевича или нет? Василий Шуйский, человек не злой, но трусоватый, вышел к лобному месту и в абсолютной тишине произнес приговор Годуновым, стране и себе в том числе: не убили в Угличе царевича.

По дикому шуму толпы находящиеся в Кремле бояре и патриарх могли понять, что произошло непоправимое. Иов, не в силах предпринять какой-либо шаг, плакал. Бояре онемели от ужаса. Мстиславский, Бельский и еще несколько сильных духом бояр вышли к людям, пытались схватить Плещеева и Пушкина, но было поздно. Рюриковичи совершили еще одну грубую ошибку. Они не заткнули рот Шуйскому, человеку неискреннему. Народ, хоть и сам не ангелочек этакий с умильным личиком, больше всего ненавидит неискренность. Годунов был поразительно неискренним даже во лжи своей, даже в радости. В этом отношении он являл собой прямую противоположность Грозному (да и Нерону, которого, если верить римским историкам, народ любил! И тому же Наполеону, и дюку Нормандии Вильгельму сыну Роберта Дьявола…). Шуйский словно бы впитал в себя эту нехорошую для правителей черту, взлелеял ее в душе своей, незлобной и робкой, и в конце концов она его сгубила.

«Гибель Годуновым!» – рычала опьяневшая, одуревшая от прозрения толпа (Дмитрий-то Иванович жив, поди, вот радость-то какая!), и народ устремился в Кремль.

Федор Борисович сидел на троне. Юноша, ничего не понимающий в государственных делах, на вид неглупый, сильный, с хорошими для русского царя, для грядущего времени задатками. Нет, ревела толпа. Гибель Годуновым! Царя законного, совсем недавно принимавшего у этой же самой толпы присягу, толпа сбросила с престола. Мать Федора, дочь Малюты Скуратова, забыв о царском своем положении, бросилась в ноги одичавшим людям. Не убивайте! Пощадите!

Пощадили пока. Злость еще не вскружила головы людям. Царя, его мать и сестру перевели в дом Бориса Годунова, поставили у дверей стражу, и растеклась толпа по Кремлю, взломала двери домов всех Годуновых родственников. Много там было добра! Бояре не смогли предотвратить погром – народ ринулся в казенные погреба. Но тут уж слово свое сказал Богдан Бельский. Погреба-то теперь не Годунова, а царя Дмитрия! Разве ему понравится это самоуправство? Нет.

Народ одумался. На царское не посягнул, присягнул Лжедмитрию, а затем добил сторонников Годунова: патриарха Иова, поиздевавшись, естественно, над ним, отослали в Старицкий монастырь, бояр – в отдаленные города, в темницы.

А затем час настал Федора Борисовича. 10 июня семь человек вошли в дом Годунова: два князя, Голицын и Мосальский, два чиновника, Молчанов и Шерефетдинов, и три вооруженных стрельца «зверовидных».

Федор и сестра Ксения сидели рядом с Марией и ждали приговора судьбы. Приговор был жестокий. Царя и Ксению развели по отдельным комнатам, царицу молчаливую стрельцы удавили без труда. Затем перешли в комнату Федора, набросились на него. Он, совсем юный, стал сопротивляться. Стрельцы почувствовали силушку царя, но одолеть их он все-таки не смог. Удавили сына Бориса Годунова, внука Малюты Скуратова, и зачем только дед лютовал-старался, если внуку от этой лютости лишь удавка злодеев досталась, да в шестнадцать-то лет!

Ксению они могли бы той же удавкой удавить, но Лжедмитрий, даром что царь, любил боярынек красивых, а уж внучка у Малюты Скуратова была хороша. Отвели ее к Мосальским в дом. Природа одарила ее не только женской красотой, но и добрым умом, а Борис постарался дать образование. Была она «писанию книжному искусна» и «гласи воспеваемы любляше». И нравом она отличалась добрым, и с людьми самым разными находила язык: чем не невеста. Борис Годунов куда только сватов не посылал, да не вышло у него ничего с замужеством Ксении. В возрасте двадцати трех лет попала она к самозванцу. А уж этот мужик, с воспитанием боярским, покуражился над ней, повеселился. Полгода играл он с ней, чуть не заигрался, пока отец Марины Мнишек не потребовал от Лжедмитрия отослать ее подальше с глаз долой.

В одной из Белозерских монастырей появилась инокиня Ольга. Но на этом судьба на оставила Ксению-Ольгу в покое. Вскоре Василий Шуйский, воцарившись, призвал дочь Бориса в Москву, где при ее участии состоялось торжественное перенесение останков ее отца, матери и брата в Троице-Сергиев монастырь. Здесь пережила она осаду интервентов, охраняя родные могилы, а затем отправилась в Новодевичий монастырь, столь памятный всем Годуновым.

Но и здесь Ксении не повезло на душевный покой. В 1611 году ворвались в монастырь казаки Заруцкого, разграбили обитель, надругались над инокиней Ольгой, и не смогла она, красавица, каких даже на Руси было не так много, женщина с изломанной судьбой, оставаться в Новодевичьем монастыре, – перебралась инокиня Ольга во Владимир, где и умерла в 1622 году в возрасте сорока лет, никому не причинив зла.

А уж, какая невеста была!

Лжедмитрий I (? – 1606)

В тот же день, 10 июня 1605 года, когда стрельцы удавили Федора Годунова, в Москву вошло войско Лжедмитрия: 8 тысяч польской шляхты, во главе с новым русским царем. В золотом платье, украшенном богатым ожерельем, статный, широконосый, с рыжеватыми волосами, с умными глазами, верхом на красавце-коне, окруженный знатью, ехал Лжедмитрий по улицам Москвы.

Еще ликуя от переполнявших чувств, жители столицы насторожились: зачем так много шляхты русскому царю? Почему польские музыканты играют на трубах и бьют в литавры во время церковного пения? Почему русский царь (если воспитывался он, согласно слухам, долгое время в русских монастырях) совершает православные обряды не по-русски?

Что-то тут было не так. И все же Лжедмитрию народ все простил: как умеет прощать только мать. И в этом прощении кроется некая важная тайна для всех, мечтающих понравиться русскому народу.

Лжедмитрий по многим свидетельствам современников имел изысканные манеры, впрочем, выдававшие в нем польское воспитание. Правил он спокойно, казней и других жестокостей избегал.

В первый же день Басманов раскрыл заговор, доложил самозванцу о том, что Василий Шуйский пытался с помощью купцов вооружить против него народ.

Царь передал дело в суд, не стал самолично расправляться с заговорщиками. Суд приговорил признавших свою вину людей к ссылке, а Василия Шуйского – к смертной казни.

Его привели на лобное место. Он вел себя достойно. «Умираю за веру и правду!» – крикнул он пренебрежительно толпе и подошел к плахе, одетый в богатый кафтан, украшенный дорогими жемчугами. Палач пожалел жемчуга и кафтан, хотел снять их с приговоренного, чтобы не пачкать мертвою кровью. «Я в нем отдам Богу душу!» – сказал князь, ничего уже теперь не жалея, палач обиделся – ему-то еще было чего жалеть! – но на площадь прискакал гонец от царя: «Дмитрий дарует Шуйскому жизнь!». И то хорошо: кафтан не испачкан, и князь живой.

То был, пожалуй самый искренний, самый геройский поступок Василия Шуйского. Впрочем, отличился в этом эпизоде и Лжедмитрий.

В это же время произошло событие, укрепившее положение царя. Инокиня Марфа признала его своим сыном, и даже самые недоверчивые люди стали сомневаться: а вдруг и впрямь он не самозванец, но законный наследник московского трона?

Дела у нового царя пошли неплохо. Народ к нему стал привыкать, а он, в свою очередь, не делал резких движений, управлял страной мирно. Человек импульсивный, сумасбродный, он нередко поражал думцев странными идеями, мечтал, например, завоевать Османскую империю, искал союзников. В принципе, ничего странного в этом желании нет. Хорошо известно, что Лжедмитрия I поддерживал папа Римский, а тот всегда мечтал найти «пушечное мясо» для борьбы с османами, о чем, в частности, говорят события позднейшей истории России. Перед Северной войной Борис Петрович Шереметев ездил по странам Европы, искал союзников, налаживал дипломатические отношения, во многом преуспел. Папа Римский и великий магистр Мальтийского ордена вынудили его за соответствующую поддержку в будущей войне дать обещание воевать против турок. Петр I выполнил это обещание, организовав печально известный Прутский поход в 1711 году, когда до окончания войны со Швецией оставалось десять лет.

Вполне возможно, что и Лжедмитрий мог обещать папе Римскому подобное. И его планы завоевания Османской империи, о которых он громко и часто говорил, не выглядят столь уж сумасбродными.

Кроме того, как политик далеко не глупый, Лжедмитрий I понимал, что вывести страну из внутреннего хаоса быстрее всего может мощная идея. Говоря о войне с Турцией, он как бы зондировал почву, пытался выяснить настроение членов Думы, но кроме удивленных лиц он, естественно, ничего иного от них добиться не мог.

По свидетельству самих же думцев, царь неоднократно проявлял недюжинные политические способности во внешних и внутренних делах… Что же его подвело? Что привело его к гибели? Многие специалисты считают, что главную роль в этом сыграла Марина Мнишек, кто-то утверждает, будто русский народ в конце концов не принял его, отверг за чрезмерное увлечение иностранным, польским. Кто-то обвиняет Василия Шуйского, совершившего государственный переворот. Кто же из этих ученых прав? Вероятнее всего, правы все они разом. Но не по отдельности. Прав и С. Ф. Платонов, точно подметивший: «Лжедмитрий сослужил свою службу, к которой предназначался своими творцами, уже в момент своего воцарения, когда умер последний Годунов – Федор Борисович. С минуты его торжества в нем боярство уже не нуждалось»[141].

Да, бояре строили против него «ковы» с первых дней. А он, увлекшись самим собой, царем, своими делами царскими и Мариной Мнишек, этой блистательной и упрямой до фантастичности авантюристкой, он даже верного, как собачка, Басманова не слушал, когда тот взволнованно докладывал ему о заговоре. Не верил себе на беду!

Второго мая 1606 года в Москву прибыл отряд в 2 тысячи человек с невестой самозванца Мариной Мнишек. Москва взволновалась. Зачем так много оружия, так много польской шляхты в Москве, в Кремле?

Седьмого мая ночью совершился обряд обручения Лжедмитрия и Марины, и в тот же день нетерпеливый царь повелел сыграть свадьбу, пренебрегая православными обычаями.

А через несколько дней Басманов вновь доложил царю о заговоре. Не слушал его Лжедмитрий. Семнадцатого мая вспыхнуло восстание. Но лучше все же сказать – был совершен государственный переворот, организованный боярами во главе с Василием Шуйским, которого, то ли в знак благодарности, то ли из-за его неспособности взять в кулак бразды правления, то ли по иным, причинам, вскоре после убийства Лжедмитрия I боярская Дума сделала царем. Чего же, собственно говоря, хотели думцы? Если говорить очень коротко, они мечтали об ограниченной монархии. Были ли эта форма государственной власти нужна стране Московии в начале XVII века, вопрос спорный. Что из этого получилось – смута.

Василий Шуйский (1552–1612)

Шуйского избрали «криком». Поутру 19 мая на Красной площади собрался московский народ. Бояре предложили действовать в столь сложной ситуации неспеша: выбрать патриарха, разослать по всей стране гонцов, созвать в столицу «советных людей» , чтобы всем русским народом, сообща избрать нового царя.

Но в толпе раздались неистовые голоса: «Шуйского в цари! Василия Шуйского!!».

А у Шуйского в Москве сила была немалая. Стал бы он в одиночку организовывать опасное мероприятие, убийство царя! Никто из собравшихся на Красной площади не рискнул противоречить или уж хотя бы высказывать свое мнение тем, кто грозно кричал: «Шуйского на трон!».

И стал царем всея Руси Василий Шуйский.

Венчаясь на царство в Успенском соборе, он дал присягу никого не лишать жизни без приговора Думы, не преследовать родню обвиненных в том или ином преступлении, не верить доносам.

Затем в разные концы Русского государства были посланы грамоты, в которых царь пытался доказать, что Дмитрий был самозванцем, а сам он, Шуйский, имея полное право, занял престол законно.

Но еще не все русские люди узнали о новом царе, как волна народного недовольства прокатилась по Москве. Не прошло и месяца после воцарения Шуйского, как 15 июня в столице вспыхнул бунт. Царь в недоумении призвал думцев и стал укорять их, предполагая, что это они взбаламутили народ: «Если я вам не нравлюсь, избирайте другого царя. Я отдаю вам скипетр, державу и престол».

Можно обвинять Шуйского в трусости, в изворотливости, в мягкотелости, в других «грешках», но в тот день он был искренен с боярами (только с боярами, но не с народом). Они это почувствовали. И не рискнули принять из его рук престол, потому что многие понимали, что любой из них будет обречен на троне, что Русь ожидают тяжкие времена.

Бояре успокоили народ.

А в конце лета докатились до Москвы тревожные вести с юга.

Лишь только весть об убийстве Лжедмитрия и воцарении Шуйского достигла северских земель, «дикого поля» (польского юго-востока), окраинных городов, как так тут же вспыхнули антиправительственные восстания. «А как после Росстриги сел на государство царь Василий, и в Польских, и в Украинных, и в Северских городах люди смутились и заворовали, креста царю Василию не целовали, воевод и ратных людей начали побивать и животы их грабить, и затем бутто тот вор Росстрига с Москвы ушел, а в его место будто убит иной человек»[142]. Подобная реакция окраинных районов могла удивить любого, плохо знающего русский народ человека. Как же так? В Москве прилюдно убили самозванца, а род Шуйских продолжает род Святого Владимира! Почему взбунтовались русские люди, почему вновь поверили очередному проходимцу? Да потому, что не приняли они боярского ставленника – может быть, и хорошего человека, да самовольно избранного в цари. А царя батюшку всем миром нужно выбирать, как в стародавние, но еще памятные на северских землях времена избирали вождей да князей… Обиделись русские люди самоуправству бояр, но не это было главной причиной разгоревшегося бунта. Еще и страх пред людьми Шуйского, которыми царь заменял бывших начальников в городах, поддерживающих Лжедмитрия I, еще и надежда «половить рыбку в мутной воде», еще и желание отомстить своим врагам и недругам заставляли людей брать в руки оружие.

На юге восставших возгласил бывший крепостной Иван Болотников, человек лихой и опытный, познавший жизнь, побывавший во многих странах. Еще в юности бежал он от боярской кабалы, но был пленен. Татары продали его в рабство к туркам. Некоторое время он плавал на турецких галерах, дождался удобного момента, бежал в Венецию, оттуда прибыл в Польшу, перебрался на юг, где уже вовсю бурлил народ, нуждавшийся в таких людях как Иван Болотников.

Беглый холоп, талантливый полководец, бывалый человек – разве могла судьба придумать более страшного и опасного врага боярскому царю? И русскому народу – тоже?! Дело ведь не в том, что Иван Болотников, из крепостных, за народ душой болел. Дело в том, что он, вольно или невольно, плеснул масла в огонь смуты, взбудоражил не только простолюдье, но и представителей знати. Борьба с ним отняла у Шуйского много энергии и средств. Армия Болотникова дошла до ближайших окрестностей Москвы, была остановлена у села Коломенского. Крестьянско-казацкое войско потерпело поражение и перешло к обороне, откатилось к Туле. Здесь четыре месяца героически сражались русские люди против русских людей, и в конце концов Болотников капитулировал 10 октября 1607 года и был сослан в Каргополь.

А через полгода его утопили в проруби. Но дух бунтарства с ним в проруби не утонул.

Совладав с Болотниковым, Василий Шуйский женился на княжне Буйносовой-Ростовской, но спокойной жизни он так и не дождался. Вместо казненного нового лжецаря из войска Болотникова объявилось вдруг сразу несколько новых лжецарей!

«В Астрахани объявился царевич Август, называвший себя небывалым сыном царя Ивана Васильевича. В украинских городах явилось восемь царевичей, называвших себя разными небывалыми сыновьями царя Федора… Все эти царевичи исчезли также быстро, как появились. Но в северской земле явился, наконец, долгожданный Дмитрий»[143].

Еще в июле 1607 года в Стародубе объявился новый самозванец, Лжедмитрий II. Его вновь поддержали поляки, литовцы, а крымский хан обещал помощь Речи Посполитой. Никто из них в одиночку, в открытую, рвануться на истерзанное смутой Русское государство не решался, но всех их устраивали разные лжецари, бунтари, вожди, атаманы, которые со своими шайками, бандами, отрядами и армиями делали главное дело: разоряли, ослабляли страну, расчищая ее для вторжения иноземцев, натравливая соотечественников друг на друга. Борьба с Лжедмитрием II была еще более напряженной и драматичной, чем с Иваном Болотниковым. Лжедмитрий II собрал крупное войско польской вольницы и казаков, отправился на Москву весной 1608 года, не встречая практически никакого сопротивления, дошел до столицы и в июле разбил в Тушине свой лагерь.

Много подвигов совершили русские люди, которые наконец стали понимать, что несут с собой поддерживаемые иностранцами самозванцы. Нельзя не вспомнить героическую оборону Троице-Сергиевского монастыря, где в 1380 году отец Сергий благословил на битву с темником Мамаем великого князя Московского Дмитрия Ивановича. Символ русского духа, оплот православной церкви – Троице-Сергиевский монастырь, окруженный отрядами Сапеги и Лисовского, имел незначительный гарнизон из стрельцов, казаков, пушкарей, посадских людей, крестьян. И были еще в монастыре монахи. И руководили этим отрядом в 2,5 тысяч человек воеводы Долгоруков и Голохвостов. И дрались они с врагом 10 месяцев! И осталось в строю всего 200 человек. И пошли поляки на штурм 31 мая 1609 года. Били они из пушек, лезли к стенам монастыря как саранча, но отбили русские люди атаку врага, а затем отразили еще три штурма. И прекратили воины Сапеги и Лисовского активные действия, блокировали крепость – русский православный монастырь. И кончились продукты у осажденных. И остался у них один выход… Сдаваться? Нет. Атаковать.

15 августа они внезапной атакой отбили у врага целое стало коров. Но осада продолжалась. Сапега и Лисовский больше ошибок не допускали. Они ждали, когда же кончатся продукты в монастыре, когда русские люди… Но нельзя было сдавать врагу Троице-Сергиев монастырь. Нельзя. 19 октября пришла долгожданная подмога из Александровской слободы. 900 воинов князя Скопина-Шуйского пробились сквозь заслон врага к воротам крепости! А через два с половиной месяца еще 500 человек прорвались к осажденным на помощь. И поняли Сапега и Лисовский, что не совладать им с русским войском, сняли они осаду.

Деблокада Троице-Сергиевского монастыря совпала – и неспроста! – с изменением душевного настроения многих русских людей, которые стали понимать, что засевший в Тушинском лагере самозванец является ставленником польских магнатов, что конечным итогом всей его эпопеи станет оккупация Русского государства Речью Посполитой. «Тушинский вор» проводил политику, навязываемую ему иностранными благодетелями и теми, кто их поддерживал. Вера в Лжедмитрия быстро таяла. Он терял людей, терял почву под ногами. Коломна, Ростов, города Севера, Верхней Волги оказывали врагу сопротивление, а вслед за этими городами поднялись Вологда, Устюг, Галич, Нижний Новгород, Кострома, Кинешма. Русский народ перешел, говоря языком военных, в наступление. В начале 1609 года народное ополчение города Устюга разгромило один из тушинских отрядов…

У царя появилась прекрасная возможность возглавить народное движение. Василий Шуйский этого не сделал, и винить его в нерешительности нельзя. Он был возведен на трон боярами, а они, по вполне понятным причинам, не доверяли народу. Но Москва была заблокирована отрядами «Тушинского вора», и царь обратился за помощью к Швеции, король которой, Карл IX, давно предлагал русским свою помощь. Впрочем, помощью русско-шведский союз против Польши назвать никак нельзя: Василий Шуйский слишком дорого платил шведам, уступая им город Корелу и отказываясь от борьбы за Ливонию.

Польша тем временем, нарушая заключенное с Россией перемирие, продолжала активную помощь «Тушинскому вору», а в середине 1609 года перешла к открытой интервенции, осадила Смоленск, и с этого момента начался самый тяжелый период в царствовании Василия Шуйского. Правительственным войскам удалось разгромить войско Лжедмитрия II. Самозванец бежал в Калугу, от борьбы не отказался. В том же году русское войско потеряло прекрасного полководца Скопина-Шуйского, которого, как предполагают историки, отравили сторонники царя, опасаясь резкого возвышения талантливого военачальника, пользовавшегося огромным авторитетом у русских людей. Через несколько месяцев правительственное войско потерпело под деревней Клушино страшное поражение от гетмана Жолкевского. Плохо в этом бою действовал брат царя Дмитрий Шуйский, не помогли русским шведы во главе с Делагарди, который, попав в окружение со всем своим лагерем, решил принять предложение противника о почетной капитуляции, по сути дела предав союзников.

Последний Рюрикович или первый царь новой государственной идеи?

Уже 17 февраля 1609 года в столице произошел бунт против царя. В Кремль ворвалась бушующая толпа во главе с князем Романом Гагариным. Настроение у людей было боевое. Она знали, чего хотели. «Шуйского с престола вон!» – кричали люди. К ним вышел патриарх Гермоген. Сам он несколько раз ругался с Шуйским, все это знали. И это спасло царя. Патриарх решительно встал на сторону законного царя. Ураган людской затих.

Но в городе покоя не было. Купцы столичные и приезжие повышали цены на хлеб, не брезговали торговать с «Тушинским вором»? Было очень выгодно иметь два дорогих рынка в Москве и в Тушино! Народ злился.

В апреле люди Шуйского раскрыли новый заговор, боярин Крюков-Колычев был казнен.

Толпу это лишь раззадорило. Она стала дерзить. Шуйскому сообщили, что его убьют на Николин день, затем – на Вознесенье. В Кремль то и дело врывались голодные (и хлеба им хотелось, и зрелищ) люди и грозно требовали от царя организовать поставки продуктов в столицу.

Шуйский обещал, принимая все возможные меры, но купцы, понимая, что сил у царя не хватает и не хватит для наведения порядка в объятой всеобщим бунтом стране, прятали, как во времена Годунова, хлеб.

После гибели Скопина-Шуйского царя спасти никто бы не смог. Сигизмунд, король польский, узнал, что русские готовы признать своим царем королевича Владислава, и послал в Москву войско гетмана Жолкевского, человека, одаренного в одинаковой степени военным талантом и политическим тактом.

Трагедия под Клушино была предпоследним актом грустной драмы царя Шуйского. Королевичу Владиславу стали присягать русские воины, военачальники, целые города.

Гетман Жолкевский забросал голодную Москву посланиями, в которых щедро раздавал обещания (за Владислава) сделать жизнь русского народа счастливой, сытой и спокойной.

Активизировал свои действия Тушинский вор, вышел с войском из Калуги, разбил лагерь в Коломенском. В этот ответственный момент свое веское слово сказали браться Ляпуновы. Прокопий во время восстания Болотникова командовал в его войске отрядом рязанских дворян. В ноябре 1606 года он перешел на сторону царя, стал думским дворянином. В середине июля 1610 года он предложил брату Захару и боярину Василию Голицыну осуществить двойную операцию: сбросить с престола царя и убрать тушинского вора.

Захар взялся за дело решительно. Он собрал за Арбатскими воротами бояр и дворян, сказал им, что нужно наконец-то покончить с Василием Шуйским, незаконно захватившим московский трон, и с мужем Марины Мнишек, с вором.

Люди выслушали его с пониманием. По решению сходки в село Коломенское отправили посла с предложением убрать вора. В Коломенском собрались люди ушлые – не зря они тянулись к вору. У воров всех народов и времен, даже у самых гениальных, есть одно в корне отличающее их от других людей, нормальных, свойство: ограниченная степень свободы действия, свободы выбора средств и путей, свободы выбора друзей, союзников и т. д. Именно это свойство всех воров делает их осторожными и беспринципными, коварными и изворотливыми, хладнокровными и изобретательными. В каком-то смысле ворам живется легче, потому что они, сознавая минусы и плюсы своего воровского положения, становятся более целенаправленными, чем люди нормальные.

В Коломенском послы Захара Ляпунова получили чисто воровской ответ: «Сначала сбросьте своего Шуйского, а потом мы займемся своим Дмитрием».

Захар, по натуре не вор, но и не политик, принял эти слова как согласие, а значит, как сигнал к действию, и повел толпу бояр, дворян, купцов и черни к царю. Василий Шуйский вышел навстречу грозной толпе. Люди остановились. Захар-здоровяк, косая сажень в плечах, молодой, упрямый – выдвинулся вперед и сказал пламенную речь, закончив ее гневными словами: «Сойди с царства!».

Шестидесятитрехлетний, невысокого роста, невоинственного вида Шуйский трусом никогда не был. Слова дворянина вывели Рюриковича из себя. Он вынул из ножен нож и пошел на обидчика. Русское государство дошло до точки. До очередного промежуточного финиша.

Рюрикович, царь огромной, пусть и взбунтовавшейся державы, как какой-нибудь бандюга из новелл Проспера Мериме хватается за нож (оружие кухарок и разбойников) и с криком бросается на подданного: «Мне такого даже бояре не говорят!».

У немецких разведчиков бытовала до недавних пор поговорка: «Wenn Kundschafter zur Pistoler greifen mub, so ist zu spet» («Если разведчик хватается за пистолет, значит, он опоздал»).

Если царь ведет себя как несдержанный пахан воровской малины, значит, он и есть пахан, но не царь. Но дело-то происходило не на хазе, а то бы… Здоровенный Захар показал царю кулак и грозно рыкнул: «Сделаешь еще шаг, я тебя в порошок изотру вместе с твоей железякой!».

Василий Иванович онемел, остановился. И правильно сделал. Времена стояли неспокойные. Не то что в 1147 году, когда вот такого же задиристого Степана Ивановича Кучку люди Юрия Владимира Долгорукова скрутили вмиг и без суда, без пожеланий боярской Думы, по одному лишь мановению руки князя Суздальского отправили владельца Красных сел к праотцам.

Эх, времена были!

Захар Ляпунов повел толпу к лобному месту, послал за духовенством, боярами, служилым людом. Настойчиво зазвонили колокола. Жители Москвы потянулись к Красной площади, к лобному месту. Захар Ляпунов и другие голосистые говорили народу правду и только правду. Четвертый год Василий Шуйский на троне. Мало того, что сел неправдой, да еще и разруху учинил по всей стране…

Патриарх Гермоген хотел было вступиться за царя, немилого ему, да раздумал, покинул сходку.

Князь Воротынский пришел к Василию Шуйскому и сказал: «Весь народ против тебя, оставь царство, не доводи людей до беды».

Василий Шуйский внял доброму совету, положил жезл и отправился в свой дом. Страна оказалась без царя. Власть перешла к боярам.

На следующий день коломенцы отказались от своих слов, да еще и поиздевались над москвичами, нарушившими клятву верности законному царю.

Тут только жители столицы вспомнили народную мудрость: «С волками жить – по-волчьи выть». Пораньше бы они вспомнили ее! Впрочем, на ход событий это вряд ли бы повлияло.

Низложение царя осудил патриарх Гермоген, Шуйский попытался организовать стрельцов и вернуть царский посох, но вездесущий Захар опередил его. 19 июля он с верными людьми ворвался в княжий дом Шуйского, схватил его, увез в Вознесенский монастырь.

Такого позора ни один Рюрикович еще не испытывал. Несчастного Андрея Боголюбского убили заговорщики, но чтобы какие-то мосластые «зверовидные» дворяне позволили себе насильно постричь Рюриковича – такого на Руси еще не было. Рюриковичи насильно постригали всех, кого хотели, в том числе и князей и княгинь из своего рода. Но…

«Я не хочу!» – кричал Василий, когда, согласно обряду, монахи ему задали вопрос, но князь Тюфякин спокойно произнес за Шуйского положенные слова, а Захар крепко держал в это время бывшего царя своими крепкими мясистыми ручищами. Дворянин весил чуть ли не в два раза больше насильно постригаемого, зато лет ему было чуть ли не в два раза меньше, чем Шуйскому.

Обряд закончился. Василия отвезли в Чудов монастырь. В тот же день в том же монастыре, быть может, в те же самые минуты насильно постригли Марию Петровну, супругу царя.

А еще через три дня в Москву явился гетман Жолкевский, и Москва вынуждена была согласиться с тем, что на Русский трон воссядет Владислав, сын короля Сигизмунда.

И такого еще не было на Руси! Иноземец на троне. Иноверец. Патриарх Гермоген, долгое время противившийся избранию Владислава, смирился-таки с обстоятельствами, но с одним непременным условием: сын Сигизмунда должен был креститься по православному обряду.

Жолкевский не принял требование патриарха всея Руси, «но заключил такой договор, который показывал, что гетман вовсе не думал о порабощении Руси Польшей, напротив, уважал и даже ограждал права русского народа»[144]. Но не только это явилось причиной того, что московские бояре (и знать других городов) и духовенство согласились принять царем всея Руси иноземца.

«Московское государство избирало царем своим Владислава, – констатирует Н. И. Костомаров, – с тем, что власть его была ограничена по управлению боярами и думными людьми, а по законодательству думою всей земли»[145].

Ограниченная монархия! Московские купцы и бояре еще в 1147 году мечтали об ограничении власти князя. Они мечтали об этом во времена Дмитрия Донского, мечтали так активно, что своровали у князя роскошный пояс, украшенный жемчугами. Они мечтали об этом во время «последней распри русских князей». И во времена Ивана III Грозного и его еще более грозного Ивана IV! Идея ограниченной великокняжеской или царской единодержавной власти несколько веков пробивала себе дорогу к умам князей, бояр, духовенства. Но на пути ее стояли сильные люди и разные обстоятельства.

Любая смута (революции, гражданские войны, бунты, восстания) обычно заканчиваются либо самой жесткой диктатурой внутри страны, либо столь же сильной властью с экспансионистскими амбициями (Чингисхан), либо вторжением извне (Альбион перед 1066 годом, Китай перед нашествием Абахая и Нурхаци, Киевская Русь…), либо, если народу данной страны очень уж повезет, ограниченной монархией. Других вариантов выхода из смуты нет.

Даже бегло осматривая сложившуюся в Русском государстве в 1610 году ситуацию, можно прийти к выводу, что самый счастливый для мирных и слегка ленивых людей (каких, в общем-то, большинство) исход, то есть ограниченную монархию, страна могла получить только из рук… иностранца! Ни один политический и государственный деятель Руси, каким бы он гениальным ни был, ограниченной монархией, которую, естественно, очень хотели бояре и дворяне, не ограничился бы, потому что смута, брожение в умах сограждан, желание всевозможных Захаров показать кому угодно, а хоть и самому царю батюшке, свои бицепсы и трицепсы были еще очень сильны. И не было (в 1610 году) той скрепляющей народ идеи, духовной и душевной точки опоры, с помощью которых гневливые успокаиваются, ленивые думать («все пошли царя сбрасывать, и я пошел») призадумываются, неуравновешенные обретают внутренние тормоза, добрые перестают бояться самих себя, злые слегка добреют, и этого вполне хватает для их собственного счастья и, главное, для счастья окружающих… В конце двадцатого века подобное состояние нации назовут национальной идеей, представляющей собой сложный «раствор» , скрепляющий великое множество самых разных людей в единое целое – в народ.

Бояре, дворяне, духовенство, с одной стороны, были рады тому, что наконец-то осуществилась их вековая мечта о «думском ограничителе», а с другой стороны, вольно или невольно, самим актом избрания иностранца-иноверца они поторопили появление той самой национальной идеи, в которой так нуждался во времена Смуты русский народ.

Жители Москвы, те, что попроще, кому в Думе не выступать и думскими вопросами не заниматься, очень быстро разочаровались в действиях боярства. Недовольных избранием на русский престол Владислава становилось все больше. Люди стали все чаще вспоминать Василия Шуйского. Бояре заволновались. У Шуйского появился шанс. Если бы судьба вновь вытолкнула его на вершину власти, да рукой народа, то, естественно, ни о какой «ограниченной монархии» мечтать уже не приходилось бы. А Василий IV Иванович, хоть и не проявивший себя за годы правления (трудные то были годы для любого правителя), некоторыми своими действиями, смелостью показал, что при сопутствующих условиях он бы вполне мог стать настоящим монархом, не нуждающимся ни в каких ограничениях. Народ, с которым легко нашел общий язык Иван IV Грозный, теперь – сам! без подсказки! – стал переходить на сторону Шуйского.

Это было очень опасно для всех думцев.

Бояре не на шутку перепугались. Страх так подействовал на некоторых из них, что они, не шутя, предложили перебить весь род Шуйских. Гетман Жолкевский (о нем многие историки отзываются очень хорошо, крупный был политик) прекрасно понимая состояние трусоватых бояр, взял дело в свои руки, объявил, что Сигизмунд потребовал беречь бывшего царя. Думцы спасовали перед отцом их «ограниченного» монарха и разрешили Жолкевскому взять Шуйских под свою опеку, что он благополучно и сделал, переправив Василия и жену его под Смоленск, где поляки, изнурив защитников города упорной осадой, готовились к решительным действиям. 3 июня 1611 года они взяли крепость, а в конце октября король Сигизмунд торжественно въехал в Варшаву. То был триумф польского оружия. Поляки радовались, гордились, и по праву.

Гетман Жолкевский ехал вслед за Сигизмундом, в войске находились русские пленные: бывший царь Василий IV Иванович Шуйский, его супруга Марья Петровна, братья, воевода Смоленска Шеин, послы Голицын и Филарет… На Шуйского смотрели все поляки. Он был усталый до предела, красные больные глаза его суровым взором оглядывали мир, в них не было страха, но было лишь мрачное осознание свершившегося, трагичного и безысходного для него, Василия Шуйского, но не для страны, которой недавно он властвовал.

В тот же день состоялась аудиенция знатных пленных польскому королю. Сигизмунд восседал на троне. Он гордился успехами подданных, но ненавидел Жолкевского, который в Москве проявил своеволие (с точки зрения здравого смысла – благоразумие) и тем самым не дал самому польскому королю воссесть на русский престол.

В зал вошли пленные во главе с худым и, казалось, отреченным от мира сего, ушедшим в себя и свою печаль Василием Шуйским. Гетман Жолкевский, блестящий оратор, сказал пламенную речь, закончившуюся следующим пассажем: «…Ныне стоят они жалкими пленниками, всего лишенные, обнищалые, поверженные к стопам вашего величества и, падая на землю, молят о пощаде и милосердии».

Далее бывший русский царь должен был упасть на землю, вскинуть руки к Сигизмунду и молить, молить о пощаде… О какой пощаде? Василий Шуйский в пощаде не нуждался. Его не пощадил собственный народ, его унизил Захар Ляпунов. От Шуйского отказались бояре. А духовенство в лице патриарха Гермогена лишь исполняло свою роль, без особого вдохновения защищая иной раз царя. От него отказалась русская земля. Что мог дать ему Сигизмунд?

Василий IV Иванович поклонился, придерживая левой рукой большую шапку из черной лисы, дотронулся пальцами правой пола, «поднес их к губам». В красных больных глазах его печаль уже остыла. Это спасло царя от слез. Братья поклонились вслед за ним три раза. Иван Пуговка не выдержал и расплакался. За всех: за неудачника-царя, за родных его, за Русь. Правильно он сделал, что не стал зажимать в себе боль: кто-то должен был плакать в тот день в тронном зале. Потому что это – естественно: плакать, когда унижают тебя не твои победители (поляки благодаря Жолкевскому вели себя достойно), а твои собственные ошибки и ошибки твоего собственного народа.

Сигизмунд отнесся к Василию хорошо, отправил его вместе с родственниками в Гостынский замок, где пленники не бедствовали. Но Василий IV Иванович жить уже не мог. Печаль свела его, хоть и пожилого, но еще крепкого здоровьем, в могилу через несколько месяцев. Такие люди в неволе не живут. Золотые клетки придуманы не для них.

Затем неволя и стыд свели в могилу брата Дмитрия с его женой Екатериной. Марья Петровна нашла в себе силы вернуться на родину. Умерла она в Новодевичьем монастыре инокиней Еленой в 1625 году.

В 1620 году Сигизмунд повелел построить в Варшаве богатый мавзолей, куда торжественно был перенесен гроб с телом пленного царя. Это тешило самолюбие польского короля, но вскоре он умер.

В 1635 году, когда на Руси были совсем иные времена, царю Михаилу Федоровичу удалось договориться с королем Польши Владиславом о возвращении на родину тела Василия Шуйского и его родственников. (Не последнюю роль в этом деле сыграли сибирские соболя.)

Когда открыли могилу и нашли в каменной палатке гробы Василия, Дмитрия и Екатерины, Владислав повелел изготовить новые гробы более обширные. В них уложили гробы с телами пленных и повезли их в Москву.

В июне 1635 года в Дорогомилове московские бояре и дворяне встретили останки бывшего царя, взяли гроб на плечи и понесли его через всю столицу в Кремль, где в траурных одеждах ожидали его царь со свитой.

11 июня тело Василия IV Ивановича Шуйского, последнего русского царя из рода Рюриковичей, было погребено в Архангельском соболе рядом с другими потомками Святого Владимира.

Глава 7. Век боярского правления

Почему устояло русское государство

В день воцарения Михаила Федоровича Романова Москва, московское пространство, Русское государство представляли собой печальную картину. Повсюду дымились развалины, не остыли и еще долго не остынут буйные головы казаков и других сумасбродных людей, привыкших воевать, грабить, уничтожать, но не привыкших работать.

Военные ресурсы страны подошли к концу. Казалось, у иностранных держав, окружавших восточноевропейское истрепанное Смутой государство, появилась прекрасная возможность организовать крупную войну за наследство Ивана IV Грозного и разорвать страну Московию в клочья. Почему-то этого не произошло. Почему?

Многие факты из жизни «ограниченного» монарха Михаила Федоровича говорят о том, что боярская Дума и Земские соборы, постоянно созываемые по тому или иному случаю, далеко не всегда сопутствовали усилению государства, повышению благосостояния народа (о процветании вообще говорить не приходится, когда речь идет о XVII веке). А неумелые и даже бездарные действия русских военачальников во времена некрупных, но очень неприятных по своим последствиям войн, безынициативное общее руководство со стороны Думы и Земских соборов в этот период (с 1614 по 1682 годы) нередко ставили Русское государство в тупиковое положение.

Почему же оно, во-первых, устояло, во-вторых, заметно окрепло, накопило мощный людской потенциал, которым блистательно воспользовался Петр Первый? Разные ученые отвечают на этот вопрос по-своему: одни утверждают, что хорошо сработали первые представители династии Романовых, другие хвалят государственную систему «ограниченной монархии», третьи отдают дань русскому народу, и так далее, и так далее, но редко кто акцентирует свое внимание на окружавшем страну Московию мире, на ближайших ее соседях, а также на политической ситуации во всей Евразии, на всем земном шаре, а именно эта ситуация сыграла весьма заметную роль в судьбе Русского государства, которое, если говорить образно и очень коротко, оказалось в XVII веке в своего рода политической теплице.

Чтобы обосновать эту мысль, необходимо хотя бы бегло осмотреть политическую карту земного шара семнадцатого столетия.

Еще со второй половины XVI века в западноевропейские страны (Испанию, Португалию, Голландию…) со всех концов света потянулись по морским дорогам планеты тяжело груженные золотом, корицей, иными богатствами огромные каракки и галеоны. Европа, прорвавшись в дальние страны, быстро богатела, разбазаривая на пирах и гуляньях золото мира, но золота было очень много. Дальновидные государственники той эпохи пускали деньги в дело, в развитие промышленности, в усовершенствование вооружения, в техническое переоснащение армий. Конечно же, все они были не прочь рвануться на Восток по сухопутью, пройти через пораженную бедами Смутного времени уставшую Русь на бескрайние просторы Сибири. Подобные мечты не давали покоя шведам, усилившимся к началу XVII века, полякам, еще могучим, не растерявшим свой потенциал; датчанам, англичанам, которые всерьез подумывали о том, чтобы сделать из Русской земли «огромный склад», откуда можно было бесплатно либо за бесценок брать пушнину и рыбу, зерно и лес… Но!

В еще 1566 году в Европе началась Нидерландская буржуазная революция, явившаяся началом крупнейших преобразований в Европе, которые, в свою очередь, втянули в водовороты бурных событий практически все страны этого региона, вплоть до Османской империи, воспользовавшейся благоприятной ситуацией и развязавшей Каирскую войну (1570-1573 гг.). Хуану Австрийскому, возглавлявшему испано-венецианский флот, в морском сражении у мыса Скрофа (Лепантский бой) удалось разгромить турецкий флот, но созданная папой римским Пием V для борьбы против Османской империи Священная лига (Испания, Венеция, папа Римский и итальянские княжества) войну проиграла, Кипр достался туркам.

Испания, не желая сдавать свои позиции в Европе, построила громадный флот, «Непобедимую армаду», но вступившая в Нидерландскую войну Англия послала на армаду флот адмирала Дрейка, и тот разгромил ее.

Поражение в Нидерландской войне положило конец периоду испанского преобладания в Европе, хотя это государство еще оставалось очень сильным и вполне обоснованно мечтало о реванше.

В 1618 году вспыхнула Тридцатилетняя война, надолго отвлекшая многие страны от других проблем, в том числе от мечтаний поживиться чужим богатством в Восточной Европе. Германия и Испания (Католическая лига) с одной стороны и протестантские княжества Южной и Западной Германий, Дания, Швеция, Франция (Евангелическая уния) – с другой стороны в течение трех десятков лет держали друг друга в напряжении. Война закончилась разгромом Германии, она распалась на 300 самостоятельных государств, потеряв при этом до 75 % населения.

Победа для Евангелической унии была нелегкой. Многие страны потеряли лучших полководцев, воинов. Им нужна была передышка. С запада и северо-запада русские большой беды могли не ждать.

Но устала завоевывать и Османская империя, достигнув апофеоза своего величия. В XVI веке у нее появился грозный соперник на востоке: государство Сефевидов. Сразу после окончания Кипрской, удачной для себя войны Османская империя втянулась в другую войну, ирано-турецкую, которая продолжалась с 1578 по 1639 годы. Так и не выявив победителя, она заметно ослабила обоих противников. Имея у себя под боком Сефевидский Иран, Османская империя в XVII веке даже думать не могла о крупномасштабных во времени и в пространстве операциях в Восточной Европе. Но и набирающий силу Иран не мог позволить себе этакую роскошь: попытаться прорваться по Кавказскому коридору к Астрахани. У Сефевидов кроме Османской империи на западе был еще один мощный соперник – на юго-востоке: империя Великих Моголов, достигшая при Аурангзебе (1618–1707 годы, правил с 1658 года) вершины могущества. Чуть позже, в XVIII веке, шахи Ирана будут вести успешные войны против Великих Моголов, но к тому времени страна Московия превратится в Российскую империю, которая сама будет диктовать свои условия всем соседям. Далеко на Востоке от Русского государство на рубеже XVI–XVII веков резко окрепли маньчжуры. Не надо думать, что Маньчжурия очень уж далеко от Восточной Европы. Не намного дальше, чем реки Орхон, Оном и Керулен, в долинах которых в XII–XIII веках созрела энергия громадной завоевательной силы. Согласно легендам, потомки Чингисхана несколько веков хранили печать Тэмуджина, как символ власти, как символ веры в то, что попытку создать государство «от моря и до моря» можно повторить еще раз, еще сотни раз – до тех пор, пока не осуществится эта сумасбродная идея Саргона I Великого и Чингисхана. Маньчжурский хан Нурхаци (1559–1626 годы) в 1616 году основал династию Поздняя Цзинь, вел войны с соседними племенами, с Кореей, с Китаем. Его сын Абахай первым делом добыл у потомков Чингисхана печать основателя державы монголов, тем самым заявив о себе, как о восприемнике Тэмуджина и его сумасбродной идеи.

«Вода течет туда, где ниже, и в этом ее мудрость». Разливаясь с долин трех вышеуказанных рек по просторам Евразии, людская мощная энергия растекалась именно по тем направлениям, где «было ниже», где энергетический потенциал наций, народов, племен, стран и империй, ослабевший из-за всемировой Смуты X–XIII веков, заметно уступал потенциалу «людей длинной воли» – людей Чингисхана, попросту говоря, взявшему то, что плохо лежало.

У Нурхаци и Абахая задача была посложнее. Они слышали о казаках, подданных Белого царя, которые с упрямством морской волны накатывались на Сибирь, продвигались все дальше и дальше на восток.

Как обладатель печати Чингисхана, Абахай не мог думать об империи «от моря и до моря». Но, мудрый человек, он знал, какую мощь несут в себе упорные казаки, как высок потенциал того народа, из недр которого волнами расходятся по Сибири отряды. Вода течет туда, где ниже. Абахай повел людей на юг – в громадный Китай, пораженный долгой, кровопролитной гражданской войной.

Очень повезло русскому народу в XVII веке, когда все народы и страны Евразии, обнимавшие страну Московию с Запада, Юга и Востока, вынуждены были заниматься своими проблемами. С Севера к Русскому государству прижимался Ледовитый океан. Он тоже не проявлял никакого интереса к делам русских…

Первые Романовы, а также все, кто в той или иной степени участвовал в управлении государством, чисто внешне могли выглядеть этакими пассивными баловнями судьбы: страна богатая; народ, хоть и «бунташный», но в меру; «политическая теплица», сооруженная «международной обстановкой», довольно прочная, особой нужды в резких движениях, в экстенсификации всего технологического процесса жизни не спеша развивающегося государства нет, а если такой нужды нет, то и не стоит подгонять события, строить заводы, открывать университеты, и так далее, и так далее. Ничего не нужно менять – нужно жить по-русски. Степенно. Именно так и жили первые Романовы и возглавляемая ими страна.

Это позволило русским с минимальными душевными, духовными и физическими потерями преодолеть непростую (хоть и в «теплице» расположенную) временную дистанцию: 1613–1682 годы.

Михаил Федорович Романов (1596–1645)

Марфа и Миша

В январе 1613 года в Москву съехались со всей земли русской – с пятидесяти городов – выборные люди по делу важному: царя избирать. Долго спорили они, судили-рядили, предлагали в качестве кандидатов и В. И. Шуйского (еще не знали в Москве, что умер бывший царь Василий Иванович в польской неволе от тоски смертной, от обиды на бояр), и Воротынского, и Трубецкого, и Михаила Федоровича Романова, сына Филарета. Некоторые современники тех событий утверждают, что в выборной компании активное участие принимал и Дмитрий Пожарский, освободитель Москвы, якобы потративший на подкупы 20 тысяч рублей, сумма по тем временам громадная! Да, герой Второго ополчения пользовался заслуженным авторитетом у жителей столицы, но не у бояр, опасавшихся этого прямого человека, еще не раскрывшего все свои возможности. С опаской к нему относились и другие избиратели. Герой есть герой! Став царем, Дмитрий Пожарский вряд ли был бы послушным исполнителем воли бояр, Боярской думы, а именно о таком способе правления (об ограниченной монархии) мечтали уже не первое десятилетие не только те, кто был членом Боярской думы со времен Ивана IV Грозного, но и многие добромыслящие граждане Русского государства, насмотревшиеся на ужасы таких монархов-диктаторов, которыми были оба Ивана Грозных…

Дмитрий Пожарский из обедневшего княжеского рода вызывал и зависть у многих князей и бояр. Шансов воссесть на русский престол у него не было совсем, и понимали это многие, и сам он, человек практического ума, вряд ли питал надежды на чудо.

Не устраивали большинство избирателей другие кандидаты, в основном по той же самой причине: любой из предлагаемых на царство мог со временем резко усилиться и править, опираясь лишь на свой клан, а не на «землю», не на Земский собор.

«Выберем Мишу Романова, он молод и нам будет поваден», – писал в те дни Ф. И. Шереметев В. В. Голицыну, и это мнение вскоре стали разделять практически все.

Миша Романов, шестнадцатилетний сын Филарета, был не только молод, но и спокоен, не властолюбив, податлив на добрые советы, почти не упрям, в меру меланхоличен.

Согласно легендам, первыми предложили кандидатуру Михаила Федоровича не высокопоставленные бояре, а мелкие люди: неизвестный дворянин из Галича, какой-то казак с Дона, представители городов, пришедшие к Авраамию Палицыну со смиренной просьбой передать их мнение Земскому собору. В этих легендах, передаваемых разными историками и современниками важных событий есть некая логика, свойственная простолюдинам: юноша Миша, по всем сведениям и слухам, человек не злобный, не буйный, наверняка так и править будет страной. А Земские соборы помогут ему управлять государством. Кажется, вполне логичная «народная» думка. Надо учесть и тот факт, что «представителей народа», «мелких людей», очень легко можно было подкупить, всучив в их натруженные руки письма к Земскому собору. Нужно ли об этом помнить в разговоре на данную тему? Может быть, и не нужно. Но ведь кому-то было нужно чернить имя Дмитрия Пожарского! Кто-то до сих называет его, повторяя Н. И. Костомарова, человеком бесталанным, серым, случайно оказавшимся во главе Второго ополчения! Случайного в жизни любого, даже гения, не так уж мало. Но во времена, подобные русской Смуте, случайные люди, взлетая иной раз на самые высокие места, тут же опускаются вниз. Случайная личность не смогла бы довести дело Второго ополчения до логического финала, хотя, справедливости ради, нужно согласиться и с теми людьми, которые, отдавая дань Дмитрию Пожарскому – освободителю Москвы, признавая его военный и организаторский талант, весьма скептически относятся к его таланту и возможностям «царским»: у каждого человека существует свое «гениальное дело», где он только и может проявить до конца свои возможности.

В начале февраля кандидатура Миши Романова пришлась по душе многим выбранным людям. Земский собор принял решение отправить послов в города, чтобы, как говорится, из первых уст узнать мнение русского народа. В это же время из городов в Москву стали прибывать вести о полной поддержке Михаила Федоровича и даже о том, что некоторые северские города уже присягают ему!

21 февраля на торжественном заседании Земского собора в Успенском храме Михаила Федоровича Романова единогласно избрали на московский престол. В тот же час Земский собор присягнул новому царю.

В Кострому отправилась делегация во главе с архиепископом Рязанским и Муромским Феодоритом, Авраамием Палицыным и Шереметевым. 14 марта к Ипатьевскому монастырю вышла из города торжественная процессия: послы Земского собора, «сопровождаемые крестным ходом». Мать Михаила, инокиня Марфа, узнав о цели визита, наотрез отказалась от предложения Земского собора стать ее сыну русским царем. Она, как и многие опытные царедворцы, была неплохой актрисой. Люди московские, говорила она сердито, «измалодушествовались», думают только о себе, и править ими шестнадцатилетнему дитяти невозможно.

Обыкновенная игра. Никому уже не интересно было знать, о чем мечтает и что хочет Миша Романов, его выбрали в цари, и его дело – быть «повадным». Но поиграть, конечно, можно. Для истории. Для потомков.

Наконец спектакль был окончен, и новый царь вместе с матушкой отбыл к «измалодушествовавшемуся» люду. Династия Романовых воцарилась на русском престоле.

По пути в Москву юный царь видел, в каком состоянии находится его страна. «Все дороги были разрушены, многие города и селения сожжены. Внутренние области сильно обезлюдели. Поселяне еще в прошлом году не могли убрать хлеба и умирали от голода. Повсюду господствовала крайняя нищета»[146].

А в Москве – одни малодушные. Мало чувства и законности. Чиновники грабят всех, кого можно, естественно, больше всех достается от них самым бедным, бессловесным. Удивительно! Как этим «измалодушествовавшимся» москвичам и жителям других городов пришла в голову такая странная мысль: избрать на русский престол Михаила Федоровича Романова?! Почему голодная, опустошенная страна сделала такой выбор? Потому что верили люди русские, что именно такой застенчивый, где-то даже робкий юноша (и только он!) вытянет их из разрухи, не обидит, не опозорит, не нахамит, не даст в обиду, опираясь в своем правлении на Земский Собор.

Нищего очень легко обидеть. Страна была нищей. Обижать ее в те годы было никак нельзя. Оскорблять нельзя было.

Первым оскорбили князя Дмитрия Пожарского. Родственники инокини Марфы Салтыковы, окружившие юного царя, относились ко всем боярам свысока. Мы теперь у власти. Нам, «неизмалодушествовавшимся», подчиняйтесь и слушайтесь нас.

Дмитрий Пожарский вместе с другими активными участниками Второго ополчения, приближенными к царю, не мог ужиться с родственниками Марфы. Он отказался объявить боярство Борису Салтыкову, и его тут же, «измалодушествовавшегося», поставили на место – выдали новому боярину «головой» по приказанию царя-батюшки.

Знаменитого князя дьяк привел пешком (это было актом бесчестия) во двор Салтыкова, поставил его на нижнее крыльцо быстро богатеющего дома и громко объявил: «Царь всея Руси Михаил Федорович выдает головой князя Пожарского боярину Борису Салтыкову!». Хозяин на радостях одарил дьяка и небрежно бросил герою: «А ты ступай домой. Да не вздумай в моем дворе садиться на свою лошадь!».

Обычно выданные головой, опозоренные прилюдно, ругались на чем свет стоит, а хозяин при этом гордо молчал. Дмитрий Пожарский покинул двор Салтыкова без слов. Затем сел на коня своего и, не обращая внимания на смех салтыковской челяди, поскакал к себе домой, в село Медведково, вздыхая то и дело: «Хорошо, что царь Михаил Федорович не приказал бить меня батогами на радость Салтыкову».

Могло быть и такое. Инокиня Марфа и все ее родственники очень не любили, когда кто-либо вставал им на пути. Это поняли многие царедворцы и чиновники «на местах». Стараясь не конфликтовать с Салтыковыми, они занимались и своими, более приземленными делами: почти откровенным грабежом национального богатства.

Окружившие молодого царя «лживые и корыстолюбивые люди» «старались захватить себе как можно больше земель, присваивали даже государевы дворцовые села». Чиновники рангом пониже расхищали богатства страны на своем уровне. При этом очень часто страдали «малодушные», беззащитные, бессловесные простые люди.

Остановить этот разлагающе действующий на государственный организм лавинообразный процесс ни Михаил Федорович, ни Салтыковы, ни Марфа, ни даже Земские соборы не могли. Лихоимство, нарушение всяких норм правосудия, насилие воевод, чиновников продолжалось, «как бы их ни смещали, кем бы их не заменяли». Н. И. Костомаров, описывая это пагубное явление, не забывает указать его причины: «малодушество» и «всеобщая порча нравов». Однако на Руси и в других странах с самых древних времен существовала по данному поводу всем известная поговорка: «Рыба гниет с головы»…

Вполне возможно, что эта поговорка неверна по отношению к сложившейся в стране Московии после Смуты ситуации, и права инокиня Марфа и историк Костомаров: может быть, действительно во всем повинна всеобщая порча нравов, всенародное моральное растление. Но чем выше человек поднимается по социальной лестнице, тем виднее, заметнее становятся все его действия. Известный факт. А значит, и ответственность его за всеобщую порчу нравов возрастает в крутой геометрической прогрессии. Да и вина – тоже. Инокиня Марфа об этом не думала. Недосуг ей было.

Голландец Исаак Маас, современник тех событий, писал: «Надеюсь, что Бог откроет глаза юному царю, как то было с прежним царем Иваном Васильевичем; ибо такой царь нужен России, иначе она пропадет; народ этот благоденствует только под дланью владыки, и только в рабстве он богат и счастлив». Это нелицеприятное мнение для русского народа, вокруг которого стала собираться могущественнейшая империя, можно простить чужаку, плохо понимающему самою суть движения истории Русского государства, но в то же самое время еще совсем молодой царь однажды сказал: «Вы разве не знаете, что наши московские медведи в первый год на зверя не нападают, а начинают только охотиться с летами»[147].

Если действительно эту мысль высказал Михаил Федорович, если предположить, что она могла стать внутренним, не показным девизом его царствования, то все действия этого незлобного человека, оказавшегося на русском троне, можно считать (по двухбалльной системе) удовлетворительными, какие бы доводы ни приводили недоброжелатели этого царя. Но можно ли назвать удовлетворительными действия Земских соборов и всех, кто числился в те или иные годы в ближайшем окружении царя?

Первые три года царствования новой династии прошли в тяжелой борьбе с шайками разбойников, с корпусом Лисовского, ворвавшегося из Польши на территорию Русского государства, в поисках денег на военные нужды.

На Земском соборе постановили собрать недоимки и просить взаймы у богатых купцов, промышленников и даже у иностранцев. К братьям Строгановым отослали особые грамоты от Михаила Федоровича и от Земского собора. Промышленники тут же откликнулись, прислали в казну три тысячи рублей. Через год на Строгановых положили по разверстке сорок тысяч рублей. Государство совсем обеднело? Нет, не похоже на то. В совсем обедневшем государстве нечего было бы делать десяткам разбойничьим бандам, корпусу Лисовского, тысячам разного ранга чиновникам. Беда была не в тотальной бедности, но в разрушенных за первые пятнадцать лет XVII века экономических связях, в уничтожении технологических схем созданного Иваном III Васильевичем государства. Создать новую – сложнейшую! – технологическую схему постоянно расширяющегося на востоке государства в таких условиях было чрезвычайно сложно.

В 1614 году Московскому правительству удалось покончить с Заруцким, сидевшим в астраханском кремле вместе с Мариной Мнишек и ее сыном. Участь их была печальной. Заруцкого и «воренка» казнили, Марина Мнишек умерла в тюрьме, оставив о себе недобрую память и дневник. В том же году правительственные войска разгромили несколько отрядов казаков, не согласившихся на предложение Земского собора перейти на службу к царю. Именно от Земского собора, от «земли» шли все указы из Москвы. Русская земля объединилась в борьбе против разбойников. Михаил Федорович не распускал (а только менял состав) Земский собор вплоть до 1622 года! Все сколько-нибудь серьезные проблемы он решал только совместно с выборными со всей Русской земли людьми. Это была не Боярская дума, это был Земский собор.

Положение на русско-польской и русско-шведской границах оставалось крайне напряженным. Москва долгое время не могла справиться со свирепым и неуловимым Лисовским, а затем, после его смерти в 1616 году (он упал с лошади и разбился насмерть), – с «лисовчиками». Не в силах справиться со шведами, русские обращались за помощью к голландцам, англичанам. В Европе отнеслись с пониманием к нищим послам из богатейшей страны Московии. Голландцы, например, выдали русским послам 1000 гульденов на пропитание.

С помощью европейских дипломатов Москве удалось выйти на переговоры со Швецией, король которой, Густав Адольф, как и многие европейские монархи готовились к великой войне, к Тридцатилетней войне. Конечно же, никто в декабре 1616 года, когда в селе Столбово начались русско-шведские переговоры, не знал, когда эта война начнется, и как разложится военно-политический пасьянс в Европе, и что это даст Швеции и России, но… знали бы русские послы о предстоящих великих событиях в Европе, быть может, и вели бы они себя на переговорах посолиднее… Впрочем, Густав Адольф был очень силен, и дразнить его было опасно.

В том же году у русского царя появилась еще одна важная задача: женитьба! Михаилу Федоровичу исполнилось двадцать лет. Возраст для создания царской семьи подходящий. Этим важным для государства делом занялась мать Михаила Федоровича, инокиня Марфа. Иначе и быть не могло. До этого момента Марфа имена на сына огромное влияние. Жила она в Вознесенском монастыре по-царски. Имела богатый двор и сонм бессловесных монахинь. Любое важное дело царь обсуждал с матерью, она давала ему соответствующие наставления, благословляла или не благословляла те или иные дела, указывала ему, каких людей (естественно, из рода Салтыковых и их союзников) на какие должности расставлять.

Ее муж, Федор Никитич, «был человек крутого и жесткого нрава», но Марфа отличалась еще более крутой, властной натурой. «Достаточно взглянуть на ее портрет, на низко опущенные брови, суровые глаза, крупный, с горбинкой нос, а всего более на насмешливые и вместе с тем повелительные губы, чтобы составить себе понятие об ее уме, сильном характере и воле, но эти признаки мало говорят о мягкости и доброте»[148]. Жизнь не баловала Марфу. Гонения, которым подвергалась семья Федора Никитича Романова (Филарета) ужесточили ее нрав.

Как сильная, незаслуженно обижаемая женщина, насильно постриженная к тому же, она вполне могла мечтать о мести. Но мстить в открытую, как совсем недавно спокойно делали приближенные к трону и сами венценосцы, ни Марфа, ни кто-либо в русском государстве при постоянно действующем Земском соборе не мог, хотя, естественно, мстить-то они мстили и порою не менее жестоко, чем во времена оные.

«Сделавшись царицей, Марфа взяла весь скарб прежних цариц в свои руки, дарила им боярынь, стала жить совершенно по-царски и занималась больше всего религией и благочестивыми делами, как царственная монахиня; но имела также громадное влияние на дворцовую жизнь, направляла ее, выдвигала наверх свою родню, ставила ее у дел, и тем самым давала ей возможность, пользуясь покровительством всесильной старицы-царицы, делать вопиющие злоупотребления и оставаться безнаказанными»[149].

А тут пришла пора сыну ее жениться.

По древнему обычаю в Кремле собрали всех девиц на выданье. Боярыньки и дворяночки, робкие и смелые, нежные и суровые, все как на подбор статные, красивые, выстроились в ряд. «Каравай-каравай, кого хочешь выбирай!» Михаил, по внутреннему складу человек-однолюб, выбрал свою подругу детства Марию, дочь незнатного дворянина Ивана Хлопова. Выбрал, во всеуслышание заявил – делать нечего, надо соблюдать обычаи, на них Русь стояла веками, против них ни один великий князь, ни один царь не посягал. Марию Хлопову тут же взяли в теремные хоромы цариц, нарекли ее по воле царя Анастасией, приказали всем оказывать царские почести. Из дворяночек да в царицы? Нет, пока лишь в невесты царя молодого, неженатого.

Неожиданное возвышение бедного рода Хлоповых Салтыковым не понравилось: своих что ли мало!

Михаил Федорович – и этого очень боялись Салтыковы! – как человек тихий и сосредоточенный, мог, женившись, полностью сосредоточиться на Марии Хлоповой, и в этом состоянии полного сосредоточения он, естественно, стал бы менее зависим от инокини Марфы. А там, глядишь, и дети у дворяночки пойдут – совсем плохо будет Салтыковым жить при дворе.

Брат Ивана, Гаврила Хлопов, слабо разбирался в кремлевской жизни, был он человеком прямым и в прямоте своей неосторожным. Салтыковы некоторое время приглядывались к нему и к Ивану, будто бы приноравливались, а может быть, и с Хлоповым в Кремле не хуже будет жить? Нет, хуже.

Как-то отправился царь на экскурсию в Оружейную палату. Любил он посмотреть на красивое оружие. Сам-то невоинственный, Михаил Федорович старался держаться от военного дела подальше, но на оружие – любил смотреть. Особенно нравились ему сабли.

Михаил Салтыков, желая потрафить венценосцу, показал ему турецкую саблю – красавицу, глаз не оторвешь, как от невесты. «Хорошая сабля!» – восхитился царь, а Салтыков ему в ответ: «У нас тоже могут такую сделать, даже лучше». Михаил Федорович пожал плечами и спросил у стоявшего рядом Гаврилы Хлопова: «Неужто у нас такие умельцы есть?».

Гаврила по простоте души своей возьми и ляпни: «Такую не сделают».

Михаил Салтыков оскорбился и крикнул: «Не говори, чего не знаешь!». Не обращая внимания на царя, они стали орать друг на друга, разошлись врагами. Салтыковы, узнав об этом, решили расстроить свадьбу. Средства для этого важного для себя дела они использовали самые разные, благо при невесте постоянно находились люди Салтыковых.

Анастасия Хлопова, которую поминали в молитвах во всех церквах государства, в которую заочно уже стал влюбляться доверчивый народ, вдруг занемогла странною болезнью: ее постоянно рвало. Хлоповы подумали, что это от сладкого. Анастасия очень любила сладкое. Царь знал это с детства. Став женихом и невестой, Мария-Анастасия и Михаил Федорович ездили вместе на гулянье в село Покровское. Царь захватил с собой красивый расписной ларец с сахарными леденцами и заедками, подарил сладости невесте. Анастасия на радостях съела чуть ли не все содержимое ларца, не догадываясь, что некоторые заедки и леденцы были отравлены подкупленными женщинами. Вернулась она из Покровского очень счастливая: и сладостей объелась, и с женихом погуляла, и на людей посмотрела, и люди на нее посмотрели – что еще надобно царской невесте для полного счастья?

Ночью Анастасии стало дурно, разболелся желудок, появилась сильная постоянная рвота. Двор переполошился. Иван Хлопов закручинился, догадываясь, к чему идет дело.

По дворцу побежали грозны слухи: «Черная немочь у невесты! Черная немочь!». Иван запретил дочери есть сладкое, через некоторое время болезнь утихла, но не успели друзья Хлоповых порадоваться, как рвота вновь стала мучить бедняжку.

Салтыковы были тут как тут. Они доложили царю о чрезвычайном происшествии в теремных хоромах царицы. Михаил-однолюб взволновался, приказал позвать к Анастасии доктора из иностранцев, тот осмотрел невесту и доложил, что у нее обыкновенное расстройство желудка, что это никак не отразится на здоровье невесты, что рожать она будет исправно.

Царь успокоился, но Салтыковы нашли другого врача, помоложе возрастом и поменьше рангом. Молодой (но, впрочем, опытный в дворцовых делах врач) обнаружил у Анастасии желтуху. Салтыковы, проявляя удивительное рвение, сами взялись отслеживать процесс лечения Хлоповой. Михаил Салтыков передал через Гаврилу больной какую-то водку, обещая, что это лекарство обязательно вылечить невесту.

Давали Хлоповой святую воду с мощей, камень безуй, и перепуганная девица стала поправляться.

Салтыковы, однако, не дремали. Они доложили царю о разговоре с молодым врачом, который утверждал, что невеста неизлечима. И тут-то за дело взялась сама инокиня Марфа. «Зачем же нам такая невеста, которая обязательно умрет?! – искренно удивлялась она. – В Угличе, как говорят, одна девица так же болела, а через год умерла». Марфа упорно повторяла, что Хлопову нужно удалить из дворца. Сделать это было не просто. С влюбленным сыном инокиня разобралась: что же это за сын, если он мать не слушается! Труднее обстояло дело с русскими людьми, уже признавшими Анастасию. Тут без собора обойтись было невозможно даже всесильной Марфе. Все-то она могла решить и потребовать от сына. Земский собор был ей неподвластен. Его необходимо было проводить.

Марфа и здесь нашла выход: по ее совету, то есть приказу, созвали собор из одних бояр, людей хоть и шумных порою, но в меру. Естественно, перед заседанием хорошо поработал Михайло Салтыков с товарищами. Когда пришло время говорить Гавриле Хлопову, дяде невесты, то бояре уже знали, какое решение им нужно принять. А дворянин Гаврила в тот день был хорош! Он за племянницу свою несчастную стоял, убеждал бояр в том, что болезнь-то ее совсем обычная, не страшная для здоровья ее и царских ребятишек.

Понимал Гаврила Хлопов ситуацию: или племяннице его быть царицей, или не быть ей никем, а лишь вечной затворницей. Жалел он о том дне, когда увидел Михаил Федорович дочь его брата, раскрасавицу, когда влюбился царь в Марию. Зачем все это придумала судьба? Выдал бы Иван дочку свою замуж за ровню – дворянина или купца, а то и воеводу, ну уж и за боярина можно было выдать такую красу-девицу. И жил бы преспокойно, внуков бы дождался, а то, глядишь, и правнуков. Чем плоха такая жизнь? Почему так равнодушны бояре? Неужели, люди добрые, вы не понимаете, что такое может случиться с любой сластеной, вошедшей в царские хоромы. Она очень сладкое любит. Она будет рожать крепких и здоровых детей. Не приговаривайте ее к изгнанию.

Хоть и не прирожденный оратор, но говорил Гаврила в тот день пламенно, с такой силой убеждения, что любой Демосфен и Цицерон позавидовали бы ему. Ну уж поаплодировали бы точно.

Бояре выслушали его речь молча, спокойно, может быть, потому что ничего не знали о Цицероне. И вынесли жестокий приговор: невеста «к царской радости непрочна» и свадьбы этой быть не должно.

«Ограниченная монархия» всем хороша, когда приходит ее время. Не хороша она для самих монархов. которые, оказавшись в тисках всевозможных ограничений, обязаны жить ограниченно, даже любить ограниченно.

Ничего не зная о борьбе в Боярской думе, во дворце вовсю готовились к свадьбе. Да так и не подготовились: Хлопову «разжаловали», она покинула богатые хоромы, а через десять дней ее отправили, красивую, навек испорченную словом Салтыковых, в Тобольск… Там она провела грустных четыре года. Затем царь приказал перевести ее в Верхотурье. Здесь подруге детства Миши Романова выделили хорошее помещение в богатом доме воеводы, но особой радости Хлопова (после того, как свадьба расстроилась, она вновь стала Марией) не испытывала.

В начале 1617 года переговоры со Швецией завершились, между противоборствующими сторонами 17 февраля был подписан договор о вечном мире. Русские отдавали западному соседу Иван-город, Ям, Копорье, Орешек и Корелу, обязались уплатить противнику 20 тысяч рублей.

В 1618 году начались боевые действия с Польшей. Король Владислав в августе отправился в поход на Москву, рассылая по Русской земле послания, в которых он напоминал русским людям об избрании его на Московский трон, о бедах народа при русских царях и о том, как хорошо будут жить русские люди, если он, Владислав, воссядет на престол. Он был очень щедрым в своих обещаниях. Иной раз такая щедрость подкупает, покупает людей.

Царь всея Руси Михаил Федорович Романов по привычке созвал 9 сентября Земский собор «всех чинов людей Московского государства», спросил их мнение. Многие из заседавших читали послания Владислава, видели, как тяжело русскому царю дается дело царское, как много беспорядка творится на Руси. И мнение они высказали единодушное: будут они биться с врагами, не щадя живота своего, а если битву проиграют, то будут в осаде сидеть до последнего – до последнего живого человека русского. Это был голос русского народа, немалодушного.

Владислав проиграл ту войну. 1 декабря 1618 года между двумя государствами было заключено так называемое Деулинское перемирие сроком на 14 лет и 6 месяцев. Страна Московия, как и в случае со Швецией, теряла некоторые территории, договор этот мог показаться унизительным, но, учитывая всю сложность внутриполитической ситуации, Деулинское перемирие можно назвать победой Русского государства, избравшего очень плавный, совсем не стремительный способ выхода из смертельного пике Смутного времени.

Летом 1619 года в Москву прибыл Филарет, отец Михаила Федоровича. В июне он был посвящен в патриархи.

Филарет Никитич резко отличался от своего венценосного сына. В молодости он был первым в Москве красавцем и щеголем, законодателем мод. Обычно такие люди с большим трудом переносят невзгоды. С Федором Романовым этого не произошло. Насильное пострижение в монахи, тюрьма, унижения от Тушинского вора, польский плен – не каждому даже очень сильному человеку удается, испытав подобное, сохранить в себе волю к жизни и к победам, ум, способный мыслить категориями государственными, но не личными, часто мелковатыми, энергию в конце концов…

Первым делом Филарет разобрался с Салтыковым, устроившим безобразную интрижку в деле Хлоповых. По настоянию патриарха Салтыковы были выпровождены из Москвы в ссылку в свои имения. Мать их заключили в монастырь. Поместья и вотчины переданы в казну.

Гаврилу Хлопова вернули из ссылки. Марию – нет! Всесилен был патриарх Филарет, но – не сказочным волшебником, нет. Инокиня Марфа, жена Филарета в миру, решительно воспротивилась возвращению на круги своя расстроенного свадебного дела. И как женщину слабую понять ее можно. Марфа прекрасно понимала, что здоровье у Филарета не богатырское, что, оставшись одна, она (если бы Мария стала-таки женой Михаила) претерпела бы от молодой царицы немало горя. В данном случае инокиня Марфа, наотрез запрещавшая сыну жениться на Марии, готовила себе на старость прочный щит, и, видимо, Филарет и Михаил понимали это и не хотели отнимать у самого близкого человека, у матери и у жены, ее надежду на спокойную старость.

Марию Хлопову перевели в Верхотурье, где она жила некоторое время, в Нижний Новгород, и поселили в доме умершего Кузьмы Минина. Царь в то время так расхрабрился, что послал вместе с указом о переводе в Нижний Новгород письмо к Марии и подарки. Бывшая невеста и этому была рада. Вскоре в Нижний Новгород приехал боярин Шереметев, объявивший Хлопову Ивану, что царь отказался жениться на его дочери, что повелел он Хлоповым жить в Нижнем Новгороде, что из казны будет им поступать ежегодное жалованье, немалое.

Михаил Федорович обещание свое исполнил. Жалованье действительно приходило крупное и вовремя, но Мария Хлопова, кроткая, миловидная, угасала на глазах, и вскоре она умерла. Жители Нижнего, близкие люди проводили подругу детства Миши Романова в последний путь и долго с грустью вспоминали о ней.

Первое земское ополчение

В конце 1610 года рязанский воевода П. П. Ляпунов собрал для борьбы против польских интервентов первое земское ополчение. В него вошли простые люди, незнатные воеводы и дворяне, а также жители Тулы, Калуги, Нижнего Новгорода, Среднего Поволжья и русского Севера. Поляки, захватившие Москву, и московские патриоты узнали об этом и стали готовиться к предстоящим схваткам.

Боярин Салтыков предложил полякам искусственно возбудить в городе волнения и расправиться с противником. Поляки на это не пошли. Они предоставили возможность патриарху совершить в вербное воскресение 17 марта 1611 года традиционное шествие в Кремль.

Мирно шли по родному Кремлю за патриархом люди. Напряженными взглядами провожали их интервенты. Салтыков нашептывал польским воеводам: «Ныне был случай, и вы не били, так они вас во вторник будут бить». Он оказался прав.

Во вторник поляки, готовясь к встрече ополченцев, стали вытаскивать из Китай-города пушки, привлекая к этой работе москвичей. Непосильная то была работа для русских! В любую секунды нервы у них могли не выдержать.

Извозчики по незначительному поводу вступили в пререкания с поляками, и тут же, будто огонь поднесли к пороховой бочке, разразилась схватка. Бой разгорелся мгновенно. Восстание распространилось по всему городу. Посадские люди, холопы, крестьяне, ратники, дворяне, некоторые бояре взялись за оружие.

В эти дни в Москве оказался князь Дмитрий Михайлович Пожарский.

Он родился 1 ноября 1578 года в семье Михаила Федоровича Глухого-Пожарского и Евфросиньи Федоровой Беклемишевой. Дед Дмитрия, Федор Михайлович Третьяков-Пожарский, имел небольшой чин. Отец – всю жизнь провел в вотчинах удельного Стародубского княжества, а также в деревне Лужной на реке Угре, в деревенской пятине Новгородского уезда и в деревне Медведково, на Яузе, в пятнадцати километрах от Кремля.

В 1578 году после кончины отца мать будущего героя переехала в Москву, где пристроила детей на службу. В 1598 году Дмитрий Пожарский был назначен стряпчим, через четыре года – стольником. Служил он стольником и при Лжедмитрии I, и при Василии Шуйском. В 1608 году во главе небольшого отряда воевода Пожарский совершил первый воинский подвиг. Банда Лисовского пыталась захватить Коломну, перекрыть последнюю дорогу, по которой в Москву поступали продукты. Отряд Пожарского скрытно подошел к городу. От разведчиков воевода узнал расположение противника и в предрассветной тишине неожиданно атаковал и разгромил врага. Весной 1609 года князь одержал победу над атаманом Салоковым. После этого Василий Шуйский направил его воеводой в Зарайск.

Сюда вскоре прибыл человек от Ляпунова и предложил князю выступить против Шуйского. Зарайский воевода отказался от войны против законного царя. Вскоре к Пожарскому прибыли посадские люди, затем его дальние родственники с требованиями признать Тушинского вора. Воевода опять отказался. Но как только в Москву вступили поляки, он перешел на сторону рязанского ополчения и поехал в столицу, чтобы вывезти оттуда семью. Он был надежным человеком. И для государства, и для семьи, и для друзей – настоящих патриотов Русской земли.

Оказавшись в центре событий, князь собрал людей у церкви Введения Богородицы, что на Лубянке, возвел здесь острожок (баррикаду), послал бойцов на Пушечный двор. Он работал спокойно, без суеты. Поляки не знали, что происходит на Лубянке, и готовились к решительной атаке на патриотов. Но вдруг из-за острожка раздался залп орудий. Иноземцы удивились. Пушки Пожарского «втоптали неприятеля в Китай-город». Князь организовал людей, они готовы были наброситься на врага, но вдруг из-за Китай-города рванулся на них огонь. Поляки подожгли дома, ветер бросил снопы пламени на москвичей. Атаку пришлось отложить. А тут и ночь пожаловала.

За ночь интервенты подготовились к сражению, выделили 2 тысячи человек, и те перед рассветом разбежались по московским улочкам с факелами в руках. И загорелась Москва! Деревянная, по лету чистая и сухая, она горела быстро, и лишь Кремль не горел каменный. В Кремле поляки сидели, своего часа дожидались.

Князя Пожарского ранило. Он упал на землю и, теряя сознание, крикнул: «Хоть бы мне умереть, только бы не видеть того, что довелось увидеть!». Патриоты подхватили его, отнесли к повозке и отправили с верными людьми в Троице-Сергиев монастырь. Там его подлечили, и отправился он в свою вотчину поправлять здоровье.

…Князь не торопил коня. Он ехал по улице Сретенке. Она застраивалась на его глазах. Здесь после опустошительного пожара 1611 года князю было выделено «порозшее место из-под бывших дворов». Земли было много, ему даже позволили «то место пахать». Князь мог бы остановиться здесь. Но он поехал дальше, подальше от Кремля, от места своей славы и места своего «позора». Он был сильным человеком, но и ему после пережитого было грустно.

Не так давно Сретенку стали называть Архангелогородской улицей, потому что здесь начиналась недавно построенная дорога на Архангельск. Долгая дорога.

Как искали деньги на Второе ополчение

Совсем плохи дела были на Русской земле. Казалось, не найдется такой силы, которая смогла бы объединить патриотов, выдворить поляков вон. Так и думали интервенты, особенно после взятия ими Смоленска, не догадываясь о могучей внутренней силе русского народа, о русском духе просыпающемся.

1 сентября 1611 года в Нижнем Новгороде на должность посадского старосты вступил Кузьма Минин, человек с хваткой купца и государственным умом.

Кузьма Минин первым делом народ на сходку собрал у собора православного да сказал по-простому, безо всякого куража, которым любили щеголять в Думе бояре да князья, теперь разбежавшиеся по своим углам-вотчинам: «Православные люди! Поохотим помочь Московскому государству!».

Люди и Земский собор поддержали Кузьму Минина. И обрадовались они своему единодушию, великое дело сделали, Русь решили спасти! Но прошел день, другой, а Русь не спасалась. Оказывается, для этого большие деньги нужны, чтобы созвать ополчение, вооружить воинов, накормить их и так далее. Людей, готовых драться за спасение отчизны, в городе было много, а вот денег на организацию похода не нашлось ни алтына. Потому что за день до собора один купец отправил товар на Каспий, другой – заложил деньги в Архангельске, третий – отправил приказчика в Сибирь, и так далее: от самого бедного до самого богатого купца. Такое оно купеческое дело. Сегодня ни гроша, а завтра будет и алтын, и более того.

Но Родину-то нужно спасть сегодня, а не завтра!

Вновь собрал народ на сходку староста, бывалый человек. Все он знал о людях, верное слово нашел: «Православные! Не пожалеем животов наших, да не токмо животов – дворы свои продадим, жен, детей заложим, и будем бить челом, чтобы кто-нибудь стал у нас начальником. Дело великое! И какая хвала будет всем от Русской земли, что от такого малого города произойдет такое великое дело. Я знаю, только мы подвинемся, так и многие города к нам пристанут, и мы избавимся от иноплеменников».

Понравилась его речь людям. Загалдели все на площади: «Заложим детей и жен, спасем Русскую землю!». Кузьма Минин тут же приказал выборным силой взять – постановили же! – и выставить на продажу в холопы всех жен и детей богатых горожан. И началась кутерьма. Одни брали силой семьи богачей, другие мчались домой за деньгами. Всем хотелось купецких дочек выкупить!

Ну, купцы уж тоже не лыком шиты, да не каменные у них сердца. Своих родненьких жен и детей они любили и уважали и точно знали, что государство начинается в родном доме, за семейным столом. За такое государство они горой стояли. Факт. Иначе бы нижегородские семьи в те смутные времена распались бы, и что бы делала без них спасенная Русь – трудно сказать.

Купцы полезли в тайники, набили кошельки, пришли на торги и выкупили своих жен да детей. Затем вернулись в свои хоромы и стали жить-поживать да добра наживать, с гордостью рассказывая детям и внукам о своем подвиге во славу Отчизны.

Верный выбор

Великое дело началось с шутки, в казну ополчения поступили первые средства, но их не хватало. На Земском соборе решили собирать «пятую деньгу» с посада, городских монастырей и их вотчин. Многие горожане вносили добровольные пожертвования. Кузьма Минин вел строгий учет каждой копейке.

Он предложил народу выбрать воеводой ополчения князя Д. М. Пожарского. Народ мудро согласился.

Нижегородцы собирали ополчение на святое дело. В таких делах нужны люди святые, чистые. Это не профессиональное войско, не княжеская дружина, не банда разбойников. Это народное ополчение. В него принимали дворян, детей боярских, стрельцов, пушкарей, посадских людей, крестьян. Не отказывались от услуг партизан, отдельных казаков. Но когда к воеводе явились наемники, им строго сказали: «Наемные люди из других государств нам не надобны». Мнение князя поддержали все ополченцы, хотя было ясно, что отвергнутые наемники могут перейти на сторону врага. Но Минина и Пожарского это не пугало. Пусть идут к полякам и наемники, и крупные банды казачков. На святое дело надо идти с чистой совестью, с чистыми людьми, не запачканными кровью сограждан.

Доехал князь до деревянной башни Сретенских ворот Земляного города. Совсем недавно здесь московский народ встречал избранного на царство Михаила Федоровича Романова. Радовались люди московские, пришелся им по душе спокойный юноша, и сам Дмитрий Пожарский радовался, хотя многие недоброжелатели этого патриота русской земли до сих пор считают, что он мечтал стать царем, делал все, чтобы стать царем. Но – так ли это?

Князь миновал деревянные Сретенские ворота, и послушный конь поскакал по Архангелогородской дороге дальше. Совсем недавно раненого Пожарского везли по этой дороге в Троице-Сергиев монастырь. А чуть позже, в июле-августе 1612 года, по этой же дороге подходило к Москве войско Второго народного ополчения во главе с К. З. Мининым и Д. М. Пожарским. Однако нелегок был путь ополченцев из Нижнего Новгорода к столице.

Второе ополчение. Битва за Москву

Атаман казаков Заруцкий, узнав о планах Минина и Пожарского, пытался захватить Ярославль, перекресток торговых дорог. Князь опередил его, захватил город, где вскоре был сформирован Совет всей земли Русской, фактически исполнявший функции русского правительства. Сюда прибыли английские послы с предложением о помощи. Пожарский отказался. Со шведами, взявшими Новгород и Тихвин, он вел хитроумные переговоры, тянул время. А тем временем русские люди укрепили города-крепости, мимо которых могли пройти шведы на Москву.

Летом многие казаки решили поддержать земское ополчение. Отряд Заруцкого отошел от Москвы.

26 июля Пожарский двинул войско ускоренным маршем из Ярославля в Москву. Туда же устремились части гетмана Ходкевича. Нужно было опередить отряд польского подкрепления. Под Москвой стояли казаки Д. Трубецкого, люд ненадежный. То они поддерживали лжецарей, атаманов, то решили сражаться в ополчении. Кто знает, что они решат завтра, когда увидят войско Ходкевича?

Ополченцы спешили к Москве. Жаркий август мешал идти. Но земское ополчение на полтора дня опередило противника. 20 августа патриоты (к ним присоединились чуваши, татары из Касимова, представители других народов многонациональной державы) вошли в столицу, окружили Кремль, стали укреплять лагерь за Яузой. На противоположном берегу стояли казаки Заруцкого.

Гетман с походного марша послал людей в бой. У него были прекрасные специалисты военного дела, одни венгры да запорожские казаки чего стоили. Именно эти части атаковали лагерь Пожарского, потеснили ополченцев, а с тыла по патриотам ударили из Кремля поляки. Битвой была жаркой. Князь Трубецкой, получивший пятьсот всадников от Пожарского, не спешил вступать в схватку, будто ждал чего-то. Но люди Трубецкого самовольно контратаковали врага. Их поддержали казаки. Удар решил исход дела в первом бою с интервентами в пользу ополченцев.

Через день Ходкевич атаковал и казаков Трубецкого, и ополченцев Пожарского, который перед боем получил записку от одного польского пана: «Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам людей своих». Воевода прочитал записку и сказал: «Обязательно отпущу, но сначала вас всех отправлю по домам. Либо в русские могилы».

Интервентов было около пятнадцати тысяч. У русских – около десяти тысяч. Кроме того, изменник Орлов в ночь на 23 августа провел отряд гайдуков к церкви Георгия на Яндове. Это позволило чужеземцам закрепиться в важном районе, откуда они могли нанести неожиданный удар. Крупные силы интервенты сосредоточили в Донском монастыре. Ополченцы перегруппировались, дабы не быть застигнутыми врасплох.

Утром 24 августа Ходкевич бросил в бой личную дружину, конных венгров, запорожцев. Они отбросили русских к Земляному валу. Здесь битва продолжалась более пяти часов. Русские защищались храбро, но интервенты наседали. Пожарский сражался на валу, успевая руководить ходом сражения. Ополченцы и казаки Трубецкого сделали все, что могли, но отступили от Земляного вала. Враг ворвался в Замоскворечье. Пехотинцы – венгры и запорожцы – подошли к Клементовскому острожку, к ним пришло подкрепление из Кремля и Китай-города. Поляки смяли русских, порубили всех до единого, заняли острожек.

Ходкевич, уверенный в победе, ввел в Замоскворечье огромный обоз, который так ждали осажденные в Кремле поляки. Победа интервентов была близка. Но вдруг казаки Трубецкого, получив подкрепление, нанесли неожиданный контрудар по Клементовскому острожку. Противник потерял 700 человек убитыми, замешкался. Пожарский отправил Авраамия Палицына к казакам, которые, обвинив ополченцев в отступлении, начали рассыпаться в разные стороны. Их нужно было уговорить продолжить бой. Палицын это сделал. Пожарский придерживал пехоту, затевал вместе с Мининым всеобщее наступление. Минин собрал несколько сотен конников. Прозвучал сигнал. Русские пошли в наступление.

Оно было неожиданным и стремительным. Войско Ходкевича подалось назад. Но тут ударила по врагу русская конница, и поляки со своими союзниками бежали к Донскому монастырю. Потери у них были большие. На следующий день они бежали из Москвы в сторону Можайска и Вязьмы.

Ополченцы окружили Китай-город, где окопались оккупанты, через два месяца вытеснили их в Кремль. 27 октября (по старому стилю) поляки сдали Кремль.

Двоевластие

После посвящения в патриархи Филарета Михаил Федорович заявил, что его отцу должна быть оказываема такая же честь, как и ему, и в стране наступило «двоевластие». Полный государь в церковных делах, патриарх стал не только первым советником и наставником царя, но и фактическим соправителем Русского государства; все грамоты они подписывали оба: впереди стояла подпись Михаила Федоровича, затем – Филарета, которому, как и царю, присвоили титул «великого государя».

Жесткую политику патриарха быстро почувствовали все. Царя оставили в покое «временщики», присосавшиеся к кремлевским богатствам как вампиры.

«В новом великом государе Москва, – по мнению С. Ф. Платонова, – сделала большое приобретение, она получила то, в чем более всего нуждалась: умного администратора с определенными целями. Даже в сфере церковной Филарет был скорее администратором, чем учителем и наставником церкви»[150].

Уже в июне 1619 года Земский собор разрешает поставленный Филаретом вопрос о путанице в финансовых делах. В приговоре собора «резко выделяются две черты: прямо рисуется неудовлетворительное экономическое положение податных классов и уклонение от податей, а затем неудовлетворительное же состояние администрации с ее злоупотреблениями, о которых свидетельствовали столь частые челобитные про «обиды сильных людей». Все последующие внутренние распоряжения правительства Михаила Федоровича и клонились именно к тому, чтобы 1) улучшить администрацию и 2) поднять платежные и служебные силы страны»[151].

Следует напомнить, что Русское государство еще со времен Ивана IV Грозного фактически стало превращаться в державу имперского типа, в империю. Это болезненное для любого государства превращение не могло быть остановлено Смутой, она лишь приостановила, замедлила процесс. Цари XVII века, хотели они того или нет, просто обязаны были в своих административных решениях исходить именно из упрямого движения страны Московии в Российскую империю, что очень хорошо прослеживается на примере организации центрального управления при Михаиле Федоровиче.

В Москве восстанавливались, казалось бы, старые институты власти, унаследованные Романовыми от Ивана III и от Ивана IV: приказы. Но ведь появились-то они в XVI веке, то есть именно в тот момент, когда и началось движение страны к империи! Приказы исполняли функции, весьма схожие с теми функциями, которые (конечно, в неизмеримо более крупных масштабах) выполняли в XX веке советские министерства.

Романовым ничего не нужно было придумывать, изобретать, они и не изобретали, занимаясь конкретикой жизни державы… Не спеша, надо сказать.

Некоторые историки даже обвиняют их в том, что в XVII веке русские люди слишком уж увлеклись этой стариной, подчас забывая о некоторых печальных фактах истории своей же собственной страны. Старина, безусловно, мудра. И забывать ее не следует. Приказы восстановить, как некую систему центрального правления, нужно было, в этом вряд ли кто сомневается.

Но есть и другой аспект, напрямую связанный с русской стариной. О нем не думали первые цари династии Романовых, увлекшись административными задачами и по силе возможности решая проблему повышения благосостояния народа. Старина. В далекую старину, еще во времена Владима I Святославовича, на Русь прибывали из Византийской империи мастера: зодчие, иконописцы и так далее. Русские люди быстро переняли у них все секреты и стали создавать свои великие творения. После нашествия Батыя и последующих десятилетий русское искусство пришло в упадок. Строительством церкви Николы на Липне в Новгороде в 1292 году началось русское возрождение. Оно невозможно было без… иностранных мастеров! И дело тут не в степени гениальности новгородцев или константинопольцев, а в технологических (!) секретах мастерства. Забыли русские люди к XIV веку очень многое. Баскаки им выбили память. Но лишить русский народ способности мыслить и, мысля, восстанавливать свою память им было не под силу. На рубеже XIV–XV веков у русских людей появилась-таки возможность вспомнить самих себя, но уже Иван III без иностранных мастеров построить родной Кремль не смог. Опять понадобились иностранцы, чтобы научить русских возводить Успенские соборы. Только-только обрели русские мастера уверенность в своих силах, как вдруг Смута нагрянула – опять все они позабыли. Напрочь.

Почему же так часто русские люди забывали самих себя, своих гениев, всегда готовых (их бы подучить малость) удивить и порадовать мир? А потому, что у них, у русских, издревле какое-то странное отношение к старине было.

Любили они жить по старине. Не желая при этом понимать, что все хорошее в той самой старине было новым, творилось великими мастерами, мечтавшими о том, чтобы их знания и опыт, их мудрость (а не только их творения) передавались потомкам, умножались потомками.

А вот этого-то первые представители династии Романовых и не делали, напрочь отвергнув инициативу Годунова открыть в стране университет, профессиональные школы. Привело это упорное нежелание учиться самим и обучать народ к тому, что в Русском государстве стало катастрофически не хватать специалистов-оружейников, инженеров, в том числе и военных, других профессионалов. Впрочем, существуют иные мнения об итогах царствования Михаила Федоровича. «Возвращаясь к старине, возвращая весь старый механизм управления, московские люди не думали что-либо менять и вместе с тем изменили многое. Такого рода перемены произошли, например, в областном управлении, где правительство более или менее систематически вводило воевод, так что воеводская власть из власти временной становится постоянной и вместе с тем гражданской властью. Далее, держась по-старому поместной системы, торопясь привести в порядок поместные дела, упорядочить службу, правительство все более и более прикрепляет крестьян, «чего при старых великих государях не было». С другой стороны, давая первенствующее значение служилому классу, все более и более обеспечивая его положение, мало-помалу приходят к сознанию неудобства и несостоятельности дворянских ополчений, ввиду чего и заводится иноземный ратный строй, солдатские и рейтарские полки. В войске Шеина в 1632 г. под Смоленском было уже 15 000 регулярного войска, устроенного по иноземному образцу. Этих примеров совершенно достаточно для доказательства того, что деятельность правительства Михаила Федоровича, будучи по идее консервативной, на деле, по своим результатам, была, если только уместно это слово, реформационной»[152].

Царь и земский собор

В 1623 году закончилось дело Марии-Анастасии Хлоповой, а в следующем году, 19 сентября, Михаил Федорович Романов вынужден быть жениться на Марии Долгоруковой, дочери князя Владимира Тимофеевича Долгорукова. Странный был тот брак. Против воли женили царя. Долго отказывался он. Да дело царское такое: хочешь – не хочешь, а жениться надо, и надо дать стране наследника престола. Согласился Михаил Федорович, смирился с судьбой, пошел под венец, забыл Марью-Анастасию Хлопову, но на следующий день после свадьбы жена его законная заболела и через три с половиной месяца, 6 января 1625, года умерла. Ходили по Москве слухи, будто лихие люди извели дочь князя Долгорукова, но кто они такие были, какие злобные цели преследовали и существовали ли они в действительности – неизвестно.

Через год с небольшим, 29 января, царь женился во второй раз – на Евдокии Лукьяновне Стрешневой, дочери дворянина. Чтобы с ней ничего непредвиденного не случилось, дело держали в тайне, невесту доставили во дворец за три дня до свадьбы. Евдокии Стрешневой повезло. Она прожила с мужем девятнадцать лет и умерла через месяц после смерти Михаила Федоровича.

В 1631 году закончился срок долгого перемирия с Польшей, и русские люди стали готовиться к войне. В апреле 1632 года скончался король Сигизмунд. Царь созвал Земский собор, на котором было принято единогласное решение воевать с Польшей, отнять у нее все русские земли. Там же, на соборе, избрали главных начальников русского войска, боярина Михаила Борисовича Шеина и окольничего Артемия Измайлова. Они должны были отвоевать у противника Смоленск. Шеин, известный еще со Смутного времени организатор героического сопротивления жителей Смоленска, после сдачи города попавший в плен к полякам, человек опытный в военных делах и очень гордый в общении с боярами, просто обязан был взять Смоленск. Покидая Москву с крупным, хорошо экипированным и оснащенным войском, он с презрением отозвался при царе о боярах, которые всегда, когда он воевал за отчизну, «за печью сидели и сыскать их нельзя было».

Такой дерзости бояре никому бы не простили. Даже победителю. Они доказали это, когда вынудили царя отдать Дмитрия Пожарского «головой» Борису Салтыкову. Шеин знал об этом. Он обязан был взять Смоленск.

Но новый король Польши Владислав вовремя пришел на помощь осажденным, окружил войско русских и вынудил их просить пощады. Шеин с разрешения царя вышел на переговоры, добился почетных условий: Владислав пропустил его людей с личным оружием в Москву.

Еще одно позорное поражение потерпели русские от поляков. Шеина нельзя было винить в той беде одного лишь. Плохо сработали поставщики продовольствия, русское войско никто не подстраховал, на высоте положения оказался Владислав. Бояр это не интересовало. В октябре 1633 года умер Филарет, поддерживающий во всем Шеина, вернувшегося в Москву в начале 1634 года. Его ждала в столице жестокая расправа. Бояре набросились на него как свора мастифов. Они припомнили ему все, обвинили его в измене, и 23 апреля 1643 года приговорили Михаила Шеина, Артемия Измайлова и сына его, Василия Измайлова, к смертной казни.

Царь, прекрасно понимавший, что многие обвинения ничего общего с истиной не имеют, что во всяком случае Шеин – патриот, ничего не мог (да, видимо, и не хотел) предпринять в пользу приговоренных. 27 апреля им троим отрубили головы.

Владиславу не удалось развить успех, время успехов для Польши приближалось к концу. В 1634 году между двумя государствами был заключен мир, в который уж раз невыгодный для страны Московии.

А еще через три года на юге произошло знаменательное, хотя и оставшееся незаметным в правлении Михаила Федоровича событие: донские казаки взяли город Азов, принадлежащий Османской империи.

Турки владели Азовом давно. Здесь они вели выгодную торговлю, в том числе и торговлю русскими людьми, которые высоко ценились на рынках Азии и Европы. Московские великие князья, а затем и цари «всея Руси» мечтали выбить османов из Азова, получить тем самым выход к морю. Но другие важные дела отвлекали царей. Донские казаки сами, без разрешения и согласия Михаила Федоровича, взяли штурмом Азов в 1637 году. Надоело казакам терпеть. Царь далеко, за тысячу верст, а они здесь по соседству живут с крымцами да турками. У донских казаков дети пропадают бесследно, они вынуждены вести с турками невыгодную торговлю. Надоела казакам такая канитель. Взяли они Азов. Четыре года жили «кум королю», горя не знали, горя ждали, потому что царь Михаил Федорович не обрадовался их подвигу. С Османской империей русскому государству воевать не пришла пора. Но и у султанов дела были не важные: еще не закончилась ирано-турецкая война, продолжавшаяся с 1578 по 1639 годы и отнявшая у турок много сил.

Четыре года готовились турки, собрали армию в 250 тысяч человек, явились к Азову. 250 тысяч человек! И много это, и мало. Бывало, и по полмиллиона воинов водили султаны в разные страны. Под Азов привели они «всего» 250 тысяч, уверенные, что этого вполне хватит для штурма крепости, в которой находился гарнизон в… 5500 казаков! Очень большой перевес в живой силе и технике был у турок – в 45 раз! В истории человечества такие случаи можно пересчитать по пальцам. И редко кто из полководцев, оказавшихся в столь тяжком положении, решался давать бой, а если и решался, то, конечно же, проигрывал бой.

Донскими казаками командовал Наум Васильев, помогал ему есаул Федор Порошин. Военную историю они знали слабо, в делах царя разбирались плохо, может быть, поэтому они и все казаки решили драться с турками и победить их.

Первые отряды врага появились 24 июня 1641 года, ближе к полудню. Степь словно бы лесом покрылась, густым, непроходимым. Стали турки и их союзники (в основном люд кочевой, дерзкий, разбойный, да немцы – прекрасные артиллеристы-наемники) шатры да палатки ставить – словно бы горы белые повырастали на полях перед Азовом.

Чтобы посильнее запугать казаков, затрубили турки в трубы, резким криком, резвым гомоном разных голосов заполонили полдневную тишину, стали палить из пушек и мушкетов, огнем и дымом ясный воздух испоганили, солнце затмили. А затем забарабанили сотни барабанов: не видели никогда русские казаки ада кромешного – теперь увидели. Но не испугались. Удивились только.

Вечером пожаловали к ним турки-толмачи, долго говорили о силе и могуществе султана, предлагали сдаться подобру-поздорову, обещали, что султан «пожалует их за это честью великой». Добрые попались турки. У них перевес почти в пятьдесят раз, а они разговоры водят. Нет чтобы взять крепость штурмом и всех пять с половиной тысяч казачков в рабство продать по выгодной цене. Не хотели драться турки. Миром думали дело уладить. Русские от предложения отказались.

Очень оскорбились турецкие толмачи, вернулись к своим полководцам, доложили. Разозлился не на шутку паша. Затрубили разом все трубы, зашумели дробно барабаны, завыли жуткую песнь роги, заскулили жалобно цебылги (цимбалы), и увидели казаки с крепостных стен, как споро строятся вражеские отряды под пестрыми полотнищами знамен.

Четыре года ждали в Азове этой грозной минуты, но не сидели сложа руки, а готовились к смертной схватке, тщательно готовились.

И вот, склонив к городу множество знамен, турки пошли на штурм. Казаки молча наблюдали за шествием колонн. Передовые части врага приблизились к стенам, вот уже по лестницам взбираются они наверх, удивляются: почему русские молчат? Почему не стреляют? Уж не перепугались ли насмерть?

Нет-нет, не испугались казаки. Они четыре года ждали – дождались! Наум Васильев дал сигнал, и началась стрельба, заговорили пушки, громко затрещали пищали и аркебузы, и вдруг… тяжко охнула в нескольких местах земля, провалилась, словно бы от тяжести человеческих тел и, будто бы озлившись за что-то на турок, кашлянула огненным огнем.

Наум Васильев все предусмотрел, все учел! Досконально изучил он подступы к крепости, точно вычислил маршруты наступающих колонн, заблаговременно, в строжайшей тайне, соорудил подкопы, набил подвалы дробом сеченым и порохом… Были и у турок прекрасные специалисты осадного дела: шведы, датчане, немцы, но и те не догадались что ждет их под стенами Азова «смертельный сюрприз». Погибло в подкопах много солдат. И стрельбой из пушек и пищалей русские нанесли огромный ущерб врагу. Турки в смятении заметались вокруг крепости. Наум Васильев точно поймал момент и атаковал неприятеля. Большое знамя турецкого паши захватили казаки, вернулись в крепость. Сил-то у них было не шибко много, чтобы одним ударом разгромить противника.

Зато уж первый бой выиграли они славно – около 300 тысяч убитыми оставил под стенами Азова враг.

Утром турки прислали в город толмачей. Лицом они заметно поблекли. Спесь куда-то делась. Предложили они русским откуп: «За всякую убитую яныческу голову по золотому червонцу, а за полковы головы по сто талеров». Богатый народ турки. И казачки могли разом разбогатеть. Отказались они от мертвого богатства, так сказали толмачам: «Не продаем мы трупу мертваго, но дорога нам слава вечная».

Не было в тот день войны под Азовом. Хотя и мира не было. Похороны. Святой для любого народа день. Молчали пушки, скреблись лопаты о сухую землю. Общую могилу для солдат копали турки. Три версты ров получился у них. Глубокий ров, кровью сдобренный, потом солдатским и солдатскими влажными думами политый.

Наработались османы лопатами и, будто бы понравилось им это дело, решили они огромный вал соорудить, выше Азова, чтобы оттуда по городу из пушек палить да из пищалей. Быстро рос вал земляной, приближался к стенам. Нравилось это дело туркам. Русским – совсем не нравилось. Три дня смотрели они на дело рук турецких, на четвертый Наум Васильев послал казаков в бой. В лобовой атаке побеждает смелый. Но то была даже не смелость. Слишком много лбов турецких, слишком мало – русских. Османы поверить не могли, что такое может быть, что противник осмелится их атаковать! Русским, однако, делать было нечего. Их большое количество турецких лбов не напугало – им очень нужен был турецкий порох. С иконой Иоанна Предтечи, покровителя донских казаков, с яростным криком «С нами Бог!» ринулись они в атаку, опрокинули с рукотворного холма неприятеля, захватили 16 знамен, 28 бочек пороха и в спешном порядке отошли назад. Турки лишь за головы схватились: у них ведь тоже Бог есть, да что-то на этот раз он другими делами занимался…

А русские, не медля ни секунды, отнесли аккуратно бочки с порохом в подкоп – под земляной вал. Турки не успели очухаться от казацкой дерзости, собрались на валу продолжать работы и подбирать-хоронить убитых, как раздался страшный взрыв! Турецким же порохом сгубило многие тысячи турков, а тысячу пятьсот янычар подбросило в воздух и живыми (!) отнесло взрывной волной в город.

Турецкий полководец упорный был человек. Он приказал соорудить с противоположной от разрушенного вала стороны громадный холм, шириною в два броска камня (это около 150 метров будет по современному исчислению), а длиною в три лучных стрельбища (а это и в километр потянет, если не больше!). Со злостью и невиданным даже для турок упрямством принялись чужеземцы за дело, соорудили гору, установили на ней пушки, привели на вершину пехотинцев с ружьями, и 16 дней и ночей бомбили и расстреливали турки Азов, не прекращая канонаду ни на минуту. Разрушили они в городе все дома и здания, церковь Иоанна Предтечи, крепостные стены… Казалось, ни единой души не должно было остаться здесь в живых. Нет. Все казаки Наума Васильева были живы. Они сделали подкопы под турецкую гору, соорудили под землей прекрасные покои и, слушая жестокую канонаду, продолжали копать, копать: 28 подкопов провели они под табор турецкий! Ну очень трудолюбивые казачки.

Ночью, когда часть турецкого войска палила по городу из пушек и ружей, а часть отдыхала, русские напали из подкопов на сонные таборы и нанесли врагу жесточайшее поражение.

Турецкий полководец терял людей, но не терял самообладания. Даже после ночной атаки он остался с виду спокойным. Паша решил отказаться от «наземной войны», попытался победить казаков их же оружием, приказал провести от своих таборов семь подкопов в сторону Азова. Но казаки подземное дело знали лучше, ориентировались под землей как кроты. Догадавшись о намерениях врага, они дали возможность врагу повозиться в глубинах земли, прокопать ходы, но как только турки приготовились атаковать и собрались в подкопах, опять раздался очередной взрыв, похоронивший очень много живой силы противника. Паша отказался от подземных промыслов. Людей у него было еще достаточно, и он продолжал штурмовать Азов.

Ядрами, «огнем чиненными», бомбили турки город – выстояли казаки, прячась в ямах. Паша решил измором взять отряд Васильева. Ясным утром от отправил в бой 10 тысяч бойцов. Весь день шел бой. Вечером следующие 10 тысяч солдат сменили своих уставших товарищей по оружию. Ночью в атаку пошли еще 10 тысяч янычар.

То было испытанное средство! Сколько раз огромные армии, таким-то образом организованные, буквально сводили с ума упрямцев. Бессонница, недоедание, усталость, раны – и бой, бой, бой… Можно выдержать день, два, три, три с половиной. Кто-то выдерживал чуть больше, кто-то – чуть меньше, но сдавались после такой карусели практически все. До битвы под Азовом. Наум Васильев сделал все, что мог. Ни один царь не осмелился бы потребовать от него большего. Ни один, даже самый жестокий повелитель не решился бы сурово наказать отважных бойцов, если бы Васильев и все его казаки подняли белый флаг и сдались на милость победителя. Впрочем, о милости в отряде Васильева не думали. Казаки отбивали атаку за атакой, ни на что уже не надеясь. Состояние, очень близкое к сумасшествию. И они бы все сошли с ума, если бы врагу удалось взять верх. Но отлетали раз за разом турки; стояли полусонные, изможденные казаки. И не было у турок ни одного шанса победить, а у русских – выстоять!

У казаков был лишь шанс один – умереть. Или вновь, вместе с Богом пойти в отчаянную атаку.

С чудотворными иконами Иоанна Предтечи и Николая Угодника полуживые от усталости воины пошли в атаку. «С нами Бог!» С ними был Бог, с ними была великая сила людей несгибаемых, могучих духом. Таким только и помогает в подобных ситуациях Бог.

Атака казаков была неудержима. Турки отошли с большими потерями и… устали воевать. Не хватило им самой малости. Не хватило. Но почему? Продукты и боезапас в армии османов подошли к концу. Союзникам надоела эта возня. Устали за 93 дня осады и полководцы, и воины. Да и капризная осень спешила к Азову, и болеть стали янычары и союзники. Турецкий паша пытался уговорить русских сдаться, но гарнизон Азова упорно стоял на своем.

И враг ушел.

Казаки порадовались невиданному успеху, да недолго радовались они. Порох в крепости кончился, сами они устали и еле волочили ноги, крепость требовала денег и людей для ремонта. Что делать?

Отправились Наум Васильев, Федор Порошин и еще несколько казаков в Москву. В январе 1642 года собрался Земский собор, где и решался вопрос об Азове. Здесь же Федор Порошин написал свою «Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков», рассказал все честь по чести. Не историком он был и не писателем, а лишь есаулом, но – правду написал. Земский собор, боясь серьезной войны с Турцией, отказался от Азова. Царь щедро наградил всех, кого привел в Москву Васильев. А Федора Порошина сослал почему-то в Сибирь.

Никто не знает, почему.

Может быть, потому что слово неосторожное сказал монарху есаул, недовольный решением собора? А может быть, за правду-матку, с которой Порошин поведал о величайшем подвиге русского воина, подвиге, оказавшемся не нужным ни царю, ни Отечеству?

В Сибирь отправили Порошина, мечтавшего после страшной битвы (как и многие его товарищи по оружию) о том, чтобы прожить остаток дней в монастырской келье, рядом с Богом. О такой жизни мечтают те, кому выпадают тяжкие испытания, и кто способен думать душою. Часто мечты подобных людей сбываются. Но Порошину в этом не повезло. В монастырь не попал – в Сибири свой век окончил…

Послу турецкого султана Чилибею объявили о воле Земского собора и царя всея Руси, казакам было приказано оставить Азов, а в 1643 году Михаил Федорович отправил в Константинополь послов. Они везли с собой богатые дары обиженному султану: меха сибирские, а русским героям две тысячи рублей жалованья, а также вино, продукты и сукно, чтобы казачки приоделись по случаю выхода из Азова.

Невеселые герои, народ ушлый, поделили по справедливости царские дары, и заодно перехватили людей с царской грамотой, в которой Михаил Федорович обзывал своих подданных ворами, говорил, что если турецкий султан повелит этих воров несчастных побить, то русский царь не будет из-за этого печалиться.

Прочитав грамоту, казаки поначалу гонор свой решили показать, собрались на сход, пошумели от обиды незаслуженной, задумали даже уйти с Дона на Яик, откуда можно было ходить в Персию, грабить богатые караваны. Царь, узнав об этом от верных людей, повелел укрепить крепость на Яике.

Со своими казаками он вел себя гораздо строже, чем с королями и султанами.

Азовская история ценна для русского государства тем, что она показала царю и Земскому собору слабость Османской империи, не осилившей пять тысяч человек, засевших в крепости. Конечно же, правы те, кто оспаривает указанные в «Азовском осадном сидении» цифры. Вряд ли турки и крымцы имели там 200 тысяч воинов (хотя такой вариант не исключается). Но даже если султан и хан послали под Азов в общей сложности 50 тысяч человек, даже если 40 тысяч, 30 тысяч, перевес у осаждающих был очень велик… На спад пошли дела у Османской империи. Но это не значит, что стратегически царь и Земский собор поступили неверно. Русское государство не могло вести долгую войну ни с одним серьезным противником. Порошин и все герои-казаки этого не понимали.

А царь, в свою очередь, и раздувшиеся от гордости, спеси и сибирских денег бояре не понимали, что пренебрежительное отношение к своим подданным, к казакам, обязательно породит в среде решительных, незаслуженно обижаемых вольных людей какого-нибудь Стеньку Разина (кстати сказать, ему во время Азовского осадного сидения было около десяти лет, очень впечатлительный возраст!).

В 1641 году у Михаила Федоровича, царя, успокоившегося от внутренних дрязг государства, отца счастливого семейства, появилась еще одна серьезная задача: задумал он выдать замуж дочь Ирину обязательно за какого-нибудь принца иностранного. Выбор его пал на двадцатидвухлетнего принца датского Вольдемара.

Король богатой Дании узнал об этом и обрадовался. Во-первых, ему давно уже хотелось сбагрить упрямца-сына, во-вторых, Русское государство представляло собой прекрасный рынок сбыта, через страну Московию можно было попасть в Персию… Сам Вольдемар большого интереса к женитьбе на Ирине не проявлял. Но в конце концов королю удалось уговорить его, и сын отправился в Москву.

И здесь началась комедия. Вольдемару предложили не только жену – Ирину, но – как главное условие женитьбы! – смену веры. А этого принц датский делать никак не хотел. Начались бесконечные переговоры, религиозные диспуты, взаимные обиды и даже попытки к бегству.

Это странное сватовство закончилось ничем. После смерти Михаила Федоровича принц Вольдемар уехал на родину.

Но еще не закончилось дело упорного Вольдемара, как в Москву из Польши дошли совсем уж странные слухи о том, будто сын Марины Мнишек и тушинского вора, «воренок», удавленный ровно тридцать лет назад, жив!

В Кремле заволновались. История с «лжеворенком» была явно выдуманной. Но практически все лжецари истории, в том числе и Русской истории, начинали с подобных дерзких обманов…

Согласно слухам, в тот год, когда в Москву привезли Марину Мнишек с ее сыном, некий поляк Белинский, проживавший в столице, решил спасти «воренка», заменив его другим мальчиком, безродным. Сделать этого он не смог. Но прославиться ему очень хотелось, он увез в Польшу «подмену», сына поляка Лубы, убитого во время Смуты, и стал его воспитывать, называя царем Иваном Дмитриевичем.

Лев Сапега, узнав о новом лжецаре, сыне лжецаря, обрадовался очередному случаю насолить русским, назначил сыну Лубы крупную ежегодную сумму. Сам Луба, человек очень небогатый, был бы этому очень рад.

Король Сигизмунд относился к идее нового русского лжецаря с пониманием. Но времена изменились, и король Владислав, заключив мир с русскими, запретил эту игру с Лубой.

В 1644 году московские послы потребовали от поляков передать им человека, который называет себя Иваном Дмитриевичем. Началась борьба за польского человека Лубу. Поляки терпеливо объясняли русским, что человек, узнав о себе все, больше не называет себя царем. Послы царя упрямо твердили свое: сейчас не называет, потом назовет. Тогда поляки показали им Лубу, он лично подтвердил, что никогда больше не назовет себя Иваном Дмитриевичем, что ему вполне достаточно быть Лубой. Отчаявшись, сын бедного поляка изъявил желание уйти в ксендзы, на что у послов царя нашелся свой ответ: Лжедмитрий I был пострижен, однако это не остановило его.

Переубедить русских не удалось. Они упорно стояли на своем: выдайте нам Лубу на казнь. И поляки сдались, Лубу отправили в Москву.

Дело, однако, затянулось. Земский собор, бояре, духовенство долго думали-решали, как же быть. А тем временем серьезно заболел Михаил Федорович. Более полугода болезнь мучила его, и 12 июня 1645 года он умер.

На русский престол вступил Алексей Михайлович Романов. Он повелел отпустить Лубу в Польшу, и на Руси начались счастливые времена.

Алексей Михайлович (1629–1676)

Родился Алексей Михайлович в благополучной царской семье. Как и было положено в хороших русских семьях, до пяти лет его кормили, нянчили, ласкали, холили царские «мамки». Затем они передали Алексея боярину Морозову Б. И. Под его приглядом царевич учился читать, читал церковные книги, овладел в семь лет письмом, а в девять лет стал учиться церковному пению.

Военному делу его не обучали, как в некоторых иностранных державах, государственную науку не преподавали – было что-то естественное и глубоко невоинственное, спокойное в его воспитании. Правильно ли это? Век-то, семнадцатый, не отличался добросердечием. Вокруг государства Московского все воевали. Швеция, Польша, Османская империя, Кавказ, Персия, а далеко на Востоке – захваченный маньчжурами Китай, а в самом Русском государстве казаки да разные бунтари – все воевали. Может быть, не прав был Б. И. Морозов? Может быть, неверно воспитывал он будущего русского царя? Ну во-первых, сам Алексей Михайлович тянулся с детства к книгам, к душевному спокойствию, а, во-вторых, ответить на поставленные вопросы можно только в конце рассказа о царе, который получил весьма странное для повелителей прозвище Тишайший.

В одиннадцатилетнем возрасте у него уже была небольшая библиотека, а в числе предметов «детской потехи» будущего царя встречаются: конь и детские латы «немецкого дела», музыкальные инструменты, немецкие карты и «печатные листы» (картинки)[153].

Б. И. Морозов, видимо, не без одобрения Михаила Федоровича разрабатывал план обучения будущего монарха и следил за его исполнением.

В тринадцать лет, по заведенному с давних пор обычаю, царевича «объявили» народу. А еще через два года умер его отец, и Алексей воссел на русский престол. Первые два года он во всем доверял своему учителю и воспитателю и, похоже, не тяготился опекой Морозова.

В 1646 году указом молодого царя ввели новую пошлину на соль, что, по словам учителя, должно было упорядочить торговлю этим важным продуктом, лишить многих проходимцев возможности наживаться на соли. Но эффект был прямо противоположный. Стоимость важнейшего продукта подскочила в полтора раза.

Это ударило по карману не только непосредственных потребителей, розничных покупателей, но и, например, торговцев соленой рыбой, которая являлась одним из основных продуктов питания русских людей той эпохи.

«Рыбосолы», не желая терять прибыль, стали хитрить, недосаливать продукт. Но малосоленая рыба – это не малосоленые огурцы! Люди перестали покупать рыбу. Торговцы потерпели большие убытки, стали хорошо солить рыбу, но намного повысили ее в цене. Круг опять замкнулся на «розничном» покупателе. И он, то есть народ, сначала обиделся, потом быстро озлился и рассвирепел, обвинив во всем боярина Морозова, который вдобавок ко всему уговорил царя разрешить русским людям употреблять табак!

При Михаиле-то Федоровиче за употребление табака наказывали ой как строго: носы резали любителям, чтобы все видели и всем неповадно было приучаться к иноземному баловству. Хорошо известно, что к Алексею Михайловичу (да и к его отцу) ходоки валом не ходили с просьбами: «Разреши, царь-батюшка, понюхать табачок, жуть как чихать охота!». Многие русские люди с пониманием относились к запрету табака.

Но баловство это чужеземное уже нашло себе яростных сторонников на Руси. Морозов знал, что продажа табака может дать казне хорошую прибыль. О казне он пекся, не о личной наживе. Но люди поняли все на свой лад: мало того, что соль повысил в цене, да еще на табачке решил разжиться. А кто же, как не он да его ближайшие помощники, погреют руки на продаже «богомерзкой травки»?

Злился народ, свирепел, но до поры до времени не бунтовал. Может быть, потому что во дворце праздничное настроение было у всех: в начале 1647 года Алексей Михайлович решил жениться! В такой важный для государства момент бунтовать нельзя. Обзаведется царь семьей, степеннее станет, мудрее, тогда и разберется, кто ему друг, а кто враг, кому вся прибыль достанется от нововведений царских. Успокоились люди, ожидая.

А во дворец тем временем доставили из разных концов страны девиц-красавиц числом две тысячи штук. Одна другой краше, румянее, белее, стройнее и так далее. После первого «тура» этого, говоря языком конца двадцатого века, конкурса красоты, осталось всего шесть кандидатур. Их и привели к царю на смотрины.

Алексей Михайлович оглядел внимательно их со всех сторон и сказал слово царское, непреклонное: «Выбираю я в жены Евфимию Федоровну Всеволжскую, очень она мне по сердцу». Вот такая награда для победительницы первого русского конкурса красоты! Дочь касимовского помещика – да в царицы!

Обрадовалась Евфимия Федоровна и все ее касимовские родственники, но виду не подала, гордо себя держала. Отец ее тоже обрадовался – счастье-то свалилось какое!

Невесту отправили в теремной дворец, наряжаться. Опытные женщины встретили ее ласково, стали примерять одежды богатые, жемчугами да самоцветами осыпанные, добрые слова при этом говорили. Девушка им и доверилась во всем, глупая, неопытная – касимовская. Женщины вились вокруг нее покорными кошечками (вот только не мяукали), одевали ее, наряжали, румянами да белилами ее накрашивали, косы крупные заплетали и что-то приговаривали при этом: Евфимия Федоровна от счастья не в себе была! Они ей сказали, что очень у нее косы красивые, что надо потуже затянуть, так еще красивее. Ей больно стало, она робко улыбнулась: «У меня же не так крепко были стянуты волосы, и то он меня выбрал. Зачем та крепко?». «Так надо, глупая. Мы тебе плохого не посоветуем, ты же теперь наша повелительница! Спасибо еще скажешь!» И то верно. Надо доверять опытным женщинам.

Вышла Евфимия Федоровна к царю, и все ахнули: такая красавиц! Но вдруг помутилось у невесты голова, крепко стянутая ее же собственными волосами, и упала избранница Алексея Михайловича в обморок.

Опытные женщины работали в Кремле. На все-то они были способны, все умели. Увидев на полу невесту, Морозов объявил, что это припадок падучей болезни, и тут же последовала опала касимовского помещика. Его со всей семьей отправили в Тюмень. Чуть позже, сразу после женитьбы Алексея Михайловича на Милославской, Всеволжских простили, вернули их в свое имение, запретив, правда, выезжать из Касимова куда-либо.

Касимовская природа неброская. Места эти расположены на высоком левом берегу Оки, живописно изрезанном оврагами, при впадении в нее речки с женским веселым названием Бабенка. Бабенки в этих краях до сих пор красивые. Масть что ли такая: ока-бабенская. Сюда хорошо наезжать в минуты напряженные, когда нужно успокоиться, угомонить волнения души.

Евфимия Федоровна здесь жила несколько лет. Край родной, люди вокруг все добрые, миролюбивые. Казалось, вполне можно успокоиться. Но ей это сделать не удалось. Часто вспоминала она тот день, когда отец (да не по доброй воле, а по воле царской) отвез ее в Кремль, когда приглянулась она царю, когда люди так зло надсмеялись над ней. Конечно же, она хотела замуж, как и все восемнадцатилетние дочери царей, бояр, дворян, помещиков, смердов, холопов, рабов. В этом нет ничего удивительного. Удивительны люди, которым чужое счастье не дает покоя. Не смогла успокоиться Евфимия Федоровна, умерла она в 1657 году в возрасте двадцати восьми неполных лет. Не успокоилась и не поняла, почему случилось с ней все это.

Опытные сенные женщины больше так крепко не перевязывали царских невест – приказа не было.

Как спасти Морозова

Алексей Михайлович очень переживал, отправив приглянувшуюся ему девицу в Тюмень. Несколько дней царь всея Руси ничего не ел, худел, а все придворные ходили с опущенными головами, делая вид, что им тоже очень грустно. Неизвестно, сколько бы продолжалась эта явно затянувшаяся меланхолия, если бы не Б. И. Морозов.

В эти голодные для царя дни он увлек Алексея Михайловича на охоту за медведями и волками. Охота удалась на славу. Свежий ветер весеннего Подмосковья, заливистый лай собак, надрывный голос загнанного зверя, страстная динамика охоты разгорячили царя, он стал забывать печальные глаза красавицы Евфимии и белое лицо ее обморочное.

Почувствовав перемену в доброй душе воспитанника, Морозов продолжал тешить царя разными забавами, отвлекая его от государственных проблем. Такой заботливый Морозов! Правитель при все еще грустном царе, Тишайшем. Крепкий, небескорыстный «кадровик», он собрал в Кремле верных себе людей, отправил недругов на периферию, а то и в ссылку. Даже родного дядю царя по матери, Стрешнева, он обвинил в колдовстве и сослал в Вологду.

С колдунами в тот век не церемонились нигде, особенно в Европе, особенно – в Западной. Русским колдунам еще повезло. Над ними не устраивали такие «опыты», какие над их коллегами по колдовскому цеху творила западноевропейская инквизиция. Но Стрешневу было обидно. Все-таки один из ближайших родственников царя.

О колдунах, конечно же, можно было и не говорить в рассказах о городе Москве. Вклад их в историю столицы Русского государства очень незначительный. Но странно, почему же обитатели Боровицкого холма так боялись колдовства и колдунов? Почему считали их самыми опасными врагами не только Кремля, но и всего русского народа? Не является ли этот страх косвенным доказательством существования этих самых колдунов?

Алексей Михайлович, увлеченный чередой непрерывных веселых забав, не задавал себе подобных вопросов, полностью доверяясь воспитателю. А тот работал в те дни и месяцы очень напряженно. Прекрасно зная главную печаль-заботу Алексеева сердца, он искал ему подходящую невесту, не забывая при этом свои личные интересы.

У дворянина Ильи Даниловича Милославского, человека, преданного Морозову, выросли две дочки. Обе красивые, как раз то, о чем и мечтал воспитатель, человек уже не первой молодости, но еще не растерявший желание жить, побеждать, властвовать.

Для этой триединой цели он и выбрал дочек Милославского, стал на все лады расхваливать их царю. Алексей Михайлович по женской части совсем ничего в то время не понимал. Ну девушка, ну волосы густые, глаза голубые, нос не репка, и все остальное вроде бы на месте. А Морозов ему такое о женщине вообще и дочках Милославского в частности поведал, что захотелось Алексею Михайловичу самому посмотреть на них, но так, чтобы они ни о чем не догадались.

Морозов организовал просмотр Милославских «скрытым глазом»: в Успенском соборе, пока девушки молились, царь внимательно осмотрел обоих претенденток, выбрал из них Марию Ильиничну, приказал привести сестер во дворец и там, еще внимательнее рассмотрев их, назвал Марию Милославскую своей невестой. Свадьбу сыграли 16 января 1648 года. Выбор царя оказался удачным, жили царь с царицей счастливо, о Евфимии Алексей Михайлович не вспоминал.

Боярин Морозов, дабы завершить дело, позже женился на сестре Марии, Анне. Брак этот был неравным во всех отношениях, и не принес он радости ни старому боярину, ни юной супруге его. Ревновал ее Морозов, как могут ревновать только властолюбивые старики, бил ни за что ни про что тяжкой кожаной плетью в палец толщиной, но ревность свою утолить той плеткой не мог…

Породнившись с царем, боярин практически полностью завладел властью в Кремле. Он расставил на ключевые (то есть самые денежные) точки государства родственников царицы, выдвинул из них Леонтия Степановича Плещеева и Петра Тихоновича Траханиотова, дав первому земский приказ, а второму – пушкарский. Люди небогатые, но алчные, они обирали всех, никого не стыдясь. Деньги, только деньги решали все. Плещеев дошел до того, что нанял большую группу доносчиков, дающих на честных людей ложные показания. Обвиненных вызывали в суд, и без взятки оттуда выйти было невозможно. Траханиотов обирал даже своих подчиненных. Ему нужны были деньги. Денег много быть не может.

Люди недолго терпели этот откровенный, разнузданный грабеж. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, явилось изобретение Милославскими казенного аршина с клеймом орла. Его должны были приобрести за баснословно крупные деньги все торговцы. Люди устали ждать. Все их обращения до царя не доходили: слуги Морозова работали хорошо. У народа осталось одно, последнее средство отстоять свои права.

В конце мая царь с супругой в благодушном настроении возвращался из Троице-Сергиевой лавры.

Вдруг настроение его резко ухудшилось. Он увидел толпу озверелого люда и вздрогнул от испуга. Какой-то смельчак схватил за узду его коня, люди закричали на разные голоса, пересказывая наперебой злодеяния Плещеева, просили царя заменить его другим чиновником.

Алексей Михайлович, стараясь не выдать себя, не показать людям дикий свой страх, тихим и очень спокойным голосом сказал, что обязательно разберется с Плещеевым. Народ возликовал. Вот он – настоящий царь-батюшка! Сейчас приедет в Кремль, сам лично учинит правый суд над обидчиком народа, и всем тут же станет хорошо. Спасибо тебе, Алексей Михайлович, многие лета тебе!

В этот миг, когда народ уже был в этакой умильной прострации, из окружения царя и боярина Морозова в толпу с криками направились слуги. Они, опытные, подходили к тем, кто громче всех жаловался царю. Руки у слуг Морозова были сильные и умелые. Плетки со свистом взлетали на спины крикунов. Но усмирить толпу этим свистом не удалось. Наоборот!

В обидчиков полетели камни – единственное бессменное, самое простое, хотя и не всегда самое лучшее орудие толпы еще с допотопных времен. Слуги Плещеева и Морозова не выдержали напора озверевшей толпы, бежали с поля боя в Кремль, едва успели спастись за крепостными стенами.

Так начался первый бунт во время правления Тишайшего царя.

Стрельцы не пустили толпу во дворец, это разозлило ее пуще прежнего.

«Плещеева на казнь!» – кричали люди все громче. Морозов пытался спасти родственника жены, вышел на люди, но не успел сказать полслова, как толпа взревела недобро:

«И Морозова на казнь!».

Боярин попятился назад.

Толпа, не в силах справиться с Кремлем, отхлынула назад, устремилась к дому Морозова. Там Кремлевских стен и здоровенных стрельцов не было. Там была лишь молодая жена Морозова. Люди трогать ее, перепуганную, не стали, но почему-то решили отчитаться перед ней о причине доброго своего отношения: «Царицыну сестру трогать не смеем!». Это очень по-русски, по народному: безграничная вера в царя. Это – понятно и даже логично. Без веры в какой-то идеал жить невозможно. Царь в силу своего положения, самого высокого, самого приближенного к Богу, представляет собой прекрасный объект для идеализирования его… должности даже, а не конкретной личности. Без идеала народу – никуда. Но у народа должен быть один идеал. Царь и в этом отношении предмет идеализирования. Следует еще раз подчеркнуть: для толпы. Отдельно взятый человек может иметь и другие идеалы.

«Что вы делаете?!» – верный слуга попытался остановить толпу. Она с ним расправилась в момент. Слуга пулей вылетел из окна высокого дома и разбился насмерть. Не мешай толпе.

Дом Морозова разграблен был в момент. Особенно понравилось толпе грабить винные погреба. Некоторые из этой толпы присосались к бочкам с медом и винами, и оторвала их от этого приятного занятия только смерть. Одного дома для толпы было явно недостаточно. Дома Плещеева, Траханиотова, Одоевского, Львова, Чистого… может, быть, хватить крушить? Нет.

Думный дьяк Чистов догадался, что толпа ворвется к нему. Это он (так думали люди озверевшие) уговорил царя установить соляную пошлину. Алексей Михайлович ее уже отменил, но злая память народная не отменила еще желание отомстить дьяку. Чистов забрался под большую кучу веников, приказал слуге положить поверх веников свиные окорока. Прямо Чингисхан какой-то, неудачливый. Забыл дьяк Чистов, что слуга его – из той же толпы родом, что спасать хозяина у него нет особой нужды.

Слуга взял со стола несколько червонцев, выбежал в родную свою толпу и крикнул радостно, как лошадь, вырвавшаяся на волю, в табун: «Он под свиными окороками! Гы-гы-гы!».

Чистова забили палками, но смерть дьяка лишь разожгла огонь страстей. Толпа вновь ринулась к Кремлю.

«Плещеева! – шумел народ. – Плещеева!»

Алексей Михайлович отправил на переговоры к бунтовщикам Никиту Ивановича Романова. К нему люди претензий не имели. Скромный он был человек, добродушный.

«Плещеева! Морозова! Траханиотова!» – ревела дикая толпа, не желая никаких переговоров.

Романов вернулся в Кремль. Боярская одежда надежно скрывала легкую дрожь в коленках, но по грустным глазам его царь понял, что настала критическая минута. В Индии существовал такой обычай. Если семья понимала, что до следующего урожая ей не выжить, то первыми покидали сей мир старики; те, кто уже не способен продолжить род. Если этого не хватало, то вслед за стариками отправлялись дети, не способные дожить до того момента, когда они могут продолжить род. Подобные обычаи существовали в других уголках земного шара, например, в той же древней Японии, о чем блистательно поведано в «Легенде о Нараяне». Это – закон сохранения жизни.

«Плещеева!» – рычала толпа.

Оставалось всего несколько мгновений до взрыва. Критическая масса злобы приближалась к опасной отметке.

«Отдайте палачам Плещеева. Пусть они его казнят на виду у толпы. Ей хочется крови!» – повелел Алексей Михайлович, повторяя слова своего учителя.

Плещеев, видимо, на что-то колдовское надеялся, вышел из Кремля спокойно, не дергался, не сопротивлялся, хотя лицо его было бледным, как бахрома редких облаков, не спеша гулявших над Кремлем. Палач вел его к Лобному месту, но не довел. Люди выхватили из сильных рук палача быстро обмякшего Плещеева, и в дело пошли палки, тоже неплохое орудие толпы, дешевое и в ближнем бою меткое.

С хрустом треснула голова приговоренного. Он еще не успел осесть, упасть, умирая, как по голове его, некрепкой, ударили со всей силой толпы еще несколько палок; голова раскололась как перезревший арбуз, и оттуда брызнули фонтаном жадные до денег мозги.

Это было зрелище яркое, эмоциональное. Толпа, довольная, разбрелась по Москве. Нужно было осмыслить случившееся, порадоваться, нужно было допить мед и вина из погребов разграбленных домов, нужно было похоронить опившихся соратников…

На следующий день толпа вновь надвинулась на Кремль.

«Морозова! Траханиотова!!» – ей, как взбесившемуся вампиру, крови было мало и мало.

Морозов еще рано утром хотел сбежать из Москвы. Москва его не выпустила. Ямщики, народ негрубый, где-то даже степенный, – но ведь оттуда же родом, из толпы, узнали боярина, и едва ноги от них унес совсем недавно всесильный правитель.

«Морозова! Траханиотова!»

Царю очень жаль было Морозова, но Траханиотову удалось сбежать из Москвы, из «своей очереди». Алексей Михайлович послал князя Пожарского к народу. Князь обещал людям разыскать беглеца, толпа ему поверила на время. Чудом удалось схватить Траханиотова возле Троице-Сергиевой лавры. Несчастного разбогатевшего родственника Милославских привезли в Кремль, надели ему на шею колоду, повели по городу.

Народ был доволен сим действием.

Особенно понравилась людям отлетевшая голова Траханиотова, после того, как опытный палач снял с плеч нагулявшегося боярина колоду, ударил топором по крепкой, еще совсем не старой шее. Гул одобрения тревожной дрожью пролетел над толпой: «Молодец, хорошо головы рубишь!».

Палач перед толпой не ответчик. Как учили, так и рублю. Но в тот день ему явно хотелось понравиться толпе: это видно было по жестам гордого обладателя тяжелого, для казней предназначенного топора.

В Кремле несколько минут тоже радовались казни Траханиотова, надеясь, что хоть его кровь насытит разбушевавшегося вампира. Но вдруг в гуле над лобным местом исчезли одобрительные нотки, и Морозов понял, что пришла его очередь. Вел он себя, надо сказать, спокойно, хоть жить ему еще очень хотелось. В самом деле, много он, человек талантливый и неглупый, не доделал в своей жизни. Властью недонасытился; молодую жену плетью еще не добил до такого состояния, когда слухи о ее изменническом поведении и даже настроении не угаснут совсем; золотишка не добрал, погреба не доукомплектовал. Нет, много дел еще нужно было совершить боярину Морозову. Нельзя ему было умирать.

А кому же тогда умирать, если толпа, насладившись видом отрубленной головы Траханиотова, уже заурчала злобно: «Морозова!». Если не дать ей боярина на расправу, то она совсем с ума сойдет, она в Кремль ворвется, она… Нет-нет, русская толпа в середине XVII века царя-батюшку ни за что бы не тронула. Такой у нее был идеал. Алексей Михайлович догадывался об этом, но все же душа его, робкая, тревожилась.

«Морозова!» – зрел голос толпы у лобного места, и вдруг на счастье царского учителя на Дмитровке вспыхнул пожар, огонь быстро перелетел на другие улицы.

Пожар отвлек людей от злых мыслей, но ненадолго. Бояре и сам царь после тушения пожара угощали народ медом и вином, пытались с помощью духовенства успокоить людей. Приняты были и административные меры: многие чиновники лишились выгодных мест.

Но все эти меры лишь слегка пригасили огонь страстей. В любую минуту бунт мог вспыхнуть с новой силой. Морозов был жив, это не нравилось толпе.

И тогда царь совершил поступок, на который способны немногие даже из самых великих любимцев толпы. Однажды после крестного хода он вышел к народу, дождался, когда утихнет шорох многочисленного люда и сказал очень простые, совсем не царские слова. Люди добрые (толпа вдруг резко подобрела) слушали его, боясь пошевельнуться. Он не корил людей за разбой и грабеж, казалось, даже был на их стороне, «отчитался о проделанной работе»: Плещеева и Траханиотова казнили, многих корыстолюбцев лишили должностей, в ближайшем будущем царь обещал сделать все, чтобы подданным жилось намного лучше.

А затем царь всея Руси попросил своих подданных даровать жизнь Морозову, который стал Алексею Михайловичу вторым отцом. «Мое сердце не вынесет его гибели», – сказал царь со слезами на глазах, и люди поняли его. «Многие лета великому царю! Делай так как Богу и тебе будет угодно». Морозов был спасен.

Его отправили в Кирилло-Белозерский монастырь, подальше от толпы, через некоторое время он вернулся в Москву, но никогда больше не занимал высокие посты в Кремле, старался делать добро людям…

Соборное уложение 1648–1649 гг.

В середине 1648 года Алексей Михайлович исполнил данное народу обещание издать законы, равные для всех жителей русского государства, повелел группе бояр вместе с духовенством, Боярской думой упорядочить все законодательные акты, указы прежних царей и так далее, и создать новое законодательство, новую правовую базу Русского государства. Этим важнейшим делом занимались князья Никита Иванович Одоевский, Семен Васильевич Прозоровский, Федор Федорович Волконский и дьяки Гаврила Леонтьев и Федор Грибоедов.

Комиссия приступила к работе, а царь тем временем запретил продажу табака, повелел предать огню запасы табака в казне, предназначенные для продажи.

Алексей Михайлович, казалось, делал все, чтобы удовлетворить желания народа, исполнить данные ему обещания. Но – удивительное время досталось этому доброму человеку! – народ, не вникая в суть деятельности царя, продолжал с недоверием относиться ко всем манипуляциям Кремля. Волна бунтов прокатилась по стране.

Земский собор, созванный в октябре 1648 года, утвердил подготовленное компетентной комиссией Уложение. Русское государство получило основной закон. В Москве об этом узнали первыми. Казалось, жители столицы должны были успокоиться, но нет.

В самой Москве в январе 1649 года народ вновь изготовился к драке, подстрекаемый буйными людьми. На этот раз слуги царя сработали грамотно: вовремя выявили зачинщиков, схватили их и казнили.

О «Соборном Уложении 1648-1649 годов» достаточно емко и кратко написал в своем «Полном курсе лекций по русской истории» С. Ф. Платонов.

«Рассматривая этот кодекс… мы замечаем, что это, во-первых, не Судебник, т. е. не законодательство исключительно о суде, а кодекс всех законодательных норм, выражение действующего права государственного, гражданского и уголовного. Уложение обнимает собой все сферы государственной жизни…

Во-вторых, Уложение представляет собой не механический свод старого материала, а его переработку; оно содержит в себе многие новые законоположения… новые статьи Уложения не всегда служат дополнением или исправлением частностей прежнего законодательства; они, напротив, часто имеют характер крупных общественных реформ и служат ответом на общественные нужды того времени.

Так, Уложение отменяет урочные лета для сыска беглых крестьян и тем окончательно прикрепляет их к земле. Отвечая этим настоятельной нужде служилого сословия, Уложение проводит тем самым крупную реформу одной из сторон общественной жизни.

Далее, оно запрещает духовенству приобретать вотчины…

Духовенство, обходя… постановления (1580, 1584-х годов, – А.Т.) продолжало собирать значительные земли в своих руках. Неудовольствие на это служилого сословия прорывается в XVII веке массой челобитных, направленных против земледельческих привилегий и злоупотреблений духовенства вообще и монастырей в частности. Уложение удовлетворяет этим челобитным… Вторым пунктом неудовольствия против духовенства были различные судебные привилегии. И здесь новый законодательный сборник удовлетворил желанию населения: им учреждается Монастырский приказ, которому с этих пор делается подсудным в общем порядке духовное сословие, и ограничиваются прочие судебные льготы духовенства.

Далее, Уложение… закрепляет и обособляет посадское население, обращая его в замкнутый класс: так посадские становятся прикрепленными к посаду. Из посада теперь нельзя уйти, зато в посад нельзя войти никому постороннему и чуждому тяглой общине.

…Все крупнейшие новизны Уложения возникли по коллективным челобитьям выборных людей, по их инициативе… выборные принимали участие в составлении и таких частей Уложения, которые существенно их интересов не касались…

…Насколько Уложение было реформой общественной, настолько оно в своей программе и направлении вышло из земских челобитий и программ. В нем служилые классы достигли большего, чем прежде, обладания крестьянским трудом и успели установить дальнейший выход вотчин из служилого оборота. Тяглые посадские общины успели добиться обособления и защищали себя от вторжения в посад высших классов и от уклонений от тягла со стороны своих членов. Посадские люди этим самым достигли облегчения тягла, по крайней мере в будущем. Вообще же вся земщина достигла некоторых улучшений в деле суда с боярством и духовенством и в отношениях к администрации. Торговые люди на том же соборе значительно ослабили конкуренцию иностранных купцов через уничтожение некоторых их льгот. Таким образом, велико ли было значение выборных 1648 года, решить нетрудно: если судить по результатам, оно было очень велико»[154].

Восторженное отношение к Соборному Уложению 1648-1649 годов известного русского историка XIX–XX веков вполне заслуженно разделяют с ним многие специалисты государства и права, истории, других наук. Труд, проделанный авторами Уложения, воистину огромен. Спору нет.

Но зачем Алексей Михайлович созвал людей на Земский собор? Какова была конечная цель царя и авторов Уложения? Какова конечная цель законодательства в любой стране? Все верно: сделать жизнь сограждан справедливой, сытой, тихой, спокойной, стабильной (то есть стабильно улучшающей сытость, спокойствие, материальные блага…). Это хорошо известно всем.

Но разве можно было назвать жизнь в Русском государстве после принятия «Соборного Уложения 1648-1649 годов» спокойной, стабильной, сытой?

В 1649 году царь издал указ об уничтожении нескольких английских торговых компаний – исполнилась вековая мечта русских купцов! Алексей Михайлович еще раз подтвердил, что вся его деятельность направлена на благо народа.

Народ, неглупый, русский, отблагодарил его… мощными бунтами в Новгороде и Пскове.

Оба бунта были подавлены с разными затратами энергии и времени, с разным количеством жертв. С этих пор Алексей Михайлович резко изменился. По-прежнему внешне спокойный, добродушный, мягкий, он стал чрезвычайно осторожным, недоверчивым. До мании преследования дело не дошло, но царь был близок к этому. Он окружил царский дворец решеткой, у которой постоянно дежурили вооруженные до зубов воины, назначил специальных чиновников, принимавших жалобы и челобитные от народа. Никто не смел приблизиться не только к самому царю, но даже к решетке вокруг его дворца.

И это непонятно. В летописях и в работах таких историков как Н. И. Костомаров, С. Ф. Платонов и так далее, в трудах современников тех событий Григория Котяшихина, иностранца Яна Стрейса и так далее ничего не говорится о том, что лично царю грозила опасность физической расправы, что готовились и были раскрыты заговоры лично против царя. Вполне возможно, что заинтересованные по каким-либо причинам лица умалчивали об этом. Но из дошедших до наших дней источников ясно совершенно другое: народ доверял царю, обвиняя во всех бедах ближайшее окружение русского монарха.

Конечно же, как человек добрый и внимательный, он обязан был сделать все зависящее для абсолютной безопасности своего ближайшего окружения, но принимаемые им меры говорят о большой озабоченности царя своей личной персоной. Он волновался. Он боялся. Особенно выезжая из Кремля.

Однажды, по свидетельству иностранца, Тишайший царь с перепугу убил человека! Алексей Михайлович сидел в крытой богатой царской повозке. К ней протиснулся неосторожный проситель, попытался передать из рук в руки жалобу царю на какого-то чиновника. Монарх услышал, что кто-то тихонько скребется к нему, испугался, ткнул острым жезлом туда, откуда доносился шорох, и бедный проситель упал замертво. Нехладнокровный, нечаянный убийца долго переживал, страдал, жалел невинно убиенного.

А затем он издал указ об основании нового учреждения в стране, Приказа тайных дел, то есть тайной полиции. За несколько лет до этого в одной из статей «Соборного Уложения 1648-1649 годов» узаконилось «страшное государево слово и дело». Любой человек, случайный или неслучайный «хранитель» какого-либо важного государственного секрета мог, даже с лобного места крикнуть «имею государево слово и дело», и его обязаны были выслушать.

Обычно этим пользовались доносчики. Уличив кого-нибудь в измене или в других страшных грехах, они говорили знаменитую фразу, их сведения тщательно отрабатывались, людей пытали, если обвинение не подтверждалось, то начинали пытать доносчиков. После введения в руский обиход «государева слова и дела» криминальная ситуация в лучшую сторону не изменилась, зато доносов стало больше. И тогда царь принял мудрое решение о создании Приказа тайных дел. Теперь в стране появились не только доносчики (их еще иной раз называют стукачами, дятлами), но и шпионы, состоящие на службе нового Приказа. Сколько платили шпионам, смог ли кто-нибудь из них разбогатеть, выбиться в бояре, неизвестно, на то она и тайная полиция, чтобы не становилось явным то, чему явным быть не положено. Так или иначе, но Алексей Михайлович, с виду очень Тишайший, почему-то большое внимание уделял развитию полицейского аппарата, а также созданию жизнеспособной системы своей личной безопасности.

Войны с Польшей и Швецией

Война Русского государства с Польшей была неизбежна. Это в Европе понимали все. Но мало кто из крупных политиков XVII века предугадывал ход предстоящей войны.

Алексей Михайлович созвал Земский собор, на котором 1 октября 1653 года было принято решение объявить Польше войну. Через несколько месяцев гетман Украины Богдан Хмельницкий провозгласил (8.01.1654 г.) на Переяславской раде воссоединение Украины с Россией, и это должно было усилить Московское государство.

Война и в самом деле началась для русского войска очень удачно. Сам Алексей Михайлович участвовал в военных походах, хотя лично не отличился ни как полководец, ни как воин. Да в этом и нужды не было. Царю вполне хватает забот царских, даже в войске, даже во время военных действий. Именно как царь Алексей Михайлович не учел в той войне с Польшей многое.

Во первых, отношение к ней многих воевод, бояр и людей рангом пониже. 23 апреля 1653 года во время торжественного богослужения в Успенском соборе было сказано много пышных фраз о родине, о том, что пришла пора русским людям вернуть свои земли, отторгнутые от страны Витовтом, другими литовскими великими князьями и польскими королями. Собравшиеся в храме люди были единодушны в своих стремлениях. Это радовало Алексея Михайловича.

Но начались боевые действия, и настроение в войске изменилось. Царь жаловался по этому поводу боярину Алексею Петровичу Трубецкому, главному воеводе, в своем письме: «С нами едут не единодушием, наипаче двоедушием как есть оболока: овогда благопотребным воздухом и благонадежным и уповательным явятся, овогда паче зноем и яростью и ненастием всяким злохитренным обычаем московским явятся… Мне уже Бог свидетель, каково двоедушие, того отнюдь упования нет… все врознь, а сверх того сами знаете обычаи их». Да, с таким войском, с такими «двоедушными» воинами отправляться в поход опасно. С ними можно одержать несколько красивых побед, но долгую, изнурительную, требующую великого самопожертвования войну выиграть, имея в войске «двоедушных» ратников и полководцев, чрезвычайно сложно. Алексей Михайлович, благодушный человек, романтический, видимо, надеялся, что проповеди и пышных фраз достаточно для укрепления единодушия в русских людях, о которых еще Михаил Литвин писал: «Род москвитян хитрый и лживый…». Нет, не хватило одной проповеди, и десяти проповедей не хватило.

Любой труд должен быть вознагражден. Воинский труд – особенно. Это понимали многие русские повелители. Это понимал Михаил Федорович, отец Алексея. Во время борьбы с Лисовским, ворвавшимся с мобильным крупным корпусом поляков на территорию русского государства, царь внимательно следил за тем, чтобы все герои русские не остались без наград, о чем свидетельствует «Книга сеунчей 1613-1619 годов», в которой содержатся документы разрядного приказа о походе А. Лисовского.

«…И дано государева жалования: Федору Волынскому шуба отлас турецкий, по лазоревой земле шелк вишнев бел золотом, на соболях, пуговицы золочены, цен сто семь рублев и 23 алтына 2 деньги, кубок серебрян, золочен, с покрышкою, весу 6 гривенок 9 золотников; Осипу Хлопову шуба отлас турецкий, по червчатой земле, на соболях, цена 96 рублев 20 алтын 4 деньги, ковш серебрян, весу гривенка 35 золотников; Ондрею Толбузину шуба камка бурская, по червчатой земле, на соболях, цена 96 рублев 20 алтын 4 деньги, ковш серебрян, весу гривенка 32 золотника»[155].

Подобных «жалований» в «Книге сеунчей» только за несколько месяцев 1615 года выдано Михаилом Федоровичем немало. Но ведь борьба с Лисовским велась на территории, принадлежащей Русскому государству, патриотический порыв воинов, дравшихся с налетчиками, был чрезвычайно высок. И это не мешало царю расплачиваться с героями по самому крупному счету.

«На чужой территории существуют другие формы оплаты ратного труда», – может возразить недалекий скептик, но в том то и состояла сложность русско-польской войны, начавшейся в 1654 году, что территория, освобождаемая царем от поляков, была не чужой и не своей в полном смысле этого слова. Грабить в этой войне русским никто бы безнаказанно не дал, как «двоедушным», так и «единодушным». Здесь нужна была тонкая, хорошо продуманная политика по отношению к местному, освобождаемому населению, к своим воинам.

Надо помнить еще и о том, что великие князья литовские, а также короли польские правили в завоеванных ими русских землях мудро, не уничтожая русских людей, хотя иной раз пытались силой (или настойчивыми уговорами) крестить их по обряду Римской церкви. Проблем во взаимоотношении между коренными жителями отторгнутых от Русского государства земель и победителями было немало. Но нельзя сказать, что войско Алексея Михайловича местные обитатели встречали, как родных отца с матерью. Об этом русский царь, и бояре, и духовенство не догадывались во время торжественного богослужения 24 апреля 1654 года. К серьезной долгой войне они не готовились, хотя следует подчеркнуть, что «сибирского золота» в Москве хватало, чтобы действовать по методу Михаила Федоровича.

Не учел Алексей Михайлович коварства природы. В 1654 году она ниспослала на русский род чуму. Триста лет эта страшная болезнь налетала периодически на Восточную Европу. То ли чему-то учила людей, да так ничему и не научила, то ли сгубить хотела, извести русских, да так и не сладила с ними, лишь укрепила их волю, их дух и страстное желание выживать и жить, то ли издевалась, злобствовала по привычке – кто знает? Так или иначе, но ясно одно: русские люди действительно за триста лет борьбы с чумой не научились бороться с ней хотя бы уж организационными способами. Об этом говорят печальные факты:

«В Чудове монастыре умерло 182 монаха, в живых осталось лишь 26 человек.

В Вознесенском монастыре скончалось 90 монахинь, спаслось 38.

В Боярских дворах у Бориса Морозова умерло 343 человека, осталось 19…»[156].

Обвинять Алексея Михайловича в гибели от чумы даже одного подданного было бы абсурдно, впрочем, так ли уж абсурдно?! Хорошо известно, на каком низком, примитивном уровне находилась русская медицина в XVI–XVII веках. Окончательно оторвавшись от медицины языческой, обозвав колдунами знатоков лечебных трав, знахарей, волхвов, русские люди (в лице царя, высшего духовенства, бояр) не приобщились еще к западно-европейской медицине и оказались один на один со всеми болезнями. В Кремле, правда, служили медики из Германии, других стран. Но, во-первых, они вряд ли знали искусство Гиппократа и Галена лучше митрополита Алексия, излечившего в свое время глазную болезнь Тайдулы а, во-вторых, обслуживали они лишь несколько десятков человек. Граждане огромной державы, даже русской столицы, рассчитывать на медицинскую помощь не могли.

Именно поэтому так много было жертв каждый раз, когда на Русь налетала чума. Три года она буйствовала на территории Восточной Европы. Три года ослабляла ввязавшуюся (по всей видимости, несколько преждевременно) в сложную войну страну Московию.

Но русские упорно дрались с поляками, побеждали их, отвоевывали исконно русские земли. «Польше, по-видимому, приходил конец. Вся Литва покорилась царю; Алексей Михайлович титуловался великим князем литовским… Вековая распря Руси с Польшею тогда разрешалась»[157]. Но разрешиться она «тогда» не могла!

Победы русских напугали всех ее соседей, а также страны Западной Европы, для монархов которых успехи Алексея Михайловича явились полной и очень неприятной неожиданностью. Русское государство (такой прекрасный склад, такая чудесная скатерть-самобранка, такая удобная территория для международной торговли) вдруг заявило о себе во весь голос, придвинулось к Западу, резко усилилось, стало опасным! Разве могли допустить это турки, мечтавшие об экспансии на северных своих границах?! Разве понравилось это папе Римскому с его упрямой идеей всеобщей католиколизации земного шара? Разве поляки были еще так слабы, чтобы сложить оружие, признать поражение? Разве шведы, почувствовавшие вкус побед во время Тридцатилетней войны, уже забыли о воинских подвигах Густава Адольфа? Нет.

Шведы первыми вмешались в русско-польские дела, и король Карл-Густав сначала завоевал все коренные польские земли, а затем гетман литовский Януш Радзивилл объявил себя подданным шведского короля в обмен на обещание вернуть ему завоеванные русскими земли.

До начала русско-польской войны Швеция являлась союзником страны Московии, но Алексей Михайлович перед торжествами в Успенском соборе просто обязан был продумать ситуацию на три-четыре года вперед, тем более, что закончившаяся в 1648 году Тридцатилетняя война в Европе была еще свежа в памяти у всех серьезных политиков. Русский царь, похоже, об этой войне вообще не думал. И о ее последствиях – тоже. И о том, что опыт этой интереснейшей, драматичной войны активно осваивали все страны Европы. И Швеция в том числе.

Монархи, полководцы, военные инженеры исследовали все перипетии боевых действий, улучшали на базе этого организационную структуру, связку войско-страна, меняли стратегические концепции ведения боевых действий на огромных территориях в течение длительного периода на основе резкого улучшения тактико-технических данных огнестрельного оружия, разрабатывали проекты крепостных сооружений… Европа бурлила! Швеция в этом отношении не уступала ведущим странам, скорее наоборот – опережала их.

А русский царь, помолившись в Успенском соборе, пошел воевать, ни о чем вышесказанном даже не подумав. И, естественно, для него и для его дипломатов было полной неожиданностью вмешательство австрийского императора и папы Римского в русско-польские дела, причем на стороне Польши. Да и война со Швецией не была запланирована в Кремле.

Не догадывался царь и о поведении гетманов Украины. на которых русские рассчитывали. В 1560 году, когда положение русских в войне с Польшей резко ухудшилось, гетман Юрий Богданович Хмельницкий разорвал союз с Москвой и подписал с Польшей Слободищенский трактат. И Русское государство в который уже раз оказалось в полном одиночестве в борьбе сразу с несколькими противниками.

Поляки пошли в наступление, одержали в 1660 году великолепные победы над русскими, и только чудо спасло Москву от большого позора. Нужно было срочно принимать экстренные меры. В казне катастрофически не хватало средств. Московское правительство вынуждено было в 1661 году заключить в Кардиссе вечный мир со Швецией, которая приобрела все добытые русскими в тяжелых боях города Ливонии.

Чтобы хоть как-то поправить финансовые дела, правительство Москвы положило на купцов и промышленников «пятую деньгу». Это отрицательно сказалось на экономике страны. Затем, надеясь скопить в казне серебро для выплаты жалованья воинам, правительство решило пустить в оборот медные монеты, издав указ о том, чтобы медные монеты шли по той же цене, что и серебряные.

Это было странной мерой улучшения экономического положения. Естественно, медные деньги (а ими расплачивались первое время с воинами, с государственными чиновниками) купцы старались не брать за свой товар. Это привело к обесцениванию медных монет. Кроме того, в Москве появились фальшивомонетчики, выпустившие в общей сложности монет на 620 тысяч рублей.

В 1661 году за рубль серебряный давали два рубля медных.

В 1662 году – восемь рублей медных.

Приказу тайных дел удалось схватить несколько фальшивомонетчиков. Им отсекали руки, заливали горячим оловом глотки, а отсеченные руки прибивали к стене денежного двора. Приказ тайных дел работал напряженно. Но по городу, недоверчивому, гуляли страшные слухи о том, что Милославский, тесть царя, вместе со своими подчиненными за крупные взятки отпускали фальшивомонетчиков. Кто порождал эти взрывоопасные слухи? Кто писал «подметные письма» и прибивал их к стенам домов? Может быть, шведские или польские шпионы? Нет: сами русские.

25 июля 1662 года Алексей Михайлович отдыхал в селе Коломенском, не зная, что уже родилась у лобного места буря. Пять тысяч человек собралось по чьей-то воле неподалеку от Фроловских ворот. Разгоряченные люди читали «подметные письма» о грязных делах царского тестя. Затем толпа разделилась: самые предприимчивые и наглые стали грабить богатые дома, а те, кто посмелее, отправились прямо к царю, в село Коломенское.

«Милославского! Матюшина!!» – быстро крепли голоса людей.

Царь, узнав о бунте, повелел тестю и его другу спрятаться в покоях царицы – туда толпа ворваться не рискнула бы, а сам отправился на богослужение. В тишине небольшого уютного храма священник отслужил обедню. Алексей Михайлович, на вид спокойный, не спеша вышел из церкви и увидел бежавших прямо к нему громкоголосых людей. Нет, они не должны были напасть на него. Им нужны были Милославский и Матюшин. Толпа приблизилась к царю.

«Милославского! Матюшина!!» – услышал монарх грозное требование и стал голосом тихим, мирным говорить людям уже ставшие для него привычными фразы. Сыск учиним. Во всем разберемся. Всех виновных накажем. Люди с недоверием относились к его обещаниям, нервничали, хватали за пуговицы царской одежды. Люди устали ждать, им хотелось крови. Побыстрее.

Царь дал им клятвенное обещание во всем разобраться и протянул людям руку. Кто-то из толпы ответил на предложение монарха, они ударили по рукам, как два кореша в кабаке, народу этот жест понравился, и толпа, возбужденная, гордая, все еще злая, но уже не кровожадная, отправилась в Москву.

По пути настроение людей изменилось. Им захотелось принять участие в грабежах. Дом чиновника Шорина, собиравшего с народа пятую деньгу, они разграбили вмиг, схватили сына его пятнадцатилетнего. Тот заблаговременно переоделся в одежду простолюдина, хотел обмануть толпу, выжить. Возраст у него был такой, когда уж очень жить хочется, когда человек начинает понимать ценность бытия, и это прозрение уже делает любого страстным жизнелюбом. Сына Шорина многолюдная толпа узнала. Юношу схватили.

На счастье подоспел посланный царем князь Иван Андреевич Хованский. «Не берите грех на душу, не губите парня!» – просил он, а толпа ему отвечала на это шумно: «Ты человек добрый. Нам до тебя дела нет. Скажи царю, чтобы он поскорее учинил сыск и выдал нам виновных!».

Князь Хованский уехал в Коломенское, толпа с сыном Шорина направилась туда же. «Ты не реви, как младенец, и не дрожи, – говорили люди пленнику. – Мы тебя не убьем. Сейчас скажешь царю-батюшке, что вытворял твой отец, и будешь жить!» Сыну жить очень хотелось.

Толпа встретилась с такой же толпой, возвращавшейся из села Коломенского. Вожаки, схватившие сына Шорина, уговорили возвращавшихся повернуть назад. Мол, у нас есть доказательства, зачем ждать, пока царь учинит сыск? Мы ему поможем. Усилившись, толпа хлынула к царю, не понимая, чт Алексей Михайлович без дела эти грозные часы не сидел. Выходя из города, люди даже не обратили внимание на то, что за ними вдруг закрыли ворота: знак тревожный, не встревоживший толпу! В Москве в это время уже вовсю работали бояре во главе с князем Куракиным, а к селу Коломенское спешили три тысячи стрельцов, вооруженных. Готовилась расправа. Толпа этого не замечала.

Она ворвалась на царский двор. Алексей Михайлович, проявив исключительное самообладание, спокойно выслушал бредовый лепет сына Шорина, повелел взять юношу под стражу.

«Если не выдашь бояр, – рявкнул кто-то из толпы, – то мы сами схватим их и вышибем палками из них мозги!»

И в этот момент царь отдал приказ подоспевшим стрельцам: «Хватайте бунтовщиков!».

Хорошо организованный отряд воинов принялся за привычную для себя работу. Толпа с ревом разбежалась, потеряв при этом более ста пятидесяти человек, утонувших в Москве-реке, и еще больше убитых стрельцами. В Москве Куракин старался вовсю: его слуги схватили около 200 грабителей.

Затем началась расправа.

Около ста пятидесяти человек повесили неподалеку от Коломенского. Многих пытали, отрубали руки, ноги. Кому-то повезло чуть больше: их клеймили буквой «б» (бунтовщик) и отправляли с семьями на вечное поселение в отдаленные уголки страны: в Сибирь, на Терек. Медные деньги, однако, были в обороте еще год. Серебряный рубль стал стоить пятнадцать медных рублей – и царь наконец отменил медные деньги.

Внутренняя неурядица вынудила Алексея Михайловича забыть о продолжении войны с Польшей. Три последующих года русские дипломаты пытались найти общий язык с поляками. С трудом удалось заключить перемирие до июня 1665 года. И лишь 12 января 1667 года Русское государство и Польша подписали договор о перемирии до июня 1680 года. Андрусовский договор вернул Москве многие земли, но некоторые историки считают, что русский царь, успешно начавший войну в 1654 году, мог взять у поляков больше. Мог. Если бы у него было чем брать, если бы страну Московию не трясло изнутри.

Андрусовский мир был заключен исключительно своевременно для царя: на юге Русского государства зарождалось восстание Степана Разина. Можно с уверенностью сказать о том, что если польские дипломаты предвидели бы, какой ущерб нанесет Москве этот лихой атаман, то вряд ли итоги перемирия 1667 года были бы столь же выгодными для русского царя.

Восстание Степана Разина

У Москвы были свои галлы в лице шведов, литовцев и поляков; Москва имела своего яростного и непримиримого Ганнибала в лице сразу нескольких крымских ханов – Менгли-Гирея, Девлет-Гирея, Казы-Гирея и так далее; у Москвы были свои этрусски в лице великих киевских князей… Москве нужен был свой Спартак. И он появился (хотя, конечно, говорить о параллелях в истории двух классических империй – Римской и Российской – можно с большими оговорками).

Московский Спартак даже имя имел очень созвучное с Римским – Стенька Разин, Степка Разин, Спартак. Жизненные пути их, воинские подвиги, личностные качества, отношение к людям, зверства, конечно же имеют много уникального, как уникальны в своих деталях история Апеннинского полуострова, Средиземного моря, Москвы, московского пространства, Восточной Европы, как уникальна и неповторима жизнь любого человека на Земле. И все же есть у того и другого вождей восстаний нечто общее, а может быть, и закономерное.

Они явились на свет Божий, они возглавили голытьбу (один – гладиаторов, другой – вольных казачков) в тот момент истории государств, когда Римская держава и страна Московия делали последние шаги на пути к империи. Случайно ли это совпадение? Случайно ли на Апеннинах в середине I века до н. э. и в Восточной Европе во второй половине XVII века появилось много не ухоженных историей людей, сильных, талантливых, тщеславных, готовых драться не на жизнь, а на смерть с властью, с теми, кто считал их людьми третьего сорта, а то и отбросами общества?

О русском Спартаке – Стеньке Разине – написано вполне достаточно и художественных произведений, и научных исследований, хотя спорного в его судьбе много.

Но вот что пишет о нем очевидец тех событий голландский парусный мастер Ян Стрейс в своей замечательной (в некоторых главах, впрочем, компилятивной) книге «Три достопамятных и исполненных многих превратностей путешествия по Италии, Греции, Лифляндии, Московии, Татарии, Мидии, Персии, Ост-Индии, Японии и различным другим странам…».

«Из казаков происходит Стенька Разин, который… осмелился дерзко восстать против царя Алексея Михайловича. Он сам объявил причину своего ослушания – месть за брата, погубленного боярином, князем Юрием Алексеевичем Долгоруким в 1665 году. Тот был в походе против поляков с отрядом донских казаков, состоявших на царской службе. С наступлением осени, когда его верная служба в походе окончилась, он попросил у названного князя отпустить его со своим отрядом; но князь, которому нелегко было отказаться от его службы, не дал на это согласия, после чего казаки, не получив отпуска, ушли домой по приказу брата Стеньки, на что полководец рассердился и тотчас повелел схватить Разина как зачинщика и повесить. Это принято считать причиной его недовольства, или, вернее, поводом к его варварским жестокостям. Но это неверно, что следует из того, что он выступает с оружием не только против царя, но и против шаха персидского, который не причинил ему ни вреда, ни несправедливости, так что настоящую причину и основание его жестокого и злонамеренного поведения приходится искать в нем самом»[158].

Именно в самой личности Степана Разина и его ближайших помощниках искать нужно причину зверств. «Человек – творец своей судьбы», сильный человек является одновременно истцом и ответчиком перед самим же собой (!) за все свои добрые и злые дела. Это – так. Это не всем удается: спрашивать с самого себя же и отвечать перед самим же собой по самому крупному счету. Степан Разин обладал этим качеством, как и Спартак, и многие вожди, атаманы, паханы и бугры. Само по себе это качество сильных людей симпатичное: умел зверствовать, умей и отвечать. Но… какая радость от этого двойного умения тем, кто был невольной, невинной жертвой злодеяний разбойников Разина?

Коротко о ходе событий восстания «русского Спартака» можно сказать следующее. Степан Разин возглавил крупную шайку казаков, среди которых очень много было беглых крестьян, недовольных царской политикой закрепощения, стал гулять по Волге, грабя купцов, как русских, так и чужеземных, в 1669 году совершил отчаянный и очень успешный грабительский поход в Персию, вернулся на Волгу, затем перешел на Дон. Слава о нем быстро распространилась по стране. К нему со всех сторон стекалась голытьба, «голутвенные» люди. Деваться им некуда было! Сбежав из центральных областей Русского государства, они здесь, в степи, не имели практически никакой возможности жить мирным трудом. Уже не шайка разбойников, но разбойничье войско собралось у Степана Разина.

Он повел его на Волгу, летом 1670 года взял Астрахань, устроил в городе резню бояр, не пощадил священнослужителей… Разграбив Астрахань, он организовал жизнь здесь по принципу казачьих кругов и, имея к этому времени громадное войско, двинул его вверх по Волге.

С этого момента бунт Степана Разина перерос по своему значению в нечто большее, в восстание, а затем и в крестьянскую войну. На борьбу против бояр поднялась земщина, взволновались инородцы. Территория, объятая огнем войны, быстро увеличивалась. Войско Разина, поднимаясь по Волге на север, захватывало города, подошло к Симбирску.

России срочно нужен был свой Красс. И он нашелся. Князь Барятинский, стоявший во главе прекрасно обученного по западным стандартам войска, разгромил под Симбирском Степана Разина, и тот, как нашкодивший отрок, бежал с казаками на Дон, оставив свое войско, в котором было много волжских крестьян, без централизованного управления.

Утром восставшие увидели, что казаки их предали, и, оставив позиции, побежали к Волге, где стояли суда. Но Барятинский действовал четко. Его люди опередили беглецов, многих расстреляли, еще больше взяли в плен. И на чудесном берегу великой реки появились сотни виселиц.

Это поражение Степана Разина спасло страну от огромной беды. Перед сражением под Симбирском восстание охватило многие важнейшие области. Каждая удача Разина увеличивала его войско, а также число разбойничьих банд. Но теперь люди слегка протрезвели. Известие о виселицах на берегу Волги, о бегстве вождя успокоило порывы душевных страстей у тех, кто уже был готов покидать родные очаги и уходить к Разину.

Это поражение и, главное, бегство Степана Тимофеевича поставили крест на его дальнейшей разбойничьей карьере. Казаки предателей не любят. Жизнь у казаков суровая. Здесь, в степи, и без того проблем хватает.

Против Разина выступил атаман Корнило Яковлев, собирая вокруг себя донцов. Степан Тимофеевич расправлялся со своими противниками так жестоко, как не расправлялся он с боярами Астрахани и других городов. Жестокость не помогала. И не могла помочь человеку, оставившему своих людей в беде. Не примирившись с приговором судьбы, Степан Разин, уже понимая причину, из-за которой его стал отторгать Дон, попытался взять столицу казаков – Черкасск. Попытка не удалась. Атаман отошел в свой город Кагальник, никому не показывая внешне, как ему плохо. Он умел держать себя в руках. Он умел держать в руках людей. Всего лишь один раз он совершил грубую ошибку, и теперь она его поедала, как гангрена, и ничего с этим он поделать не мог. Народ к нему не шел. Без людей он не мог надеяться на продолжение борьбы, на жизнь.

Казаки напали на Кагальник, одержали победу над войском Разина, взяли атамана и брата его, Фролку, в плен, сдали их царскому правительству. Атаман казаков Корнило Яковлев сделал это. Он и провожал арестованных братьев в Москву.

Был ли Корнило предателем? Нет. Не был. Если бы он предал даже предателя, он сам бы стал предателем, но он не предавал. Он сдал царю человека, который в силу своих великих организаторских способностей, гениальной удачливости выходил за рамки личностей, необходимых Дону в качестве атаманов, и даже гетманов – Днепру. Степан Разин был гораздо больше, чем атаман, и этим-то он был опасен для казаков; им вполне хватало атаманов! Корнило Яковлев, прекрасный атаман, на более неспособный, к другим высотам нервущийся, опасался Разина еще и по личным мотивам, и в этом есть некая доля предательства, но Степана Тимофеевича боялись Дон, Степь, Каспий… а ему и этого было мало!

О демонических возможностях многих великих победителей часто говорят биографы, историки, сплетники. Степан Разин был личностью демонической, обладая к тому же мощной экстрасенсорной энергией, задатками могучего йогина, о чем в первую очередь свидетельствуют последние дни его жизни.

Еще в Черкасске Корнило Яковлев повелел заковать его и прицепить большой цепью к притвору церкви. Это было сделано неспроста. По Дону, по Волге давно ходили слухи о том, что Степан Разин – волшебник. Действительно, некоторые его победы иначе чем волшебством не объяснишь. С волшебниками и колдунами, как хорошо известно, могли управиться только Бог и его верные слуги на Земле. Корнило Яковлев это хорошо понимал.

Так, на цепи, повезли Степана и Фролку в Москву. Младший Разин не сдавался, жить хотел, печалился, обвинял старшего: «Ты во всем виноват!». А Степан, уже смирившись с судьбой, давно смирившись, еще с тех пор, когда стали от него уходить казаки, высокомерно ухмылялся: «Не распускай слюни! Нас примут самые большие люди, бояре. Вся Москва выйдет смотреть на нас!». Приблизительно так же думают некоторые незанятые дамочки перед выходом в свет: на базар, например, на праздничное гуляние, в другие общественные места, где и на людей можно посмотреть, и себя показать.

Степан Разин к женскому полу относился с суровой непочтительностью, о чем говорит эпизод с персидской княжной, некоторыми учеными не признающийся за реальный, а Яном Стрейсом описанный в своей книге.

Москва готовилась к встрече страшного гостя. Для большего эффекта (а может быть, и страховки ради) из города навстречу казакам была отправлена прочно сколоченная телега с виселицей, а также человек с устной инструкцией, как ею пользоваться. Сначала Разина переодели в лохмотья, затем шею Степана обмотали цепью, привязанной к перекладине виселицы, руки-ноги прикрепили другими, такими же прочными цепями к телеге. Смотреть в общем-то было не на что. Но атаман не опечалился или не подал вида.

Цепью помельче обвязали Фролку, прицепив его к телеге сзади. Он совсем разгрустился: бреди теперь за телегой несколько верст, да на брата смотри.

Москва была уже совсем рядом. Столичный люд высыпал на улицу. Степан заметно ободрился. Эгоистом он был знатным. Ему нравилось внимание толпы, ее неравнодушное отношение к его персоне. Брат шлепал босиком по июльской пыли, всхлипывал, старался вызвать жалость в людях: ему это удавалось. Степан был горд.

Начались пытки. Эта своего рода комиссия по приему на тот свет. Принять-то все одно примут, иначе нельзя, но зачем в таком случае пытки?

Степану связали сзади руки, подняли их вверх, затем связали ноги ремнем. Дюжий палач тянул за ремень, тело Разина медленно вытягивалось в струну, руки выходили из суставов, струна напряглась до предела, но не звенела, терпела. Палач брал кнут и с оттяжечкой, со свистом бил Разина по спине, по животу, по ногам, рукам. Около сотни ударов выдержал палач, устал. Степан не пикнул. Вокруг лобного места собралась большая толпа, люди пришли посмотреть и себя показать. Женская психология. Женская ментальность. Толпа удивленно пожимала плечами: как он терпит?! А он чувствовал себя на лобном месте как на арене Колизея или какого-нибудь цирка, он завершал турне по жизни сложнейшим показательным выступлением, даже не думая о вознаграждении.

Его положили на горящие угли, запах паленого, но еще очень живого тела ударил в ноздри толпе. Она смущенно засопела, Разин услышал это и опять промолчал. Его перевернули на живот. Сопение толпы стало громче. Степан молчал.

Ну надо же, какой терпеливый! Хоть и атаман. Потому-то и терпеливый, что атаман. Степан не слышал эти комментарии толпы, но чувствовал их, и его выступление продолжалось с прежним блеском.

Палач взял раскаленный докрасна металлический прут из костра, показал его толпе. Она вздохнула не без робости. Палач взял другой прут – этот раскалился добела. По подпаленному с обеих сторон телу «выступающего» было проведено несколько раз белым шипящим прутом, пока он не покраснел. Люди лишь удивленно качали головами: такого молчуна они еще не видели на лобном месте!

Видимо, и сам палач слегка удивился: что за человек! Стараешься, стараешься, выдумываешь разные пытки, а он даже не пикнет. Может быть, он уже того, на тот свет отправился? Нет, глаза жизнью горят, грудь могуче колышется.

Опытный палач дал передохнуть Степану, взялся за Фролку. Тот – не успели его пару разочков стегануть кнутом – закричал так, будто это не разбойник, а какая-то избалованная принцесса уколола пальчик колючкой.

Степан так ему сказал: «Ты что визжишь, как баба, иглою уколотая?! Люди же смотрят. Терпи. Мы со славой жили, со славой и умереть должны!». Он уже смирился со всем, потому и терпел, а толпа ему хорошо ассистировала.

Но Фролке умирать еще не хотелось. Не нужна ему была никакая слава. Он пожить мечтал! Пусть вообще без славы – только бы пожить, просто – пожить. И кричал он, и визжал, как поросенок, и в этом визге было такое огромное желание жить, просто жить, что у некоторых зрителей выступили слезы на глазах. Так иногда ветер безмолвный шалит, никчемную слезу из глаз выбивает. Так голос Фролки разжалобил людей.

Палач, очень обстоятельный человек, вспомнил о Степане, повелел помощникам побрить его буйну голову. Атаману понравилась эта процедура, он сказал шутя: «Так ученых людей в попы постригают. И нас, брат, постригли!».

Зачем он говорил эти бодрые слова? Брату хотел помочь осилить пытку? Себя показать? Голос его был равнодушным к смерти. Так не ведут себя живые существа. Все они чувствуют дыхание смерти, все – каждое существо по-своему – реагируют на приближение смерти. Даже у молчаливого барана, которого ведут под нож, глаза быстро грустнеют, ноги слабеют. Даже хмурые коровы чуют беду – смерть, еще только приближающуюся к воротам коровника! – и начинают они тревожно помыкивать, мычать, то ли прощаясь, то ли сострадая, то ли что-то вспоминая, неравнодушное.

Степан Разин был равнодушен.

Его посадили на скамью, над которой высился сосуд с холодной водой и началась «китайская пытка». Капля за каплей с интервалом в две-три секунды слетали в одну точку лысой головы Степана. Он молчал. «Китайскую пытку» применяли в Поднебесной со времен учителя Конфуция. За две с лишним тысячи лет не было ни одного случая, чтобы кто-то выдержал эту пытку. Кому-то хватало двадцати-тридцати капель, и начинал он говорить, причитать. Кто-то сопротивлялся пять минут, кто-то – двадцать. Иной раз и час, а то и полтора держались люди, терпели.

Степан будто бы не реагировал на капли! Он молча смотрел на людей, они с тревогой смотрели на него. Палач понял, что Разина капли не расшевелят, и повелел с тоски бить его палками по ногам. Степан молчал.

Показательное выступление закончилось.

Через день, 6 июня 1671 года, Степана и Фролку Разиных вывели на лобное место. Был зачитан длинный список преступлений осужденных, а затем и приговор. Степан, выслушав приговор, повернулся к церкви, осенил себя крестным знамением, затем чинно так, степенно поклонился на четыре стороны и сказал людям: «Простите!».

Некоторые его простили сразу же. Кто-то не прощает ему злодеяний по сей день и не простит никогда. Палач, не вникая в подобные рассуждения, повелел помощникам положить приговоренного между двух досок, затем отрубил Степану Разину правую руку по локоть, а левую ногу по колено. Атаман и на это внешне никак не отреагировал. Зато взбесился вдруг Фролка, еще мечтавший пожить, крикнул: «Я знаю государево дело и слово!».

«Молчи, собака!» – грозно рыкнул Разин, но палач не стал дожидаться перебранки двух братьев и отрубил Степану Разину голову, теперь уже безопасную для всех.

Фролку на лобное место не отправили. По закону его обязаны были выслушать, проверить истину его слов, а уж потом решать – стоили ли его «государево дело и слово» жизни, пусть даже очень простой.

Фролка рассказал слугам Алексея Михайловича о каком-то кладе, якобы очень большом и ценном. О богатствах Степана Разина знали многие, но никто, даже брат его, не знал о том, где упрятаны сокровища атамана. Несколько раз искали клад по наводке Фролки, но неудачно. Брат Степана Разина нервничал, искренне удивлялся: куда подевался клад? – и мечтал о жизни. Царь сжалился над ним, заменил смертный приговор пожизненным заключением, еще целых пять лет Фролка просто жил.

Последние годы Алексея Михайловича

В напряженнейший момент своей жизни, когда, с одной стороны, усложнились внешнеполитические дела Русского государства, с другой стороны, рассширялось восстание Степана Разина на юге, когда экономическое состояние державы было плачевным, и никто из монархов Европы даже не обещал помочь русскому царю, у Алексея Михайловича стряслась беда великая – семейная. 2 марта после родов умерла царица Мария Ильинична. Алексей Михайлович не успел оплакать любимую супругу, как через два дня умерла новорожденная дочь. А еще через три месяца скончался царевич Симеон. А еще через несколько месяцев – царевич Алексей. Судьба нещадно била русского царя, Тишайшего. Многие люди после таких ударов резко менялись. Алексей Михайлович остался самим собой.

В это время он сблизился с Артамоном Сергеевичем Матвеевым, человеком эрудированным, любившем книгу, понимавшим искусство. Артамон Матвеев был начальником Посольского приказа, он сделал это по сути своей административное учреждение научным центром. Здесь переводились иностранные и писались русские книги. Женатый на шотландке, Артамон Сергеевич первым на Руси осознал превосходство над русскими многих иностранных обычаев, и, главное, он понял великую пользу просвещения и образования для русского народа, заметно отставшего в этом отношении от европейских государств.

Подобные же мысли пришли в голову и самому царю в те годы, когда русское войско, возглавляемое им, завоевывало польские и литовские города. Именно поэтому произошло столь тесное сближение боярина прогрессивных (а в некотором смысле революционных) взглядов и русского царя, уже готового к культурному переустройству державы.

Резкие перемены во дворце и в Москве начались с женитьбы Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне Нарышкиной. Об этой свадьбе, о самих Нарышкиных сочинено много красивых легенд, передаваемых историками разных поколений. Одну из них, в частности, цитирует из «Исторического, политического и статистического журнала», вышедшего в 1827 году, М. И. Пыляев в своем труде «Старая Москва». Согласно этой легенде Артамон Сергеевич Матвеев проезжал однажды мимо селения Киркино, что в двадцати пяти верстах от города Михайлова, и увидел одиннадцатилетнюю девицу, безутешно рыдавшую у своего дома. Боярин спросил о причине ее горя у соседей. Оказалось, юная девица оплакивала свою девку, «самовольно удавившуюся». Артамон Сергеевич взял плачущую к себе на воспитание, и, как впоследствии оказалось, сделал огромнейшую услугу не только доброй девице, но и Алексею Михайловичу, и всему Русскому государству.

В селе Киркино еще в XIX веке люди гордо говорили: «Если бы не удавилась девка в Киркине, не быть бы на свете Петру».

По другим данным, признаваемыми всеми учеными, Матвеев взял в жены шотландку Гамильтон из немецкой слободы, при крещении принявшую имя Авдотьи Григорьевны. Он служил «в иноземных полках», стал рейтарским полковником, а по жене «находился в родстве с родом Нарышкиным: это были старинные рязанские дворяне, происходившие от одного крымского выходца в XV столетии. В XVII веке Нарышкины были наделены поместьями в Тарусе»[159].

Таруса, Рязань, Михайлов расположены не так далеко друг от друга, и вполне возможно, что Матвеев оказался в Киркине не случайно, а приехал специально либо проведать родственников жены (Федор Полуэктович Нарышкин «был женат на племяннице жены Матвеева», а у брата Федора, Кирилла Полуэктовича, была дочка, Наталья, которая «с одиннадцати-двенадцати лет воспитывалась в доме Матвеева»).

В 1669 году Алексей Михайлович, сорокалетний, видный из себя мужчина, к тому же царь, решил жениться во второй раз. Назначили смотр. Жениху приглянулась Наталья Кирилловна Нарышкина. Но смотрины еще продолжались, и борьба во дворце накалилась до предела. Матвеева боялись, ненавидели в Москве многие бояре. Нарышкину ненавидели дочери Алексея Михайловича, почти ровестницы будущей мачехи. «Богомольные хранительницы старых порядков», тетки русского царя, не раз высказывали монарху резко отрицательное мнение по поводу Матвеева задолго до решения царя жениться. Старым девам очень не нравились взгляды Артамона Сергеевича, променявшего русскую красавицу на какую-то Гамильтон, его симпатии ко всему иностранному. Когда же Алексей Михайлович выбрал Нарышкину, молодую, но уже известную своим доброжелательным отношением к иностранному, тетки царя просто обезумели от страха.

Но царь Тишайший проявил в те трудные для себя месяцы завидное хладнокровие и упорство. Почти два года он присматривался к Наталье Кириловне, наблюдал за сварой в Кремле, слушал родных. И 22 января 1671 года женился на родственнице по жене Артамона Сергеевича Матвеева. Он не раз своим тишайшим поведением доказывал всем окружающим, что и таким способом можно достигать поставленных перед собой целей.

Боярин Матвеев, к великому огорчению старых дев, строгих ревнительниц всего старого, русского, стал царю близким другом. В тех случаях, когда Артамон Сергеевич покидал по делам Кремль, царь писал ему добрые письма: «Приезжай скорее, дети мои и я без тебя осиротели. За детьми присмотреть некому, а мне посоветоваться без тебя некому»[160]. 30 мая 1672 года Наталья Кирилловна родила сына Петра. Алексей Михайлович был очень рад. Влияние супруги на царя значительно усилилось.

Царица смело крушила старые обычаи, ездила по городу в открытой карете. Изменился и сам Алексей Михайлович. Если раньше любимым «развлечением» души его были церковные торжества, крестные ходы, то теперь, при молодой жене! он… завел театр, дело неслыханное для Руси.

В селе Преображенском была сооружена «комедийная хоромина», а потом «комедийная палата» в Кремле. Это была сцена в виде полукружия, с декорациями, занавесом, оркестром, состоявшим из органа, труб, флейт, скрипки, барабанов и литавров. Царское место было на возвышении, обитое красным сукном; за ним была галерея с решеткой для царского семейства и места в виде полукружия для бояр, а боковые места предназначались для прочих зрителей. Директор театра, по царскому приказанию, набирал детей из Новомещанской слободы, заселенной преимущественно малоруссами, и обучал их в особой театральной школе, устроенной в Немецкой слободе»[161].

Империи без театра никак нельзя. Театральные представления очень нравились царю, царице и боярину Матвееву. Репертуар был самый разнообразный. Уже в 1675 году, во время масленицы, давали балет. Главным действующим лицом спектакля был Орфей. Балет. Масленица. Орфей.

Россия, сдерживаемая судьбой, всем ходом внутренних и внешних событий – историей XVII века, рвалась из страны Московии в Российскую империю. Что нужно ей было для резкого, стремительного ускорения? Раскованность, свойственная гениям балета. Удаль уверенного в себе человека, которая на Руси очень хорошо видна в глазах подгулявших на масленице людей. И идея, не Орфеева, конечно, а своя – но столь же мощная.

Думал ли об этом царь на просмотре спектакля, от которого у яростных сторонников русской старины сводило от злобы скулы, сказать трудно. Но ход он предпринял, открывая театр в Москве, в Кремле (неподалеку от Успенского собора) гениальный, как бы ни боялись этого слова осторожные люди, как бы ни возмущались по этому поводу те сторонники преобразований, которые горой стоят за всевозможные промышленные перевороты и революции.

Их-то, последних, понять можно. В стране Московии, богатейшей державе, вместо того, чтобы нанимать на Западе промышленников и строить свои заводы (вся Западная Европа строила заводы), основывать учебные заведения, поднимать на уровень эпохи свое государство, Алексей Михайлович заводит какой-то театр и ходит туда регулярно – любуется, как девицы дрыгают ногами.

Много средств потратила казна на это подрыгивание ногами. На несколько заводов хватило бы. Может быть, смалодушничал Алексей Михайлович, пошел на поводу у матери Петра, у боярина Артамона Сергеевича?

Первого сентября 1674 года в Успенском соборе царь «объявил» народу своим наследником царевича Федора. По этому случаю был знатный пир и богатые дары и щедрые пожалования.

А 29 января 1676 года Алексей Михайлович умер.

Федор Алексеевич (1661–1682)

Со здоровьем Федору Алексеевичу Романову не повезло. В детстве его, и без того болезненного, переехали санями, болел он к тому же цингой. Совсем слабый был он телом. Но Бог наградил его ясным умом, светлой душой и добрым сердцем, и Алексей Михайлович, видимо, догадываясь, что век Федора недолог, все же не стал жалеть его, дал ему, как и другим детям, в том числе и старшему сыну Алексею, прекрасное образование, за которое отвечал Семен Полоцкий, монах из Белой России. Алексей, к великому сожалению царской семьи, умер в 1671 году. Был у царя еще один сын от первой жены, Иван, слабый умом и телом (цинга его мучила еще хуже, чем Федора, и болезнь глаз), совсем не способный править государством. Родился он 27 августа 1666 года и мог претендовать лишь на должность «блаженного царя», еще одного Федора Ивановича, но, во-первых, в конце XVII века на Руси не было и не могло быть своего Бориса Годунова, во-вторых, история не терпит слишком частых аналогий в отдельно взятой стране, в-третьих, ситуации в Русском государстве в последние годы правления Алексея Михайловича и Ивана IV Васильевича заметно отличались друг от друга, и в-четвертых, у Федора Алексеевича был свой «заказ истории», и он этот заказ выполнил.

Семен Полоцкий преподавал своим подопечным основы стихосложения. Царевичу Федору приписывают рифмованные переводы псалмов на русский язык. Поэзия для него могла бы стать делом жизни, но дело у него было другое. 1 сентября 1674 года Алексей Михайлович вывел сына на лобное место и объявил его перед собравшимся людом Москвы наследником престола. Федор Алексеевич в ответ сказал цветистую речь. Из него получился бы неплохой оратор. Но здоровье не позволяло ему долго баловать публику своим искусством. Трудно было ему ходить, стоять, сидеть. Боярин Ф. Ф. Куракин и окольничий И. Б. Хитрово, ответственные за воспитание наследника, стояли бок о бок с ним, на всякий случай.

В тот день радостные чиновники получили прибавку в жаловании. Досталось и народу. Алексей Михайлович не поскупился: пусть веселится и радуется люд московский, не каждый день такое событие случается.

Перед смертью царь призвал к себе слабого телом Федора и без тени тревоги, без тени сомнения передал в его некрепкие руки святой крест и скипетр и сказал: «Благославляю тебя, сын, на царство!». Алексей Михайлович был государственно мудрым человеком. Он знал, что боярин А. С. Матвеев и все Нарышкины, которых царь уважал, ценил и любил, мечтали о воцарении четырехлетнего крепкого и смышленого не по годам сына его Петра. Он знал также, что при царе Федоре им будет не сладко. А уж как он любил Наталью Кирилловну, о том и говорить не стоит!

Но царство он передал Федору Алексеевичу, совсем юному, доверчивому, именно по юности своей. Почему же так поступил царь, которого ни в корысти, ни в глупости обвинить было нельзя?

Во-первых, обычай вынудил его передать власть старшему сыну, и события 1682 года, о которых речь пойдет в рассказе о Софье Алексеевне, лишний раз доказывают, что против обычая идти было опасно даже царю.

Во-вторых, сам Федор Алексеевич, слабый телом, но не слабый умом, волей, мог подсказать (не словами, а своим сердцем, своей душой), что отец сделал верный ход.

После смерти Алексея Михайловича во дворце полыхнула ссора между Милославскими и Нарышкиными, за которых стоял недавно всесильный Матвеев. По нему-то и нанесли первый удар союзники шестерых сестер Федора Алексеевича. Матвеев лишился должности надзирателя за аптекою, якобы за то, что не допивал, как положено, лекарства после царя.

Артамон Сергеевич не успел перевести дух от поражения, как противники нанесли еще один удар. Они обвинили его в неуплате 500 рублей за вино голландцу Монсу Гею, отняли у него Посольский приказ и отправили воеводой в Верхотурье. Матвеев смирился с судьбой, поехал к месту назначения, но его догнали, остановили, предъявили новое – страшное – обвинение в колдовстве, в чтении «черных книг». Боярин сопротивлялся, как мог. Он еще не знал, что слово свое в истории он уже сказал, что от жизни ему больше ничего хорошего ждать не приходится.

Он выслушал обвинения, приговор, слезно выпросил «судей» разрешить ему взять с собой в ссылку сына и отправился в Пустозерск, в такое гнилое место, которое может свести с ума даже очень сильного человека, а тем более такого, который долгое время обитал в московском Кремле, занимая высшие государственные должности. Артамон Сергеевич не зря уговаривал «судей» оставить с ним десятилетнего сына Андрея. Только сын мог спасти его в те тяжелые годы. Сын! Его, десятилетнего мальчика, нужно было выручать из беды, ради него нужно было писать царю жалкие, жалостливые письма к царю батюшке.

Городок Пустозерск находился в низовьях Печоры, неподалеку от озера Пустое. В 1666-1667 годах сюда был сослан протопоп Аввакум, глава и идеолог русского раскола. Он был сильным человеком. Он мог жить в столь невыносимых условиях пустынного края даже в тюрьме. (Впрочем, тюрьма везде пустынна.)

Первую челобитную Матвеев написал в июне 1677 года еще в Казани, где состоялся суд над ним, попросил врагов своих передать ее царю. Его просьбу не удовлетворили, а через некоторое время после утомительного путешествия он увиде Пустозерск и ужаснулся. Жить здесь было невозможно.

В июне того же года в ссылку, в Ряжск, были отправлены «за подстрекательство к убийству царя» братья царицы Натальи Кирилловны, Иван и Афанасий Нарышкины. Милославские со своими союзниками мечтали нанести решительный удар по царице и по Петру. Но на это сил у них не хватало!

Совсем немощный, едва передвигавшийся на ногах, с трудом выносивший любые длительные поездки, часто недомогавший Федор Алексеевич царицу и царевича в обиду не дал. Г. Ф. Миллер в очерке «История жизни Федора Алексеевича» пишет так: «Но Федору при воспитании внушены были обязанности детей к родителям, и, хотя Наталия была ему только мачеха, она никогда не имела причины на него жаловаться. Федор уважал ее, старался предупреждать все ее желания, оставил при ней прежний хорошо устроенный придворный штат. Федор любил Петра и сам направлял его воспитание и учение, смотрел на него как на своего наследника, хотя имел ближайшего брата Иоанна, который был еще слабее здоровьем, нежели он сам, и пред которым Петр имел чрезвычайно много преимуществ, как телесных, так и душевных»[162].

К этому следует добавить лишь следующее: царевне Софье, ее многочисленным сестрам, а также всем Милославским и их союзникам в борьбе с Нарышкиными тоже при воспитании внушали «обязанности детей к родителям», тоде внушали, что обвинять невиновных это грех тяжкий… но сие внушение слабо действовало на них.

Федор Алексеевич, по матери родственник всех Милославских, был выше клановых амбиций, и, может быть, понимая это, спокойно умирал его отец, Алексей Михайлович. Царская власть может с наибольшей пользой исполнить предназначенные ей функции только в одном случае: если она не будет действовать по принципу «Разделяй и властвуй». Царская власть должна соединять и властвовать. Это гораздо сложнее, чем властвовать, разделяя, это удается только самым мужественным и счастливым царям, да и то в кратчайшие периоды истории. Федору Алексеевичу в полной мере это сделать не удалось, но он если и не смог властвовать, объединяя, то не пытался разделять свой народ, своих бояр: тоже достижение немалое.

В 1679 году семнадцатилетний царь приблизил к себе Ивана Максимовича Языкова, сделав его постельничьим, и Алексея Тимофеевича Лихачева. С этого времени начинает действовать московское правительство. Оно издало целый ряд распоряжений, постановлений с целью упорядочить власть на местах и в центре, упростить управление и «избавить народ от содержания многих должностных лиц».

В 1680 году, весной, перед началом полевых работ было проведено межевание вотчинных и помещечьих земель, что резко уменьшило споры из-за границ и жестокие стычки между крестьянами, иной раз приводившие к убийствам.

В то же лето царь Федор Алексеевич влюбился в девицу Агафью, дочь Семена Федоровича Грушецкого, и 18 июля сочетался с ней законным браком, чтобы не откладывать дело в долгий ящик. Некогда было откладывать такие важные дела царю, болезнь постоянно торопила его, урезала ему срок. Главный срок – его жизнь.

Этой свадьбой был недоволен Милославский. Он делал все, чтобы очернить в глазах царя незнатную родом (и в добавок польку по происхождению) невесту, не понимая, что такие люди как Федор Алексеевич могут проявлять в подобных делах несгибаемое упорство. Милославский не добился своего, был отстранен от влиятельных должностей в Кремле, где стали происходить изменения, напоминавшие те, что происходили на Боровицком холме и в его окрестностях после женитьбы Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне.

Польская мода поразила царский двор. Этому, в частности, сопутствовало польское происхождение Семена Полоцкого, учителя и воспитателя юного царя, знавшего польский язык.

В Кремле произошли «кадровые перестановки», в должностях были повышены Языков и Лихачев, царь приблизил к себе Василия Васильевича Голицына.

В 1690 году царское правительство утвердило составленный за год до этого закон об отмене варварских казней – отсечение рук, ног у приговоренных, заменив эти бесчеловечные зверства ссылкой в Сибирь.

В 1681 году закончилась русско-турецкая война, начавшаяся знаменитым Чигиринским походом в 1677 году. Русские отстояли за собой Левобережную Украину, но война была продолжительной, утомительной и наносила казне огромный ущерб.

Из Пустозерска наконец дошли до царя челобитные боярина Матвеева. Он писал письма всем, в том числе и врагам своим в надежде на милосердие. Враги безмолствовали. Лишь патриарх всея Руси пытался помочь Матвееву, но помощь пришла, как часто бывает в подобных случаях от женщины: от невесты, а затем от жены – Агафьи.

Как ей удалось воздействовать на мужа – не о том речь, но Федор Алексеевич наконец прочитал письмо из Пустозерска. «Я в такое место послан, – писал Матвеев, – что и имя его настоящее Пустозерск: ни мяса, ни калача купить нельзя; хлеба на две денежки не добудешь; один борщ едят да муки ржаной по горсточке прибавляют, и так делают только достаточные люди; не то что купить, именем Божьим милостыни выпросить не у кого, да и нечего. А у меня, что по милости государя не было отнято, то все водами, горами, и переволоками потоплено, растеряно, раскрадено, рассыпано, выточено…»[163]. Совсем было плохо Матвееву в Пустозерске. Царь сжалился над ним, повелел перевести его вместе с сыном в Мезень, для сына повелел он прислать туда учителя – поляка Поборского, а чтобы опальный вспомнил, что был он не так давно боярином, дали ему 30 слуг, 156 рублей жалованья, а кроме этого кое-каких продуктов. Зажил Матвеев в Мезени. А в Пустозерске остался жить в темнице сырой, в своей келье протопоп Аввакум, человек несгибаемой воли. Он отбыл в этих суровейших условиях пятнадцать лет. Его, идеолога русского раскола, пытались успокоить цари, патриархи, люди попроще – сделать это было невозможно. Протопоп Аввакум остался верен своей идее. Его не сломил даже Пустозерск. Царь не знал, что делать с этим человеком.

Боярин Матвеев уже обживался в Мезени, надеясь на дальнейшее улучшение своих взаимоотношений с царем, а в это время другой опальный, бывший патриарх Никон, уже готовился к путешествию в основанный им Воскресенский монастырь на реке Истре. Еще в 1676 году он был переведен из Ферапонтового монастыря в Белозерском уезде, где жил простым монахом, в Кирилловскую Белозерскую пустынь. Федор Алексеевич хорошо относился к Никону. Так хорошо, что несколько раз он отправлял к восточным патриархам гонцов с заданием получить грамоту, разрешающую Никону вторично занять патриарший престол.

В июле 1681 года в Кремле с волнением ожидали рождения ребенка в царской семье. Агафья родила мальчика. Его назвали в крещении Ильей, но порадоваться счастью Федор Алексеевич не успел. От родов умерла жена его, Агафья, а чуть позже умер и сын, Илья. Царь перенес тяжелую потерю стоически. Он спешил жить. Дела утомляли его слабое тело, но и отвлекали от грустных мыслей.

В августе 1681 года Никон отправился в Воскресенский монастырь. О патриаршестве он уже не думал. Он мечтал дойти до берегов Истры. Там, в основанном им монастыре, мечтал окончить свои дни старец. Не сбылась его мечта: Никон умер в Ярославле 17 августа 1681 года. Жил еще царь Федор Алексеевич. Жил еще в Пустозерске несгибаемый Аввакум. Ему совершенно безразлично было, где похоронят его тело. Он дух свой хотел захоронить на кладбище людских грехов.

В 1681 году в Москве собрался церковный собор. На нем решались организационные вопросы. Главный вопрос – о противодействии расколу – собор решать не брался, якобы из-за отсутствия денег, и передал его светской власти. У протопопа Аввакума средств вообще не было никаких. Гнилая темница в пустынном Пустозерске. Церковь, обедневшая, с ним справиться не смогла. Дело взяло в свои руки богатеющее боярство.

В январе 1682 года в Москве был созван собор служивых людей. На этом соборе решались важнейшие проблемы реформирования армии, поиски новых организационных принципов, на которых должна строиться армия империи. Собор служилых людей высказался за ликвидацию местничества, за использование в военном деле опыта европейских стран.

Царь благосклонно отнесся к этим решениям и приказал сжечь разрядные книги. Приказ был исполнен быстро и точно. Вместе с разрядными книгами сгорело не только местничество, но целый пласт истории.

Грамота, разрешающая Никону вторично занять патриарший престол, уже отправилась в Москву, Аввакум продолжал упорствовать, огонь костра, на котором сгорели разрядные книги, теребил гневные души бояр. Добрый Федор Алексеевич гнал от себя нехороший гнев.

В январе 1682 года царю приглянулась Марфа Апраскина, крестница Артамона Сергеевича Матвеева. После обычных формальностей он объявил ее своей невестой, а в Мезень отправился капитан Лишуков с счастливой вестью о том, что царь признает невиновность Матвеева. Опальному боярину возвратили все имения и вотчины, возместили убытки…

Матвеева крестница, Марфа Апраскина, имела на царя огромное влияние. По сведениям некоторых современников она примирила супруга с Натальей Кирилловной Нарышкиной и с ее сыном Петром, «с которыми… у него были неукротимые несогласия»[164]. О взаимоотношениях между Нарышкиными и Федором Алексеевичем другие ученые (Г. Ф. Миллер) имеют иное мнение, хотя вполне вероятно, что со временем их отношения менялись.

Слабый телом Федор Алексеевич был хоть и царь, но человек жизни – он жить хотел, он мечтал иметь детей – царевичей! Наследников престола! О том же наверняка мечтали и насчастная Агафья, и активная Марфа: какой нормальной женщине не хочется родить царя! Это желание могло породить «неукротимые несогласия» между царствующей семьей и царицей Натальей Кирилловной с ее сыном Петром, хотя все они – неукротимо-несогласные – судя по дошедшим до нас источникам, люди были незлобные, всех их соединяло нечто «слишком человеческое». Всех их разъединяла власть.

27 апреля 1682 года Федор Алексеевич Романов умер в возрасте двадцати с лишним лет.

О его правлении, о его личности у разных ученых разные мнения. Но нужно помнить о том, что он, правив самостоятельно страной чуть более трех лет, сделал очень немало. Его внутренняя политика стабилизировала положение в стране, законодательная деятельность упорядочила жизнь самых разных слоев населения. Находясь в системе ценностей (политических, управленческих, экономических, моральных, духовных и эстетических) боярского века, с трудом преодолевшего бунташный, он не мог и не хотел отрываться от принципов боярского правления, созывал соборы для решения важнейших проблем, и этим реализовал идеи семнадцатого века.

Но человеком семнадцатого века Федор Алексеевич не был! Ему крупно не повезло с физическим здоровьем и со временем, в котором его посеяла судьба, временем потребителей, аналогичным тому, в каком жил и работал на подобном витке русской истории Борис Годунов. Правитель при «блаженном царе» Федоре Ивановиче, а затем низвергатель династии Рюриковичей и русский царь Борис Федорович Годунов являлся по своей внутренней сути ярко выраженным потребителем, мотом, истратившим созданное за несколько десятилетий русскими людьми богатство, человеком момента, пусть гениальным, но четко ограниченным этим самым моментом (что и явилось главной причиной его краха и трагедии его семьи). Федор Алексеевич отличался от него именно тем, что совсем не свойственно ни времени потребителей, ни самим потребителям: 1) разумной бережливостью; 2) перспективой государственного мышления, о чем свидетельствует прежде всего законодательная деятельность его правительства и особенно деятельность созываемых им соборов.

Быть может, Федор Алексеевич не знал о существовании описанной в данной работе версии циклического развития общества от генераторов государственных идей к производителям, затем накопителям и потребителям. Быть может, он совсем по-иному представлял себе движение русской истории от царя Василия Ивановича Шуйского, в годы правления которого окончательно сформировалась идея боярского правления, к Михаилу Федоровичу, патриарху Филарету, представлявшему собой кропотливого производителя-реализатора, и далее к Алексею Михайловичу – заботливому накопителю, и далее – к себе самому, Федору Алексеевичу, обязанному быть потребителем, транжирщиком. Может быть, у него была иная версия. Может быть, она-то и подсказала ему, что Русское государство просто обязано было выйти из системы боярского правления.

Вся деятельность Федора Алексеевича, и особенно в последние два года, говорит о том, что он это знал.

Он шел очень медленно. Впрочем, все быстрее!

Церковный собор 1681 года.

Собор служилых людей 1682 года. Признание необходимости реорганизовать армию по европейским образцам говорит о многом. Не только о чисто организационных мероприятиях, хотя ликвидация местничества в русской армии никак не стыкуется с институтом боярства! В армиях Европы проходило мощное перевооружение на базе современного огнестрельного оружия. Многие специалисты военного дела, инженеры прекрасно понимали, что это только начало, что стремительное улучшение тактико-технических данных пушек, пищалей, аркебузов и так далее будет постоянно менять тактику и стратегию сражений и войн, а также отношение правительств к военному делу вообще, к техническому обеспечению армий в частности. Понимали это и русские люди, в том числе и цари Алексей Михайлович и Федор Алексеевич. Боярская система власти обеспечить эту начавшуюся в Европе гонку за постоянно меняющимся лидером не могла.

Федор Алексеевич велик именно тем, что, созвав съезд служилых людей, он как бы предложил им самим высказать, пусть и не в столь откровенной форме, эту мысль. Служилые люди ее и высказали.

Не останавливаясь на достигнутом, царь еще в декабре 1681 года издает указ о созыве в Москве выборных торговых людей!

К сожалению, смерть преградила дорогу, остановила на отметке 27.04.1682 года деятельность одного из мудрейших русских царей, попытавшегося сократить до минимума «время потребителя», а также уменьшить обычно большие в это время в любой стране потери. Но если помечтать – история благосклонно относится к безвредным мечтателям! – то можно представить себе следующие ходы Федора Алексеевича.

На соборе торговых людей были бы предложены меры, направленные на повышение эффективности купеческого дела, а значит, и на повышение роли купцов в жизни страны. Сам факт созыва собора торговых людей – явление для страны бояр уникальное!

Следующим ходом Федора Алексеевича мог стать созыв Собора промышленных людей! Они вместе с торговыми людьми уже заждались перемен, чуть позже они станут мощнейшей опорой Петра Великого. Он мчался по жизни на быстрых скоростях именно потому, что Федору Алексеевичу не удалось пожить подольше и своей строго выдержанной политикой правового перехода из одной государственной системы в другую подготовить базу (экономическую, правовую, организационную) для великого преобразователя.

Смерть поставила все на свои места. После кончины Федора Алексеевича восторжествовало время потребителей во главе с Софьей.

Царевна Софья (1657–1704)

Сразу после смерти Федора Москва услышала призывный голос колокола: «Бояре – в Кремль!». Сознавая серьезность момента, они собрались быстро. Патриарх Иоаким после короткой строгой речи спросил бояр, кого они желают иметь царем: слабоумного Ивана или малолетнего Петра? Подавляющее большинство собравшихся высказалось за избрание Петра. Но некоторые бояре вполне разумно и обоснованно заявили о том, что у Ивана Алексеевича есть право первородства. Пренебречь этим правом бояре самостоятельно не решились. Патриарх Иоаким предложил воспользоваться удобным случаем (в Москве находились еще люди, созванные по приказу царя Федора на Земский собор «для уравнения людей всякого чина в платеже податей и в отправлении выборной службы») и с их помощью немедленно решить важный вопрос дня.

Через несколько часов у Красного крыльца собрались представители многих русских городов, представители «Великой, Малой и Белой Руси». Патриарх повторил им сказанное боярам и задал тот же самый вопрос: кому быть русским царем?

«Царевичу Петру Алексеевичу!» – дружно крикнули почти все выборные.

Когда шум сотен голосов утих, в толпе раздались недружные голоса:

«Царевичу Ивану Алексеевичу!».

Громче всех кричал дворянин Максим Исаевич Сумбулов. Он пытался доказать, что по обычаям первородства престол должен принадлежать следующему по старшинству сыну Алексея Михайловича. Выборные это и сами знали. Но знали и помнили они и другое: печально известное правление блаженного тезки Федора Алексеевича – сына Ивана IV Васильевича, Федора. Двух «блаженных царей» для одной страны было многовато. Ситуация менялась. Соборы последних лет, созываемые по инициативе больного телом, но здорового духом и крепкого умом Федора Алексеевича, породили у выборных людей надежду близких перемен. Их ждали разные слои населения. Государственная идея боярского правления исчерпала свои возможности. Отдавать страну новому слабоумному царю, а значит, боярам Милославским и их союзникам, на неизвестное время было опасно. Между прочим, совсем недавно понимал это и скончавшийся царь. Иначе он бы не созывал соборы.

Патриарх выждал короткую паузу и снова спросил людей:

«Кому быть государем русским?».

«Царевичу Петру Алексеевичу!» – голос выборных (голос земли русской!) был мощным и дерзким.

После воссоединения Малой, Белой и Великой России Русская земля из страны Московии переросла в Россию. Официально ее еще не называли Российской империей. Для этого ей нужно было сделать небольшой шажок, для этого ей нужен был император.

Яростные сторонники русской старины и старины московской до сих пор недоуменно пожимают плечами и спрашивают себя и своих оппонентов: «Ну зачем стране Московии нужно было становиться Российской империей, кому нужны были нововведения Петра, и за какие-такие великие дела его назвали Великим?».

Любые, даже самые логичные и обоснованные ответы ученых, мыслителей не удовлетворяли и никогда не удовлетворят этих любителей старины московской, точно так же, как заядлого бородача никакие доводы не убедят сбрить бороду. Но время бежит. По замысловатым своим маршрутам. Может быть, когда-нибудь все повторится, и в московской земле восторжествуют времена боярского правления, и обитатели Кремля наденут цветастые балахоны до пят и будут править страной Московией и ходить друг к другу в гости с песней веселой: «Бояре, а мы к вам пришли!».

Но в 1682 году времена боярского правления ушли. Все, кто слышал о крепком, здоровом, энергичном, подвижном Петре Алексеевиче, знали, что лучше подождать шесть-семь лет до его совершеннолетия и терпеть эти годы любое правительство (пусть и боярское!), чем посадить еще одного блаженного на царство и ожидать новой годуновщины, а затем и очередной Смуты.

«Петра Алексеевича на царство!» – так решила Русская земля.

И Петр стал царем. Законно избранным представителями городов России. Патриарх Иоаким посадил его на трон, и все его избиратели стали подходить к нему и целовать его руку.

Царевна Софья подошла к нему. В глазах ее радости не было. Была вынужденная покорность. Временная.

На следующий день во время похорон Софья покорность забыла. Она, нарушая обычай, смело шла за гробом рядом с законно избранным Россией царем. Десятилетний мальчик-царь не мог поставить ее на место, наказать. В тот день сил для борьбы у него не было. Еще при Федоре властолюбивая, неглупая по отзывам современников Софья постоянно вертелась у трона, помогала больному брату, приучала к себе, женщине у власти, бояр, думских дворян, священнослужителей, иностранцев. Милославские относились к этому спокойно. Лучше женшина, чем ненавистные им Нарышкины.

Женщина шла рядом с царем за гробом. Слабая женщина, чувствительная. В момент погребения Софья вдруг заголосила срывающимся голосом. Она жалела брата? Нет. Она ненавидела Нарышкиных и воцарившегося Петра. Она бросила победителям вызов. Она начала с ними жестокую борьбу. У гроба брата, у его могилы.

Возвращаясь во дворец, Софья прилюдно, громко, с повизгиваниями кричала, выла по-бабьи: «Рано царь наш, брат наш Федор покинул нас, отравою врагов изведенный! Пожалейте нас, люди добрые! Осиротели мы… Брат наш, Иван, не избран на царство. Отпустите нас живых к христианским королям!».

Был бы Петр постарше, имел бы в Кремле побольше людей верных и влиятельных, что бы он сделал с Софьей, разрыдавшейся и в бабьем своем крике обвинившей всю Русскую землю, всех прибывших по воле ее брата Федора на Собор людей в том, что избрали они на царство Петра незаконно, что Федора враги отравили?.. Первым делом Петр должен был бы назначить следствие по делу, а затем, если следствие обвинило бы царевну в сговоре, в подстрекательстве к борьбе с царем, – отправить ее на заслуженный отдых в монастырь.

Но Петр в 1682 году сделать этого не мог. Он был еще очень слаб. И политически, и даже физически. Он не выдержал утомительного обряда погребения, простился с телом Федора и ушел.

Вернувшись во дворец, Софья через сестер-монахинь (не сама! она была мудрым организатором!) сделала внушение царице Наталье, которая в создавшемся положении была выше, чем царевна. Мать царя, не скрывая раздражения, ответила монахиням: «Ребенок давно не ел, устал». Софью это вполне удовлетворило. Она сделала еще один, чисто женский, но верный ход. Царица, хоть и раздраженно, но оправдывалась перед ней. И Софью никто не поставил на место! Реплика Ивана Нарышкина, оказавшегося по случаю рядом: «Кто умер, тот пусть лежит, а царь не умер», – если не уместна в данном случае, то абсолютно бестолкова. С мужчинами такое случается.

Явившись во дворец из ссылки, самый молодой из Нарышкиных возомнил из себя правителя, ходил по Кремлю гордый, надменный. Боярам это не нравилось.

Софья действовала тактически точнее. Нарышкины упустили инициативу, разрешили отпустить домой выборных Малой, Белой и Великой России – единственную свою надежду! Почему они это сделали? Почему дали Милославским такую огромную фору? Потому что они оставались в системе мышления боярской идеи правления! Они не могли понять (Софья это понимала), что избранный Собором Петр одним своим избранием вошел в противоречие не только с Милославскими – с ними-то Нарышкины во главе с Матвеевым, уже прибывшим в Москву, справились бы, но со стрельцами, на которых боярство во главе с боярским царями опиралось весь семнадцатый век.

Стрельцы, может быть, не осознавали, но чувствовали интуитивно, что в стране грядут большие перемены, что вместе с идеей «ограниченной Боярской думой монархии» уйдет и идея стрелецкого войска, как некоего привилегированного войска, оплота царя и бояр. Об этом, в частности, говорят и некоторые постановления предыдущего собора в Москве – собора служилых людей. На нем, как говорилось в рассказе о Федоре Алексеевиче, было решено уничтожить местничество (но это в малой степени касалось стрельцов) и организовать военное дело по принципу западноевропейских стран – а вот это постановление собора служилых людей могло напугать стрельцов.

Если бы Собор пожелал создать новое войско по принципу турецких янычар и египетских мамелюков, тогда стрельцы были бы этому очень рады. Но Собор соориентировал военное дело на Европу, а там стрельцы были не нужны.

Так или иначе, но Софья и Милославские, распустив выбранных людей, не только потрафили стрельцам, но и дали им возможноть побороться за свои права. А вот Нарышкины не воспользовались выборными людьми, не созвали (уже собранный) Собор, на котором они могли бы решить одну стратегическую и тактическую задачу: официально, всей Русской землей, выбрать и утвердить правителя до совершеннолетия царевича Петра! Вернувшийся из ссылки Матвеев справился бы с этой задачей великолепно.

Нарышкины этого не сделали.

Инициатива перешла к Милославским, к Софье.

За всю историю человечества женшины не породили ни одной серьезной государственной идеи (видимо, им вполне достаточно рожать детей). Генераторы идей из них явно никудышние, но это не значит, что женщинам не свойственны качества крупных государственников. Они могут быть великолепными реализаторами государственных концепций, о чем говорит деятельность Маргарэт Тэтчер. Среди женщин есть много таких, которые могут стать блистательными накопителями, и биография Екатерины Великой тому яркое подтверждение. О женщинах-потребителях можно вообще не говорить: этим симпатичным для них качеством обладают буквально все представительницы слабого пола.

Говоря о потенциальных возможностях женщин в деле государственного правления, следует не забывать о том, что значительный промежуток человеческой истории люди жили при матриархате, память о котором надежно сохранилась в тайниках женского генофонда, переодически порождая в прелестных созданиях мира сего страстное, а иной раз страшное желание править племенами, государствами, империями и всей планетой в целом. Бывает, и нередко, что эти страстные желания вполне оправданны внешними и внутренними качествами претенденток, и они, взяв власть, правят на радость людям.

Была ли таковой Софья?

Нарышкины не обратили внимания на поведение царевны, занялись решением своих внутренних проблем, не успели их решить (кто же из них будет главным при малолетнем царе?), как голос подали стрельцы. Еще при Федоре Алексеевиче они писали челобитную на своих полковников.

Иван Максимович Языков тогда поступил резко, повелел сурово наказать челобитчиков. Их хорошенько отстегали кнутом, выдворили из Кремля. Перед самой смертью Федора Алексеевича стрельцы в составе полка били челом царю на своего начальника. На этот раз Языков не осмелился отдать приказ пороть весь полк, разобрал дело, наказал полковника.

Теперь, по воцарении мальчика Петра, в Кремль явились стрельцы с челобитной на всех своих начальников, числом шестнадцать. Бояре с перепугу пошли стрельцам на уступки. Полковников приговорили к суровому наказанию и правежу. Стрельцы остались довольны. В их присутствии, под их «руководством» двое палачей в течении восьми дней били батогами бывших военачальников стрельцов. Непростительная глупость! Расправа над полковниками породила в душах вояк чванство и неутоляемое чувство вседозволенности.

Артамон Сергеевич Матвеев, прибывший в Москву, сказал с грустью, узнав об этом: «Если дать им хоть немного поблажки, то они дойдут до крайности». Но поблажку им уже дали, и немалую. Матвеев опоздал. Нарышкины совершили в первые несколько дней правления Петра грубейшие ошибки. Ими воспользовалась властолюбивая Софья. Ее люди ходили к стрельцам, говорили о том, что Петра избрали на царство незаконно, что он не даст им ни денег, ни корма, что отправят их, несчастных, на тяжелые работы, а православную веру искоренят… Тем же маршрутом ходила некая Федора. Она раздавала стрельцам деньги от Софьи Алексеевны и нашептывала всякие небылицы, одна нелепее другой.

Стрельцы поверили им. Почему? Может быть, в России пришло время «солдатских императоров»? Нет, до своих Септилия Севера и Каракаллы, Максимиана Фракийца и Галлиена Российской державе идти было еще не один век. Но стрельцам-то это объяснить было невозможно. Они почувствовали слабинку в действиях Нарышкиных, увидели денежки (пока еще маленькие), поняли – это они поняли наверняка! – что в Москве им равных нет, что, поддержав Софью, они получат гораздо больше, и решили действовать.

Милославские в эти дни действовали взвешенно, продуманно. Боярин Иван Михайлович из дома не выходил. К нему тайком наведывались новые полковники, выслушивали его, возвращались к стрельцам и говорили им о том, что Нарышкины готовят расправу над челобитчиками, хотят разослать всех стрельцов по отдаленным городам.

И стрельцы верили Милославскому, и ненависть к Нарышкиным быстро росла. Четырнадцатого мая стрельцам сообщили «страшную новость». Будто бы Иван Нарышкин в царском одеянии воссел на трон, надел на себя венец и стал громко кричать: «Это место, эта одежда и царский венец мне подходят лучше, чем кому бы то ни было». Вдова Федора, Иван Алексеевич и (конечно же!) Софья стали бранить его за это. Нарышкин, согласно «страшной новости», вдруг бросился на Ивана и стал его душить. На крик о помощи прибежали воины и спасли несчастного царевича.

Стрельцы и этой сплетне поверили. Спали они в ту роковую ночь мало. А в полдень, пятнадцатого мая, кто-то в толпе стрельцов крикнул: «Нарышкин задушил царевича Ивана!». И толпа взорвалась. С оружием в руках стрельцы бросились в Кремль. Кто-то, тяжело дыша, вспомнил: «Царевича Дмитрия сгубили 15 мая, как и царевича Ивана!». Это лишь подлило масла в огонь. Стрельцы бежали шумно, их провожал набатный звон колоколов, барабанный бой; их провожали встревоженные взгляды москвичей, бросавшихся в стороны от бегущего на штурм Кремля воинства. И шорох боевых знамен, созвучный дыханию людей, сопровождал стрельцов.

Ворота в Кремле закрыть не успели. Там мирно стояли кареты бояр, собравшихся обсудить сложившееся положение. Бояре в подобных случаях всегда опаздывают.

«Нарышкиных!» – яростной нотой взвыл воздух, и полетели вверх колесами кареты, а вместе с ними и кучера.

Бояре в ужасе забегали по дворцу: «Что же делать?! Что же делать?!».

Делать им теперь было нечего. Теперь пришло время стрельцов. Короткое время, как удар дубины по беззащитной голове, и потому очень страшное.

«Иван Нарышкин задушил Ивана Алексеевича! – безжалостен был голос сотен людей. – Отдайте нам губителей Нарышкиных!»

Ишь, какие судьи нашлись! Ишь, как ловко сработала Софья, смелая девица, нечего сказать. В такие игры с буйным воинством играть не решались даже самые бесшабашные из мужиков. А тут на тебе – царевна Софья возбудила дикие, живодерские инстинкты толпы.

Некоторые бояре, самые везучие, выбежали из Кремля. Другим осталось лишь искать себе укромные местечки – расправы боялись все.

Царица Наталья по совету Матвеева и Иоакима взяла за руки Петра и Ивана Алексеевичей и вышла на Красное крыльцо.

«Вот они перед вами, оба царевича. Их никто не думал убивать». Стрельцы на мгновение опешили. Они зашли уже слишком далеко. Злоба их распалила. Не поверили они, спросили: «Ты точно и есть прямой царевич Иван?». Иван Алексеевич спокойным голосом, на чистом русском языке ответил им: «Да, я Иван, сын Алексея Михайловича. Никто меня не собирался убивать. И врагов у меня нет».

Могли стрельцы здесь поставить точку? Нет. И не только Софья была в том повинна, а упоминаемый уже неоднократно Собор служилых людей. Стране нужна была новая армия, новые взаимоотношения между царем и армией. Стрельцы – а у них было очень много от казацкой вольницы! – России больше были не нужны. И они с этим смириться не могли. Они пытались что-то предпринять, Софья предложила им шанс отличиться. Они, не подумав, куда заведет их игра с этой авантюристкой (почему-то ее так редко называют, хотя все ее действия авантюристичны), ринулись в бой.

«Пусть Петр отдаст царский венец старщему брату! – стрельцы поставили себя вне закона и тут же пошли дальше. – Выдайте нам всех изменников! Выдайте нам Нарышкиных; мы весь их корень истребим! Царица Наталья пусть идет в монастырь!»[165]

Это был бунт, возглавляемый Софьей Алексеевной Романовой, но справиться с ним Нарышкины не могли. Смелое решение принял патриарх. Он сделал несколько шагов вниз по ступеням Красного крыльца, пытался вразумить стрельцов.

«Не нуждаемся в советах! Пришло наше время! Мы сами разберемся, кого ставить на престол!» – крикнули стрельцы и рванулись на Красное крыльцо. Начался самосуд.

Начальник Стрелецкого приказа подал было голос, пригрозил стрельцам виселицей и полетел за эту угрозу на копья. Уже мертвого его изрубили на куски. Рядом с царицей Натальей и Петром стоял Артамон Сергеевич. Если судить по тем сведениям, которые дошли до сего дня, то можно сказать определенно: зла он людям не желал, знал людей хорошо, но в тот момент, когда Софья пошла в решительную атаку на Нарышкиных, он не имел возможности, говоря военным языком, организовать оборону.

Стрельцы схватили его. Князь Черкасский вырвал боярина из их рук, накрыл своим телом. Воины, еще не совсем озверев, Черкасского убивать не стали, лишь избили князя, сорвали с него одежду, подняли Матвеева и бросили его на копья. Тяжелую жизнь прожил Артамон Сергеевич. Но даже в Пустозерске ему не было так тяжело, как на копьях стрельцов. Впрочем, одно из них, острое, быстро нашло сердце мудрого старца, и на копьях он мучился недолго.

Сорок шесть человек погибло в тот день в Кремле. И каждый своей мучительной, обидной смерьтю. Обиднее всего было умирать им потому, что у стрельцов, несчастных исполнителей, были в руках списки. Об этом пишут в своих трудах практически все историки. Списки – были. Списки составили руководители бунта, руководители государственного переворота. То есть царевна Софья и боярин Милославский. И этот список Петр Великий почему-то не вспомнит царевне в 1689 и в 1698 годах. Почему? Может быть, потому, что в тех списках не значился сам Петр, его мать, царица Наталья? Ответить на данный вопрос очень сложно, но это действительно обидно, когда за тобой носятся озверелые стрельцы со списком в руках, бросают тебя на копья, а ты даже не знаешь, будет ли когда-нибудь наказан тот, кто эти списки составлял.

Кровь, крики, мольбы о помощи, топот ног по широким коридорам дворца подействовали на воинов, превратили их в извергов, изуверов… Да нет, нет такого слова ни в одном языке народов планеты, которое давало бы адекватное имя или прозвище подобным действиям и тем, кто носился 15 мая 1682 года по Кремлю.

«Любо ли? Любо ли?» – кричали стрельцы после очередного жестокого изощренного убийства.

«Любо! Ох, как любо!» – визжали в ответ те, кто выискивал согласно списку новую жертву.

То был шабаш убийц. То была дикая пляска смерти. Она прервалась поздним вечером. А утром шабашники смерти вновь явились к Красному крыльцу.

«Ивана Нарышкина!»

Он спрятался в чулане. Постельница Натальи Кирилловны забросала его подушками. Подушек было много. Шабашники смерти тыкали в них копьями, перекидать подушки поленились. Иван пожил еще чуток.

Озлившись вконец, они рыскали с отупелыми мордами по Кремлю, сгубили несколько невинных душ не по списку, пожалели отца Натальи, но про Ивана не забыли. Видно, очень жирными буквами вывел имя Ивана составитель списка. Сначала царевна Софья, а затем боярин Яков Одоевкий сказали Наталье: «Не спасешь ты брата. Отдай его, да поскорее. А то мы тут все погибнем». Царица так и сделала – другого выхода у нее не было. Список закончился.

Правительница

С 16 мая 1682 года началось правление Софьи Алексеевны. В тот день были произведены важные назначения. Князь Василий Васильевич Голицын стал начальником Посольского приказа, князь Иван Андреевич Хованский – Стрелецкого приказа, боярин Иван Михайлович Милославский – начальником Иноземного, Рейтарского и Пушкарского приказов.

В дни мятежа стрельцов возмутилась было беднота. «Были разграблены правительственные архивы и сожжены бумаги, относящиеся к крестьянским делам»[166].

Но Софья с помощью стрельцов быстро погасила волнения в народе. Она полностью контролировала ситуацию в столице. Все родственники Натальи Кирилловны либо были убиты, либо чудом сбежали из Москвы. Отца ее, Кирилла Полуэктовича, по челобитной стрельцов к «Великому Государю и Государыням Царевнам» постригли указом великого государя. Мать Петра оказалась изолированной ото всех, кто мог бы ей помочь советом и делом.

Правительница хорошо наградила стрельцов за оказанную услугу. Она повелела им выплатить сверх жалования по 10 рублей каждому, а также приказала устроить распродажу только для стрельцов по самым низким ценам «животы боярские и остатки опальные». Шабашники смерти были довольны.

Софья приказала им очистить улицы Москвы от трупов, они сделали это беспрекословно. Она наградила стрелецкое войско почетным названием Надворной пехоты.

Но Петр еще оставался единодержавным правителем. В любую минуту власть Софьи могла поколебаться, как это не раз случалось полтора века назад во времена детства Ивана IV Васильевича. Понимая это, правительница через князя Хованского, первые несколько недель преданного ей, договорилась со стрельцами еще об одной сделке, и 23 мая победители и «многие чины Московского государства» (которые за неделю просто физически не могли быть опрошены из-за дальности расстояний между городами) пожелали, чтобы на престоле восседали оба брата, Петр и Иван. Челобитная, врученная Хованским Софье, заканчивалась грозно: «Если же кто воспротивится тому, они придут опять с оружием и будет мятеж немалый». Действительно, похоже на события в Римской империи середины III века нашей эры! Стрельцы так раззадорились, расхрабрились, что, казалось, они и впрямь могли еще раз взять список и ружья в руки и поставить по своему хотению Стрелецкого царя.

Царевна выслушала Хованского, собрала в Грановитой плате высших чиновников государства и коротко предложила им «требование стрельцов». Бояре, думные дворяне и думные дьяки, окольничие покорно закивали головами: «Согласны! Согласны!».

Софья без промедления созвала Собор. Здесь произошла некоторая заминка. Нашлись люди, которые посчитали, что двоевластие ничего хорошего стране не даст. В ответ на это сторонники многовластия развили на Соборе целую теорию о пользе и выгоде такого способа государственного правления. В самом деле, одному царю очень трудно управлять большой страной. Двум – гораздо легче! Один, например, идет с войском в поход, а другой остается править государством. Как удобно! Да и примеров в истории много. А в Древнем Риме вообще по два консула выбирали. Очень мудрое решение придумали стрельцы!

Жаль, в то время в Москве не было знатоков метода математической индукции. А то бы на том соборе кто-нибудь в угоду стрельцам мог бы вывести потрясающую теорию многоцарствия. Если двум царям править легче, чем одному, то трем – легче, чем двум, а четверым – легче, чем трем! И так далее до бесконечности, до самого последнего жителя данной страны.

Один царь ведет войско в поход, другой принимает иностранных гостей, третий по какой-нибудь надобности отправляется за границу, четвертый издает законы, пятый на их основе пишет приказы и постановления, шестой организовывает строительства… Да мало ли царских дел в такой стране, как Россия! Только бы стрельцы приказали, а уж за Собором дело не станет. И за хорошими плотниками.

Они сразу, как только на Соборе утвердили решение «быть обоим братьям на престоле», тут же сконструировали и сделали очень красивый и прочный двойной престол. А могли бы и тройной престол соорудить, и десятерной – только бы стрельцы приказали.

Софья и на этом не остановилась.

Через пару дней стрельцы потребовали, чтобы Ивана сделали первым царем, а Петра – вторым. 26 мая опять созвали Собор, и требование воинов было полностью удовлетворено. Нет, это перестало быть похожим на события времен «Солдатских императоров» или на примеры истории янычар, мамелюков… Это был какой-то бесконечный Софьин спектакль. Она вела себя странно. Судьба подарила ей золотую рыбку в виде удачного бунта стрельцов, и она, получив в руки удачу, не знала, что с ней делать.

Уже 29 мая стрельцы вновь явились с очередным требованием, чтобы «правительство, ради юных лет обоих государей, вручить сестре их». По-женски глупую ошибку совершила «мудрая» как ее называют некоторые историки, Софья. Разве можно было ей, царевне, унижать двор, потомственных бояр, патриарха, царей, царицу, которые, получив от стрельцов суровый наказ, вынуждены были просить, умолять Софью Алексеевну принять правление?!

Она держала в руках удачу, удача в неумелых руках может натворить много бед.

Софья жеманилась, не соглашалась, играла столь привычный в царских делах спектакль; а ее упрашивали чуть ли не со слезами на глазах (еще бы! две недели не прошло после шабаша стрельцов в Кремле!); а она опять кокетничала. И наконец-то она согласилась.

«Для совершеннаго же всем утверждения и постоянной крепости», она повелела во всех указах имя свое писать вместе с именами царей, не требуя другого титула, кроме «великой государыни, благоверной царевны и великой княжны Софии Алексеевны»[167].

Стрельцы, совершенно не чувствуя меры, потребовали от Софьи морального вознаграждения за их великие зверства и за услуги, оказанные этой дочери Алексея Михайловича. И она не смогла отказать бравым воинам. 6 июня Софья вручила стрельцам жалованную грамоту, скрепленную красной печатью, подписями первого царя Ивана и второго царя Петра, в которой бунт 15-16 мая 1682 года называли «побиением за дом Пресвятые богородицы». В честь славного подвига шабашников смерти было приказано установить неподалеку от лобного места каменный столб с длинным списком преступлений невинно убиенных стрельцами. На этом же монументе смерти было строжайше указано не называть стрельцов разными нехорошими словами.

Софья поручила ответственное дело двум расторопным полковникам, они быстро исполнили приказ. Каменный столб установили. На него прикрепили жестяные доски с надписями. Стрельцы были довольны. И Софья – тоже.

Она стала единолично править страной. Гордая, надменная, властная, по-русски статная, полюбившаяся стрельцам за частые угощения, Софья производила впечатление уверенной в себе, всесильной регентши. Но величие это было обманчивым!

Уже в июне подняли головы раскольники. Среди стрельцов их было немало. Хованский стал заигрывать со стрельцами-раскольниками, часто вспоминая при этом свою родословную, которая велась якобы от самого Гедимина.

Софья, побаиваясь воинов, не смогла решительно пресечь попытки раскольников вернуть старые порядки и обряды в церкви. Дело дошло до того, что единомышленнику знаменитого Аввакума, Никите Пустосвяту, удалось навязать Софье идею короновать Ивана и Петра по старым обрядам. Трудолюбивый Никита Пустосвят напек просфоры и 25 июня гордо понес их к Успенскому собору, куда со всей Москвы и ближних ее окрестностей спешили люди. «Наша взяла!» – было написано в счастливых глазах раскольника. Но вдруг он оказался в плотном непробиваемом заторе перед Красной площадью. Пробиться к Успенскому собору Никита Пустосвят не смог.

Эта обидная осечка лишь раздразнила староверов. Ничего страшного. Можно будет перекороновать царей.

В Москве собирались раскольники. Хованский играл с ними в ту же игру, в которую совсем недавно Софья играла со стрельцами. Потомков Гедимина уважали во всей Европе. Старообрядцы могли сослужить ему хорошую службу. Софья, нуждаясь в военной силе, не отказала раскольникам, за которых просил сам Хованский, в их просьбе устроить в Грановитой палате диспут о вере и религии, потребовав, видимо, из каких-то, чисто женских соображений, от начальника Стрелецкого приказа, чтобы эта важная акция проходила в ее присутствии. Я лучше знаю вопросы веры, проблемы власти, и я направлю спор в нужное русло. 5 июня в Грановитой палате состоялся диспут о вере и религии. Строго говоря, никакого диспута в тот день не было и быть не могло. Раскольники и сторонники Никона договориться между собой не смогут никогда. Софья это не понимала. Ее не интересовали проблемы раскольников. Ее интересовала проблема власти.

Она попыталась навязать свою волю собравшимся, но Никита Пустосвят ловко увернулся от ее вопроса: «Зачем они (раскольники) так дерзко и нагло пришли во дворец?» – и стал спорить с патриархом и архиепископом Холмогорским Афанасием, с которым в конце концов он чуть не подрался. Стрельцы были на месте. Затем Никита, не обращая внимание на резкие внушения Софьи, грубо отозвался о Семене Полоцком, учителе детей Алексея Михайловича. Правительница и в этот раз резко осадила его. Пустосвят, упорно продолжая свое дело, сказал, что еретик Никон поколебал дущою царя Алексея Михайловича.

Тут уж Софья (она твердо стояла на позициях официальной, признанной в мире православной церкви) совсем разгорячилась, всплакнула от нахлынувших чувств и ляпнула, не подумав: «Нам нужно оставить царство и отправиться к христианским королям!».

Из толпы раскольников раздался злорадно-довольный голос: «Вам, государыня, давно пора в монастырь. Полно царство мутить. Для нас двух царей достаточно, были бы они здоровы да крепки умом. А без вас в государстве пусто не будет!».

Правительница готова была разрыдаться по-девчоночьи, но бояре и выборные стрельцы горой встали на защиту Софьи, окружили ее, суровым мужским словом успокоили, уговорили занять свое место. Диспут не получился.

В последующие дни Софья – надо отдать ей должное! – обласкала выборных стрельцов, угостила их медом да винами из царских погребов, обещала награды, увеличение жалованья. Стрельцы поняли ее с полуслова и твердо сказали: «Мы против старой веры. Это дело церковное, нас не касаемое. Государыню в обиду не дадим».

А за сим начались казни раскольников. Удар по ним нанесли страшный. Многие раскольники убегали либо на север, либо в Сибирь, либо на запад, покидали Россию.

Во второй половине лета 1682 года Софья почувствовала серьезную опасность со стороны князя Хованского.

По Москве ходили упорные слухи о том, что «потомок Гедимина» настраивает стрельцов на еще более решительные меры, на мятеж против бояр. Первым отреагировал на слухи осторожный Иван Милославский. Он выехал из Москвы и «кочевал» по своим подмосковным имениям, нигде не оставаясь подолгу, никому не говоря, где он будет завтра утром.

Стрельцам тоже не жилось спокойно. Азарт борьбы, убийств, жестокостей у них уже пропал. Его нужно было постоянно поддерживать. Но чем? Почти все стрельцы имели в Москве семьи. Это обстоятельство накладывало отпечаток на все дела, на моральный дух стрельцов. В домашней обстановке человек меняется. Это – не воинский лагерь, не казарма. Люди Хованского, понимая, что для крупного взрыва злости нужна столь же мощная идеологическая подготовка, говорили воинам о готовящемся в Кремле плане уничтожения стрельцов.

С другой стороны, в Кремле тоже было неспокойно. Сюда, Бог весть откуда (может быть, от тех же людей Хованских!), поступали тревожные сведения о том, что стрельцы вот-вот взбунтуются.

В конце августа Софья вместе со всем царским семейством переехала в село Коломенское. Стрельцы испугались этого шага, прислали Софье людей, которые убедительно уверяли ее в своей преданности. Но царевна была начеку. Уверения уверениями, а поведение Хованского, начальника над всем стрелецким войском, любимцем стрельцов, ей не нравилось. Он приехал в Коломенское, сообщил, видимо, надеясь напугать царскую семью, о том, что в Новгороде готовится войско для похода на Москву.

Софья потребовала пригласить в Коломенское Стремянной полк. Хованский этого не сделал. Она повторила еще несколько раз свое повеление прежде, чем князь выполнил его. Он явно что-то замышлял.

Правительница решила действовать на опережение. Она заманила его вместе с сыном в ловушку, Хованских схватили бояре, предъявили им какие-то обвинения, быстренько казнили. Младший сын, Иван, случайно вырвался из ловушки, помчался в Москву, поднял стрельцов. Софья в это время была уже в Троицком монастыре.

Не теряя ни минуты, князь Василий Васильевич Голицын организовал работы по укреплению монастыря, призвал на помощь иностранных специалистов военного дела из Немецкой слободы. Стрельцы, увидев, как слаженно работают люди в Троицком монастыре, испугались, прислали к царевне выборных людей вместе с плахой и топором: руби наши головы, Софья Алексеевна!

Правительница не стала на этот раз увлекаться казнями. Она предъявила стрельцам в общем-то достойные требования; они согласились на все.

Опытный военачальник и государственный деятель мог бы без особого труда определить, что стрельцы после всего случившегося с ними с мая по сентябрь 1682 года уже не представляют собой серьезной военной силы. Испачкав руки в крови соотечественников, погрязнув в дворцовых интригах, они, гордые и чванливые, серьезного врага да-авненько уже не видели, а моральный надрыв превратил их в этаких дряхлых, спесивых стариков.

Софья не разглядела в них, внешне грозных, прогрессирующей деградации (естественно, речь идет о чисто военных возможностях), она по-прежнему верила в них как в военную силу. И быть может, именно эта вера ее подвела.

Стрельцы обещали не приставать к раскольникам, в дела государственные не лезть, в том числе и в дело казни Хованского. Через несколько дней они принесли Софье челобитную, в которой просили… сломать столб со списком возле лобного места.

Можно себе представить, как смеялись москвичи над сломленными стрельцами, легко можно догадаться, что после такого морального потрясения всех стрельцов нужно было спокойно расформировать и передать их в семьи, или, в лучшем случае, найти им иное применение.

В 1683 году Софья издала указ, в котором запрещалось под страхом смерти хвалить события 1682 года. Для полной безопасности ей нужно было издать указ о памяти, категорически запрещающий вспоминать и думать об этих печальных событиях.

Во времена Софьи

О необходимости коренных преобразований в России догадывался еще Борис Годунов. Но со времени его правления прошел целый век, а воз, как говорят, был и ныне там. В конце царствования Алексея Михайловича даже сам Тишайший понял, что, находясь по соседству с быстроразвивающимися странами Запада, жить по старинке, в старорусской системе духовных, моральных, материальных, социальных ценностей, несолидно, невыгодно, опасно.

Алексей Михайлович слишком поздно понял это. Его увлечения театром, польской одеждой и так далее не могли изменить отношение русских людей к важной проблеме, а многих они просто напугали.

Федор Алексеевич пошел путем верным. Созывая выборных людей на Соборы, он слушал голос земли Росийской, давал возможность своим подданным высказаться самим за необходимость преобразований в тех или иных областях. На созванных им Соборах такие постановления приятны были. Но, к великому сожалению, Федор Алексеевич жил и правил очень мало, и его сестра Софья Алексеевна, не поняла историческую суть этих Соборов: они снизу бы дали добро на те мероприятия по революционному преобразованию всех сторон жизни Российской державы, и только после этого было бы логично прекратить деятельность Соборов. Правительница проигнорировала опыт брата, положившись сначала на силу вооруженного и обученного воевать мужичья, а затем на Василия Васильевича Голицына, человека увлеченного, эрудированного, опытного, прогрессивного, но не сильного волей.

Он родился в 1643 году, занимал высокие посты еще при Алексее Михайловиче, а в царствование Федора Алексеевича принимал участие в Чигиринских походах.

В его великолепном доме «находились разные астрономические снаряды, прекрасные гравюры, портреты русских и иностранных государей, зеркала в черепаховых рамах, географические карты, статуи, резная мебель, стулья, обитые золотыми кожами, кресла, обитые бархатом, часы боевые и столовые, шкатулки со множеством выдвижных ящиков, чернильницы янтарные… Книги латинские, польские и немецкие, сочинения, относящиеся к государственным наукам, богословию, церковной истории, драматургии, ветеринарному искусству, географии, и пр. «рукопись Юрия Сербинина». Нет сомнения, что это было одно из сочинений Крижанича, проектировавшего за несколько лет до царствования Петра целую систему реформ и отличавшегося громадною ученостью, начитаностью и необычайным знакомством с учреждением и бытом западной Европы»[168].

Иностранцы, знакомые с В. В. Голицыным, были чрезвычайно высокого мнения о нем. То ли он сделал неверный выбор, поставив на Софью, у которой, надо признаться, не хватило ни сил, ни воли, ни ума начать серьезные преобразования, то ли мешали ему какие-то личные мотивы, но во время правления дочери Алексея Михайловича Россия продолжала топтаться на месте.

Обвинять в этом начальника Посольского приказа нельзя. Он честно исполнял свои обязаности, он делал все, чтобы стабилизировать положение в стране и укрепить положение Софьи в Кремле. Василию Васильевичу Голицыну просто не повезло. Такие люди нужны были Петру. Но жизнь поставила его рядом с Софьей, и отказаться от Посольского приказа, от… Софьи, в конце концов, этот глубоко порядочный человек не мог.

Следует напомнить, что, находясь «в близкой связи с царевною Софьею» еще во времена Федора Алексеевича, Василий Голицын в событиях 15-16 мая не участвовал, хотя сразу же, как только царевна взяла бразды правления страной, он занял один из важнейших постов.

В ближайшем окружении Софьи кроме Голицына выделялись Николай Спафарий, монах Сильвестр Медведев и думный дьяк Шакловитый. К иностранцам Немецкой слободы она обращаться по каким-либо делам не желала, хотя, как показало ближайшее будущее, они многое могли ей подсказать.

Коротко о ее правлении можно сказать, цитируя А. Г. Брикнера: «Характер внешней политики в правлении Софьи, именно война с татарами на юге, а также программа преобразований, приписываемая Василию Васильевичу Голицыну, вполне соответствует тому направлению, в котором впоследствии шел Петр и относительно Восточного вопроса, и относительно реформ в духе западноевропейского просвещения»[169].

И если согласиться с процитированным, то возникает вполне резонный вопрос: «Почему же у Софьи не получилось то, что сделал Петр?». Может быть, у нее времени не хватило? Или людей типа Меньшикова, Шереметьева, Репнина?… Почему же Софья за свои семь лет правления осталась стоять на отметке 1682 года?

Потому что по характеру, по личностным качествам, по энергетике своей она не являлась генератором, она не могла не только родить эту мощную идею, но даже, восприняв ее у того же Василия Васильевича Голицына, запустить ее в жизнь, сдвинуть с места застоявшуюся на отметке «Боярское правление» державу. Не могла она этого сделать. Потому что была Софья пусть и одаренной, как некоторые историки считают, но всего лишь потребительницей. Она не придумала ничего нового, она пользовалась лишь тем, что наработано было ее братом, отцом, дедом. И в этом была ее беда. Ни на что большее не способная, не обладающая даром политического шахматиста, не рискнувшая (и слава Богу!) сделать то, что делала иной раз солдатня в других странах (вырезать всех Нарышкиных под корень, например, и установить диктатуру Милославских), она смогла сделать лишь одно крупное полезное для страны дело: нейтрализовала Хованского, который, вероятнее всего, натворил бы со своими шабашниками смерти много бед в Москве (на страну стрельцов бы не хватило).

Софья во всех случаях действовала как потребитель. Она даже власть взяла, как потребитель разбушевавшийся: «Мое! Отдай!». И стрельцов она использовала именно как потребитель: кто-то «подготовил» стрельцов, обидел их, она оказалась тут как тут… Не повезло, короче говоря, таким людям, как В. В. Голицын. При ней они были обречены.

Ничего интересного, нового не совершила она и в международных делах. В 1684 году поляки и русские в Андрусове после тридцати девяти бесед уполномоченных так и не решили поставленных перед ними задач. Польша отказалась вернуть навечно русским Киев, а русские, в свою очередь, отказались воевать с турками и крымцами, периодически устраивавшими налеты на польские земли.

В 1686 году переговоры возобновились. С русской стороны их вел В. В. Голицын. С польской – воевода Познани Гримультовский и канцлер Литвы Огинский. В. В. Голицын проявил исключительное дипломатическое искусство на переговорах, продолжавшихся семь недель, и в результате 21 апреля был заключен «вечный мир». Россия получила Киев, обязалась воевать с султаном и ханам, а Софья (она и в этом случае съела пирог, заботливо испеченный для нее русскими людьми, в том числе и русскими царями, великими князьями, воеводами, воинами, бившимися, не шадя живота своего, за «матерь городов русских» с поляками), как самый беспринципный нескромный потребитель, заявила народу: «Никогда еще при наших предках Россия не заключала столь прибыльного мира, как ныне…», и далее после потока хвалебных словес было гордо сказано: «Преименитая держава Российскаго царства гремит со славой во все концы мира!»[170]. Естественно, о том пункте договора, в котором русские обязались воевать с могучими османами, в данном обращении ничего сказано не было.

Дело с договором Софья закончила опять же как потребитель, приказав величать себя «самодержицею». Так в России появился новый сан. Раньше были просто самодержцы, а теперь к ним добавились самодержицы.

Но как бы она себя ни называла, а дела-то нужно было делать: войско в Крым готовить. А вот с конкретными делами у Софьи явно не получалось! Первый поход в Крым провалился. Климат, видите ли, помешал, жара, безводие, трудности с питанием, с кормом для лошадей… В конце VI века до нашей эры громадное войско персидского царя Дария вторглось в Северное Причерноморье. Страшная жара, безводье, отсутствие колодцев с питьевой водой, продуктов питания и корма для лощадей вынудили персов покинуть территорию, расположенную от их родины, Персии, на расстоянии 2,5-3 тысяч километров по извилистым дорогам того века.

Те же самые причины помешали восточноевропейцам осуществить поход в Крым в 1687 году. Не смешно ли?

Софья встретила возглавлявшего крайне неудачный поход князя В. Голицына… как великого победителя! Не скупясь, наградила многих военачальников, особенно – главнокомандующего. После этого ей бы стоило называть себя за подготовку выдающегося похода генералиссимусшей!

В первом походе русских погибло (по оценке шведа Кохена) около 40-50 тысяч человек.

На следующий год началась подготовка нового похода, а крымцы осуществили очередной набег на земли севернее Причерноморья, захватили 60 тысяч пленных и благополучно вернулись на полуостров.

Эти цифры (быть может, слегка завышенные) были известны многим в Кремле. Положение Голицына пошатнулось. По своим личностным качествам он не мог (и вряд ли хотел!) мечтать о воинских лаврах Македонского, Цезаря и других полководцев. Он был кабинетным руководителем, из него получился бы чудесный дипломат, царедворец, какой-нибудь русский Шатобриан, но делать из Василия Васильевича Голицына заправского вояку никак нельзя было. И Софья наверняка это понимала лучше всех. Беда ее заключалась еще и в том, что за 6-7 лет правления (а перед этим за несколько лет кружения возле трона брата Федора) она не нашла себе верных, грамотных, способных вершить великие дела помощников. Этот прискорбный для Софьи факт говорит прежде всего о том, что она «села не в свои сани», что руководить страной ей было не дано.

Голицын собирался во второй поход неохотно, предчувствовал беду. Над ним уже висела мрачная туча. Однажды зимой в его сани бросился человек с ножом, хотел его зарезать. Слуги едва спасли князя от смерти. За несколько дней до второго похода к воротам голицынского двора подбросили гроб. В нем нашли записку. Суровую, предупреждающую: «Если второй поход будет таким же, как первый, тебя, князь, ждет гроб». Некоторые иностранцы в донесениях своим правительствам говорили о том, что Россия находится на грани бунта, что поводом для него может стать неудача во втором Крымском походе.

Голицын прекрасно знал об этом. Но он знал больше любого иностранца. В конце января 1689 года Петр сочетался браком с Евдокией Федоровной Лопухиной и стал тем самым совершеннолетним. А значит, надобность в регентше отпала. О бурной жизни Петра наслышана была вся Москва. Царевич, как молодой сильный медведь, пошел напролом по густому лесу к цели, о которой мечтали в России уже многие прогрессивно настроенные люди, в том числе и сам Василий Голицын.

Софья приказала Голицыну заняться не своим делом, и он покорно исполнил ее повеление, повел войско во второй Крымский поход, повел без радости, постоянно думая о Москве, о царевне.

Еще в августе 1687 года она в беседе с Шакловитым попросила его узнать, что скажут стрельцы, если она решит венчаться на царство. Шакловитый принес ей неутешительный ответ. Стрельцы отказались подавать челобитную по этому поводу. Но Софья (если верить позднейшим признаниям Шакловитого) остановиться уже не могла. Несколько раз она заводила с ним откровенные беседы на тему: «А не убить ли нам царевича Петра?». О подобных разговорах уже Шакловитого с некоторыми людьми свидетельствовал, например, Филипп Сапогов. Но достоверность этих показаний, добываемых пытками, требует тщательной проверки, едва ли возможной…

Отправляясь в поход, В. В. Голицын наверняка знал об этих поползновениях царевны – она с ним была предельно откровенна. Знал он и о другом: сил у Софьи в борьбе против молодого Петра было недостаточно! Именно поэтому он часто грустил в том походе, мечтая поскорее вырваться в Москву.

Русское войско на этот раз добрело до Крыма, но штурмовать Перекоп Голицын не решился, вышел в тайне от своих полководцев, среди которых были опытные военачальники, на переговоры с ханом, о чем-то с ним договорился (может быть, о том, чтобы крымцы дали спокойно добрести русским до Москвы?) и повел войско обратно, потеряв во втором Крымском походе 20 тысяч убитыми, 15 тысяч взятыми в плен.

Эта военная неудача поставила точку в политической карьере совсем невинного человека Василия Васильевича Голицына. Эта неудача явилась началом падения Софьи Алексеевны Романовой.

О дальнейших событиях в ее жизни речь пойдет в расказе о деятельности Петра, потому что она, в принципе, сделала в истории России все, предназначенное ей судьбой, а теперь слово и дело взял великий преобразователь.

Петр Великий (1672–1727)

Село Преображенское

Он еще не был ни великим, ни преобразователем, но судьба уже забросила его в село Преображенское. Почему именно в Преображенское, а не в Коломенское, Воробьево? Разве мало было тихих, красивых сел под Москвой на рубеже XVII–XVIII веков? Почему будущий преобразователь попадает именно в Преображенское село, которому суждено было стать «эпицентром» великих преобразований? Что это: шутка истории или некий ее знак, символ? Вместо ответов на эти сложнейшие вопросы можно лишь с удивлением вновь воскликнуть: как много логичного в жизни великих!

После стрелецкого бунта 15-16 мая 1682 года Нарышкины оказались в опале. Наталья Кирилловна с сыном поселилась в селе Преображенском. От Петра удалили Никиту Моисеевича Зотова, который пять лет до этого учил царевича грамоте, рассказывал ему события из русской истории. Другого учителя младшему брату Софья не дала. Образованная, ученица Семена Полоцкого, она решила, что не царское это дело – учеба, и (вот ее первая серьезная промашка в борьбе с Петром!) оставила ему для потех боярских и дворянских детей, с которыми мальчик играл в военные игры с трех лет.

Замысел Софьи понятен: ей хотелось, чтобы Петр на ее фоне выглядел дебилом.

Юный царь, предоставленный самому себе, испльзовал эту «ссылку» и все, что дала ему старшая сестра, наилучшим образом. Он продолжал играть с мальчишками в военные игры, ничего в военном деле не понимая, прислушиваясь к советам старших воинов, приглашая к себе иноземцев-офицеров, обитавших по соседству с Преображенским.

Военные игры усложнялись к каждым месяцем, годом. Софья относилась к увлечению брата равнодушно, по старому принципу ленивых воспитателей: чем бы дитя не тешилось, лишь бы не мешало. А дитя-то не тешилось.

Петр в этих играх учился многому: подчиняться, повелевать, руководить, понимать людей – серьезная наука для царя!

В своих «потехах» в селе Преображенском Петр очень напоминал Кира Великого, основателя Персидской державы, который начинал свой поход в историю с организации отряда энергичных и преданных ему юношей. Подобные примеры (естественно, с оговорками) в мировой истории нередки. Софья не поняла, какую могучую силу представляют собой мальчишки, а затем юноши села Преображенского, упустила их, дала им возможность (не по воле своей, но по чисто женской невнимательности и расточительности) развиваться в себе, для себя, для великих затей Петра, не решилась использовать их в своих целях, пренебрегла ими.

Вскоре он сформировал из сверстников два батальона «потешных войск». Из них в скором будущем выкристаллизуются Преображенский и Семеновский полки, которые станут гордостью Российской армии, эталоном боевой выучки, храбрости. Софья, когда до нее доходили слухи о делах в Преображенском, лишь скептически ухмылялась, а то и посмеивалась над «потехами» Петра. У нее были стрельцы. Шестнадцать полков в Москве. Скажи им только, и они сотрут с лица земли все «потешные крепости» в Преображенском. Царевна была уверена в своих воинах.

А Петр уже сформировал бомбардирскую роту, привлек к себе иноземных офицеров, прошел под их руководством полный курс рядового бойца. Начал он с барабанщика, освоил все воинские профессии. Софья продолжала ухмыляться, считая что юный брат ее так в барабанщиках и останется. Гордость образованной, холеной кремлевской царевны не позволяла Софье спуститься с кремлевских ступенек на землю, осмотреться здесь, на земле, понять, что преображенские затеи брата могут вскоре перерасти в крупномасштабные государственные затеи, в великое преображение всего Российского государства, где ей, шибко умной, опытной, властолюбивой… не хватит места!

Офицеры из Немецкой слободы помогли Петру освоить азы арифметики, геометрии, фортификации. Царь научился обращаться с гранатой, сам с великой радостью пускал фейерверки. А Софья все ухмылялась, крупный знаток руского «стрельцоведения».

В 1687 году правительница наконец поняла, какую серьезную опасность представляет для нее дерзкий, неугомонный Петр, и перешла к активным действиям.

После неудачных бесед с Шакловитым она через верных людей стала распространять по Москве слухи о готовящемся Натальей Кирилловной заговоре против Софьи, Василия Васильевича Голицына и даже патриарха. Ход был подготовительный, проверочный: как отреагируют на эти слухи обыватели и, главное, стрельцы. Надо отдать должное воинам. Они не поддались, не дали себя спровоцировать (Петр гораздо позже им это не зачтет).

Софья, прекрасно понимая, что в случае поражения ее ждет монастырь, пошла на решительные меры: стала вести переговоры с Шакловитым (опять же, с его показаний, данных под пыткой) об организации покушения на царя Петра. Охочих на это грязное дело не нашлось.

В конце 1687 года Петр стал пока еще не смело осваивать государственное дело. По свидетельству некоторых иностранцев, именно с этого времени Голицын обязан был докладывать Петру о важнейших делах, а в январе 1688 года царь принял участие в заседании Боярской Думы.

Это обрадовало Наталью Кирилловну. Ее пугали «потешные игры», она не чувствовала (как и Софья, и в этом они были схожи – обе были родом из XVII, боярского века) в них зарождающееся преображение Российского государства. Ей мечталось видеть сына степенным, мудрым, деловитым царем, умело руководящим страной, расставляющим на ключевые посты обиженных, оскорбленных Нарышкиных и их союзников. О реформах, о косметических преобразованиях она тоже мечтала – и об этом говорилось в рассказе о последних годах жизни Алексея Михайловича. Но Петра влекло гораздо дальше.

В 1688 году, прогуливаясь по Льняному двору в селе Измайлово, копаясь в заброшенных амбарах, он увидел в одном из них старый английский бот. Это что за диво на окраине Мосвы? Откуда здесь английское судно, да такое красивое, хоть и старое? Когда-то это английское чудо кораблестроительной техники приобрел Никита Иванович Романов, двоюродный брат Михаила Федоровича, увлекающаяся натура, время которого в те годы еще не пришло в стране Московии.

Никита Иванович умер, но люди не пустили бот на дрова, упрятали его в старый амбар, будто знали наверняка, что увлекающиеся люди когда-нибудь да понадобятся Родине. Понадобились.

Юный царь приказал отремонтировать бот. В Москве специально для подобного случая проживал голландец Христиан Брандт, знавший толк в корабельном искусстве. Он выполнил поручение Петра, спустил отремонтированное судно на речку Яузу. Английскому боту в ней было тесновато. Как ни старался Христиан Брандт, как ни хотелось ему продемонстрировать возможности судна, которое может ходить даже против ветра, ничего у него не получилось. Ветра-то ему московского вполне хватало, да воды было маловато. Бот с трудом разворачивался в узкой реке, бился то и дело в берега, должного эффекта на публику не произвел. Голландец видел равнодушные лица людей, но горевать ему Петр не дал! Глаза царя горели азартом. Он приказал перенести бот на Просяной пруд в Измайлово. Там парусам было чуть привольнее, но только – чуть-чуть.

Петр, будто завороженный фигурами несложных парусов, в тот же день узнал о Плещеевом озере длиною в 9, шириной в 6 километров, отпросился у матушки, съездил в Переяславль, понял, что здесь можно начать дело великое и вернулся, возбужденный в Москву, сказал Наталье Кирилловне: «Надо строить флот!».

У матушки другое было на уме: «Надо поскорее женить сына!». Этим она бы убила сразу трех зайцев: женившись, Петр, согласно обычаям, стал бы совершеннолетним; это остепенило бы его, отвлекло бы от «потех»; позволило бы отодвинуть от престола Софью, строившую против них козни.

«Надо строить флот!» – упрямо повторял сын, и мать не могла отказать, разрешила ему отправиться в Переяславль, где он в том же году заложил на реке Трубеж, впадающей в Плещеево озеро, верфь.

Софья шла своим путем. Мечтая воцариться на Российском престоле и уже не скрывая мечту свою ни от кого, она повелела написать свой портрет в короне, с державой и скипетром в руке и с надписью «Самодержица». Портрет получился на славу. Но Шакловитому и Медведеву этого показалось мало. Они повелели украсить работу аллегорическими изображениями семи добродетелей Софьи: разума, целомудрия, правды, надежды, благочестия, щедроты, великодушия. Каждой добродетели царевны были посвящены вирши.

Оттиски с портрета по приказу правительницы-«самодержицы» печатались на атласе, тафте, объяри, бумаге, и царевна вручала свое драгоценное изображение самым преданным и достойным людям.

Один оттиск она отправила в Амстердам, где по ее просьбе сделали еще более сотни оттисков с надписями на латинском языке, с переводами вирш. Чтобы во всех странах знали полное имя и титул Софьи Алексеевны и полюбили Российскую «самодержицу» за ее добродетели и суровый округловидный лик.

Наталья Кирилловна нашла наконец достойную пару своему неугомонному сыну, и 27 января 1689 года Петр женился на Евдокии Федоровне Лопухиной, дочери окольничего Федора Абрамовича Лопухина. Мать была рада, уверенная, что женитьба остепенит Петра.

Но ему, как боту в Яузе, было тесно в семье, в Преображенском, в Кремле, куда он иной раз наведывался в Боярскую думу, в Москве. Он с нетерпением ждал весны и, как только начали вскрываться реки, бросил все мирское, суетное, поехал в Переяславль.

Летом 1689 года вернулся из второго Крымского похода Василий Васильевич Голицын. 8 июля по случаю праздника Казанской Божьей Матери Петр и все царское семейство прибыло на крестный ход. Естественно, рядом с царем находилась «самодержица» вместе со всеми семью добродетелями. По окончании службы Петр потребовал от Софьи, чтобы в Крестный ход она с ним не ходила. «Самодержица» ослушалась царя, взяла образ и вышла к народу. Царь разозлился, не принял участие в обряде, уехал из Москвы.

В начале августа борьба между Софьей и Петром перешла в решающую фазу. В Преображенском собрались потешные войска. К Кремлю, к Софье стекались стрельцы. Казалось, ни у кого не могла вызвать сомнение победа царевны. 9 августа Петр через слуг поинтересовался у сестры, с какой целью она собирает в Кремле крупное войско.

Софья ответила, что хочет сходить на богомолье в монастырь (какой – не сказала), а для этого ей очень нужно войско. Ответ не удовлетворил Петра. В ту же ночь из Кремля прибыло несколько стрельцов, доложивших сонному царю, что на него готовится покушение.

Петр перепугался, вскочил с постели, побежал без сапог в конюшню, приказал седлать коня и поскакал в постельном белье в ближайший лес. Он очень жить хотел. Он помнил бешенные лица стрельцов, бросавших пять лет назад его самых близких людей на копья, и дрожал от страха, и конь скакал в ночи, чудом выбирая дорогу. В лесу дрожь стихла. Конь остановился. Подоспели люди. Петр оделся и отправился дальше, в Троице-Сергиев монастырь.

В шесть часов утра он прибыл, напуганный, в Лавру. Совсем еще юный, семнадцатилетний, чуть не убитый стрельцами, Петр даже с коня не смог сам слезть – так устал. Ему помогли слуги. Он почувствовал себя в безопасности и вдруг заплакал горькими слезами чуть не убитого юноши. Царь рассказал о своей беде настоятелю, попросил защиты.

Троице-Сергиев монастырь был одной из лучших в России крепостей. Это поняли девяносто лет назад поляки. Взять его штурмом было сложно. Но обитель Сергия Радонежского являлась еще и духовной крепостью России, и это понимали все в стране. Рыдающий, испуганный Петр сделал верный ход, сбежав сюда из села Преображенского. Монахи и настоятели монастыря просто не могли не принять человека, которого пять лет назад вся Россия признала своим царем.

И теперь любое движение Софьи, любая ее попытка занять престол означала бы многое. Идти против всей земли Русской побаивались практически все в ее окружении. Некоторое время правительница хорохорилась, но время, каждый день, каждый час, работало против нее.

В эти августовские дни в Москве произошли своего рода выборы. Петр посылал в столицу грамоты, в которых призывал в лавру стрельцов, Софья перехватывала его гонцов, надеялась собрать в Кремле всех, способных постоять за «самодержицу».

В Троице-Сергиев монастырь явился Гордон, наперекор требованию В. В. Голицына не покидать Москву. Патриарх Иоаким, посланный Софьей, остался в лавре. 27 августа к Петру перешли несколько полковников и несколько сот стрельцов. У Софьи оставался лишь один шанс: поднять на Петра землю Российскую, но земля-то не поддержала бы ее ни в коем случае еще в 1682 году. Софья Алексеевна проиграла решающую схватку с Петром и ее отправили отдыхать от тяжких государственных дел в Новодевичий монастырь. Стрельцов наказали (но еще не очень сильно, щадя, а может быть, побаиваясь), и началась эпоха Петра Великого, великого преобразователя.

Начало

Некоторое время Петр I словно бы присматривался, приобщался к делам государственным, находясь, как могло показаться, в плену потешных забав и предоставив возможность Нарышкиным управлять Россией.

Но то были не потешные забавы и не игра великовозрастного дитяти в пушки и кораблики. То был вынужденный простой. У Петра в 1689 году не было в достаточном количестве мудрых и опытных людей для того, чтобы взять не номинальную власть (я царь, а вы мои подчиненные, работайте! работайте!), а власть конкретную, во всех ключевых ее точках. Эти люди росли вместе с ним. Они еще не выросли. Управлять же государством по подсказке матушки, как бы он ее ни уважал, ни любил, ни ценил, Петр не мог.

Наталья Кирилловна оказала ему неоценимую услугу, переложив на себя, на своих людей бремя власти, предоставив сыну возможность развиваться по той сложной линии, по которой пошел он еще в селе Преображенском…

В 1689-1691 годах в окружении царя собрались смелые, напористые, думающие люди, ставшие его опорой, «движителями» всех начинаний преобразователя. Вместе с царем они служили в потешном войске, работали с топором в руках на верфях, изучали секреты военного дела.

В 1691 году Петр лично спустил на реку Яузу яхту, управлял ею. В том же году юный монарх заложил ботик на Плещеевом озере. А еще через два года, после поездки в Архангельск, он заказал голландским мастерам большой военный корабль.

Осенью 1693 года, вернувшись с севера, Петр I провел крупные военные игры под Москвой, в Кожухове, с участием 30 тысяч воинов. Некоторые специалисты считают, что это были первые в Европе военные маневры. Провели их со всей серьезностью. Они многому научили русских. В этих «играх» погибло 24 человека и было ранено 50 человек. Даже недалеким людям стало ясно, что Петр готовится к великим делам.

В январе 1694 года умерла Наталья Кирилловна Нарышкина. Царь переживал, плакал, не находил себе места. Он любил матушку, но траур его длился не долго. Оказавшись в центре мощного круговорота дел, Петр не мог из него вырваться даже на некоторое время. В апреле он уже готовится к поездке в Архангельск. В конце месяца Лефорт дает у себя роскошный прощальный пир. Мед, вино там лились рекой. Играла музыка, били барабаны. Не было только танцев (траур еще не кончился, постеснялись пирующие дрыгать ногами).

Петр I любил подобные загульные пиры в Немецкой слободе, особенно – у Лефорта, закадычного друга. Именно Лефорт познакомил его с семейством Монсов, с Анной Монс, в которую сильно впечатлительный монарх влюбился и к которой привязался на несколько лет, быстро и навсегда охладев к своей законной жене, к семье.

Поездка в Архангельск прошла бурно. Много пировали, радуясь уже спущенному на воду построенному голландцами кораблю. Затем поплыли на яхте «Святой Петр» в Соловки под новым Российским флагом: красно-сине-белым, попали в жуткий шторм, стали причащаться Святых Тайн, но благо, нашелся опытный лоцман, «Сумской веси крестьян Антип Панов», он привел судно в тихую Унскую губу.

Вернувшись из Архангельска, Петр I занялся первым серьезным делом: подготовкой к Азовскому походу. «Детские» игры для него и всего его окружения кончились. Теперь Петру I на деле предстояло доказать, что он есть царь Российской державы, способный решать в том числе и военные задачи. В начале 1695 года он объявил о начале похода; тогда же был разработан план.

Азовские походы

Тридцатитысячное войско было поделено на две равные части. Одна колонна продвигалась на юг по сухопутью, другая – водным путем по Москве-реке, Оке, Волге вплоть до Царицына. Во второй колонне в звании бомбардира служил Петр I. Эта не совсем высокая должность в русской армии позволяла царю и поучиться многому у простого солдатика, и посмотреть на мир его часто голодными, усталыми глазами. В Москве Петру I казалось, что поход разработан безукоризненно: определены маршруты, подрядчики, обязавшиеся доставлять в срок в определенные пункты все необходимое для армии, уплачены деньги, и немалые, учтены погодные условия, даже планы штурмов проработаны… И вот поход! И все не так, как предусмотрено по плану! Подрядчики даже солью не обеспечили армию, не говоря уж о других продуктах, о фураже, о лошадях. От Дона до Азова шла уже соединенная русская армия очень медленно. Пушки приходилось тащить собственными руками. Уставали руки, злился Петр Алексеевич, опыта набирался, учился у Головина и Лефорта, начальников колонны, командовать людьми.

В другой колонне генерала Гордона дела обстояли не лучше. Вместо запланированных на переход от Тамбова до Черкасска трех недель войско потратило целых два месяца.

И все же русские собрались у Азова и попытались взять крепость, вспоминая о том, как сделали это в 1637 году казаки Войска Донского. Да не тут-то было! Турки укрепили стены, построили новые башни-каланчи – оборудовали важный стратегический пункт по-современному. Несколько попыток штурмовать Азов провалились. В сентябре Петр I назначил еще один штурм, с сюрпризом: саперы сделали подкоп под крепость! Но взрыв прогремел неожиданно, при этом погибло много русских людей, штурм вновь не удался, и 27 сентября 1695 года царь повелел снять осаду и повел армию обратно на север.

Но неудачи еще только начинались! Войско подошло к Дону – река под тяжестью проливных нежданных осенних дождей на севере разлилась, расползлась, будто в весеннее половодье. Переправу организовали плохо. Много воинов погибло в широкой воде! Остатки войска побрели по безлюдной, голой степи на Валуйск. И здесь Петр I увидел страдания людей, на всю жизнь запавшие в его чувствительную душу. Ранняя зима навалилась на степь, на одетое по-летнему войско! Падали русские солдаты, умирали от холода-голода, разбегались кто куда – разве удержишь?

Эта крупная неудача многому научила Петра Алексеевича. Он не сник, не сдался, не раздумал драться за Азов. Он быстро мудрел, учился на своих и чужих ошибках. 29 января 1696 года царь прибыл в Воронеж, где на верфях, заложенных еще Алексеем Михайловичем, строились большие и малые суда.

А уже 3 мая флотилия из множества военных кораблей отправилась на юг. Турки были ошеломлены: как удалось в кратчайшие сроки русскому царю залечить раны прошлогоднего неудачного похода, построить так много судов, собрать армию? Они бы еще больше удивились, если бы знали все дела молодого русского царя.

По плану Гордона Азов окружили земляным валом. Турки несколько раз пытались сорвать инженерные работы неприятеля, русские действовали четко. Азов оказался в кольце войска Петра. Корабли турецкого султана не могли прорваться к своим, путь им преграждали боевые суда, сошедшие с Воронежских верфей.

17 июля 1969 года Петр I послал на штурм малороссийских и донских казаков – пора настала кончать с этим делом, другие задачи были у царя. Турки отразили натиск, но на следующий день они сдались. Это была важная победа перед войной со шведами, к которой Петр Алексеевич готовился очень тщательно.

Стрельцы

Петр Великий отличался от многих великих правителей и полководцев всех времен и эпох одним удивительным, требующим огромной внутренней самоотдачи качеством: он все хотел узнать, прочуствовать сам, прежде, чем принимать какие-либо решения, отдавать приказы и следить за их выполнением…

В марте 1697 года в страны Западной Европы из Москвы отправилось Великое посольство из 300 человек. В него входили дипломаты, молодые волонтеры, свита. Петр I о такой поездке мечтал давно, но, связанный союзными договорами с монархами Европы, он обязан был сначала воевать с Турцией, доказать тем самым и силу свою, и готовность выполнить принятые на себя обязательства. Теперь русский царь получил возможность лично договориться с союзниками о стратегии и деталях предстоящей войны со Швецией, собственными глазами все увидеть, собственными руками все потрогать.

Если говорить коротко, Великое посольство выполнило поставленные перед ним задачи: дипломаты (Ф. Лефорт, Ф. Головин, П. Возницын) – на своем уровне, царь – на своем, волонтеры – на своем.

Петр I научился в Бранденбурге стрелять из пушек и получил аттестат «огнестрельного мастера», в Саардате и Амстердаме – плотничать на верфях, в Англии – строить корабли. В любую свободную минуту русский царь ходил по улицам голландских и английских городов, внимательно осматривал мастерские, верфи, мануфактуры, общественные и медицинские учреждения, госпитали и воспитательные дома. Как далеко ушла Европа от патриархальной России, как много хотелось узнать о достижениях западных соседей!

Из Англии через Амстердам Петр I прибыл в Вену, но его путешествие прервали вести с родины, где вспыхнул мятеж стрельцов.

После падения Софьи в 1689 году стрельцам жилось худо. Как это ни покажется странным, конкретных виновников трагедии «русских янычар» нет. Можно во всех грехах обвинить Софью Алексеевну, которую стрельцы уважали и любили, и которую, как будет ясно чуть позже, они не предали. Можно назвать виновным во всех бедах стрельцов Петра Великого, не приласкавшего их после 1689 года. В конце концов, и Шакловитый сыграл в трагедии стрельцов не последнюю роль, и другие подстрекатели и полковники Стрелецкого войска. Повинны и сами воины! Не раз на военных пирах они проигрывали потешным войскам, но это бы ладно, с кем не бывает! Но надо признать, что новая армия, создаваемая Петром I накануне войны со Швецией, уже запланированной перед поездкой царя в Европу, во-первых, была более послушна, дисциплинирована, а во-вторых, отличалась от «русских янычар» высочайшей степенью обучаемости, что являлось гарантом будущих успехов Российской армии, вступавшей в свой век – в век величайших побед российского оружия. Это не игра в громкие слова. Это – история. Для Петра Великого истории XVIII века в 1697 году еще не было, хотя он, вероятнее всего, предвидел в быстро надвигающемся на страну будущем и победы, и тех, кто был способен побеждать: люди не только крепкие физически, хорошо подготовленные в военном отношении, обладаюшие моральным настроем на победы, духовной крепостью и так далее, но и способные быстро, постоянно переучиваться. Начиная с Тюренна, Монтекукколи и других героев Тридцатилетней войны, военное дело обрело одно не присущее ему ранее качество: стремительное обновление тактических, оперативно-тактических и стратегических методов ведения войн, походов, сражений. Причина тому всем хорошо известна: появление самых разных видов огнестрельного оружия, улучшение тактико-технических данных пушек, бомбард, пищалей, ружей, мушкетов и так далее. Любое изменение, например, прицельной дальности стрельбы пушек, влекло за собой изменение тактики ведения боя…

Во время бунта 1698 года стрельцами были высказаны, между прочим, следующие жалобы: «Будучи под Азовом, умышлением еретика–иноземца, Францка Лефорта, чтобы благочестию великое препятствие учинить, чин их, московских стрельцов, подвел он, Францко, под стену безвременно, и, ставя в самых нужных в крови местах, побито их множество; его же умышлением делан под их шанцы, и тем подкопом он их же побил человек с 300 и больше…»[171].

Это – очень важное, показательное письмо! Стрельцы ругают в нем любимца Петра I, еретика-иноземца, ни словом не вспоминая любимчика царевны Софьи князя Василия Васильевича Голицына, который, во-первых, с французскими иезуитами беседовать любил, а во-вторых, оба Крымских похода провел крайне неудачно. Да, некоторые специалисты считают, что походы Голицына «достигли цели», показали османам мощь Российской армии, готовность Москвы воевать, но эта демонстрация силы погубила практически без боев несколько десятков тысяч обученных воинов (тех же стрельцов, кстати)! Почему же стрельцы забыли два Крымских похода и обиделись на руководителей Азовских походов?

Петру I так и не удалось отыскать переписку Софьи со стрельцами, а говорить о том, что царевна являлась руководителем заговора и мятежа нельзя. Но все косвенные улики показывают (к сожалению для софьиных недоброжелателей – не доказывают), что все нити бунта 1698 года ведут в Новодевичий монастырь, где находилась на почетном отдыхе Софья, и одной из косвенных улик является письмо, выдержка из которого приведена выше.

Стрельцы в этом письме не просто жаловались царю-батюшке на худое свое житье-бытье, они говорили ему (не напрямую, но эдак вскользь), что Лефорта он зря в дружки свои записал, что Азовские походы не такие уж удачные. В этом письме они не пожаловались на Софью, шедро наградившую полководцев во главе с Голицыным за две гибельные прогулки в сторону Крыма. А они были довольны этими прогулками и Софьей!

Отправляясь в Европу, Петр I послал четыре стрелецких полка в Азов. Они там укрепляли город (не стрелецкое это дело, лопатами ворочать), несли боевую службу. Затем им на смену было послано еще четыре полка, а из Азова повелели идти не в Москву, к женам под бочок, а в Великие Луки, на российско-литовскую границу. Им-то хотелось к женам, а их – воинов – послали охранять границу. Вот тут-то стрельцы и проявили недовольство. Сто семьдесят пять человек при оружии покинули боевой пост и явились в Москву бить челом, просить царя или его людей отпустить их, очень уставших, изнемогших, в Москву, к родным очагам и женам.

Бояре, отвечавшие за решение подобных проблем, проявили, впрочем, оправданную мягкотелость. Они арестовали четырех стрельцов, но остальные вступились за товарищей, отбили их, стали буянить. Их с трудом утихомирили, уговорили отправиться по месту службы. Согласно показаниям следствия, произведенного позже, двое стрельцов побывали в гостях у Софьи. Но, следует повториться, прямых улик против нее так и не было добыто.

В те же дни по столице прошел страшный слух о том, что Петр I в Европе умер. Бояре запаниковали. Из-за весенней распутицы почта в Москву долго не поступала, это обстоятельство еще более встревожило бояр. Как бы то ни было, а весной 1698 года со стрельцами удалось договориться.

Но Петра I такой исход дела не порадовал. Он писал Ромодановскому Федору Юрьевичу, возглавлявшему Преображенский приказ, который ведал делами по политическим преступлениям: «В том же письме объявлен бунт от стрельцов, и что вашим правительством и службою солдат усмирен. Зело радуемся, только зело мне печально и досадно на тебя, для чего ты сего дела в розыск не вступил. Бог тебя судит! Не так было говорено на загородном дворце в сенях. А буде думаете, что мы пропали (для того, что почты задерживались) и для того боясь, и в дело не вступаешь; воистину, скорее бы почта весть была; только, слава Богу, ни один не умер: все живы. Я не знаю, откуда на вас такой страх бабий! Мало ль живет, что почты пропадают?.. Неколи ничего ожидать с такою трусосью! Пожалуй, не осердись: воистину от болезни сердца писал»[172].

Петр все прекрасно понял: и цели заговора, и очаг, откуда распространялся огонь, и причину «страха бабьего» у бояр. Он уже знал, что нужно делать. Но Ромодановский еще сомневался. В конце мая в Москве был издан указ всем стрельцам оставаться на своих местах, а тех, кто покинет службу и вернется в столицу – посылать в Малороссию на вечное житье. Жить там, тем более вечно, в тот век было несладко.

Стрельцы указ выслушали, но не подчинились ему. В Москву с Литовской границы сбежали 50 стрельцов, их арестовали, но соратники выручили своих друзей. Маслов, один из стрельцов, зачитал письмо от Софьи. В нем царевна уговаривала воинов явиться в Москву, разбить лагерь неподалеку от Новодевичьего монастыря. А если, было написано далее в письме, стрельцов не пустят в столицу воины Петра, то нужно будет разгромить их.

За такое письмо, если бы его нашли, Софье грозила бы смертная казнь. Маслов зачитал соратникам обращение царевны, стрельцы решили на сходе идти на Москву, быстро собрались в поход.

Столица всполошилась. Из города по деревням потянулись со своим имуществом разные люди, бедные и богатые. События 1682 года помнили многие. Никому не хотелось стать жертвой пьяной, озверелой солдатни.

Бояре доверили московское войско Шеину, в помощники ему назначили Гордона и князя Кольцова-Масальского.

Стрельцы еще на сходе решили уничтожить Немецкую слободу, и поэтому Гордону сам Бог велел воевать с ними. Сподвижник Петра, его учитель, друг, Гордон уже в 1689 году решительно встал на сторону царя, и сейчас он являлся по сути дела душою всех действий московского войска.

Он перекрыл подходы к Воскресенскому монастырю, куда устремились мятежники. Стрельцы, понимавшие толк в военном деле, увидели силу перед собой, и слегка поугасла их спесь. Слегка. Гордон не хотел кровопролития. Несколько раз он выходил на переговоры к стрельцам, пытался миром окончить дело. Стрельцы стояли на своем: нас незаслуженно обижают, посылают в самые трудные места, не дают нам отдохнуть, увидеть жен, стариков-родителей.

Гордон проявил терпение и выдержку. Он не спешил. За время переговоров немецкий артиллерист полковник Крагге, оценив достоинства местности, исследовав позиции противника, расставил пушки так, что весь лагерь стрельцов оказался под перекрестным огнем.

Утром 18 июня Гордон вновь пытался договориться со стрельцами. Они, в спорах и разговорах окончательно распалив себя, заявили, что либо войдут в Москву, либо погибнут в бою. Им очень хотелось обнять своих жен и детей? А может быть, им хотелось освободить из Новодевичьего монастыря царевну Софью, привести ее в Кремль и устроить в Москве очередной шабаш смерти?

Гордон вернулся на свои позиции, и московские пушки дали залп – снаряды полетели над головами стрельцов, принявших бой на свою беду. Следующие четыре залпа сгубили много стрельцов, они не смогли дать достойный отпор опытному Гордону. Сражение продолжалось недолго. Бунтовщиков переловили и отправили в темницы Воскресенского монастыря. Начался розыск. Царю послали очередное письмо. Он застало его в Вене. Петр, не мешкая, уехал в Россию.

Пока его не было, бояре повесили 56 зачинщиков бунта. Розыск и дознание они вели по всем правилам тогдашней «пыточной» науки, пытаясь отыскать письмо Софьи, которое зачитывал соратникам Маслов. Но стрельцы не сдали свою царевну: самые жестокие пытки выдержали они, ни намеком, ни полсловом не обмолвились о письме. Нас обижали, мы давно не видели жен и детей, мы хотели отдохнуть, упрямо твердили они. Бояр это устроило. Они повелели повесить «всего» 56 человек, остальных заключили в темницы разных монастырей. (По сведениям Гордона, воевода Шеин, руководивший дознанием, приказал повесить около 130 человек, отправить в монастыри 1845 человек, из которых впоследствие сбежало на свое счастие 109 человек.)

В конце августа в столицу явился Петр. На следующий день, 26 августа, в селе Преображенском он начал преображать Россию: самодержец лично обрезал боярам бороды, укорачивал длинные их одежды, приказывал одеваться по-европейски. Стрельцы, борцы за русскую старину, две недели молча наблюдали за происходящим обновлением. Они боялись худщего, и худшее пришло.

В середине сентября царь приказал свезти в Москву и ближайшее Подмосковье провинившихся стрельцов, и началось новое, страшное следствие. В селе Преображенском Федор Юрьевич Ромодановский, получивший нагоняй от Петра, теперь исправлял свою ошибку. В четырнадцати специально оборудованных камерах производились пытки стрельцов. Их руки со спины привязывали к перекладине и били кнутом «до крови на виске». Если пытуемый держал удары кнута хорошо и не сдавался, не наговаривал на себя, то его выводили на улицу, где постоянно горели около тридцати костров: один, например, горел ярким пламенем, «заготавливая» в огне угли, а на другом, в углях, уже жарился стрелец молчаливый. Многие, конечно же, пытку углями не выносили, кричали так, что даже у пытавших что-то вздрагивало внутри, но даже в диком крике своем стрельцы не сдавали Софью. Не руководила она заговором и мятежом, и все. Некоторые воины пыток не выдерживали, «сознавались». Мы хотели перебить иностранцев в Немецкой слободе и посадить на русский престол Софью. Но даже поджаренные, истекающие кровью стрельцы, даже в полуобморочном состоянии не сознавались в главном, не сдавали царевну, упрямо твердили: она не участвовала в мятеже.

Среди воинов не было очень уж сильных личностей, таких, например, каким являлся «русский Спартак», Степан Разин, который, будто бы на спор с самим собой, молча переносил нечеловеческие пытки. Стрельцы были люди попроще. Они визжали, кричали, плакали, умоляли пытавших, но Софью они не сдавали.

Петр повелел пытать еще изощреннее.

И тогда те, что были совсем попроще, то есть послабее, не вынесли. Оказывается, стрелец Васька Тума получил письмо Софьино от нищенки, привез его товарищам. Нищую вскоре нашли. Васька Тума признал ее. Она не признала его, не созналась ни в чем. Я – нищая, хожу по миру, прошу милостыню, просила и у Софьи. Никаких писем ее никогда никому не передавала. Я – нищая. Мне хватает милостыни для полного счастья.

Никто в этот лепет нищенки не верил. Ее пытали. Она, тихонько шевеля губами, читала молитву. Глаза ее были добры и спокойны. Она умерла тихо. От боли. Душевной и физической. Люди Ромодановского очень старались. Сам царь иной раз – на что уж занятой человек был! – сам присутствовал на пытках, на казнях. На допросы и пытки брали слуг царевны, а также сестру ее Марфу. Ничего «хорошего» для Петра они не сказали.

Следствие зашло в тупик. Пора было кончать со стрельцами. В последний день сентября перед воротами Белого города плотники установили виселицы. Патриарх попытался приостановить расправу. Петр I обошелся с ним сурово. Монарху не нужны были патриархи, царь разговаривал с владыкой как с мальчишкой. Остановить Петра не смог бы никто. Если верить некоторым данным, сын Тишайшего собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам, перед тем, как длинная вереница телег потянулась из Преображенского к виселицам, аккуратно расставленным перед воротами Белого города.

На каждой телеге со свечами в руках сидели, угрюмо озираясь, по два приговоренных. За телегами шли стрельчихи и их дети, стрельчата. И стоял бабий вой над Москвой. В первый день повесили 201 стрельца.

Затем был устроен перерыв на одиннадцать дней. Царь, видимо, решил что казнь двухсот одного человека научит неразговорчивых стрельцов, и они скажут ему главное, сдадут Софью. Пытки продолжились.

Впрочем, дело здесь было не в Софье. А в преобразованиях, которые начались в селе Преображенском обрезанием боярских бород. Петр шел напролом. Как секач, ведущий за собой табун кабанов. Остановить его было невозможно. Он решительно крушил все старое, расправлялся с теми, кто мешал ему, беспощадно. Стрельцы подвернулись как раз вовремя (в жизни великих людей много логичного) и очень кстати. Они были достойны сурового наказания, но беда в том, что время требовало от Петра I самых решительных действий. Наказали стрельцов не сурово, но жестоко.

С 11 по 21 октября в Москве ежедневно казнили изменников, колесовали, вешали, рубили головы. На Красной площади, в Преображенском, у ворот Белого города, неподалеку от Новодевичьего монастыря: перед окнами кельи, где проживала Софья, повесили 195 человек. В феврале казнили 177 человек. (К делу стрельцов царь возвращался еще не раз, вплоть до 1707 года, когда казнили наконец-то Маслова, читавшего «письмо Софьи» соратникам.)

Уцелевших после казни воинов разбросали по тюрьмам, а тех, кому совсем повезло, сослали в приграничные города на каторжные работы. Некоторые добросердечные люди обвиняют в неоправданной жестокости великого преобразователя, но жестокость та была оправданной, как это ни печально звучит. «Стрелец Жукова полка, Кривой, содержащийся в Вологодской тюрьме, со зверским бешенством кричал перед другими колодниками и посторонними людьми: «Ныне нашу братию, стрельцов, прирубили, а остальных посылают в Сибирь: только нашей братии во всех странах и в Сибири осталось много. И в Москве у нас зубы есть, будет в наших руках и тот, кто нас пластал и вешал. Самому ему торчать на коле»»[173].

На коле торчать охочих мало. Петр I знал о настроениях стрельцов, иллюзий по отношению к ним он не питал, и в бедах этих воинов «боярского века», «бунташного века» повинна в большей степени царевна Софья, чем ее великий брат. Это она раздразнила стрельцов своими просьбами подавать челобитные в Кремль и требовать от Боярской думы, от правительства принятия государственных решений, естественно, в пользу Софьи. Политика несостоявшейся «самодержицы», опиравшейся на силу стрелецких полков, избаловала воинов; выборные стрельцы и полковники ощущали себя государственными людьми, и это ощущение передавалось несчастным воинам. Софья, и только Софья повинна в трагедии 1698 года.

Два года перед Северной войной

Уверенная и чрезвычайно смелая расправа над стрельцами, напугавшая даже некоторых европейских дипломатов и политиков, показала всем, что из шумного, увлекающегося мальчика, неугомонного юноши, подчинявшегося только матушке, Петр I превратился в решительного государственного деятеля, готового пойти на все ради достижения своих целей. Цели российского монарха уже определились: обновление снизу доверху всех сфер жизни и быта державы, реформа государственного управления в центре – в Москве, и на местах – во всех городах страны, организация светского высшего образования, реорганизация армии, коренное изменение взаимоотношений между церковью и государством, развитие промышленности, кораблестроения… и так далее вплоть до изменения летоисчисления на европейское.

По глубине и всеохватности его преобразования являются уникальными даже в насыщенной подобными событиями мировой истории. Он был одержим идеей коренных реформ. Они его словно бы околдовали. Все старое было его личным врагом, и расправлялся он с ним так же решительно, как со стрельцами.

В сентябре 1698 года он отправил Евдокию Федоровну в суздальский Покровский монастырь. Она не верила, что он охладел к ней навсегда. А у него к ней, может быть, и не было никогда никаких дружеских чувств. Женился он на ней по воле матушки, а теперь, когда Натальи Кирилловны не стало, Петр I потянулся к новым женщинам, любви он искал, не обращая внимания на старые обычаи, на церковные обряды и законы. Я – царь! Не нравятся мне русские боярыни-толстушки. Немка мне нравится, Анна Монс. Имею я право немку любить? Нет, ты царь народа православного, ты пример всем русским людям, а Евдокия Федоровна, мать наследника Российского престола, перед Богом и тобой, царем, чиста. А мне Анна Монс нравится, и пусть Евдокия идет в монастырь. Я приказываю ее постричь!

Архимандрит Суздальского Покровского монастыря отказался творить незаконное, богопротивное дело, и его отправили в Преображенский приказ – на пытки.

Еще стрельцов всех не перевешали, а Петр уже в Воронеж уехал, чтобы лично проследить, как там строят суда. В это время из Турции пришла весть о том, что русский дипломат Возницын заключил с Османской империей не очень выгодное перемирие всего на два года. Маловато! Петру нужен был прочный мир с южным соседом перед войной со Швецией. Уже в 1698-1699 годах монарх знал, что эта война за год-два не закончится.

Петр, увидев построенные в Воронеже корабли, решил продолжить переговоры с турками, используя для этого мощный воронежский флот.

Еще Евдокия сопротивлялась, не желала постригаться добровольно, надеялась, на то, что угомонится ее муж, набегается по немкам, да в семью вернется, еще любила она жизнь светскую, а уж царь, вернувшись из Воронежа, новое дело задумал: издал указ об учреждении Бурмистерской палаты. «Он дает право самоуправления тяглым общинам посредством выборных Бурмистерских палат. Эти палаты (а за ними и все тяглые люди) изъяты из ведения воевод и подчинены московской Бурмистерской палате, также выборной».

Воеводы после этого указа лишились права «заведовать» торговыми людьми, а значит, и возможности наживаться за счет купцов, особенно приезжих. Теперь за этим следили выборные бурмистры из Среды самих купцов. Местные органы самоуправления могли судить воевод за различного рода притеснения купцов и зависели от московской бурмистерской палаты. Цель этого преобразования была двойная: оно должно было «избавить торговое и промышленное сословие от тех утеснений, какие оно терпело от приказов и воевод» и, кроме того, повысить на местах сборы в казну. Идею этой реформы Петр I заимствовал в европейском муниципальном городском строе.

Не успели люди понять, что же им даст эта реформа, а царь уже снарядил «дипломатический флот» в Турцию. Еще русские не прибыли в Константинополь, а уж в Росийской державе новые важные перемены грянули: Петр I отменил празднование Нового года 1 сентября, перенес этот всенародный праздник на 1 января. Чтобы у москвичей не возникло никаких сомнений по поводу этого нововведения, царь приказал праздновать новый 1700 год аж семь дней.

Погулять-то русские люди, особенно в Новый год, да целых семь дней кряду, да под фейерверки, да под пушечную стрельбу, да с мохнатыми елочками, выставленными по указу царя перед воротами домов, ни в жизнь бы не отказались! Гуляли они и радовались. И невдомек им было: почему же царь Новый год перенес? Какая с того выгода, кроме того, что теперь русский государь всем европам мог гордо сказать: «И мы точно так Новый год справляем».

А выгода была в экономии летнего, страдного времени, которое увеличилось в сторону осени с появлением в стране картофеля, который, правда, на Руси еще не занял подобающего ему места и не получил звание «второго хлеба» в 1700 году.

Не успели русские люди к Новому году привыкнуть, а на их старомодные головы посыпались один за другим указы: о бородах и одежде, свадьбах и женитьбе («родители теперь не имели права принуждать детей» вступать в брак), о запрещении носить острые ножи и заниматься всем, кому ни захочется, врачеванием…

В это же время Петр проводит дипломатическую подготовку к войне со Швецией. Осенью в селе Преображенском (а не в Кремле, следует подчеркнуть!) Петр I в строгой тайне провел переговоры с Паткулем, посланником польского короля Августа, после чего заключил договор, обязуясь поддержать Польшу в войне против Швеции, но только после того, как будет подписан договор о мире между Россией и Турцией.

Дания начала военные действия против герцогства Голштейн-Готторпского, союзника Швеции, а польское войско осадило Ригу. Швеция на рубеже XVII–XVIII веков значительно усилилась. Но датчане и поляки смело вступили в войну против этого государства, рассчитывая на короля Швеции – Карла XII, восемнадцатилетнего любителя охоты и пиров. Мальчишеские забавы отвлекали короля от государственных дел и, казалось, он так и останется до старости лет страстным охотником и гулякой.

Но мальчишка вмиг преобразился. Узнав о неожиданном нападении сразу двух врагов, Карл XII в тайне ото всех прибыл в войско, переправился с ним в Данию, проявил при этом исключительные качества крупного полководца. Противники были в шоке. Восемнадцатилетний Карл преподал им блестящий урок. Дания вышла из войны, заключив со Швецией мир 8 августа 1700 года. Слухи о Северном Александре Македонском, как теперь стали называть вчерашнего любителя охоты, еще не достигли России, а Петр, получив 18 августа вести о мире с Турцией, на следующий день объявил Швеции войну, а еще через три дня выступил в поход на Нарву.

Северная война. От Нарвы до Полтавы

В конце агуста 1700 года русские подошли к Нарве, осадили крепость. Петр I доверил большую (до 40 тысяч человек) армию генерал-фельдмаршалу Головину. Тот предложил коменданту крепости Горну сдаться. Горн отделался язвительной усмешкой. Русские не спеша стали готовиться к боевым действиям. Но через два дня до Головина дошел слух о том, что Карл XII, разгромив датчан, совершил с отборным войском быстрый бросок по морю, высадился в Пернау и двинулся к Нарве на помощь осажденным.

Петр I укрепил русское войско полком князя Репнина, казаками, назначил главнокомандующим герцога де Круа, не доверяя по вполне понятным причинам войско русскому полководцу: не верил русский монарх в русских военачальников, именно как в полководцев, а не в героев, готовых погибнуть в битве с опытным врагом. Героев на Руси всегда хватало с лихвой. Мастеров военного дела в 1700 году было маловато.

Де Круа, известный в Европе военачальник, умел воевать и побеждать. За семнадцать лет службы в Дании, у Римского императора он не раз доказал это. Но однажды удача изменила ему. Армия, который он командовал, после неудачной осады Белграда отступила с большими потерями. Для честолюбивого генерала удар был настолько сильным, что он надолго оставил службу. И все-таки, когда император Леопольд рекомендовал его Петру I, он не смог сидеть дома, охотно принял приглашение русского царя, захватил с собой согласно договору немалое число немецких офицеров, прибыл в Нарву… и тут же загрустил.

Петр I, не догадываясь о причине плохого настроения герцога, взял его вместе с генералом Алартом осматривать Нарву. Герцог согласился, кажется, даже повеселел, ехал в красном мундире, не боялся пуль. Царь с трудом уговорил его надеть серый плащ. Осмотрев крепость, де Круа ушел в палатку, сел на скамью и до-олго о чем-то думал. Переживал.

Шведов он знал давно – прекрасные воины, великолепные военачальники! А тут еще появился у них свой, пусть Северный, Александр Македонский. Справиться с такой армией очень сложно. Не только русским. Петр I герцогу понравился сразу. Напористый человек, неординарного мышления организатор. Очень крупная личность. В Европе о нем говорили много. Но… русские! Разве это войско?! Толпа мужиков, вчера ходивших за сохой!

Царь посылал за ним слугу семь раз. Герцог ссылался на головную боль, думал, как поступить. Тогда Петр сам явился к нему, уговорил его принять армию, и герцог занялся осадными работами.

Петр отправился в тыл, де Круа остался с армией. Борис Петрович Шереметев, руководивший нерегулярной конницей, предложил ему интересный план действий: оставить часть войска под крепостью, а с отборными частями выдвинуться вперед, встретить противника в выгодной для себя местности и дать бой. Де Круа грустно вздохнул, но промолчал, не стал обижать достойнейшего человека, который совсем недавно осуществил по заданию Петра «дипломатический вояж» по странам Европы, произвел изысканными манерами, тонким пониманием любой сложнейшей ситуации, великолепным знанием истории, чувством такта хорошее впечатление на императора Леопольда и папу Римского, дожа Венецианской республики и великого магистра Мальтийского ордена. Уважаемый в Европе вельможа. Начальник нерегулярной конницы. Разве может он понять, что такое современная армия? Разве можно объяснить ему, кто такой Карл XII?!

Де Круа не представлял себе такой удобной позиции, где русский необученный сброд мог бы одержать победу над шведами. Он даже подумать не мог, что перед ним стоит человек, который станет в скором времени, буквально через несколько месяцев бить хваленых шведов и на суше и на море! Де Круа не верил в русского воина, в русских генералов, но делал все зависящее, чтобы встретить серьезного противника.

Карл XII в лучших традициях Александра Македонского провел войско из Пернау до Нарвы, утром воспользовался туманом, неожиданно напал на противника и устроил русским такую трепку, которую они запомнили надолго. Запомнили, чтобы отомстить. Де Круа проиграл то сражение подчистую. Не помогли ему и немецкие офицеры. Их крикливые команды русские не понимали. Осознав бесполезность сопротивления, все они, де Круа и его офицеры, сдались шведам.

Но русские сдаваться не любили никогда. Они, оставшись без общего руководства, дрались до последнего – до вечера. Ничего у русских не было: ни штаба, ни командующего, ни опыта, ни пушек – разрывались старые пушки, губили прислугу, ни ружей – выходили из строя старые ружья, ни царя-батюшки. Ничего. Но они не сдались. Они дрались (особенно хорошо – Преображенский, Семеновский и Лефортовский полки), они выстояли, не дали смять себя. Де Круа, уже отведенный от места сражения на приличное расстояние, слышал грохот снарядов и не верил: неужели русских еще не уничтожили?!

И никто в Европе не верил, что русские, казалось, навсегда отставшие от европейских держав в военно-техническом отношении, пережившие недавно мятеж стрельцов, уничтожившие цвет своего войска, что русские, у которых нет ни одного светского высшего учебного заведения, в котором воспитывались бы военные кадры, военные инженеры, что русские могут выиграть войну у Швеции.

Русский царь верил в это.

Некоторые военные специалисты не считают его крупным полководцем.

Кто-то пытается доказать, что, например, великий князь всея Руси Иван III Васильевич является более крупным государственным деятелем, чем Петр I.

Некоторые специалисты рискуют даже утверждать, будто царь Алексей Михайлович в каких-то делах, например, в правосудии, сделал больше, чем великий преобразователь. И, видимо, доля истины в словах каждого из хулителей Петра Великого есть. Маленькая доля, такая маленькая, что если собрать и сложить эти дольки, то суммарная их доля истины все равно получится крохотной, неспособной затенить дело Петра. Слишком крупная это фигура в российской и мировой истории.

Он наверняка знал, что его никогда не назовут восточноевропейским Александром Македонским. Он мог бы, узнав о выходе из войны Дании, пойти на мировую с Карлом, вплотную заняться внутренними проблемами, развить в стране промышленность, снабдить армию современным вооружением, подготовить военспецов и так далее, а затем объявить войну хоть шведам, хоть туркам.

Так поступил бы любой степенный русский человек или, скажем, немецкий политик. Дом начинается с фундамента, заканчивается коньком. Нельзя на ходу подковать скакуна. Нельзя в течении нескольких лет изменить психологию народа, его душевные приоритеты, его обычаи, привязанности. Нельзя рассчитывать на долговременные успехи в войне, не обеспечив прочного тыла. Дом на песке долго не простоит, если не поставить его на высоких сваях, уходящих в глубь земли до камня, до твердого грунта. Ко всему великому нужно основательно готовиться.

Нет! Сказал всему миру Петр I. Россия готова к великим преобразованиям, я знаю, я преобразую ее. И сменю подковы скакуна на ходу. Я буду воевать со шведами и проводить в стране реформы.

Справедливости ради стоить напомнить, что после трепки под Нарвой у Петра появилась мысль закончить дело миром. Он даже стал искать в Европе посредников, но таковых не нашлось. За границей весть о поражении русских приняли подобающим образом. В периодической печати западноевропейских стран откровенно издевались над Москвой, над Петром. Была пущена в обращение медаль, изображавшая с одной стороны осаду Нарвы и Петра, греющегося при пушечном огне (подпись взята из Библии: «бе же Петр стоя и греяся»), а с другой стороны – Петра и русских, позорно бегущих от Нарвы (подпись оттуда же: «исшед вон плакася горько»)[174].

Это поражение свело на нет успехи русской дипломатии в 1697-1699 годы. В Россию, в Петра перестали верить. Не верил в Россию (и совершенно напрасно!) сам победитель, слава о котором гремела по всей Европе. Под Нарвой он не стал добивать русских, разрешил им уйти с оружием и знаменами, затем вообще покинул Россию, отказался от мысли идти на Москву и двинулся на Запад – побеждать.

Петр I остался один. Не сник. Использовал данный ему Карлом XII шанс наилучшим образом. Он объявил рекрутские наборы со всех сословий, поручил немцу Виниусу отливать по шведским образцам пушки, разрешил использовать на это дело медь церковных колоколов. Не отдыхая ни минуты, Петр за кратчайший срок создал новую армию, оснастил ее всем необходимым, в том числе 300 пушками.

В летние месяцы 1701 года русские продолжили боевые действия против шведов в Польше, где они помогали войскам короля Августа, и в районе Финского залива.

О Северной войне написано много книг историков и военных специалистов. Нет смысла пересказывать ее перипетии. Но важно отметить, что Петр I на ведении этой войны «не замкнулся», продолжая проводить реформы в стране. Чтобы по достоинству оценить дела этого человека, лучше всего исследовать его жизнь в хронологическом порядке. Петр I упраздняет Боярскую думу, заменяет ее канцелярией государя, в ней иногда заседают бояре.

В октябре 1700 года скончался патриарх Адриан. Петр I решает отменить патриаршество, не боясь отрицательной реакции со стороны духовенства. 16 декабря он ликвидировал Патриарший приказ, назначив блюстителем духовных дел митрополита рязанского Стефана Яворского. Нововведения царя не понравились священнослужителям. Многие из них откровенно ненавидели Петра. В 1700 году Григорий Талицкий, книгописец, написал труд, в котором предрекал наступление конца света, явление в мир антихриста – царя Петра. Было проведено следствие по этому делу. Страшные пытки, нечеловеческие страдания вынуждали привлеченных к следствию людей давать показания друг на друга. В ноябре 1701 года был оглашен суровый приговор. Шесть человек вместе с Талицким поплатились жизнью за свои убеждения, их жены отправлены в Сибирь. Тамбовский архиерей Игнатий лишился сана и навечно оказался в тюрьме. Семерым осужденным крупно повезло: за то, что они слышали богохульные речи и не донесли, их отстегали кнутом и отправили в Сибирь.

Петр видел, как негодуют русские люди (особенно из бояр, духовенства и дворян) по поводу указов о брадобритии, о немецком платье. И все же в 1701 году он подтверждает этот указ, ужесточая его!

В 1701 году Б. П. Шереметев одержал под Эрестфером победу над шведами, возглавляемыми Шлиппенбахом. Петр I, радуясь первой победе русских войск, встретился в феврале этого года с польским королем Августом, договорился с ним продолжать войну. В Москве в том же году открылось первое в России светское учебное заведение: Школа математики и навигационных наук (в Сухаревой башне), а затем – Артиллерийская школа, первое военное учебное заведение.

В 1702 году по указу Петра I губные старосты заменены воеводами, которые управляли вместе с выборными от уездов дворянами.

В 1702 году Шереметев выиграл бой у Гуммельстофа, Петр I в Архангельске организовал оборону от возможного нападения шведов с моря. Затем, выходя из Архангельска, прорубил просеку до Ладожского озера сквозь болотистые леса, вышел с корпусом Апраксина к истокам Невы, взял крепость Нотебург, назвал ее по-своему Шлиссельбургом, «ключом от моря». Передав «ключ» русским, Петр I едет в Москву, следит за ходом работ по укреплению города, отправляется в Воронеж, проверяет боеспособность флота на случай войны с турками.

На рубеже 1702–1703 годов Петр I приказал соорудить на Красной площади неподалеку от Никольской башни, первый русский публичный театр – «Комедийную храмину» на 500 человек.

Весной 1703 года – он вновь на Неве. Берет с войском Шереметева Ниеншанц, основывает гавань Петербург в мае.

В 1704 году сам Петр взял город Дерпт. Тут же, без промедления, он заводит в Финский залив русский флот, приглашает в новый порт иностранцев; начинается торговля русских со странами Европы по Балтике…

Карл XII тем временем одержал блистательные победы над королем Августом, сместил его с престола, сделал королем Польши Станислава Лещинского. В Польше началось междоусобие. Карл XII продолжал побеждать своих противников. В 1707 году был подписан Альтранштадский мир. Карл XII вошел в Польшу и стал распоряжаться здесь, как в своей Швеции. В декабре 1707 года он перешел в наступление на востоке, занял Гродно.

В 1708 году, когда противостояние между Швецией и Россией приблизилось к высшей точке, когда, казалось, нужно было все силы и средства, энергию всех слоев населения направить на решение военной задачи, русский царь издает указ о разделении России на губернии, а губернии, в свою очередь – на уезды. Крупнейшее мероприятие задумал Петр I в самый ответственный момент борьбы с Северным Александром Македонским! Подобные реформы проводили в своих империях многие самодержцы. Например, Дарий I разделил многонациональную державу персов на сатрапии, да и римские провинции (внеиталийские области) имеют нечто общее с губерниями, хотя, конечно, этот пример менее удачен для сравнения… Петр I, проводя данную реформу, исходил именно из того, что Россия – империя, что в империи все должно быть организованно по-имперски. Ничего нового и оригинального в данном вопросе он не сделал. Но тот же Дарий I «структурировал» свою державу в годы спокойные, относительно мирные. Петру I мира ждать было некогда, да и не от кого. Он был один. Никто в Европе после Нарвы вплоть до Полтавской битвы всерьез его не принимал, хотя победа у деревни Лесной изменила отношение к русским некоторых военных специалистов на Западе.

Петр I тем-то и отличался от других государственных деятелей мировой истории, что он взялся решать множественную, комплексную задачу, и решил ее.

Второй этап реформы местного управления совпал, как уже сказано выше, с решающими событиями в Северной войне, которые начались вторжением Карла XII на территорию России и закончились Полтавской битвой.

Коротко об этих насыщенных и драматических событиях можно сказать следующее. Петр I на военном совете в Жолкеве принял идею, предложенную Шереметевым. Она была известна со времен Кира Великого, которого, как гласят легенды, скифская царица Тамирис заманила, постоянно отступая, в ловушку и разгромила…

Победить шведов таким же стратегическим приемом можно было лишь в том случае, если народы Белой России и Малой России, на территории которых должны были развиваться основные события предстоящей многоходовой операции, не встанут на сторону шведского короля. Царь прекрасно это понимал. Он знал, что его реформы, его упрямая энергичная политика обновления жизни нравится далеко не всем. Вести о расправе над стрельцами в Москве, Астрахани, жестокое наказание участников булавинского восстания должны были насторожить не только Запорожскую Сечь, но и многих в Белой и Малой России.

Очень рискованное решение принял Петр I на совете в Жолкеве. Но, как оказалось, – верное! Карл XII продвигался по территории России как по пустыне: люди покидали свои жилища, расположенные вблизи от больших дорог, прятали или уничтожали продукты, не верили воззваниям Карла XII, не принимали его. Он терял лучших воинов, несколько раз пытался прорваться на восток и осуществить бросок на Москву, но туда его не пускали русские. Войско шведов попало в студеную зиму, едва выжило, дожило до весны, чуток передохнуло, более двух месяцев штурмовало Полтаву, обороной которой руководил замечательный человек А. С. Келин, так и не взяло город, и настал час Полтавской битвы.

Русское войско одержало победу. Карлу XII удалось бежать. Война еще продолжалась, но конечный исход ее уже ни у кого не вызывал сомнения. Шведского короля перестали называть Северным Александром Македонским.

В следующем, 1710 году, Москва получила первого губернатора, им стал Стрешнев. А еще через два года Петр I повелел Российскому правительству переехать из Москвы в Санкт-Петербург.

На этом, однако, история Москвы – столицы Российского государства не прекратилась, потому что город с центром на Боровицком холме остался духовным, культурным, научным да и промышленным центром державы, передав юному городу административные функции для управления созданной Москвой-народом при активном участии всех русских, и не только русских, людей крупной державой имперского типа, то есть Российской империей.

Жизнь Петра I, бурная, напряженная, насыщенная, после 1712 года была сориентирована на Санкт-Петербург, но о Москве он никогда не забывал, и более того, первопрестольная столица с воцарением Петра I, покончив, по словам И. Е. Забелина, со стариной, начала новую жизнь.

Примечания

1

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. СПб.: Кристалл, 1997. С. 121.

2

Цит. по кн.: Тихомиров М. Н. Средневековая Москва. М.: Книжный сад, 1997. С. 59.

3

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. II. Гл. VII. Стр. 89.

4

Градовский А. Д. История местного самоуправления в России. Т. I. СПб., 1868. С. 1.; Ист. 2, стр. 1

5

Карамзин Н. М. История государства Российского. Тт. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 211–212.

6

Ист. 5. Стр. 219.

7

Карамзин Н. М. История государства Российского. Тт. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 200.

8

Ист.5, стр. 224.

9

Ист.5. стр.227.

10

Ист.5, стр. 250.

11

ПСРЛ, т. II, изд. 2-е, столб. 383–384.

12

М. Н. Тихомиров. Труды по истории Москвы. М., 2003.

13

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. СПб.: Кристалл, 1997. С. 108–109.

14

Платонов С. Ф. Указ. соч. С. 113.

15

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. СПб.: Кристалл, 1997. С. 121.

16

Ист. 8, стр. 321.

17

Карамзин Н. М. История государства Российского. Тт. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 286.

18

Карамзин Н. М. История государства Российского. Тт. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 301.

19

Карамзин Н. М. История государства Российского. Тт. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 339.

20

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 год. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 34–35.

21

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 год. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 118–20.

22

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 год. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 121.

23

Назаревский В. Из истории Москвы. 1147–1703 гг. Очерки. М., 1896. С. 2–4.

24

Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Наука, 1993. С. 11–12.

25

Хара-Даван Эренжен. Чингисхан как полководец и его наследие. Культурно-исторический очерк Монгольской империи XII–XIV вв. 2-е изд. Элиста: Калмыцкое книжное изд-во, 1991 г.

26

Там же. С.54.

27

Там же. С.70.

28

Там же. С.70.

29

Там же. С.71.

30

Там же. С.70.

31

Там же. С.70.

32

Там же. С.70.

33

Там же. С.134.

34

Там же. С.138.

35

Там же. С.141.

36

Там же. С.144.

37

Там же. С.144.

38

Там же. С.144.

39

Ист. 12: С. Ф. Платонов. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 г. «Кристалл». Санкт-Петербург, 1997. С. 121–122.

40

Платонов С. Ф. Указ. соч. С. 132.

41

Платонов С. Ф. Указ. соч. С. 165.

42

Платонов С. Ф. Указ. соч. С. 165.

43

Карамзин Н. М. История государства Российского. ТТ. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 469–470.

44

Любавский М. К. Москва в ее прошлом и настоящем. М., 1909. С.69.

45

Карамзин Н. М. История государства Российского. Тт. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 491.

46

Назаревский В. Из истории Москвы. 1147 – 1703 гг. Очерки. М., 1896. С. 18.

47

Назаревский В. Из истории Москвы. 1147–1703 гг. Очерки. М., 1896. С. 18.

48

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Калуга. 1995. С. 50.

49

Ист.9, стр 151.

50

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Калуга. 1995. С. 152.

51

Москва в ее прошлом и настоящем. М., 1909. С. 86.

52

Карамзин Н. М. История государства Российского. Тт. I–IV. Калуга.: Золотая аллея, 1995. С. 523.

53

Ист. 6, стр. 79.

54

Ист 1, стр. 33.

55

Тихомиров М. Н. Древняя Москва. XII–XV вв. М.:МГУ, 1947. С. 45, взято из работы П. Соколова «Русский архиерей из Византии». – Киев, 1913. С. 45.

56

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1–3. Калуга. 1995. С. 189.

57

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С.5.

58

Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Наука. 1995. С.87.

59

Ист. 13, стр.34.

60

Ист. 9, Стр. 182.

61

Ист. 9, стр.183-185.

62

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 40.

63

Там же. С. 43.

64

Там же. С. 43.

65

Там же. С. 44.

66

Назаревский В. Из истории Москвы. 1147–703 гг. Очерки. М., 1896. С. 46.

67

Ист. 13, стр. 51.

68

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 56.

69

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 60.

70

Ист. 13, стр. 79.

71

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 81.

72

Тихомиров М. Н. Средневековая Москва. М., 1997. С. 132–33.

73

Это определение С. Б. Веселовского дает М. Н. Тихомиров. Средневековая Москва. С. 143.

74

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 101.

75

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 105.

76

Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Наука, 1993.С. 96.

77

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 106.

78

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 133.

79

Ист. 9, стр. 202.

80

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С.184.

81

Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Наука, 1993. С. 113.

82

Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Наука, 1993. С. 120.

83

Ист. 9, стр. 220.

84

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 230.

85

Указ. Соч. С. 250.

86

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 239–240.

87

Указ. Соч. С. 143.

88

Ист. 13, стр.279.

89

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 282.

90

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 319–320.

91

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1–3. Калуга. 1995. С. 276.

92

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 429.

93

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 339.

94

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 350.

95

Там же. С. 350–351.

96

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 378.

97

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1–3. Калуга. 1995. С. 290.

98

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 433.

99

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1–3. Калуга. 1995. С. 298.

100

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей. М., 1964. С. 25.

101

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 442.

102

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 442.

103

Указ. Соч. С. 455.

104

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 456.

105

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., Наука, 1981.С. 137-138.

106

Там же. С.138.

107

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., Наука, 1981.С. 138-139.

108

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 472.

109

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 474.

110

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 477.

111

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 480–481.

112

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V–VIII. Калуга.: Золотая аллея. 1995. Комментарий В. Б. Кабрина и Я. С. Лурье. С. 396.

113

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., Наука, 1981. С. 355.

114

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., Наука, 1981. С. 355.

115

Ист. 12, стр. 201-202.

116

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., Наука, 1981. С. 141–142.

117

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 г. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 204–205.

118

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., Наука, 1981. С. 373.

119

Карамзин. История государства Российского. Т. IX–XII. C. 34-35.

120

Ист. 20, стр.69.

121

Ист. 12, стр. 205-206.

122

Ист. 18, стр. 179-180.

123

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М.: Наука, 1964. С. 75.

124

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М.: Наука, 1964. С. 93.

125

Карамзин. История государства Российского. Т. IX–XII. C. 150.

126

Ист.20, стр.204.

127

Ист.20, стр.204-205

128

Ист.20, стр.175.

129

Карамзин. История государства Российского. Т. IX–XII. C. 205.

130

Карамзин. История государства Российского. Т. IX–XII. C. 297.

131

Этот фрагмент из сочинения Д. Флетчера Н. М. Карамзин в собственном переводе поместил в своем труде, Карамзин. История государства Российского. Т. IX–XII. C. 233.

132

Эти слова патриарха Иова цитирует И. В. Забелин в ист. 10, на стр. 158.

133

Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Наука, 1993. С. 158.

134

Ист. 10, стр. 159.

135

Ист. 10, стр. 159.

136

Карамзин. История государства Российского. Т. IX–XII. C. 255.

137

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 г. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 258.

138

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1–3. Калуга. 1995. С. 476.

139

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Калуга. 1995. С. 453.

140

Там же. С. 453.

141

Ист. 12, стр. 291.

142

Белокуров. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907, стр. 8.

143

Ист. 9, стр. 537.

144

Ист. 9, стр. 542.

145

Ист. 9, стр. 542.

146

Костомаров Н. И. Русская история в описаниях ее главнейших деятелей. Т. II. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С.6.

147

Костомаров Н. И. Русская история в описаниях ее главнейших деятелей. Т. II. Калуга.: Золотая аллея. 1995. С. 8.

148

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 г. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 377.

149

Там же. С. 377.

150

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 г. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 378.

151

Там же. С. 382.

152

Ист. 12, стр. 390.

153

Ист. 8, стр. 197.

154

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 г. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 399–401, с сокращениями.

155

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Том первый. Москва-Варшава. Археографический центр, 1995. С. 95.

156

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Кн. II. Калуга. 1995. С. 44.

157

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Кн. II. Калуга. 1995. С. 105.

158

Стрейс Я. Я. Три достопамятных и исполненных многих превратностей путешествия по Италии, Греции, Лифляндии, Московии, Татарии, Мидии, Персии, Ост–Индии, Японии и различным другим странам… М.:ОГИЗ – СОЦЭГИЗ, 1935. С.198.

159

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Кн. II. Калуга. 1995. С. 122.

160

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Кн. II. Калуга. 1995. С. 123.

161

Там же. С. 123.

162

Миллер Г. Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М., Наука, 1996. С. 322.

163

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Кн. II. Калуга. 1995. С. 378.

164

Костомаров Н. И. Русская История в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Тт. 1 – 3. Кн. II. Калуга. 1995. С. 379.

165

Ист 22, стр. 386.

166

Брикнер А. Г. История Петра Великого. Репринтное воспроизведение с издания А. С. Суворина. М.: Терра, 1991. С. 32.

167

Брикнер А. Г. История Петра Великого. Репринтное воспроизведение с издания А. С. Суворина. М.: Терра, 1991. С. 36.

168

Брикнер А. Г. История Петра Великого. Репринтное воспроизведение с издания А. С. Суворина. М.: Терра, 1991. С. 58.

169

Там же. С. 54.

170

Взято А. Г. Брикнером у Устрялова, там же. С. 72.

171

Брикнер А. Г. История Петра Великого. Репринтное воспроизведение с издания А. С. Суворина. М.: Терра, 1991. С. 276.

172

Брикнер А. Г. История Петра Великого. Репринтное воспроизведение с издания А. С. Суворина. М.: Терра, 1991. С. 280.

173

Ист. 28, стр. 288.

174

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по Русской истории. Петроград. Сенатская типография, 1917 г. Санкт-Петербург: Кристалл, 1997. С. 554.

Content

Александр Торопцев
От Руси к России

Глава 1. Долетописный период

Первая волна поселенцев

Вторая волна поселенцев

Одиннадцатый век

Древние города Подмосковья, не сохранившиеся до наших дней

Города, монастыри и знаменитые села, построенные в этот период в Московской земле и по соседству с ней

Глава 2. Основатели

Юрий Владимирович Долгорукий (90-е годы XI века – 1157 год)

Андрей Юрьевич Боголюбский (1111–1174 гг.)

Глава 3. Удел или крепость (1176–1276 годы)

Москва и московская земля

До и после нашествия орды

Пришельцы

Сто лет

Глава 4. Московское княжество

Противостояние

Даниил Александрович Московский (1261–1303)

Юрий Данилович (1281 – 1325)

Глава 5. Возвышение Москвы (первая пол. XIV – серед. XV в.)

Митрополит Петр

Иван Данилович Калита (? – 1340)

Семен Иванович Гордый (1316–1356)

Иван Иванович Красный (или Кроткий) (1326–1359)

Митрополит Алексий (90-е годы XIII века – 1378)

Дмитрий Донской (1350 – 1389)

Василий Дмитриевич (1371–1425)

Василий Васильевич (1415–1462)

Глава 6. Русское государство

Иван III Васильевич (1440–1505)

Василий III Иванович (1479–1533)

Иван IV Васильевич

Федор Иванович (1557–1598)

Борис Федорович Годунов (1552–1604)

Лжедмитрий I (? – 1606)

Василий Шуйский (1552–1612)

Глава 7. Век боярского правления

Почему устояло русское государство

Михаил Федорович Романов (1596–1645)

Алексей Михайлович (1629–1676)

Федор Алексеевич (1661–1682)

Царевна Софья (1657–1704)

Петр Великий (1672–1727)

Примечания