Александр Торопцев

Женщина в Древней Руси

© А.П. Торопцев, 2018

© ООО «Издательство Родина», 2018

* * *

Введение

В нашей книге мы расскажем о житье-бытье русской женщины на протяжении более чем 2,5 тыс. лет, о нравах, царивших в разные времена на разных территориях огромной державы, о бытовых проблемах, которые решали женщины, о законах, непосредственно касающихся их, о ратных и житейских подвигах, о государственных деяниях и т. д.

Книга состоит из:

– коротких, эмоциональных очерков и рассказов, главными героинями которых являлись женщины;

….– статей русских и российских законов, касающихся женщин;

– небольших «житейских» словариков. Это даст возможность читателю узнать детали быта простых и знатных семей;

– подборкок пословиц и поговорок из всем известной книги В.И. Даля «Пословицы и поговорки русского народа». Всем людям хорошо известно, что народ живет, пока поет, пока не угасла в нем тяга к творчеству. В фольклоре любого народа сконцентрированы одновременно и его познания, и его отношения к разным житейским проблемам, и, конечно же, его отношение к семье, жене, женщине вообще.

Весь материал расположен в книге в хронологическом порядке, что даст возможность почувствовать социально-психологическую напряженность на том или ином этапе развития Русского государства и понять сложности и тонкости жизни изнутри, из семьи исходящие, в семьях же сконцентрированные.

Женщина! Равноценная составляющая «житейского диполя» (муж и жена), но часто не равноправная составляющая. Так было во многих странах и во все времена. И частенько женщина подчинялась этому неравноправию, мирилась с ним, не теряя, однако, своей ценности для семьи, общества и государства в целом.

Но каковой же была и есть русская женщина? Тихоней или «бой-бабой», бережливой домохозяйкой или транжирщицей, преданной или, наоборот, начальницей или подчиненной? – на все эти и другие вопросы мы попытаемся дать ответы, которые помогут заинтересованному читателю составить свой «русский женский портрет».

Часть I. От скифских жен до Рогнеды

Жены рабов

В VI веке до н. э. скифы из Причерноморских степей вторглись по проторенной киммерийцами дорожке в Малую Азию и буйствовали там, позабыв о своих женах и семьях, 28 лет. Жены, отчаявшись ждать своих мужей, создали новые семьи с теми, кто был под рукой, то есть с рабами. По предположению некоторых ученых, ими могли быть побежденные киммерийцы. Поступили они в этом вопросе чисто по-женски. Мужикам воевать, а женщинам рожать да кормить детей своих, то есть продолжать род человеческий. Не шуточное это занятие.

Вскоре в новых семьях появились дети, они выросли, стали обзаводиться своими семьями. Жизнь брала свое.

И вдруг, как нежданная зимняя гроза, явились старые вояки домой. Скифские женщины рассказали своим детям и даже внукам об их происхождении, и они, молодые, сильные, решили воевать с бывшими мужьями своих матерей. Война была упорная. Опытные воины-скифы долгое время проигрывали битвы, теряли людей, а с ними и надежду на победу.

Однажды один скиф сказал на собрании воинов: «Зачем мы воюем с оружием в руках против наших рабов? Их много. Они нас убивают, мы слабеем. Но если мы их всех убьем, то у нас не будет рабов!»

«Все верно, – ответили соратники, – но что же нам делать?»

«Нужно оставить луки и стрелы. Пока мы воюем с оружием, рабы считают себя равными нам. Мы должны взять в руки плетки и кнуты и показать рабам, кто есть кто. Они прекратят борьбу».

Скифы так и сделали, и вскоре они разгромили противника.

«Отец истории» ничего не пишет о том, как отнеслись победители к своим женам, но вряд ли скифы сделали их рабынями (хотя в степи и такое могло быть). Другое дело – женщины! С одной стороны, они в отсутствие мужей тоже постарались для общего дела, нарожали скифам рабов, но ведь рабы-то эти были их детьми…

Жаль, что ни один из романистов-историков не рискнул написать роман (а то и какую-нибудь многосерийную мыльную оперу) о жизни скифской семьи после победы скифов над рабами – над детьми своих жен.

Управляемые женщинами

В VII–IV веках до н. э. в поволжско-приуральских степях кочевали племена савроматов, близкие к скифам и сакам по происхождению, языку и культуре, но в корне отличавшиеся от них тем, что женщины у них занимали ключевые позиции в обществе. Об этом в своих произведениях писали древние греки: Геродот, Евдокс, Эфор и другие, а Псевдо-Скилак так и назвал их – «управляемые женщинами».

Геродот же напрямую связывает савроматов с амазонками. Рассказ «отца истории» заслуживает женского внимания еще и потому, что подобные события будут неоднократно повторяться в судьбах народов России и ее соседей, чехов в частности, и, естественно, отражаться в произведениях более поздних авторов.

В настоящее время существование странного сообщества людей женского пола, амазонок, наукой доказано почти с математической точностью. Более того, тяга к амазонству у женщин, в том числе и у прелестных россиянок, осталась по сей день, к великому сожалению для всех мужчин.

Согласно греческой мифологии, племена женщин-воительниц обитали в Малой Азии в долине реки Фермодонт. В определенное время года, когда воевать им было сложно, они с помощью разных хитростей заманивали чужестранцев в ласковые свои сети, играли с ними в страстные любовные игры, наигравшись, выпроваживали, рожали в положенный срок детей, оставляли себе девочек, а мальчиков либо раздавали кому ни попадя, либо убивали: так не любили они род мужской.

Сражались с амазонками лучшие греки: Беллерофонт, Геракл, Тесей, а во время Троянской войны амазонка Пенфесилая сражалась на стороне Приама и погибла от руки знаменитого Ахилла. Как уж удалось троянскому царю поладить с ней, сказать сейчас трудно, но борьба эллинов с «женщинами без мужчин» продолжалась и после взятия Трои.

Согласно переданному Геродотом сказанию, эллины одержали в сражении при Фермодонте крупную победу над амазонками, захватили много воительниц в плен и повезли их на трех кораблях на Балканский полуостров… не понятно зачем! Как известно, древних греков отличала, помимо других качеств, еще и житейская мудрость. Но в «женском вопросе» они явно допустили промашку, впрочем, вполне объяснимую, если вспомнить изречения Фалеса и Бианта из Приены, Солона и Питтака из Метилены, других мыслителей, входивших и не входивших в число семи мудрецов. О чем только они не говорили! Как прекрасно они знали человека, его душу. О женщине они, за редким исключением, вообще старались не говорить. У спартанцев, правда, женщина играла выдающуюся роль в обществе, о чем говорит хотя бы тот факт, что после сражений самые красивые женщины Лакедемона выбирали себе самых храбрых героев. А не наоборот, как было бы с мужской точки зрения логичней. И, выбрав себе настоящего мужчину, женщина вела его к себе, как барашка покорного, в дом. А не наоборот! И хозяином в доме была, естественно, спартанка… Этот случай для Эллады особый, но, видимо, и он повлиял на формирование этакого пренебрежительного отношения к женщине даже мудрейших из греков, даже лучших воинов Эллады.

Расслабились они после победы, ослабили бдительность, на свою беду. Амазонки напали на них и перебили всех до единого, позабыв в пылу воинственных страстей (это, кстати, свойственно всем женщинам земного шара – забывать о главном), что никто из них не умеет водить корабли.

И бросало их по морям по волнам долго. И забросило их на озеро Меотида, на Азовское море, прибило корабли к берегу. Амазонки сошли с кораблей, захватили табун лошадей, по всей вероятности, скифский, и продолжили любимое свое занятие: воевать с мужчинами и грабить.

Так это амазонское зло, согласно Геродоту, ветром занесло на просторы Восточной Европы.

Многие ученые считают, что у скифов тоже были «пережитки матриархата», и более того, они склонны называть этим термином явление амазонства в истории человечества. Но пережитое пережитку – рознь. И потом амазонская свирепость, по мнению автора данных строк, ничего общего с матриархатом не имеет!

Ситуацию в Спарте, например, можно назвать пережитком. Но это – нормальный пережиток! Ты хорошо повоевал, пришел домой, тебя выбирает самая красивая спартанка, ведет тебя, уставшего и радостного, в свой дом, а там, естественно, она тебя кормит, поит, ласкает, может быть, даже очень хорошо ласкает, чтобы дети ваши были такими же героями, как ты. Это действительно прекрасный пережиток матриархата. О такой жизни любой нормальный мужик мечтает.

На научном языке факт внедрения «женщин без мужей» в Восточноевропейскую степь звучит приблизительно так: «часть позднейших савроматов прибыла из области современной турецкой гавани Самсун морским путем в Северокубанскую область и здесь смешалась со скифскими племенами».

Заметьте: «смешалась»! Там-то, в заморской Малой Азии, она только сражалась и не смешивалась, а здесь с этой частью произошла некая качественная метаморфоза, причиною которой явилась мудрость местных вождей, оказавшихся в женском вопросе мудрее даже великих эллинов. А дело было так.

Некоторое время скифы не могли даже понять, с кем они воюют. После очередного сражения к ним попало несколько трупов противника, и тут только они узнали, кто является их врагом. На совете старейшин скифы разработали новый план ведения боевых действий и послали на фронт самых молодых юношей с особо ответственным заданием.

Молодой отряд приблизился к стану амазонок, но воевать с ними не стал. Юноши «вели одинаковый с ними образ жизни, занимаясь охотой и разбоем», и, выполняя наказ старейшины, старались обольстить женщин. Одному из них это удалось: влюбил он в себя амазонку. Той, видимо, так понравилось любить, что она тут же сагитировала на это дело двух подруг. Скифу в этом смысле было гораздо проще. Он пришел в свой отряд, приказал, взял двух соратников, и на следующий день еще две амазонки влюбились в скифов. Дальше – больше. Операция, точно просчитанная на совете старейшин, успешно завершилась: каждой амазонке досталось по скифу.

А когда дело от любви дошло до серьезных разговоров о создании семей, то амазонки честно сказали возлюбленным о том, что они не смогут поладить со скифскими женщинами-домохозяйками, что они привыкли воевать и ничего другого делать не умеют…

По предложению женщин, юноши получили свою долю наследства, вернулись к теперь уже бывшим амазонкам, откочевали с ними за Таношс (Дон) и образовали новый народ – савроматов. Мужчины и женщины здесь были равноправны. И те, и другие выполняли одну и ту же – воинскую – работу, носили одинаковую одежду, охотились верхом. То есть уже в те далекие времена савроматы успешно решили проблему равноправия между различными полами, и никаких вопросов, связанных с эмансипацией, у них не возникало.

Археологические исследования древних могил, в которых ученые обнаружили останки женщин с оружием, конским снаряжением и греческими атрибутами, подтверждают факт в истории Восточной Европы, в истории формирования образа россиянки.

К V–IV векам до н. э. савроматы окрепли, стали все чаще переходить Дон, грабить скифов. В IV–III веках до н. э. с востока в Восточноевропейскую степь пришли новые, родственные савроматам племена, здесь образовались новые союзы. С III века до н. э. их стали называть сарматами. С III века до н. э. по IV век н. э. они кочевали от Тобола до Дуная, играя важную роль в раскладе сил в этом регионе.

Более тысячи лет на огромных пространствах современной России женщина занимала в обществе важные, ключевые позиции. А это около 60 поколений.

Сунильда

Римский историк Иордан в 551 году написал исторический труд «Гетика, или О происхождении и деяниях гетов». В этом крупнейшем произведении эпохи раннего Средневековья автор проследил историю гетов от того момента, когда они покинули Скандинавию, до середины VI века.

Для темы нашего разговора эта работа имеет важное значение, и вот почему. Иордан сообщает о том, что геты воевали с царем египетским Весозисом, который до этого воевал со скифами, мужьями амазонок, а затем римский историк, желая, по мнению некоторых современных ученых, удлинить родословную выходцев из Скандинавии, приводит странную версию истории готских амазонок.

Согласно этой версии, после смерти готского короля Танаузиса, успешно воевавшего с египтянами, войско готов продолжало далекие походы из Северного Причерноморья по разным странам. «Некое соседнее племя» попыталось воспользоваться этим и пленить готских женщин. Но обученные мужьями готские женщины дали достойный отпор врагу, затем, воодушевленные победой, они выбрали двух вождей, Лампето и Марпезию, первая осталась охранять родные края, а вторая отправилась в азиатский долгий поход. По версии Иордана выходит, что и царица массагетов Томирис, сокрушившая Кира Великого, была готкой, а не массагеткой, и Дарий-то воевал в Северном Причерноморье не со скифами, а с готами, не пожелавшими отдать ему в жены дочь Антира, короля готов. В общем, куда не кинь, всюду готы и амазонки, естественно, полуготского происхождения, и нехорошие разные персы и другие народы, обижающие готов и их гордых женщин-красавиц-воительниц.

О том, состоятельны ли некоторые версии Иордана с точки зрения современной исторической науки, говорить нужно в других работах. Для темы нашей книги важно этакое подобострастное отношение римского историка к женскому вопросу. В самом деле, почему столь серьезному автору, жившему и писавшему в VI веке н. э., так нужны были готские амазонки, царица Томирис как вождь гетов, а не скифского племени массагетов? Неужели он не мог обойтись без женщин? Чем объяснить явно неравнодушное отношение Иордана к женщинам? Может быть, в VI веке н. э. они вновь заговорили о себе во весь голос? Стали воевать? Бить мужиков на полях сражений? Да вроде бы не было этого как массового явления в VI веке на просторах современной России и ее восточноевропейских областей, хотя, конечно же, некоторые особи женского рода воевали в те времена. В чем тут дело, понять сложно.

Если верить ученым, равнодушным к женщине, то можно прийти к выводу о том, что сила ее амазонская к IV веку н. э. пошла на убыль, если не сказать больше, и судьба Сунильды из племени росомонов является ярким тому подтверждением. Коротенькое сообщение Иордана и, главное, название племени – росомоны – явились ареной для серьезных битв ученых. Некоторые из них считают и то, и другое вымыслом, кто-то пытается построить на слове росомоны логические цепочки, укрепляющие версии о существовании племени росов уже в VI веке. И так далее.

Нас же волнует в том эпизоде лишь Сунильда, жена Германариха (Эрманариха), стодесятилетнего вождя племенного обширного союза, стержневой опорой которого были готские племена. Согласно сведениям Иордана, жена короля «за изменнический уход» от него была по приказу повелителя, движимою гневом, привязана к диким коням и разорвана на части. Столь страшная казнь женщины, видимо, еще не преклонного возраста, говорит о многом и о многом же умалчивает! Трудно поверить, что стодесятилетний король готов, взявший в жены Сунильду, надеялся на супружескую верность. В его-то годы можно было и помудреть, и подобреть. Другая версия измены выглядит предпочтительнее для дикой злобы старика – измена государству, сколоченному им. Так или иначе, но братья разорванной в клочья Сунильды сумели подобраться к королю готов и поразить его в бок мечом. От этого удара Германарих не умер, но «влачил жизнь больного», и организовать достойный отпор гунам, которые во главе со своим королем Баламбером вторглись в пределы сколоченной им державы, готский вождь не смог. Страдая от раны и от поражений, он скончался, и его государство рассыпалось в одночасье.

Мы не хотим сказать, что восточноевропейские племена, откалываясь от союза с готами, тем самым проявляли свое отношение к эпизоду, связанному с гибелью Сунильды, но этот случай говорит еще и о том, на каких правах могли «входить» в государство Германариха восточноевропейские племена и народы и как с ними могли обращаться, если они вели себя не так, как хотелось бы готам. Конечно, изменять мужу, да еще королю, грешно. Но жениться в 110 лет на молоденьких… зачем? Чтобы любоваться ими втихомолку на царском ложе да вспоминать былые времена, буйную молодость?

Тут политика и высшие интересы племен и народов, входивших в государственное объединение Германариха, – какие могут быть ласки? А те самые, нежные, за которыми бегала от дряхлого старца жена его Сунильда!

Изменилась жизнь в Восточной Европе с приходом сюда суровых готов и диковатых, свирепых гуннов, сильно изменилась!

Неравный брак Сунильды и Германариха, по всей вероятности, первый подобный брак в истории Восточной Европы, положил начало новой, для молоденьких женщин не совсем радостной эры, которая продолжалась ни много ни мало более 1,5 тысяч лет, вплоть до ХХ века, когда после долгой и упорной борьбы славных представительниц женского пола, в сердцах и душах которых не угасла еще воля к свободе, к амазонству, к сарматскому равноправию, они наконец-то повернули вектор истории в свою сторону и получили возможность занять хотя бы уж равные с мужчинами права в обществе.

Не стоит думать, что эти 15–16 столетий женщины Восточной Европы и России в целом были этакими прелестными овечками, скорее наоборот! Их гибкий практичный ум сумел очень быстро приспособиться к изменившейся в корне ситуации. Они, то есть женщины, никогда не ощущали себя этакими пришибленными дурочками, красивыми, однако. И в дальнейших новеллах мы попытаемся обосновать историческими примерами данное утверждение.

На каждого Аттилу найдется своя Ильдико.

Аттила на территории современной Российской державы не жил и, видимо, и родиться здесь никак не мог. Но корни этого «бича Божьего», деды его и прадеды наверняка вышли из войска Баламбера, сокрушившего готов. В 433 году он вместе с братом Бледою принял верховную власть в гуннском племени, расположившемся в Венгерской долине. В 445 году убил Бледу, взял всю полноту власти в свои руки, создал сильнейший союз племен, осуществил несколько грабительских походов, отличался не только выдающимся полководческим даром, но и государственной хваткой, хитростью, а также, если верить историкам тех времен, потрясающей сексуальной распущенностью.

Жен и наложниц у него было очень много. Некоторым из них это дело нравилось. Но не всем.

После катастрофы в битвах на Каталаумских полях в 451 году и в битве в верховьях Лауры в 452 году (здесь готский король Торисмунд нанес ему второе поражение) Аттила решил в очередной раз жениться. На свадьбе он перепил, тоже по обычаю, и ночью захлебнулся в собственной крови, «которая обыкновенно шла у него из ноздрей», а по иной версии, его задушила невеста, «девушка замечательной красоты по имени Ильдико», бургундка, отомстившая за поражение своего народа.

Какая смерть была предпочтительней для самого Аттилы, сейчас уже и не скажешь, но, думается, что, зная свой недуг, вождь гуннов держал бы в своей опочивальне специального слугу. Мы все-таки склонны считать верной вторую версию. Хоть и силен был Аттила в поединках, в битвах и в сексуальных делах, а может быть, он и красив был, и любили его жены – женщины из разных племен – пламенно и страстно, но одна патриотка из Бургундии нашлась и если не самолично прикончила «бича Божьего», то и «не догадалась» перевернуть его на бок либо позвать королевских прислужников.

Красавица Ильдико мстила за свой народ, но, думается, и среди обитательниц Восточной Европы желающие убить Аттилу были.

А по Великой Степи шли и шли с Востока гонимые злыми ветрами так называемого Великого переселения народов все новые и новые племена. В VI веке самыми сильными из них были, пожалуй, авары. Вот уж от них-то женщинам досталось!

За что били дулебок

Авары, тюркские племена, впервые упомянуты в отчете Приска Панийского о посольстве к гуннам в V веке. Существует предположение, что их потеснили тюрки из Южного Приуралья, где, как мы уже говорили, несколько веков назад заканчивалась с восточной стороны область кочевий сарматов, «управляемых женщинами». Аварами женщины управлять не могли. В середине VI века эти кочевники форсировали Волгу, одно время воевали за Византию, затем ворвались в Паннонию, разгромили гепидов и осели здесь, основав Аварский каганат во главе с прекрасным полководцем каганом Баяном.

Авары укрепили центр своей державы системой крепостей, «хрингов», и стали совершать опустошительные набеги на племена и страны Европы от Закавказья до Эльбы и от Адриатики до Дона. К женщинам они относились с жестокой непочтительностью, о чем говорят их походы на племенной союз славян-дулебов, обитавших в Западной Волыни. Степняки сначала грабили и убивали непокорных, затем издевались над женщинами. Откормленные сильные воины садились в повозки, три-четыре женщины тащили их из последних сил, а здоровенные мужики били их плетками по спинам, по бокам, по рукам и ногам.

Женщины-дулебки молча переносили побои, мечтая только об одном: чтобы озверевшее мужичье им лица не испортили. Эти катания дулебки запомнили на всю жизнь. А жизнь в «аварском ареале» с VI по VIII века проходила под знаком великого страха: а вдруг опять налет, вдруг опять грабеж и насилие… и плетками по лицам женщин?!

Лишь в конце VIII века народы Европы одолели аваров. Карл Великий в очередном своем походе ворвался в Паннонию, захватил и уничтожил самые главные «хринги».

История бандитствующих аваров, заменивших на этой «должности» таких же бандитов-хуннов, хранит много пока не разгаданных тайн. Одна из них – злобное отношение к женщинам, которое одним лишь степным происхождением женоненавистников не объяснишь.

Вероятнее всего, авары когда-то, еще до своего вторжения в Восточноевропейскую степь, крепко получили от женщин-воительниц либо от племен, «управляемых женщинами». Для воина победа есть смысл жизни. Терпеть поражения от любого противника тяжело. От женщины – тяжелее всего на свете.

Впрочем, это всего лишь авторская попытка объяснить чрезмерную даже для аваров дикость по отношению к женщине.

Завершая главу и выходя за пределы так называемого Великого переселения народов, необходимо напомнить читателю о том, что рассказы о своих отечественных воительницах приводят такие историки, как, например, Козьма Пражский («Чешский Геродот»). Легенды о них существуют у чувашей, других народов России. Археологи находят могилы с телами вооруженных женщин по всей территории Великой Степи.

Да, строгие ученые утверждают, что все рассказы позднейших историков являются слегка переделанными слепками с рассказов Геродота. Не вдаваясь в полемику с видными профессионалами, можно лишь вспомнить о том, что как бы женщины разных стран мира не отличались друг от друга физически, физиологически, психически и психологически, они имеют одно объединяющее их всех качество, хорошо известное им самим и всем мужчинам земного шара. Именно это «женское, слишком женское» (слегка перефразируя Ницше) и является доминирующим движителем, первопричиной всех ее поступков.

А значит, где бы ей не захотелось взять в руки оружие и пойти войной на ненавистный ей род мужской, она с разными вариациями закончит тем же, чем закончили все амазонки планеты Земля всех времен.

И не Козьма Пражский, и не другие авторы-хронисты и «передатчики» народных преданий повинны в том, что их истории чем-то напоминают Геродотовы, а то самое «женское, слишком женское», которое из обыкновенного существа женского пола и создало женщину.

На перепутье

В VI–VII веках славянские племена оказались перед сложнейшей проблемой выбора стратегии жизни. Теснимые могучими потоками кочевых племен, надвигавшихся из-за Волги упругими волнами, часть их, как говорится, поплыла по течению, приняв активное участие в частых, повторяющихся миграциях на земли Балканского полуострова и даже в Малую Азию. Другая часть стала активно осваивать лесные массивы Восточной Европы, где обитали финно-угорские племена и куда самые дерзкие из великих переселенцев ходить не решались. Зачем? Чтобы работать в поте лица, добывая хлеб насущный? Не-ет! Воинам мирный труд противопоказан. Они тянулись ближе к теплым, давно обихоженным странам, побеждали их и грабили. Были среди таких и славяне, и, странно, они заметно отличались от своих соплеменников, осваивавших лесную зону, в том числе и по отношению к женщинам.

Например, еще в 626 году славянки участвовали в осаде Константинополя в составе войска аварского хакана. Не дождавшись своего союзника, персидского полководца Шахраваза, хакан 7 августа послал воинов на штурм великолепной крепости. Он разделил свои силы на две части и атаковал столицу Византийской империи с моря и с суши. Защитники Константинополя нанесли нападающим сокрушительное поражение. Авары и их союзники славяне поспешно бежали, оставив у крепостных стен горы трупов. Среди них победители нашли много женщин. Шахраваз, естественно, увел свое войско в Персию.

Это были одни славяне. О них Н.М. Карамзин пишет:

«Древние писатели хвалят целомудрие не только жен, но и мужей славянских. Требуя от невест доказательства их девственной непорочности, они считали за святую для себя обязанность быть верными супругам. Славянки не хотели переживать мужей и добровольно сжигались на костре с их трупами. Вдова живая бесчестила семейство. Думают, что сие варварское обыкновение, истребленное только благодетельным учением христианской веры, введено было славянами (равно как и в Индии) для отвращения тайных мужеубийств: осторожность, ужасная не менее самого злодеяния! Они считали жен совершенными рабами, во всяком случае безответными; не дозволяли им ни противоречить себе, ни жаловаться; обременяли их трудами, заботами хозяйственными и воображали, что супруга, умирая вместе с мужем, должна служить ему и на том свете. Сие рабство жен происходило, кажется, от того, что мужья обыкновенно покупали их: обычай, доныне соблюдаемый в Иллирии. Удаленные от дел народных, славянки ходили иногда на войну с отцами и супругами, не боясь смерти…»[1].

У этих славян процветала кровная месть, мать имела право умертвить дочь, если семья была многочисленной, но только не сына – будущего воина.

Вдумчивый читатель уже заметил некое несоответствие, если не сказать противоречивость, обычаев славян даже по отношению к женщинам, что легко объясняется многообразием и множеством самих славянских племен даже в отдельных регионах Восточной Европы.

Н.М. Карамзин приводит слова Нестора «о нравах славян российских», которые лучшим образом иллюстрируют данную мысль. «Поляне были образованнее других, кротки и тихи обычаем; стыдливость украшала их жен; брак издревле считался святою обязанностью между ними; мир и целомудрие господствовали в семействах. Древляне же имели обычаи дикие, подобно зверям, с коими они жили среди лесов темных, питаясь всякою нечистотою; в распрях и ссорах убивали друг друга; не знали браков, основанных на взаимном согласии родителей и супругов, но уводили и похищали девиц. Северяне, радимичи и вятичи уподоблялись нравами древлянам; также не ведали ни целомудрия, ни союзов брачных; но молодые люди обоего пола сходились на игрища между селениями: женихи выбирали невест и без всяких обрядов соглашались жить с ними вместе; многоженство было у них в обыкновении»[2].

Такими разными были славяне, осваивавшие разные регионы Европы и Малой Азии (куда, например, в начале VII века мигрировали в результате одного лишь похода около 200 тысяч славян). А если учесть, что обихаживали они земли, на которых (далее речь пойдет о славянах, сотворивших в Восточной Европе Русское государство) жили столь же разные племена, что заметную роль в становлении всего русского на том этапе истории сыграли самые разные великие переселения, а чуть позже – варяги, то можно представить, в каком котле «работал миксер истории», создавая основы не только государства, но и интересующего нас в данной книге образа прелестной россиянки.

На распутье оказался Кий, старший брат Щека, Хорива и сестры их Лыбеди. Не все ясно и однозначно в истории этого семейства. Сидел Кий на горе, возле перевоза Боричев через Днепр; Щек сидел на горе Щековица, Хорив на третьей горе – Хоривице. Четвертой горы не было. Где сидела сестра их Лыбедь – не понятно.

Согласно одной из версий, Кий был княжеского рода. Некоторые летописцы сравнивают его с Александром Македонским. Другие, правда, называют Кия с некоторым пренебрежением перевозчиком, забывая, что далеко не все, в том числе и славянские, монархи и основатели великих городов и даже династий обязательно были выходцами древних и знатных родов. Так или иначе (Кию видней), но, согласно народному историческому преданию, колянский князь Кий посетил, заложив Киев, самого византийского императора (либо Анастасия, правившего в 491–518 годах, либо Юстиниана I, возглавлявшего великую державу в 527–565 годах). Некоторые ученые считают сей акт выдающимся достижением Кия, с гордостью за него напоминая всем, что сразу после посещения императора полянский князь основал новый город Киев на Дунае, решив перенести сюда свою столицу. Странная какая-то гордость!

Опасаясь за свои северные границы, византийский монарх вполне мог предложить Кию построить на Дунае крепость для отражения налетов на Византию тех же аваров, например. И Кий, князь он был или перевозчик, безразлично, согласился с этим, но вовремя одумался, вернулся в Киев на Днепре. И вдруг все три брата и сестра их Лыбедь умирают. Почему же вдруг? Да потому, что умерли они в один день! Иначе у летописцев обязательно появились бы какие-то сведения о том, как развивались события после смерти того или иного брата и сестры их Лыбеди. А умереть они в один день могли по самым разным причинам.

Существует критикуемая многими учеными версия о том, что знаменитая «киевская четверка» являлась разбойничьей шайкой в великом Новгороде. Храбрая и весьма красивая Лыбедь участвовала во всех разбоях. Но однажды новгородцам удалось захватить трех братьев, сестру и всю их банду. Много лет их держали в темнице, а хотели повесить, но новгородский князь Олег помиловал их и отпустил с миром. Они отправились на юг по Днепру и остановились у трех известных уже читателю холмов, чтобы основать город Киев.

«Разбойный» вариант сразу же отметается добропорядочными специалистами, позабывшими, что тот же Рим основали обыкновенные бродяги, бомжи, говоря современным языком, но какой бы из приведенных и неприведенных вариантов мы не взяли за основу, везде фигурирует на равных правах, хотя и на последнем месте, Лыбедь, сестра основателей Киева, судьба которой могла бы прояснить некоторые моменты из жизни, например, княгини Ольги. К сожалению, источники ничего не говорят о жизни Лыбеди, о ее роли в жизни братьев.

Ольга

В судьбе киевской княгини Ольги переплелись две линии: женская, не совсем благополучная, и государственная, не всеми историками до сих пор оцененная по достоинству. Не так много в ее жизни было тайн, хотя секреты, и женские, и государственные, конечно же, были; и одна из тайн – о происхождении будущей жены Игоря, матери Святослава, регентши во времена его малолетства, а по сути – крупнейшего политического и государственного деятеля Восточной Европы своего времени, – не поддается рассекречиванию даже мудрейшим аналитикам. Такая это была женщина!

Согласно многим памятникам древнерусской литературы, Ольга родилась в Псковской земле в селении (веси) Выбуто в незнатной семье. В Иоакимовской летописи, дошедшей до нас в изложении В.Н. Татищева, историка, жившего в XVII–XVIII веках, Ольга принадлежала к знатному роду новгородского князя Гостомысла, пригласившего в свое время варягов в Восточную Европу. В других литературных памятниках говорится о якобы болгарском происхождении Ольги. Многие ученые выводят род княгини от варягов…

Знатная – не знатная. Псковитянка – варяжка – болгарка. Почему так много версий? Так уж ли это важно, где и в какой семье родилась Ольга? Да, очень важно. История Восточной Европы, Киевской Руси, Русского государства и России сложна в своем продвижении от века к веку. Каждое столетие вносило коррективы в жизнь великих и простых людей, меняло социальные и политические приоритеты… Князьям-Рюриковичам, например, не очень мог понравиться тот факт, что Ольга была псковитянкой, да еще и безродной, а не знатной варяжкой.

Но мы не будем спорить с учеными и тем более предлагать свои версии о происхождении Ольги, а лишь поведаем одну из них, на наш взгляд, самую романтичную.

На родине, в селении Выбуты, эту женщину звали по-славянски Прескрасой за красоту, доброе сердце и чуткую душу. И за трудолюбие. Согласно включенному в «Степенную книгу» житию св. Ольги, до замужества она работала гребцом на переправе и была физически очень сильной. Что ж, если верить преданиям, князь Кий тоже трудился на переправе. А первый чешский князь Пржемысл долгое время пахал в лаптях землю. То же самое делал Осман I, основатель династии турецких султанов. И таких примеров в истории человечества много.

Изначальная должность будущей правительницы огромного государства располагала к мудрым беседам с разными людьми, к накоплению житейского опыта, который впоследствии так ей пригодится. И это очень хорошо, что однажды на переправе оказался по случаю Игорь, сын Рюрика. Он увидел удалого гребца и поначалу даже не догадался, что это – девушка. А как подошел поближе к лодке да увидел бойкую и сильную Прекрасу, так и обомлел.

Вполне может быть, что молодые люди в тот миг полюбили друг друга самой счастливой в жизни любого смертного любовью с первого взгляда. В сухих летописных сводах составителям было не до лирики, и любовных романов в те века в Восточной Европе еще не писали, но семейная линия жизни Прекрасы-Ольги-Елены говорит о том, что любить она могла не хуже Пенелопы.

По другим сведениям, жену Игорю нашел Олег, который долгие годы управлял страной после смерти Рюрика, передавшего ему на смертном одре государство и сына.

После свадьбы в 905 году Прекраса стала называться Ольгой, в честь Олега, а этот факт говорит о высоком авторитете регента, об уважении к нему. Так или иначе, но Игорь в последующие годы не домогался власти, а жена не торопила его. Страной правил мудрый Олег. Умер он в 912 году.

Князь Игорь правил большой страной до 945 года. Боевой был князь. Водил дружину на юг, в Южнорусскую степь, два раза – в Константинополь, заключал выгодные договоры, привозил в Киев богатую добычу. Жена-красавица радовалась подаркам. Об участии Ольги в управлении, о влиянии этой женщины на политику мужа до рокового 945 года летописцы говорят очень мало, и в этом, быть может, повинна сама Ольга – зачем, в самом деле, мешать мужу из знатного варяжского рода своими подсказками. Вот и копила Ольга тихо-мирно до поры до времени государственный опыт для будущих великих дел. Хорошо известно, что теоретически научиться кататься на лошади, или на велосипеде, или на автомобиле невозможно, нужна практика.

В 945 году пришли к Игорю воины его и сказали, что пора за данью к древлянам идти, обносились совсем, одеться не во что. Бедные такие воины. Год назад всего вернулись они с богатой добычей из роскошной Византии. Целый год прошел, двенадцать месяцев. Кончилась добыча, одежда истрепалась, есть не на что.

«Пойдем, князь, за данью, и себе добудешь, и нам», – упрямые, изголодавшиеся дружинники надоели Игорю. Да и Ольга по дарам истосковалась, не стала она отговаривать мужа.

И он пошел с дружиной в город Искоростень.

Древляне выложили дань беспрекословно. Дружина у князя была большая. Он вспомнил о том, как трепетали перед ним византийцы, соглашаясь почти на все требования, и прибавил к прежней новую дань. Древляне покорно исполнили повеление Игоря.

На обратном пути, на поляне густого леса, Игорь сказал воинам: «Ступайте домой, я пособираю еще».

Узнав об этом, древляне собрались у своего князя Мала на совет. Тот сказал: «Если повадится волк к овцам, то перетаскает все стадо, пока не убьют его». Не сразу решились на отчаянный шаг жители Искоростеня, пытались они миром договориться с Игорем, но тот был упрям: дань ему новую подавай! Опытные люди пытались убедить молодых древлян не убивать князя киевского, но молодые не прислушались к голосу разума, убили Игоря, похоронили его в Деревской земле.

И началась история Ольги. Было ей в тот год далеко за пятьдесят. Но красу свою она сберегла, да опыт житейский накопила. Самое время великие дела вершить.

Гордые древляне отправили послов в Киев сватать Ольгу за князя Мала. Этот ход может показаться странным: победители идут на поклон к побежденным. Этот ход дает целый веер версий о происхождении Ольги, о внутриполитической ситуации в Восточной Европе, о силе славянских племен, о сложнейшем положении, в котором оказалась вдова Игоря. Как же поведет она себя со сватьями?

Княгиня встретила гостей с доброй улыбкой. «Любезна мне речь ваша, – ответила она на предложение сватов, – мужа моего мне не воскресить, но хочу воздать вам завтра честь перед людьми: идите к своей ладье и ложитесь спать, а утром придут люди, вы им говорите: “Не едем на конях, не пеши не пойдем, но понесите нас в ладье”».

Древляне доверились красивой женщине – странные они были люди. Или действительно силу за собой чувствовали? Проснулись они утром, умылись в днепровской воде, сели в ладью. Слуги Ольгины облепили со всех сторон судно и понесли его по городу. Гости подбоченились, грудь колесом, знай наших, древлянских. Ольга стояла на высоком крыльце с сыном Святославом. Хороша будет жена Малу. Мальчонку можно не бояться. Если станет гонор показывать, то и за отцом его можно отправить.

Поднесли слуги ладью в центр двора и по команде старшего бросили ее в глубокую яму, которую за ночь выкопали киевляне. Подошла княгиня к яме, где стонали от ушибов гости, спросила: «Хороша ли вам честь?» И услышала грустные голоса: «Пуще Игоревой смерти». Ольга приказала закопать пленных живьем, а в землю древлянскую отправила опытного человека, который передал им, что княгиня просит прислать к ней лучших мужей – иначе киевляне не пустят ее. Такой свадебный обычай в Киеве. Древляне даже не поинтересовались, куда запропастились послы, прибыли в Киев. Ольга – обольстительная женщина! – встретила их у ворот города и сказала, что по обычаю гостям надо сначала в баню сходить. Зашли древляне радостные в баню, но не успели раздеться, как услышали скрип закрываемой снаружи двери и тихий стон засова. А затем услышали они треск и шум огня. Вырваться из огненной душегубки никому из лучших древлян не удалось.

А Ольга, как ни в чем не бывало, послала в Искоростень письмо, в котором просила приготовить на могиле мужа «меды многия», чтобы сотворить «тризну по муже своем», и с небольшим отрядом телохранителей отправилась в Искоростень.

Древляне встретили ее как невесту своего князя, не догадываясь о невиданном в этих краях коварстве. Она прибыла на могилу, повелела насыпать над ней большой холм, и пока работали воины, княгиня стояла рядом и о чем-то сурово думала. Вырос могильный холм, совершили по Игорю тризну, сели люди за сколоченные тут же столы. Ольга улыбалась, потчевала всех медом да пивом, и никто из древлян не замечал, что гости почти не пьют, а Ольгино лицо хоть и улыбчивое, но напряженное, и холодом могильным веет от него.

Лишь спросил один воин сметливый: «Где дружина наша?» Ольга мило ответила ему: «Идет за мной дружина вместе с дружиной Игоря». Поверил воин и обрадовался, что сильнее теперь будет войско у древлян.

Под вечер хозяева, видно зельем опоенные, уснули крепким сном, а киевляне по знаку княгини перерезали всех до единого числом пять тысяч человек. Без боя княгиня нанесла противнику огромный ущерб! Древляне потеряли лучших людей, лучших воинов, но были они еще очень сильны.

Ольга не успокоилась на достигнутом и весной 946 года пришла в Деревскую землю с большой дружиной. Древляне встретили ее в чистом поле, но проиграли битву, рассыпались по Деревской земле, по городам и крепостям. Ольга подошла к Искоростеню. Несколько раз воины пытались овладеть крепостью штурмом, но защитники сражались отчаянно, понимая, что сделает с ними коварная мстительница.

Осада тоже не удалась. Настало время переговоров.

«Больше уже не хочу мстить вам», – сказала Ольга послам.

«Что хочешь от нас? – спросили они. – Дадим тебе мед и меха».

Ни меда, ни мехов не потребовала Ольга, а лишь по три голубя и по три воробья со двора. Удивились древляне, обрадовались, собрали по три голубя со двора да по три воробья. Ольга поблагодарила их, пошла в Киев. Но вечером остановила она своих воинов, раздала им птиц, повелела привязать к лапкам трут, обернутый платочками, поджечь его и пустить живые факелы в небо.

Голуби и воробьи устремились к своим жилищам и под стрехи домов. Город вспыхнул сразу во многих местах. Люди выбегали из крепости, Ольгины воины хватали всех. Город сгорел. Старейшин взяли в плен, многих воинов убили. Кого-то отдали в рабство дружинникам Ольги.

После разгрома древлян Ольга стала, по сути дела, регентшей при малолетнем сыне, хотя править в Киеве до совершеннолетия Святослава могли, согласно обычаям, только мужчины.

Начало государственной деятельности княгини было суровым. Жестоко расправившись с древлянами, Ольга напугала всех, кто мечтал отколоться от Киева. Это был верный ход, хотя и жестокий. Так поступали в разные времена и в разных странах многие правители, на долю которых выпадала необходимость бороться со смутой. Но не все из них добивались полной прочной победы, потому что, как правило, успех зависел не столько от суровых мер, сколько от следующих за ними ходов повелителей.

Запугать людей можно. Но редко кому удавалось долгое время править запуганными, тем более на стадии становления государства. Каким же был следующий ход Ольги?

Вскоре после усмирения Искоростеня она с дружиной и с четырехлетним сыном отправилась в поход по своим владениям. Но не воевать и жечь селения хотела она, а устанавливать порядок. Рюрик, Олег, Игорь по разным причинам не сделали то, зачем призвали их, согласно летописным сведениям, вожди Новгородской земли. Гибель Игоря показала всем, что положение варягов не столь уж и прочное, что не такие уж они и сильные. Огонь войны мог вспыхнуть в любую минуту. Оказавшись в подобном положении, какой-нибудь любитель помахать мечом и пострелять из лука продолжил бы боевые действия, не ожидая ответного хода побежденной стороны.

Ольга тоже не стала ждать. В том походе она, конечно же, показала силу княжеской дружины, но главное было в том, что грозная правительница провела первую на Руси государственную реформу. Она установила приемлемый для всех размер ежегодной дани, «урок», и точный порядок сборов. Кроме этого, Ольга приказала строить неподалеку от городов и крупных поселений становища и погосты для воинов, сопровождавших сборщиков налогов. Эти небольшие крепости со временем разрослись в города, которые стали центрами Русского государства. Страной городов – Гардарикой – станут называть Киевскую Русь иностранцы. Эту страну начала создавать Ольга.

Нововведения вдовы Игоря понравились славянам и другим племенам и народам Восточной Европы. Положение в стране стабилизировалось. Ольга, преподав мужчинам великолепный урок на тему «организации порядка», создала фундамент единого Русского государства.

Внутриполитическая ситуация и положение Ольги как правительницы настолько укрепились, что сразу же после похода по стране она принимает приглашение императора Византийской державы и отправляется в трудное даже для мужчин путешествие в город Константинополь. Русское посольство прибыло в Суду, гавань столицы Византии. Константин VII Багрянородный решил, видимо, показать архонтиссе русов (так называл он ее в своих мемуарах), кто есть кто, и заставил женщину два месяца ждать аудиенции. Ольга злилась, возненавидев императора. При встрече с ним она свой гнев сдержала, но переговоры в тот год не удались, и оба правителя остались недовольные. Злая Ольга вернулась в Киев. (Здесь стоит оговориться: некоторые ученые считают, что мать Святослава была в Константинополе один раз и позже.)

Вскоре из Византии прибыло ответное посольство. Оно по приказу княгини скучало в Почайне ровно столько, сколько провела в Суде княгиня. Чистая женская месть.

Прошло семь лет, в 953 году Константин Багрянородный вновь пригласил архонтиссу русов посетить его с государственным визитом.

Княгиня тщательно готовилась к поездке, к новой встрече с византийским императором. Оба они были заинтересованы друг в друге. Княгиня все чаще подумывала о том, что Русь должна сменить языческую веру на христианскую, надеялась укрепить международное положение своей страны. В ожидании второго приглашения она, по данным некоторых ученых, посылала людей к германскому императору Оттону I, но, как считают историки, это был, скорее всего, дипломатический трюк. Императору Византии, в свою очередь, нужны были сильные отчаянные воины. Да, страна у Константина была богатая, пожалуй, самая богатая на земном шаре того века, если учесть, что Танский Китай к тому времени развалился. И порядок был в Византийской империи. И православная христианская вера. И много подданных. А вот воевать за то все: за державу, за богатства, за веру и святыни, за подданных – в Византии почему-то было некому. Вот незадача-то! У княгини Ольги не было многого из того, что имел Константин Багрянородный. Зато она могла абсолютно безболезненно для безопасности страны выделить все имеющему императору сильных воинов.

9 сентября 954 года в императорском парадном Золотом зале состоялась пышная церемония приема русского посольства. Многочисленная свита во главе с архонтиссой вошла в роскошный зал. По замыслу императора роскошь и великолепие должны были смутить и напугать русов и их княгиню. Ее свита «остановилась на том же месте, где логофет (придворный распорядитель) предлагал послам обычные вопросы», и все люди Ольгины, как и предусматривалось этикетом, пали ниц. Княгиня падать не стала, разговаривала с императором стоя.

В тот же вечер состоялся парадный обед. Ольга гордо сидела между самыми знатными дамами, затем она была принята императрицей, в честь Ольги устроили торжественный выход придворных дам, гостью пригласили навстречу с императорской семьей. Подобные почести здесь редко кому оказывали.

Разные источники по-разному освещают встречи Ольги с Константином Багрянородным, но все они согласны с тем, что княгиня (между прочим, некоронованная особа, не христианка!) одержала блистательную дипломатическую победу.

Летописец Нестор в «Повести временных лет» зафиксировал одно из народных преданий о путешествии Ольги. В нем, в частности, говорится о том, что император предложил ей выйти за него замуж. Ольга, осторожная дипломатка, не отказала хозяину, но сначала попросила крестить ее. Константин VII, обрадованный, самолично крестил Ольгу, назвал ее дочерью. На следующий день он повторил предложение. Княгиня ответила: «Ты же сам крестил меня и назвал дочерью. У христиан такие браки не разрешаются, сам знаешь!» Император грустно улыбнулся: «Перехитрила ты меня!» – и щедро одарил гостью, ее свиту.

Многое удалось в жизни княгине Ольге. В 964 году, устав от государственных забот, она передала бразды правления сыну Святославу, и Русское государство, почти не воевавшее около двадцати лет (тоже ведь заслуга Ольгина!), вошло в долгую полосу войн. Сын Игоря остался язычником, он совершил много великолепных походов и стал основоположником русской военной доктрины, первым великим русским полководцем. Но с матерью он не соглашался по многим вопросам внутренней и внешней политики и, видимо, даже не думал, какое великое дело было сделано ею.

Ольга умерла в 969 году, уговорив сына не совершать над ней языческой тризны. Сын исполнил волю матери, похоронил ее и поспешил из Киева на Балканский полуостров. Там он храбро сражался, осуществил много воинских подвигов, согласился на почетную ничью с императором Иоанном Цимисхием, забрал богатую добычу и пошел в Киев. По пути на родину, у Днепровских порогов, на его ослабленное войско напали печенеги. Они разгромили русов, убили Святослава.

У всех, кого «обидели» киевские князья, появилась возможность отложиться от них. Конечно же, такие попытки были. Но большинство племен и народов, соединенных княгиней Ольгой в единое государство, бунтовать против Киева не хотели, потому что Прекраса-Ольга, после крещения Елена, дала им долгожданный порядок, хотя, конечно же, нельзя забывать и о Святославе, который в своих походах продемонстрировал силу киевских князей.

Рогнеда Рогволодовна

В конце 70-х годов Владимир Святославич вернулся из Скандинавии, куда он бежал, проиграв междоусобную борьбу брату Ярополку, в Новгород. Да не с пустыми руками, а с крепкой дружиной. За два года, проведенных в древнем отечестве, он возмужал, приобрел военный опыт и решимость продолжить борьбу.

Изгнав из Новгорода посадников Ярополка, он отправил их к брату «с честным предупреждением: «Я против него вооружаюсь!» И одновременно он послал людей в Полоцкую землю, где правил варяг Рогволод, ставленник великого князя, потребовав у него руки красавицы Рогнеды. Варяг, понимая, чем ему лично может грозить отказ, передал требование Владимира дочери Рогнеде. Та грубо отвергла предложение, сказав, что она не станет разувать раба. Владимир знал о договоре между Рогволодом и Ярополком по этому же поводу. Рогнеда могла ответить и помягче. Она была слишком гордой для более мудрого ответа, который не взбесил бы нового поклонника, сына ключницы Малуши при Ольге.

«Незаконнорожденный», с точки зрения дочери варяга, Владимир Святославич поднял дружину, взял Полоцк, убил Рогволода, его сыновей, женился на его строптивой дочери, и она-таки разула раба! Этот факт говорит о том, что кровь варягов-правителей стала быстро размываться в семьях князей. Если верить псковской версии, то Святослав был уже наполовину варяг, наполовину славянин, Владимир – лишь на четверть (правда, на отцовскую четверть!) варяг. И вполне возможно, что «чистокровную» гордую варяжку еще и данный факт возмутил. Чистота крови, если мы вспомним, например, историю инков, да и детские и юношеские годы Вильгельма Завоевателя (мы еще вспомним о нем), – важный фактор в жизни некоторых государств и правителей. За ней следить и следить надо… Но как за ней уследишь?! Как сохранишь в безупречной первозданности, когда появляются такие герои!

Владимир, недолго думая, отправился войной на Ярополка, с помощью предателя Блуда заманил брата в свой теремный дворец, и там два наемных варяга убили великого князя…

В контексте нашего разговора важно то, что Ярополк, уже женатый на «прекрасной греческой монахине», которую захватил в плен еще Святослав, домогался руки Рогнеды. И та не отказала ему, хотя и женатому, но не рабу. То есть официальное многоженство в тот век было делом вполне естественным. Сколько жен разрешалось иметь любому смертному или тому же великому князю, сказать трудно, но и в этом вопросе дела у Рогнеды Рогволодовны и Владимира Святославича не заладились. По вине, справедливости ради сказать, мужа.

Потому что был он до принятия крещения просто выдающимся женолюбом, уступающим в этом деле разве что Соломону да инкам, которым любые женщины державы не только обязаны были отдаваться при встрече, но и безумно этого желать, как величайшего счастья.

Из вышесказанного ясно, что Рогнеде встречи с Владимиром Святославичем большого счастья не доставляли, но, когда он в открытую стал пренебрегать гордой женщиной, да еще и поселил ее отдельно, за Киевом, на берегу Лыбеди, тут уж она рассвирепела. Оно и понятно. Женщиной она была хоть и гордой, но очень красивой, и ей, конечно же, не могло понравиться то, что у ее законного мужа, от которого она родила Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода, двух дочерей, были еще в наложницах жена Ярополка, родившая Святополка, законная супруга, чехиня или богемка, родившая Вышеславла, еще одна жена, родившая Святослава и Мстислава, и четвертая жена, болгарка, родившая Бориса и Глеба, а еще, согласно летописным сведениям, в Вышегороде он имел 300 наложниц, а в Белгородке – еще 300 наложниц, а в селе Берестове – еще 200 наложниц. А кроме этого, глаз у Владимира был верный: в какой бы месте не очутился по случаю князь (а разъезжал он по стране частенько!), всюду глаз его выхватывал из людской толпы красотку.

Не стерпела такого над собой издевательства Рогнеда, которая после свадьбы с Владимиром по его повелению получила новое имя Горислава, решила она убить изменника. Однажды явился он к ней на берег Лыбеди, уснул, усталый, крепким сном, да не очень крепким. Она взяла нож острый в руки, замахнулась, но князь женские повадки знал хорошо. Еще бы ему их не знать! Одних наложниц имел он числом 800! Да каждая со своим норовом.

Отвел он удар, схватил жену, а та в слезы. Мол, не любишь ты меня и младенца Изяслава, Владимир оправдываться не стал, повелел жене законной брачную одежду надеть и ждать смерти.

Осталась у Рогнеды Рогволодовны одна надежда. На сына. Утром вошел князь с судьей в хоромы, где на богатом ложе сидела бледная жена, хотел сам привести приговор в исполнение, как вдруг откуда ни возьмись Изяслав, сын его и Рогнеды, предстал пред отцом, подал ему меч обнаженный и сурово изрек, мать спасая: «Я – свидетель!»

Испугался Владимир сына своего, младенца еще совсем, бросил меч да пошел на совет к боярам. Те попросили простить жену и дать ей в удел Полоцк, которым Рогволод владел.

Владимир так и сделал. Он построил город в Полоцкой земле, назвал его Изяславлем и отпустил туда жену с сыном. И на этом история гордой Рогнеды и ее мужа, выдающегося женолюба, не заканчивается, а скорее наоборот – только начинается. Ведь изгнанница к этому моменту еще не родила Владимиру всех его детей! А некоторые говорят, что ей совсем плохо жилось.

Впрочем, нельзя забывать и другую версию, согласно которой Рогнеда родила от Владимира единственного сына – Изяслава, род которого на протяжении последующих двух с половиной веков будет вести непримиримую борьбу с родом Ярослава, сына Владимира, получившего в управление не только Полоцкую, но и всю Русскую землю.

Н.И. Костомаров, комментируя пересказанное и нами предание о попытке Рогнеды убить Владимира, говорит о том, что «едва ли можно считать Ярослава сыном Рогнеды». Кто тут прав? И так ли важно для русской истории это обстоятельство? Для истории – не важно. Для историков – важно. Потому что есть повод для бесед, споров, для поиска, для построения всевозможных логических цепочек, которые, как это ни странно, к движению истории Восточной Европы частенько не имеют никакого отношения.

Например, некоторые ученые связывают распрю между потомками Рогволода и его дочери Рогнеды с потомками Владимира и его сына Ярослава Мудрого именно с тем, что Изяслав и Ярослав не являлись единоутробными братьями. Конечно, и это могло стать одной из причин, не главной, между прочим. Сводить начало Великой распри на Руси, продолжавшейся с XI по XV век, к одному лишь женолюбию Владимира, наплодившего так много неединоутробных сыновей, будущих удельных князей, было бы неверно.

Междоусобица в Восточной Европе имела куда более веские причины. Женщины в данном деле не повинны.

Так или иначе, но свой суровый нрав Рогнеда показала еще раз, уже после крещения Владимира, который, став примерным христианином, распустил свой гарем и разрешил дочери Рогволода вторично выйти замуж.

Гордячка отказалась и постриглась в монахини под именем Анастасия.

Умерла она приблизительно в 1000 году, еще совсем не старой.

Рогнеду-Анастасию, несостоявшуюся первую на Руси мужеубийцу, можно и пожалеть, как женщину. Владимир I Святославич хоть и сохранил ей жизнь, но искалечил счастье ее женское! А можно и возненавидеть ту варяжку, которая подняла руку на великого князя киевского, еще не ставшего отцом Ярослава, еще не крестившего Русь!.. Без полоцких князей, потомков Рогволода и его дочери Рогнеды, история Восточной Европы претерпела бы совсем незначительные изменения. Без Ярослава Мудрого, Ярославичей, Владимира Мономаха, Мономашичей и так далее вплоть до последних Рюриковичей она бы тоже состоялась и, вероятнее всего, шла бы по тем же путям и дорогам, но имела бы на каждом временном отрезке иных героев, иные подвиги и частные ошибки. И все-таки, почему Владимир не убил Рогнеду, а вместе с нею и Изяслава? Это – не праздный вопрос! Точный ответ на него поможет читателям и читательницам правильно оценить главные, направляющие характеристики того напряженнейшего исторического поля – Восточной Европы в IX–XII веках, – в котором жили, трудились, воевали, детей рожали мужчины и женщины: славяне, финно-угры, степняки, прибалты и так называемые варяги. Русские летописи, составлявшиеся на протяжении различных исторических эпох: когда род Рюриковичей доминировал на политическом небосклоне Киевской Руси, когда Русское государство находилось в жесткой данной зависимости от Орды, в период формирования страны Московии, – а также и другие редкие источники, дошедшие до наших дней, подают историю неискушенным людям таким образом, будто действительно то была не история Восточной Европы, а история рода Рюриковичей. Недаром у некоторых специалистов появилась так называемая норманнская теория, защитники которой утверждают, будто и государство в этом регионе создали варяги, и всю-то историю дальнейшую делали в основном они.

Но так ли было в действительности? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно точно установить демографические данные: сколько могла родить варягов та часть Скандинавии, из которой спускались в Восточную Европу «люди в кольчугах»; сколько рожала в те же времена (IX–XII века) Восточная Европа; сколько было на Руси чисто варяжских браков, семей, родов, династий; сколько было браков варяжско-смешанных?

«А зачем это знать в разговоре о Рогнеде, Изяславе и Владимире?» – спросит удивленный, а то и разочарованный читатель. А затем, чтобы понять причины довольно-таки мягкого, если не сказать, слюнтяйского отношения Владимира к Рогнеде после той страшной для него ночи. Почему он не убил ее, а вместе с нею и ее сына как потенциального мстителя? Потому что, хоть и варяг-полукровка, он находился в чужой стране, варягов в ней было мало, они должны были держаться друг за друга, чтобы не вспугнуть варягов, готовых отправиться к ним из Скандинавии. В X веке потомкам Рюрика устраивать братоубийственную широкомасштабную свару, убивать друг друга было опасно. Они бы здесь не выжили. Именно поэтому Владимир советовался с боярами, а они ему присоветовали мир и спасли тем самым от расправы Рогнеду – первую русскую потенциальную «леди Макбет».

Рассказ о дочери Рогволода будет однобоким, если не напомнить читателям и читательницам версию о славянских корнях полоцкого князя, сторонники которой установили, что имя «Рогволод» означает немного-немало «владелец рога», то есть мыса. Принципиально происхождение отца и дочери ничего не меняет в наших оценках ее судьбы и деяний. Хотя вряд ли она, будучи славянкой, назвала бы рабом сына Малуши, которая была дочерью искоростеньского князя Мала, очень влиятельного, надо сказать, и авторитетного в том же славянском мире. Не отрицая этой версии, именно как версии, причем весьма слабо обоснованной, автор данных строк считает, что только чужак с хорошей родословной мог так обозвать Владимира. Ни у Рогволода, ни тем более у Рогнеды, будь они славянских корней, такого права не было!

Без женщин сыту не сваришь (Легенда Белгорода на Ирпени)

Город Белгород на реке Ирпени неподалеку от Киева впервые упомянут в летописи под 980 годом. Через одиннадцать лет Владимир Святославич укрепил замок в Белгороде, являвшемся важным пунктом в системе обороны столицы от набегов кочевников. В 997 году город осаждали печенеги, о чем до наших дней дошло нижеприведенное предание.

Владимир отправился в Новгород, чтобы пополнить дружину для войны с печенегами. Узнав о том, что киевская дружина покинула город, степняки подошли к Белгороду. Богатый был город, печенеги надеялись взять здесь хорошую добычу. Но овладеть крепостью штурмом не удалось. Они окружили город и выслали на север разведку, чтобы своевременно отслеживать продвижение дружины Владимира. А князь тем временем вел переговоры с новгородцами, никак не мог убедить их выделить воинов.

Белгородцы надолго остались один на один с противником. Враг не пускал к крепости никого, изредка штурмуя город – осажденные уверенно отражали атаки. Но вот голод подкрался в крепость. А с голодом воевать трудно, потому что этот враг ведет страшный бой с человеком изнутри, беспрерывно. Он поражает не сразу, но почти всегда наверняка. Не было на земном шаре народа, который не испытал бы на себе муки голода. И редко кому удавалось одержать над голодом полную победу. Белгородцы держались до того момента, когда победа теряет всякий смысл, потому что одержать ее можно только ценой жизни: своей – ну здесь каждый волен решать сам, а вот за других, за близких и родных… волен ли решать человек? Волен, – говорят сильные люди, которые родились на свет лишь для того, чтобы побеждать всегда – любой ценой, ценой своей жизни, жизни любого человека вообще. Есть такие люди. Победа – смысл их существования.

Собрались люди на вече, стали думать, как быть. Еда кончилась, взрослые едва стоят на ногах, дети пухнут с голоду, умирают. Но печенеги убьют стариков и воинов, возьмут в рабство детей и женщин, разграбят, сожгут дома. Что делать? Нужно ждать Владимира. Он своих в беде не оставит. А если князь ничем не может помочь? Значит – бой до конца. Так говорили сильные люди. Но печенеги, озверев, возьмут город и всех – даже женщин и детей – убьют! Не лучше ли сдаться, выпросив у врага достойные условия, хотя бы пощадить детей? Дети – это жизнь. Они запомнят врагов, отомстят им. Жизнь – это тоже победа. Над смертью, над голодом. Так говорили некоторые.

Долго спорили белгородцы. Поздним вечером, решив сдаться, они разошлись по домам.

Об этом узнал седой старик, который уже совсем ходить не мог, не дошел до площади, где было вече. Сын рассказал ему о решении земляков. Возмутился дед, хотел побить сына, да силушки не хватило подняться со скамьи, взять в руки колотушку. Повелел он позвать старейшин, сказал им: «Не сдавайте город еще три дня. Надо испробовать все способы. Соберите со всех домов хоть по горсти овса, пшеницы, отрубей. Что у кого осталось…»

Старец долгий век прожил: все мудрое, о чем слышал, что видел, он запоминал. Ходили к нему люди за советом. И сейчас они сделали так, как он повелел.

Принесли женщины на площадь все, что осталось у них. Приказал старец «сделать болтушку для киселя, выкопать колодец, вставить в него кадь». Удивились горожане – не чудит ли старый? Но выхода у них не было, все в точности исполнили они. Затем старик приказал вылить кисель в кадь, упрятать ее в глубокий колодец. И еще один колодец повелел он выкопать и отыскать в городе лукошко с медом, «сделать из него пресладку сыту» и вылить в кадь вторую.

Наутро воеводы пригласили печенегов на переговоры. То-то обрадовались степняки!

Пришли они на площадь. Встретили их красны девицы, румянами накрашенные, с виду очень даже не голодные, бойкие. Воины, воеводы и старейшины тоже были здесь. Усадили гостей за стол. Повели разговоры: «Зачем губите себя? Если будете стоять и десять лет, не одолеете нас. Стены Белгорода крепкие, а пищу нам земля-мать дает. Испробуйте на вкус».

Белгородский воин почерпнул болтушки для киселя из колодца, вылил в латки. Женщины сварили кисель – вкусная, сытная пища! Печенегам понравилась. Но еще больше им мед пришелся по вкусу. Ну и живут же люди в Белгороде!

А жители, не жадные по натуре, налили целую корчагу кисельного раствора и еще одну корчагу сыты из колодцев – в подарок князю печенежскому и его женам, – и с миром проводили послов до ворот.

Князь печенегов позавидовал белгородцам и увел войско в степь широкую кочевать да искать землю, которая сама бы давала кисель и сыту.

Да так и не нашел ее степняк, хотя с голоду от этого не умер.

Царевна-лягушка

Одним из важнейших для исторического познания является всеми с детства любимая сказка. И как жаль, что, быстро взрослея, мы забываем о ней!

В качестве иллюстрации «демографической темы», затронутой в рассказе о судьбе Рогнеды-Анастасии, мы напомним читателям и читательницам один эпизод из всем известной сказки «Царевна-лягушка».

Два старших сына одного царя выстрелили из луков, стрелы полетели в терема, женились они на русских красавицах. Стрела младшего сына, Ивана-царевича, угодила в болото, «и вернула ему стрелу не русская девица, а заколдованная Царевна-лягушка». Российский историк Б.А. Рыбаков совершенно справедливо считает, что «сказочная встреча Ивана-царевича с лягушкой является фольклорным отражением соприкосновения русских дружинников или княжеских данников, вирников и емцов с местным мерянским населением. Вся страна, где скрывается Царевна-лягушка, это – болота, глухие леса с одинаковыми избушками, построенными колдуньями. Царевна-лягушка оказывается в каких-то родственных отношениях с этими колдуньями, схожими с Бабой-ягой»[3].

В этой сказке отражены диффузионные процессы проникновения сначала славян, а затем и русских дружинников в волго-клязьминский ареал, а также и в другие Восточноевропейские области: стрелы старших братьев Ивана-царевича выбрали места посуше. Не нужно иметь слишком уж буйную фантазию, чтобы догадаться о том, как часто летали во все стороны стрелы любви разных дружинников и как много было в Восточной Европе веселых свадеб, и как эти стрелы любви участвовали в формировании новой нации, и как быстро эта нация размывала в себе все чужеземное, в том числе и варяжское. «Земля есть корень всех существ», – было сказано одним из мудрецов Древнего Китая за 1,2 года до того, как в Восточной Европе каким-то варягом была пущена первая стрела любви.

Елизавета-Элисив. Старшая дочь Ярослава Мудрого (Ярицлейва)

В битве при Стикластадире 29 июля 1030 года законный монарх Норвегии, конунг Олав, потерпел поражение от своих противников – соотечественников, недовольных проводимой им политикой укрепления центральной власти, и поддержавшего их датского короля Кнута Могучего – и сам пал в жестокой сече. Много сторонников Олава погибло в сражении. Его сводный брат, Харальд, сын Сигурда Свиньи, пятнадцатилетний юноша, бился изо всех сил, привязав рукоять меча к еще не крепкой ладони, получил несколько ранений, чудом остался в живых.

Верные люди спасли его, перевезли в лес, где известный бонд (крестьянин, зажиточные бонды выступали в той битве против Олава) подлечил юношу, поставил на ноги.

Оставаться в Норвегии Харальд не мог. Кнут Могучий посадил на норвежский престол своего сына. И отправился Харальд в Гардарику (страну городов – так называли в Скандинавии Киевскую Русь), где правил конунг Ярицлейв – Ярослав Мудрый, у которого несколько лет назад уже находил приют Олав. Юноша надеялся, что и ему поможет конунг русов. Он не ошибся.

Ярослав встретил гостя хорошо. Дал ему вместе с Эйливом, сыном Регнвальда, крепкую дружину, доверял им важные ратные дела. Они воевали удачно и смело. Возвращаясь из походов, на пирах, воины шумно вспоминали подвиги, сочиняя боевые висы. Харальд тоже был поэтом – иначе и быть не могло в те века великих песнесказителей и воинов. Он читал свои прекрасные висы и хотел, чтобы слышали его сильный голос Ярицлейв, жена его Ингигерд (Ирина в замужестве) и дочь их Элисив (Елизавета). Он – человек боя, смелый вождь – робел, тщательно скрывая свои чувства ото всех и от Элисив, всякий раз, когда она с улыбкою смотрела на высокого воина-поэта.

Шумные пиры бывали у Ярицлейва. Но шум и суета не могли обмануть, отвлечь опытную Ингигерд от главного. У нее три дочери на выданье. Отвлекаться некогда. Она быстро раскусила Харальда и, как сказано в «Саге о Харальде Суровом», сказала об этом мужу.

Ярицлейв был не против отдать дочь за столь удачливого воина, но не сейчас.

Прошла зима, отшумело грозами лето, Харальд совершил удачный поход на Ляхов, вернулся с победой и добычей, а после обычного шумного пира, утром, они с Ярицлейвом надолго уединились.

Они говорили о деле важном. Письменного или словесного договора заключать не стали, не клялись друг другу, не целовали крест, но между ними уговор, и нарушать они его – молодой, воинственный и мудрый, сдержанный – не собирались.

Жена Ярицлейва узнала об уговоре и сказала об этом дочери. Элисив обрадовалась.

Вскоре ладьи верингов (так называли варягов в Византии) отплыли из Киева в Константинополь.

В упомянутой саге поведано о воинских подвигах Харальда и его верных верингах, находившихся на службе у византийской императрицы Зои Порфирородной более десяти лет. За эти годы сводный брат Олава Святого совершил несколько десятков удачных походов, взял около 80 городов, проявив лучшие качества крупного военачальника. Возвращаясь из походов, он щедро делился добычей с воинами, часть оставлял на содержание дружины и, естественно, с дозволения императрицы; отправлял огромные богатства на сохранность Ярицлейву. По уговору между ними.

А еще он писал чудесные висы. В том числе и знаменитые «Висы радости» своей возлюбленной Элисив-Елизавете, дочери Ярицлейва и Ингигерд.

Императрица не хотела отпускать удачливого полководца в Скандинавию, где после смерти Кнута Могучего у Харальда появилась возможность занять норвежский трон. Этому, кроме всего прочего, сопутствовало и изменение настроения бондов, натерпевшихся от норвежских повелителей. Такого момента Харальд упустить не мог. Зоя, узнав о планах веринга, арестовала его вместе с самыми преданными людьми, посадила чужеземцев в башню. Лишь чудо помогло в ту ночь скандинавам… и щедрость Харальда, который, вернувшись однажды из похода, рассчитался с вдовой одного из погибших своих воинов, жителей Константинополя, и нанял на свои деньги прекрасного врача, вылечившего ее сына. Теперь настал черед вдовы. Она, рискуя жизнью, помогла Харальду и его друзьям вырваться из смертельной ловушки.

И вскоре он прибыл к Ярицлейву.

Конунг русов, мудрый Ярослав, выполнил условия договора. Он сохранил все богатства Харальда, выдал за него Элисив, выделил богатое приданое, и жила дочь киевского князя, жена конунга Норвегии, счастливо, но не безмятежно, около двадцати лет. Почему же не безмятежно?

Да потому, что слишком часто воевал «последний король моря», последний крупный викинг, слишком напряженной была обстановка в Варяжском море, да и в «островной Европе». Родила Элисив двух дочерей, наследника не родила. Да, видимо, ее это не особенно волновало. Даже по скупым на любовную лирику строкам «Саги о Харальде Суровом» можно понять, какое неземное чувство связывало души этих двух людей, один из которых обязан был воевать, другой, то есть жена его, – ждать и надеяться.

В свой последний поход – на Альбион – Харальд Суровый, один из лучших полководцев XI века в Европе, а то и на всем земном шаре, собирался особенно тщательно. Уверенный в победе, он взял с собой Элисив, двух их дочерей, Марию и Ингигерд, сына от другой жены – Олава. Старшего сына Магнуса Харальд объявил королем Норвегии.

Огромный флот Харальда Сурового взял курс на Альбион, остановился на Оркнейских островах. Здесь конунг оставил любимую жену и дочерей и отправился дальше вдоль берегов Шотландии на юг. Норвежское войско высадилось на берег, захватило Кливленд, одержало несколько побед, но главную битву Харальд Суровый проиграл. Это случилось неподалеку от Станфордабрюггьере (Стамфорд-Бридже) 25 сентября 1066 года. Король Англии Гарольд, сын Гудвина, разгромил норвежское войско. Харальд в битве погиб.

Через 19 дней, 14 октября, в битве при Гастингсе, герцог Нормандии Вильгельм Мусекон-порожденный, хорошо знавший сестру Элисив – вторую дочь Ярицлейва Анну, разгромил войско Гарольда, сына Гудвина, и начал прекрасно спланированное и хорошо подготовленное завоевание Альбиона. Эта акция даст ему имена Победитель, Завоеватель, но другое имя – «Побочный» – он будет помнить до конца дней своих. Так называла его Анна Киевская, королева Франции, младшая сестра Элисив.

Завоевание Альбиона откроет новую страницу в истории Европы и Средиземноморья.

Но старшая дочь конунга русов не заинтересовалась этими знаковыми геополитическими событиями.

Слухи о победах Вильгельма сына Роберта Дьявола, ставшего королем Англии, доходили до Элисив. Она относилась к ним равнодушно. Ее не интересовали дела королей, князей, императоров, она жила в доме, построенном еще при Харальде на скалистом берегу моря, иной раз выходила по вечерам под навес, где когда-то англичанин Тости уговаривал ее мужа пойти войной на Англию, и вспоминала его «висы радости»:

Корабль мой объехал Сицилию;

Оружие наше блистало;

Черный корабль, нагруженный воинами,

Рассекал морские волны,

Послушный воле наших надежд.

Жаждая битв, я думал,

Что ничто не может противиться моим желаниям,

Но русская дева

Пренебрегла мной.

Я бился с жителями Тренделага,

Их было больше нас,

Мы выдержали жестокую битву.

Я – еще совсем молодой –

Оставил на поле битвы труп конунга,

Закаленного годами.

Но русская дева

Пренебрегла мной.

Однажды нас было шестнадцать на корабле;

Буря раздула паруса.

Корабль захлебывался под тяжестью волн,

И мы одни столкнули их в море.

Жаждая битвы, я думал,

Что ничто не может противиться моим желаниям,

Но русская дева

Пренебрегла мной.

Я изучил восемь упражнений,

Битвы для меня нипочем,

Ни один конь не выбьет меня из седла,

Ловко я умею плавать,

Отлично стою на коньках,

В метании дротиков, в управлении веслом

Я не знаю равных,

Но русская дева

Пренебрегла мной.

Нет ни одной вдовы,

Ни одной девушки,

Которая не знала бы,

Что во всех странах юга

Первые лучи солнца

Всегда заставали меня

На поле битвы;

Храбро рубился я мечом,

Есть свидетели моих подвигов.

Но русская дева

Пренебрегла мной.

Я рожден в горах, там звучат

Тетивы луков и шумят стрелы,

Корабли мои – ужасы народов,

Их кили трещат на скрытых вершинах

Подводных скал,

Вдали от человеческого жилья.

Я избороздил широкими

Линиями все моря.

Но русская дева

Пренебрегла мной.

Прочитав эту замечательную вису в переводе автора XIX века, можно сделать парадоксальный вывод о том, что всю свою жизнь Харальд бегал наперегонки со своей судьбой да так и не догнал ее, не успокоился до тех пор, пока она терпела его, хоть и пренебрегала им.

Может быть, об этом думала и Элисив (Елизавета, дочь Ярослава Мудрого), смирно доживая свой век в доме на скале у моря.

Анна Ярославна – королева Франции

Хорошо жила-поживала под Харальдом Суровым Элисив-Елизавета, милая душа, скромная, но не слабая, не плаксивая. И конунгу Норвегии с ней было хорошо. Знал он, воинственный и нежный («Висы радости» грубиян не напишет), что дома, на берегу скалы у моря, шумного, как вся его жизнь, ждет его радость великая, жена Элисив. Сильным был «последний морской король», последний «бродяга моря», последний викинг, и сила эта подпитывалась постоянно нежной энергией милой жены. Идиллия, честное слово! Какой царь-король-император не мечтает о подобных подданных?! Элисив – высочайший образец подданного!

А младшая сестра ее, Анна?

Она родилась между 1024 и 1032 годами. Киевская держава приближалась к апогею славы и могущества, хотя опытный политик уже в эти годы мог бы догадаться, что пора расцвета и стабильности будет в Восточной Европе кратковременной и непрочной: слишком уж шаткими были дела в окружавшем Русское государство мире, слишком быстро накапливались противоречия внутри стремительно разрастающегося дома князей Рюриковичей.

Но вряд ли жена Ярослава мудрого, варяжка Ингигерд, имела возможность мыслить объемно, планетарно. Многие женщины, в том числе и россиянки, отличаются конкретным мышлением и некой замкнутостью, которая, впрочем, часто бывает конструктивной, созидательной, а то и взрывоопасной, когда в результате активной деятельности в этом замкнутом женском пространстве со временем накапливается энергия громадной силы, способная (если ее не пустить на добрые дела) сокрушить все на своем пути. В этом случае женщина, в принципе, существо, созидательное по сути своей, может стать страшнее взрыва супертермоядерной бомбы. С Ингигерд этого не произошло, и слава богу, как говорится.

Она хорошо воспитала дочерей, дала им достойное по тем временам образование. Анна, как и ее сестры, вышивала шелком и золотом, знала скандинавский язык, читала наизусть саги, хорошо освоила верховую езду. Трудно сказать, дала ли строгая мать, сама вникавшая во все перипетии государственных дел, дочерям азы искусства и науки управления. Если верить той же «Саге о Харальде Суровом», то Элисив хватало и домашних дел, и она из-за этого не страдала, тем более что дом-то у нее был не простой, а королевский. Но Анна? Да, если она действительно знала наизусть многие саги, да вдумчиво читала их и слушала в исполнении скандинавских сказателей и песнесказителей, то профанкой в науке управления ее нельзя назвать: так много мудрого могла она почерпнуть из саг и баллад скандинавских, из книг, которые она читала и даже переписывала, работая в библиотеке при Софийском соборе, основанной Ярославом Мудрым.

Так или иначе, но последующие события говорят о том, что Анна, дочь Ярицлейва, была политиком не слабым.

Эта новая жизнь началась для нее в 1044 году, когда из Парижа в Киев прибыло посольство во главе с епископом Роже, обратившемся к киевскому князю с просьбой от короля Франции Генриха I выдать за французского монарха вторую дочь Анну.

Согласно некоторым источникам, король весьма огорчился, когда узнал, что Роже вернулся без киевской невесты. Этот факт дал богатую почву для любителей поразмышлять. Некоторые специалисты вспоминают засвидетельствованные немецким хронистом Альбертом Ашафенбургским переговоры Ярослава Мудрого с немецким королем о заключении династического союза. Другие говорят о малолетстве Анны, которой к тому времени могло исполниться по одним данным 12–13, а по другим – 20 (!) лет. Кто-то связывает отказ князя с его прирожденной мудрой осторожностью. И редко кто вспоминает об одном древнем русском обычае (впрочем, не только русском!), согласно которому первой выходит замуж старшая дочь, за ней – следующая по возрасту. Между прочим, в крепких семьях, восточноевропейских и российских, подобный обычай действует и поныне.

А в 1044 году старшая дочь Ярицлейва была еще не замужем, еще Харальд III Хардероде (Суровый то есть) находился в Византийской империи на военном заработке у «хозяйки» Зои. По свидетельству разных ученых, он вернется в Киев только во второй половине 1045 года. Французские сватьи не учли этого важного момента и приехали в Париж ни с чем. Но – и без отказа! Потому что по прошествии четырех лет сватовство повторилось, Ярослав, не нарушив обычая, выдал дочь за короля Франции Генриха I, а уже 14 мая 1049 года в Реймсе архиепископ Ги де Шатильон сочетал в законном браке красавицу Анну и французского короля.

Новая королева очаровала и поразила всех статью, умом, обходительностью и государственной хваткой. Возненавидел ее лишь один человек – Вильгельм, сын Роберта Дьявола, герцог Нормандии. Анна относилась к нему так же, как полоцкая Рогнеда к Владимиру, сыну Святослава и Мамуши. Даже хуже того. Потому что юный Вильгельм, родившийся приблизительно в 1027 году, отцом имел Роберта, норманна, а мать – полоскальщицу белья Арлетту, незаконную жену, да и не жену вовсе, а что-то вроде наложницы.

Крут и дик был Роберт. Дьяволом прозвали его не зря. Такими именами люди не разбрасываются. Но даже дьяволам Бог дает шанс влюбиться по-настоящему. Судя по дошедшим до нас источникам, Роберту крупно повезло в жизни. Случайно встретил он Арлетту, полоскавшую белье в лесном ручье, и влюбился, уже женатый. По сути своей разбойник, он держал в жутком страхе жителей деревень и селений. Отец Арлетты вынужден был отдать свою дочь в наложницы, во дворец Роберта. Сына от нее Дьявол назвал Вильгельмом, и медленно-медленно стало уходить из души его все дьявольское.

Когда Вильгельму исполнилось 7 лет, отец отправился в Иерусалим замаливать грехи, предварительно заставив своих вассалов присягнуть сыну. На обратном пути паломник умер. Сына его, Вильгельма, взял на воспитание Генрих I. Об их взаимоотношениях можно узнать из других книг. Они были сложными и противоречивыми. Но Генрих I, как и другие неглупые люди, старался вслух не произносить при Вильгельме тупое слово: незаконнорожденный. Сына Роберта Дьявола это слово приводило в дикую ярость. Повзрослев, взяв в 14 лет власть в Руане, столице Нормандии, он часто воевал, в том числе и против Генриха I, и как расправлялся сын Роберта Дьявола с теми, кто хоть намеком вспоминал при нем об Арлетте! По его приказу словоохотливым вырывали языки, отрубали руки, ноги, затем – головы, пытали так, что даже палачам становилось не по себе.

На пиру увидел Вильгельм новую королеву Франции, услышал из уст ее новое страшное слово: «побочный» – и возненавидел законнорожденную дочь конунга русов, прибывшую в Париж рожать законнорожденных наследников престола.

В русской книге о русских женщинах принято говорить лишь хорошие слова о своих славных соотечественницах, тем более о таких, какой была и осталась в памяти благодарных французов Анна. Зачем же вспоминать Вильгельма, Арлетту, Роберта, когда весь мир искренно восторгается воистину великой женщиной и ее великими делами? Действительно, нехорошо.

Но!

В русской же литературе на рубеже XX–XXI веков появились книжонки (а как еще подобные изделия книжной продукции назвать?!), в которых авторы пытаются создать образ русской женщины, мягко говоря, не соответствующий действительности, реалиям русской истории, быта русских дворцов и хижин. Неискушенный читатель, полистав эту продукцию, может подумать, что родившая и воспитавшая русский народ женщина и впрямь легка была на незаконные связи, на блуд.

Рогнеда, кем бы она ни была, славянкой или варяжкой, не хотела разувать Владимира, а затем чуть не убила мужа своего, погрязшего в пороке. Почему? Потому что порок этот она ненавидела, между прочим, еще и язычницей будучи! И не потому ли, что судьи ее, бояре, точно так же ненавидели этот порок, она осталась жива?

И новая королева Франции, Анна Киевская, издевалась над юным Вильгельмом потому, что ненавидела она блудливое своеволие высокопоставленных одичалых мужиков. Мудрая (тому свидетельствуют источники, в том числе и французские, и западноевропейские), она, христианка к тому же, не могла не знать, что незаконнорожденных детей не бывает, что Бог не допустил бы рождение незаконного и даже побочного дитя. Все дети законны! Потому, что они ни в чем не повинны перед людьми и перед Богом в момент своего рождения и даже в момент зачатия. Королева Франции, дочь Ярослава Мудрого и Ингигерд (Ирины), действительно получила хорошее воспитание. Хотя и Вильгельм, ненавидевший ее, был по-своему прав. Потому что незаконнорожденным или побочным он не был.

У знакомого с дальнейшей судьбой Анны могут появиться этакая саркастическая зловредная улыбка и ехидненький вопрос: «А как же назвать роман этой хорошо воспитанной дочери Ярослава Мудрого с Раулем III?» Ну уж никак не блудом. Это во-первых. А во-вторых, сначала нужно рассказать, следуя хронологическому принципу, о деяниях королевы Франции до того момента, когда Рауль «украл» ее.

Жизнь парижская началась у нее, как это принято у женщин, с тоски. А почему бы не затосковать королеве в стране, где «жилища мрачны, церкви безобразны, нравы ужасны» (так писала она отцу в те годы), где никто не понимает глубины и поэтической прелести саг, где постоянно идет война, где король имеет совсем маленькую власть?! Киев, по общему признанию специалистов, являлся в те годы величественным и прекраснейшим городом, уступавшим по роскоши храмов и дворцов в Европе лишь Константинополю. Парижу было очень далеко до этого богатства и великолепия.

Но жизнь и, главное, богатая душа Анны взяли свое. Королева занялась благотворительностью, она часто раздавала бедным милостыню, помогала вдовам и сиротам, делала щедрые пожертвования монастырям, основывала церкви. Новые соотечественники называли ее «доброй королевой», папа римский Николай II – «славной королевой». В популизме обвинять эту женщину нельзя хотя бы потому, что даже Генрих I был настолько поражен ее деловыми качествами и государственным умом, что предоставил ей право ставить на государственных документах свою подпись рядом с его подписью. В XI веке лишь византийские императрицы могли обладать подобным правом и, главное, доверием монархов.

Увлеченная общественной деятельностью, Анна не забывала и о главном своем предназначении: о рождении наследника французского престола. Вдовец Генрих I не получил от первой жены, Матильды, законного наследника. Три года супружеской жизни с Анной Киевской минуло, королева ребенка не родила.

Однажды она помолилась святому Викентию, защитнику французов, дала обет построить после рождения сына монастырь в честь святого Викентия. Бог услышал ее молитвы. Вскоре Анна родила сына. Его назвали новым для Франции греческим именем – Филипп. После этого дела пошли лучше. Анна на радость королю и французам родила еще двух сыновей: Роберта, он умер в детстве, и Гуго, который явился родоначальником королевской линии Вермандуа.

Теперь Анна полностью переключилась на воспитание своих сыновей, благо опыт матери у нее был свеж в памяти, да и сама она имела педагогический талант. Филипп I и Гуго Великий получили серьезное «монаршее» воспитание.

Положение Генриха I и Анны Русской, видимо, было не столь уж прочным. Только этим можно объяснить тот факт, что 23 мая 1059 года в Реймсском соборе Генрих I передал Филиппу I, семилетнему, французский трон, и сын, естественно, в присутствии знати прочитал клятву «будущего короля». В стране действительно было неспокойно. Как и во всей Европе. Положение усугублялось еще и тем, что быстро усиливался герцог Нормандии Вильгельм I. От него можно было ожидать любой каверзы. Поэтому передача Генрихом I власти Филиппу говорит о многом. В том числе и о хорошем отношении старого короля к его супруге, матери его сына! А это, в свою очередь, говорит о том, что Анна Русская была хорошей ему женой, что он верил в ее способности и возможности, в ее государственный ум и такт.

Богатырским здоровьем Генрих I не отличался. Свою близкую кончину он, видимо, предчувствовал. И, естественно, он хотел передать Францию в надежные руки.

В 1060 году он умер. Анна стала регентшей юного короля. В том же году она переехала с сыном в замок Санлис неподалеку от Парижа и прожила несколько лет. Рядом, в местечке Витель, возводился основанный ей, согласно обету, монастырь Сен-Венсен. Здесь же, в замке, шла напряженная государственная и культурно-религиозная жизнь регентши, что официально подтверждается ее подписями на многочисленных государственных и других документах.

Здесь же приблизительно в 1062 году началась новая страница жизни Анны, королевы Франции: ее любовь с графом Раулем III, потомком Карла Великого, богатым, независимым человеком, дважды женатым. Первая его жена умерла в 1053 году, вторую он уличил в супружеской неверности и расстался, ожидая расторжения брака.

Источники уверяют, что Рауль де Крепи и де Валуа впервые увидел Анну в лесу в окрестностях Санлиса, когда она охотилась верхом на лихом скакуне. Было ей в ту пору от 30 до 38 лет. Изящный возраст для любви! Конечно же, они могли встретиться и раньше. Рауль де Крепи, один из самых могущественных феодалов Франции, хоть и прослыл человеком своенравным, хоть и оспаривал право на французскую корону с Капетингами, хоть и игнорировал частенько постановления короля и волю самого папы римского, не был таким задиристым, как, скажем, тот же Вильгельм, и наверняка, даже любопытства ради, он побывал хотя бы уж на одном из пиров у короля после женитьбы последнего на дочери конунга русов. Но старофранцузские хроники этого не подметили, не зафиксировали. Оно так и романтичнее!

Увидев всадницу, Анну, Рауль влюбился в нее, и она ответила взаимностью. Что же им в таком случае оставалось делать? Ясно, что брак этой красивой пары мало кому во Франции и в Западной Европе понравился бы. Потомок Карла Великого не страдал отсутствием амбиций. Он наверняка мог бы воспользоваться благоприятной ситуацией и занять французский престол. Такие мысли будоражили всех заинтересованных, в том числе и папу римского, который делал все, чтобы не дать ни одному монарху Европы возвыситься. Кстати, именно поэтому католическая церковь поддержала Вильгельма I с его идеей вторжения на Альбион, короли и религиозные деятели которого всегда проявляли самостоятельность. Боялись усиления Рауля и другие монархи Европы, и французская знать. Но боялись этого человека перечисленные и неперечисленные политические силы и отдельно взятые феодалы, короли, кардиналы, папы и так далее зря! Потому что по-настоящему влюбленного человека власть не манит. У него своих забот хватает. У него – любовь.

Анна тоже влюбилась не на шутку, но очень вовремя! В самом деле, долг она свой как французская королева, как русская княжна, как бывшая жена Генриха I, мать любящих ее до конца жизни сыновей, выполнила. Никого не подвела, никого не предала, никому плохого не сделала (оставим, в конце концов, в покое Вильгельма Завоевателя!), никому не изменила, красу свою сберегла и физическую, и духовную – ну зачем же ей было скромничать и удаляться от себя же самой, еще не потерявшей вкус к любви и влюбившейся, в какие-нибудь «бабушкины заботы», а то и в монастырь?!

Она осталась в миру! И правильно сделала.

Существует психологически, да и чисто по-женски, неверное мнение о том, что Рауль похитил ее во время прогулки в лесных дебрях Санлиса. И после этого держал Анну в своем родовом замке около 11 лет. И даже заставил ее обвенчаться, естественно, добровольно. А потом молодые супруги объявили всему миру о замужестве. И разразился в Европе настоящий шторм.

Так оно и было на самом деле. Только вряд ли Анна Русская, женщина не только красивая и умная, но еще и с характером, позволила бы украсть себя против собственной воли и, не приведи Господь, нелюбимому человеку! Быть такого не могло. Хотя сам факт кражи вполне мог иметь место, как некий ритуал влюбленных, как шалость невесты и жениха. Простительная такая шалость – если люди любят друг друга, если им так в жизни повезло, ну пусть они немного пошалят!

Вторая жена Рауля де Крепи и де Валуа, уличенная в измене Алиенора, вознегодовала и прямиком к папе римскому отправилась жаловаться. А у папы римского своих дел по горло, и главное из них – не дать возвыситься своевольным германским императорам и королям Альбиона, и всем, кому захочется, а значит, и Раулю III, потомку Карла Великого, мужу дочери скончавшегося, правда, к тому времени, конунга Ярицлейва, а заодно и вдовы короля Франции! Хорошего союзника нашла себе Алиенора. Папа римский отлучил Рауля от церкви, то есть отлучил от церкви любовь двух невинных сердец! И это не напугало их. Они жили счастливо почти 11 лет. В сентябре 1074 года граф Рауль де Крепи и де Валуа умер.

Анна, потерявшая титул королевы Франции по вине Алиеноры и папы римского, вернулась в королевскую резиденцию, и сын вновь доверил ей государственные дела. С сыном и с Францией ее не мог разлучить даже папский гнев. Данный факт говорит прежде всего о сыновьем уважении, о прекрасных материнских качествах Анны, которая на официальных документах подписывалась теперь так: «Анна, мать короля Филиппа».

Последняя ее подпись относится к 1075 году. После этого ни в одном источнике о ней не говорится ни слова. И это странно! Это дает повод ко всевозможным размышлениям о дальнейшей судьбе еще молодой и крепкой женщины, о том, кому выгодно было предать забвению ее имя… Кому-то это было нужно.

Исследователи нашего времени с ног сбились в поисках могилы Анны, королевы Франции, матери короля Филиппа. Пока они не нашли ее могилу на территории Франции.

Некоторые ученые считают, что Анна могла уехать в Киев. Такое событие русские летописцы вряд ли обошли бы молчанием, тем более в конце 70-х годов XI века, когда междоусобица и борьба с половцами еще не так сильно ворошили Русь и «загружали» военной работой князей.

Впрочем, этот предположительный приезд на Родину ничего нового, яркого в образ Анны не вносил, хотя, конечно же, столь патриотический акт можно и поэксплуатировать в каких-либо целях.

В нашей книге подобная эксплуатация будет излишней: уж очень красивый образ создала Анна Русская – королева Франции! В книге «Любовные истории в истории Франции» французский историк Ги Бретон тоже не согласен с теми, кто утверждает, будто Анна уехала умирать в Россию. «Зачем нужно было престарелой даме возвращаться в страну, где она никого не знала? На самом деле Анна умерла во Франции около 1076 года и, вероятно, была похоронена в аббатстве де Вилье». По поводу престарелости жены возраста от 42 до 50 лет Ги Бретон переборщил, хотя это и не самый блестящий возраст для дамы, привыкшей к своей красоте. Но в одном французский историк и писатель прав: Анна не была на Родине более четверти века, и она действительно не знала в Киеве никого.

Коротко о других женщинах XI века

Анастасия

Анастасия, младшая дочь Ярослава Мудрого, приглянулась Андрею, сыну герцога Ласло Сара, двоюродного брата венгерского короля Иштвана I Святого. Оказался он в Киеве по случаю.

После смерти Иштвана I власть в Венгрии в 1038 году захватил король Петр. Андрей вместе с братом Левенты вынужден был искать политического убежища. Сделать это не удалось, потому что Петра поддерживал германский император, с которым портить отношения никто не хотел. Отказал беглецам и волынский князь Игорь Ярославич.

Братья подались в степь, несколько лет воевали там, ходили в походы. В эти годы в Восточноевропейской степи произошли важные изменения: перешедшие в X веке Волгу кочевые племена половцев окрепли в степях севернее Кавказа, и теперь они стали теснить ослабевших в борьбе с русскими князьями и другими соседями по Северному Причерноморью печенегов.

В сороковых годах братьев-венгров пригласил к себе Ярослав Мудрый, уже осознавший в полной мере силу и авторитет Русского государства.

В 1046 году представители венгерской знати пригласили Андрея на престол. И только теперь сын Ласло Сара попросил у Ярослава руки Анастасии. Русский князь, конечно же, не отказал будущему королю. Молодожены отправились в Венгрию, Анастасия, приняв имя Агмунды, стала королевой Венгрии, вскоре родила сына Шаламона.

Можно ли назвать ее жизнь счастливой и радостной в стране, которая в тот век представляла собой арену борьбы за власть разных политических сил и группировок? Да, видимо, можно, хотя бы потому, что вся Европа в XI столетии бурлила, и разве что на вершинах Альп и других горных массивов, а также где-нибудь за Полярным кругом было относительно тихо. С другой стороны, история Венгрии в тот век имела некую грустную для впечатлительных натур особенность. Проиграв Оттону I в 955 году битву на реке Лех после долгой затянувшейся осады Аугсбурга, венгры потеряли так много прекрасных воинов, что восстановить военную мощь они не смогли и в XI веке. Этим обстоятельствам (а также внутренними неурядицами у венгров) пользовались все монархи Европы. Ярослав Мудрый поддерживал группировку Андрея I, своего зятя. В 1054 году отец Анастасии скончался. На Руси, пока еще единой, загорелся огонь смуты. Пока еще слабенький совсем. Но недруги Андрея I тут же подняли головы.

Низвергнутого Петра поддержал Генрих III, германский король. Андрей в поисках союзника поладил со своим младшим братом Белой, обещав объявить его наследником престола. Вскоре Андрей пожалел об этом – сына-то своего он обделил!

Отразив несколько нашествий германских войск, венгерский король в 1058 году заключил с королем Германии выгодный для себя мир. Но в 1060 году в битве на берегах Тиссы он потерпел сокрушительное поражение от брата Белы и умер от многочисленных ран.

Королем Венгрии стал Бела I. Анастасия бежала с сыном в… Германию (!), с которой ее муж так упорно боролся совсем недавно. Отсюда, из центра Европы, она писала родному брату Изяславу, великому князю киевскому, письма с просьбой не поддерживать Белу I, который, следует помнить, жестоко расправился с язычниками, совершившими отчаянную попытку вернуться к идолопоклонничеству, впервые в истории Венгрии осуществил реформы по регулированию меры веса и монетной системы, устроил ярмарки, оживившие торговлю и экономику страны в целом. Казалось бы, неплохой король для Венгрии. Но для других стран никакой король в Венгрии не мог быть хорошим в тот век, когда все быстрее разгорался огонь мировой междоусобицы. Хороша была нестабильность!

Бела I правил всего два года.

В 1063 году власть в Венгрии взял Шаламон, и последующие 11 лет его мать, Анастасия-Агмунда жила в королевском дворце. Сын ее правил до 1074 года. Как жила после этого дочь Ярослава Мудрого, ученые пока не знают, но ясно одно, что Анастасия свой материнский долг исполнила, а уж могла ли она быть счастливой, сказать сложно.

Анна – Янка

В истории человечества с давних времен, еще до рождения Будды и Иисуса Христа, были известны явления, которые позже, когда на земном шаре возникли и окрепли монорелигии, стали называться отшельничеством, монашеством. Это тяготение некоторых людей к общинному и даже личностному уединению всегда вызывало споры людей в миру. Не каждому человеку обыкновенному дано понять глубинную суть этого душевного явления. В том числе, например, и автору данных строк, который оставляет за собой право ни с кем не спорить по этому поводу, а значит, и не принимать никаких концепций, версий, теорий, обоснований, доказательств, приводимых как яростными «оправдателями» этого явления, так и столь же яростными хулителями его; а также право восторгаться силой духа ушедших от мира «высоких людей».

Но женщина! Каково же ей там, в себе, «наедине с Богом», в женской общине?! Какая сила влечет женщин в монастыри?

Перед тем как рассказать краткую историю основания первого на Руси женского монастыря, мы предлагаем читателям еще более краткий, беглый экскурс в историю монашества.

Как явление в эпоху раннего христианства монашество зародилось на рубеже III–IV веков в Египте. Основателем монашества считается Антоний Великий. Он родился в 250 году в деревне Кома в Египте в зажиточной семье крестьянина-копта. В 270 году Антоний раздал все свое имущество бедным, некоторое время жил с одним старцем, затем уединился, поселился в гробнице, откуда вскоре перешел в пещеру, где прожил 20 лет. В 311 году он явился в Александрию, где поддержал добрым словом христиан, гонимых императором Максимианом.

Затем он ушел на пустынный берег Красного моря и там прожил долгие годы.

В 335 году по просьбе Афанасия Великого он обличал в Александрии арианскую ересь, после чего вновь вернулся в пустыню в сопровождении небольшой группы общинников, которые возникали здесь спонтанно с середины III века. Люди шли в пустыни в поисках духовных истин, которых не могло дать им морально и духовно, и душевно разложившееся общество отживающей свое Римской империи.

В 320 году коптом Пахомием в Египте был основан первый монастырь – объединение монахов в общину с определенным уставом. Отсюда монашество быстро распространилось по великой державе.

В IV веке Василий Великий написал для иноков сборник правил нравственной жизни, ставший Уставом Византийского монашества, стремившего довести аскетизм до крайности, хотя ученые называют автором древнейшего устава его учителя – Пахомия.

Уже в V веке существовали, например в Ирландии, женские монастыри.

В 534 году Цезарий, епископ Арля, написал устав для женского монастыря в Арле. Первой настоятельницей этой обители стала, по свидетельству Григория Турского, сестра Цезария.

История женского монашества в Западной Европе знает много удивительных аскетических подвигов, много монахинь было причислено католической и православной церковью к лику святых.

История женского монашества на Руси берет свое начало с киевского Андреевского монастыря, первой игуменьей которого стала Анна (Янка) Всеволодовна, сестра Владимира Мономаха.

Она родилась в 1054 году. Матерью ее была бывшая византийская принцесса Мария. Она внимательно следила за воспитанием и образованием сына Владимира (Мономаха) и Анны. Сын изучал «мужские» науки (военную историю, например), дочь – «женскую» науку, то есть рукоделие. Оба они подолгу слушали чтение церковных книг, сами читали много. У обоих взрослые заметили склонность к языкам. Учили детей великого князя славянской и греческой грамоте, математике, философии, астрономии, риторике. Владимир, кроме этого, занимался воинской подготовкой. В общем, все как и полагается в царских семьях: а таковой можно и нужно считать семьи великих киевских князей приблизительно с 1030-х по 1080-е годы, когда, стоит повториться, Киевская Русь пережила краткий миг могущества и славы.

В 1067 году княгиня Мария умерла, и вскоре Всеволод женился второй раз на дочери половецкого хана, которая после свадьбы получила имя Анна. Видимо, поэтому дочь Марии и Всеволода стали теперь называть Янкой.

Всеволод Ярославич искал ей жениха хорошего, удачно сосватал Янку за византийского царевича Константина, состоялась помолвка, но вдруг жениха насильно постригли в монахи.

Трудно сказать, что же произошло в душе впечатлительной Янки, взрывной, энергичной, активной и, конечно же, очень красивой, после такого неприятного удара судьбы, но, похоже, дочь Всеволода Ярославича поняла это как знак Божий или как намек Всевышнего. Оказавшись по случаю в Византийской державе и по-мужски стойко выдержав оплеуху судьбы, Янка посетила несколько здешних женских монастырей, внимательно все осмотрела, изучила, вернулась домой с горой книг, заявив Владимиру Мономаху, что хочет основать на Руси первый женский монастырь.

Дело новое продвигалось не быстро. Но в 1086 году в Киеве был открыт Андреевский монастырь, который благодарные потомки назвали «Янкин монастырь», а при нем Янка создала тоже первую на Руси школу для девиц, в котором сама игуменья преподавала молодым девицам грамоту, ремесла, пение, другие науки.

Со временем игуменья прекрасно освоила дело церковного управления, а также русский и константинопольский клир, тонкости церковной дипломатии, тесно переплетающейся с дипломатией государственной.

В 1089 году дочь Всеволода Ярославича отправилась в Константинополь за новым для Киева митрополитом вместо скончавшегося. Ее посольство, как считают некоторые писатели, прошло успешно. Да вот беда! Новый митрополит Иоанн был такой хилый на вид, что «народ прозвал его мертвецом»[4], и, видимо, не зря: через год грек умер, пришлось вновь отправляться в Константинополь за митрополитом.

В 1113 году первая игуменья первого на Руси женского монастыря скончалась, оставив о себе добрую память и сложную задачку для любителей покопаться в сложносплетениях человеческих нравов, норовов и душевных склонностей. Почему же Янка, девчонка хоть куда, оставила мир людей и ушла в мир Бога, в монастырь? Чего ей в жизни не хватало? Почему она забыла о главном предназначении женщины?

Хорошо, если у человека не возникают подобные вопросы, а если и возникают, то быстро находятся ответы! Скажем, такие: Янка обиделась на всех мужчин и решила не выходить замуж, а посвятить свою жизнь служению Богу и помощи таким же оскорбленным, как и она сама. Простенький ответ в духе пятнадцатилетнего романтика…

Евпраксия – Адельгейда

Как человек, он отличался благородным характером, полным сознания своего достоинства и не лишенным образования и духовных запросов.

О германском короле Генрихе IV[5]

Мы не зря привели вместо эпиграфа выдержку из статьи К. Флоровской о Генрихе IV. Из этой работы и итогового заключения о германском короле читатель может сделать вполне благоприятный вывод о жизни и деятельности одного из виднейших государственных, политических, религиозных и военных деятелей XI века. И пожалеть его, несчастного. И обрушиться гневными тирадами в адрес всех недругов германского короля, в том числе и Евпраксии, в замужестве Адельгейды, дочери Всеволода Ярославича и половецкой княжны Анны. А некоторые люди нежного характера могут и всплакнуть, а то и разреветься горькими слезами, читая биографию короля, а затем – императора.

Родился-то он в 1050 году. Отца потерял в шестилетнем возрасте, три года до этого уже будучи избранным германским королем. И не простое это дело, в трехлетнем возрасте королевствовать, а в шестилетнем, осиротев, – императорствовать! Помогали ему на первых порах, как могли, сначала папа римский Виктор II, а затем и собственная мать, Агнеса, женщина, по всему видать, бестолковая, к политике хоть и не равнодушная, но не способная. Расшаталось германское государство, разозлились князья, перессорились друг с другом, составили, окаянные, заговор, а в 1062 году украли мальчика-императора и привезли его в Кельн. Целых четыре года злые дяди не давали Генриху IV править самостоятельно, совсем плохо стало чувствовать себя германское государство – вот-вот умрет! Наконец, освободился герой наш от дядек всяких, взял власть в свои руки и, благородный по характеру, править стал страной по справедливости. Да только врагов у него было слишком много, в том числе и папы римские, и монархи разные, и собственные князья-феодалы, и даже собственные сыновья, очень мешавшие такому прекрасному человеку укреплять централизованное правление, объединять страну.

Ах, сколько бед испытал этот человек, «не лишенный духовных запросов»! Несколько раз его отлучали от церкви, а в 1105 году обманули, доверчивого, как дитя, схватили и бросили в тюрьму, заставив отречься от престола, да еще и покаяться во всех грехах. А какие же могут быть грехи у человека, с трехлетнего возраста вынужденного королевствовать, а с шестилетнего – императорствовать?! По статье К.В. Флоровской и другим аналогичным трудам получается, что затравили, понимаешь ли, выдающегося человека, в тюрьму бросили ни за что, ни про что. А он-то, герой, из тюрьмы побег устроил, добрался до Кельна, собрал там войско огромное, но умер 7 августа 1106 года, когда все враги его трепетали от страха.

Прочитав такую работу, и впрямь слезу пустишь – жаль человека хорошего!

Но какое же место занимает в судьбе одного из героев XI века Евпраксия-Адельгейда, половчанка-россиянка? О красоте ее слава пошла гулять по Восточной Европе, когда красота ее женская, дурманящая мужскую половину вселенной одной линией тела, еще только-только соком наливаться стала.

И не выдержали сватья иноземные, зачастили в Киев. Всеволод Ярославич держал время в своих руках. Куда спешить, когда Евпраксия совсем еще молода?! И так он, и эдак, обижать-то не хочется знатных людей – как в сказке дело развивалось, конец у него только был не сказочный.

Вдове Святослава Ярославича, родного брата Всеволода, саксонке Оде удалось подобрать ключик к сердцу великого князя киевского. Оговорил он непременное условие женитьбы, и вскоре богатый караван отправился из Киева на Запад, в страну Германию, где трудился на государственном поприще в поте лица своего еще ни о чем не знавший Генрих IV. Да и не ему везли невесту, каких свет белый не видел, а маркграфу Генриху Штаденскому. Да и не сразу под венец – сначала Евпраксия должна была пройти обучение в Кведлингбургском саксонском монастыре.

Княжну обручили с Генрихом Штаденским, и она стала обучаться западным наукам под руководством настоятельницы монастыря Адельгейды, родной сестры императора Генриха IV, который иной раз наведывался к родственнице. Через три года состоялась законная свадьба. Все были счастливы, все были рады. Евпраксия получили новое имя – Адельгейда.

Но счастье Адельгейды было кратким. Через год муж ее скончался, и она, не родив за это время наследника, стала чужой в доме графа, земли которого перешли к его брату. Вдова стала навещать аббатку Адельгейду, свою учительницу. Было дочери Всеволода Ярославича в ту пору шестнадцать лет. Из них она три года обучалась в саксонском монастыре. Чему ее учили там добрые люди? А чему ее учили в доме сына Ярослава Мудрого?!

В конце того же года умерла жена Генриха IV, уже влюбленного в русскую княжну пламенно и слишком страстно. После некоторых формальностей (Генрих IV, естественно, отправил в Киев послов за благословением Всеволода дочери) летом 1089 года магдебургский архиепископ Гартвиг венчал Адельгейду и Генриха IV в Кельне, и внучка Ярослава Мудрого стала германской императрицей. И жить бы им, да поживать, как говорится, да страной управлять, да русско-германских наследников императорского престола рожать на радость тем и другим соотечественникам, ан нет!

Через некоторое время Аделгейда с ужасом узнала, что ее новый супруг является активным членом известной еще со II века н. э. секты николаитов, которая практиковала религиозную проституцию и подобные ей языческие обряды. Супруг ее, человек энергичный и принципиальный, заставлял ее принимать участие в этих «религиозных» обрядах, что, естественно, никак не могло понравиться молодой женщине, мечтавшей о доброй семейной жизни. Жена наотрез отказалась стать «религиозной проституткой».

Император насторожился, ограничил свободу супруги. Вскоре он понял, что, как когда-то пел Харальд Суровый, «русская женщина пренебрегла им», и усилил контроль над ней, по сути дела, посадив ее под домашний арест. Адельгейда пыталась найти поддержку у священнослужителей, но те из них, которых она могла видеть, были с мужем заодно.

Она почувствовала себя беременной, но не особенно этому порадовалась, объявив епископам, что «даже не знает, от кого беременна». Упорная борьба с мужем продолжалась. Опасаясь, как бы она не выпорхнула из его клетки, он повез ее с собой в Итальянский поход. Рождение сына слегка успокоило Адельгейду, но в 1092 году во время осады замка Монтебелло двухлетний сын ее погиб.

В это время она впервые увидела своего пасынка, сына Генриха IV – Конрада. Отец и его пытался приобщить к секте николаитов. Сын, внешне похожий на отца, духовно был полной его противоположностью. Существует мнение о том, что Генрих IV предлагал сыну свою супругу, а после того, как Конрад гневно отказался от такой чести, отец обвинил сына в связях с Адельгейдой. В сказках и легендах народов земного шара существуют подобные сюжеты, но существовали подобные случаи и в истории, зафиксированные хронографами, например, Византии, Древнего Китая (и не древнего – тоже!). Кто кого в данном вопросе обгоняет? Сказочное или реальное?

Конрад не мог простить отцу столь страшной лжи и вскоре окончательно порвал с ним все отношения, перешел на сторону его политических противников, помог Адельгейде бежать, и тут жена германского императора оказалась перед дилеммой: сдавать мужа или нет? Поиздевался-то этот человек над ней на славу, помучилась она, от стыда места себе не находила. Сдавать или нет?

Евпраксия приняла решение выступить на церковном соборе в Пьяченце, который открылся 1 марта 1095 года, и доложить всем о том, что вытворял и вытворяет с сектой николаитов ее муж, император Генрих IV.

Четыре тысячи церковнослужителей и тридцать тысяч мирян внимательно слушали подробный «доклад» глупенькой императрицы, свято верившей в те идеалы, которые проповедовались в доме Ярослава Мудрого, Всеволода Ярославича, Владимира Мономаха. Наивная чистая душа – она верила! На соборе люди возмущались, жалели ее. Императора признали виновным, осудили, а ее освободили от епитимьи (церковного наказания) как покаявшуюся добровольно и публично и как принужденную к греху насилием.

У разных народов мира существует поговорка, русский вариант которой звучит так: «Не выноси сор из избы». Все эту поговорку знают. И обычно стараются «сор» из дома не выносить. Евпраксия, доведенная Генрихом IV до состояния, близкого к умопомешательству, вынесла сор из императорского дома, победила на соборе в Пьяченце, но добилась ли она желаемого? Вряд ли. Последние годы жизни Генриха IV говорят о том, что папское наказание не уменьшило число сторонников императора. Вырвавшись из темницы, он это почувствовал, как и его приверженцы.

Обвиняйте нас, а мы все равно будем делать то, что нам хочется и как нам хочется!..

Евпраксии помогли перебраться на Родину. Здесь ее встретили хорошо. Но, видимо, не очень-то хорошо она себя чувствовала на родной стороне, среди близких и родных ей людей. На Руси тоже сор из избы стараются не выносить.

Но сила русского духа состоит еще и в том, что земля русская постоянно рожала и рожать будет таких женщин с наивными чистыми душами, с идеалами, приближенными к идеалам Бога, со страстью тихих натур, способных терпеть долго и долго копить в себе энергию взрыва.

Она все сделала верно. Но, видимо, и здесь, на Родине, далеко не все поняли ее: разве с мужем можно так поступать?! Нет, нельзя. Ты всего-навсего женщина, жена. Куда тебя понесло на трибуну-то?! Разве так можно?!

В двадцатишестилетнем возрасте она вернулась домой. Замуж больше не желала. Чего-то ждала. Дождалась. В августе 1106 года умер Генрих IV, и Евпраксия ушла в монастырь, основанный Янкой в тот год, когда пятнадцатилетняя ее сводная сестра в первый раз вышла замуж.

Будто чувствовала добрая Янка, что и на Руси немало будет женщин, которым понадобятся монастыри.

Гита, дочь короля Англии Гарольда

Гита – женщина не русская. И в русской истории она сыграла незначительную роль, хотя и родила Владимиру Мономаху прекрасного сына, а Киевскому государству – одного из мудрейших князей, Мстислава Владимировича. Но рассказать о ней в нашей книге нужно, потому что появилась она на Руси в очень важный момент, в том числе и для женщин важный.

Ее отец проиграл Вильгельму I, герцогу Нормандии, которого Анна Русская назвала Побочным, а многие недруги называли Незаконнорожденным, эпохальную для Альбиона битву при Гатингсе в 1066 году. Сам он погиб в сражении геройской смертью.

О Нормандском вторжении в Англию написано много книг. Ученые и литераторы по-разному оценивают это событие в мировой истории. Некоторые из них считают, что Гарольду просто не повезло в битве на горе Сенлак, что все могло бы измениться в его пользу при ином стечении обстоятельств. Действительно, полководцем он был неплохим, и государственником хорошим, и мужем, и отцом… На расклад сил в Англии могли повлиять и его брат Тости, уговоривший Харальда Сурового ворваться на Альбион. Мы уже говорили о том, что Харальд Хардероде, муж русской княжны Элисив, проиграл Гарольду сражение и погиб. Вскоре и король Англии, тесть Владимира Мономаха, правда, посмертный, отправился в «страну мертвых».

Куда ни кинь, всюду русские женщины!

Вильгельм I потому-то и превратился из незаконнорожденного, побочного, герцога Нормандии в законного (!) основателя Нормандской династии английских королей, что Гарольд, оказавшийся в истории своей страны в роли «без вины виноватого», не мог у него выиграть войну. Сражение на горе Сенлак – это всего лишь сражение. Игра случая, спокойствие и выдержка могли изменить результат в пользу обитателей Альбиона. Но войну (а Вильгельм явился на остров с серьезными намерениями – воевать до победы) Гарольд выиграть не мог. По многим причинам. Главными из них, по мнению автора данных строк, являлись многовековая распря, разбавляемая бесчисленными вторжениями на остров всевозможных племен с материка (от саксов до норманнов, даннов), и огромные богатства, созданные трудом нескольких десятков поколений островитян. Более шестисот лет после ухода с острова римлян жизнь здесь продвигалась от десятилетия к десятилетию по сложному алгоритму: труд – распря – вторжение племен с материка – борьба с ними – ассимиляция – труд – распря – и так далее. К XI веку противоречия на Альбионе достигли апогея. Вильгельм I взял то, что плохо лежит.

Харольд погиб. Его дочь Гиту приютил датский король Свет II. Человек добрый, он сосватал ее за Владимира Мономаха. Она родила, как сказано выше, Мстислава, и с тех пор, то есть с 1076 года, в летописях и других источниках Гита не упоминается ни разу. И все. И весь сказ о дочери английского короля? Нет! Судьба не зря отослала в сороковых годах XI века Элисив в Норвегию и прислала в семидесятых из Дании Гиту в Киев. Не зря. История Древней Руси в IX–XIII веках в чем-то очень схожа с историей Альбиона в V–XI веках. Трагедия Британии должна была предостеречь русских князей от раздувания распри. Но, к сожалению, мать Мстислава не смогла передать русским людям печальный опыт своей страны. Русские князья не усвоили чужого урока и продолжили распрю с азартом, достойным саговых форм, не догадываясь, к чему приведет она Восточную Европу в 1237 году.

Обвинять русских князей в разжигании распри, конечно же, можно. Но, к несчастью для всех обитателей Восточноевропейского пространства, и для женщин из княжеских хором особенно, главным движителем, разжигателем огня междоусобицы на Руси были не князья, а международная, как сейчас говорят, геополитическая ситуация. И сказать о ней даже в книге о женщинах нужно.

Хорошо известно, что основной экономической опорой государства, сконструированного княгиней Ольгой и князьями Рюриковичами, являлись две могущие торговые дороги, связывающие Скандинавию с Византией, переживавшей эпоху Македонского ренессанса (путь «из варяг в греки» по Днепру), и Север Европы со странами Центральной Азии, скрепленными Арабским халифатом (путь по Волге и Каспию). Южные районы этих двух дорог не могли не испытывать положительного влияния меридианного евразийского торгового тракта, так называемого Великого шелкового пути из Китая, через Центральную Азию, а также через Хазарский каганат со столицей в Итиле на Нижней Волге, в Византийскую роскошную империю.

Эти могучие три потока существовали только потому, что существовали их «заказчики» – великие державы Средневековья: Танский Китай, Тюркский каганат, Хазарский каганат, Арабский халифат, Византийская империя и империя Карла Великого. Все эти державы к середине XI века рухнули либо, как то случилось с Византией, резко ослабли. И все могучие торговые дороги лишились энергии жизни, а значит, и вся так называемая макроструктура, сформировавшая вокруг них, просто обязана была рухнуть. Киевское государство должно было рухнуть как ненужная макроструктура, стержневой опорой которой, то есть экономическим каркасом, являлись Днепр с огромнейшим Киевом, Волга с мировыми базарами близ Каспия, и степью с выходами в южные моря.

Как не нужный в новой экономической ситуации рухнул в конце X века Хазарский каганат. Настала очередь Киевской Руси как крупнейшего в Европе государственного образования (представляете, как бы чувствовали себя русские женщины, если бы им кто-то рассказал о том, что ждет их самих, их детей!). И Русское государство исчезло бы с лица земли, оставив о себе лишь эпизодические упоминания там-сям да развалины храмов… Если бы оно не имело мощного доваряжского основания.

О том, что это основание было, говорят и результаты археологических раскопок, и литературные источники, в которых внимательный читатель может найти множество интересных случаев, в том числе и касающихся нашей, женской темы.

Кудесники против женщин

В конце 70-х годов XI века приключилась сия беда. В Ростовской земле буйствовал голод. Этим воспользовались два кудесника из Ярославля. Они ходили по многочисленным волжским селениям и устраивали там, говоря современным языком, кровавые сеансы гипноза. Кудесники собирали вокруг себя голодный люд, говорили, что во всем повинны женщины, и селяне, доверчивые, доведенные до отчаяния голодом, «приводили к ним матерей, сестер, жен». Средневековые гипнотизеры «будто бы надрезывая им плечо и высыпая из своего рукава жито, кричали: “Видите, что лежало у них за кожей!”»[6].

Изголодавшиеся селяне, ослабшие, видели все очень хорошо: действительно, за кожей у женщин много всяких продуктов было! Бандиты-гипнотизеры со своими подручными убивали женщин (естественно, они выбирали женщин побогаче, в таких делах бандитских возраст, красота и прочие прелести не играли главной роли), грабили их дома и шли дальше вверх по Волге.

Лишь у Белоозера воевода Янь одолел их, захватил главарей, которые сколотили к тому времени крепкую шайку, и разрешил своим воинам, среди которых были и потерпевшие, потерявшие кто мать, кто сестру, кто невесту, сделать с кудесниками все, что хочется.

Воины повесили бандитов на дубе. Дуб – дерево крепкое.

В этой наивной печальной легенде есть некая, для нашей темы важная недосказанность. Женщины, да еще изголодавшиеся, представляют собой прекрасный психологический материал для всевозможных цирковых трюков разных гипнотизеров и экстрасенсов. А также и для прочих злых людей. В Древнем Риме, например, один неизвестный истории человек (его бы сейчас назвали психотеррористом) сумел с помощью гипнотического внушения создать из римских знатных матрон совсем уж удивительную даже для мировой криминалистики банду, члены которой, то есть знатные матроны, готовили яд и с благодушными лицами отправляли в царство Аида видных римских патрициев. Чудом удалось раскрыть это преступление банды загипнотизированных матрон, причем главарю удалось скрыться.

В истории Русского государства, Российской державы подобных преступлений, похоже, не было, хотя некоторым представителям сильного пола и удавалось, как говорится, из женщин веревки вить.

Но русский случай важен не только с криминалистической точки зрения. В легенде ясно сказано, что женщины скрывали богатство, и бандиты грабили дома богатых женщин. Согласно «Русской Правде», богатых женщин, причем самостоятельных, независимых, свободных в своем богатстве, быть очень уж много не должно было в XI веке. В чем тут дело? Может быть, женщины являлись своего рода «невольными наводчицами», или «засветками», или оправдательными метками для бандюг? Трудно ответить на эти вопросы однозначно.

Хотя женщин и без этого жаль, без вопросов и ответов. Хранительницы домашних очагов, они, конечно же, всегда чего-нибудь да припрятывали на черный день, как и все женщины земного шара. Черный день пришел, а с ним и головорезы из Ярославля, кудесники, будь они не ладны.

Это хорошо, что воевода Янь вовремя встал на пути у этой банды психотеррористов, а то бы они куда больше бед принесли. И дуб крепкий оказался, не смогли ничего сделать с ним гипнотизеры.

Удар по дому Рогнеды Роговолодовны

Русские князья, особенно Владимир Мономах, делали все, чтобы потушить огонь междоусобицы, повысить авторитет государства. Женщины являлись в этом важном деле хорошим подспорьем. Их раздавали замуж повелителям Европы, с их помощью удельные князья пытались скрепить брачными узами дерущуюся Русь. Невест и женихов хватало для столь благородного дела, но замириться князьям так и не удалось.

Одним из главных очагов междоусобицы являлся знаменитый дом князей полоцких, которые всегда помнили историю Рогнеды, ее гордые слова по поводу разувания раба и считали себя законными наследниками киевского престола, желая быть независимыми правителями Полоцкого княжества.

Мстислав, сын Владимира Мономаха, в 1127 году собрал всех союзных ему князей, повел их в Полоцкое княжество, захватил несколько важных городов, пленил всех князей полоцких, в 1129 году отправил их с женами и детьми на трех ладьях в ссылку в Константинополь в надежде, что распря наконец-то прекратится.

В 1132 году Мстислав умер. Его не зря называли Великим. Он сделал много хороших дел. Но с домом Рогнеды Рогволодовны он явно ошибся.

Распря на Руси продолжалась. И старая история гордой дочери Рогволода и Владимира I Святославича не являлась ее причиной. И женщины тут были ни при чем: столько их было сосватано и отдано замуж без любви, а для пользы, но пользы – главной пользы! прекращения распри! – от них было мало.

Хотя с этим выводом можно и не согласиться. Многочисленные свадьбы по расчету, без любви сделали великое дело для всего русского и российского народа, в чем может убедиться любой знакомый с арифметикой человек: древо Рюриковичей разрасталось в те века чрезвычайно бурно, а глядя на князей, и люди рангами ниже и ниже старались, сватали, играли свадьбы, рожали детей во множестве. Потому что слуг для Рюриковичей, да бояр их, да дружинников нужно было много.

Такая странная положительная обратная связь функционировала в XI–XIII веках в Восточной Европе, и женщине в этой круговой цепочке отводилась весьма почетная роль невесты – жены – матери – бабушки. И она с этой ролью справилась чудесно. Хотя и без любви, как правило.

И с этим утверждением могут не согласиться некоторые нежные натуры, которым повезло в жизни на любовь, на брак по любви. Да, они в чем-то будут правы. Любовь была всегда. Без нее никак нельзя. Но любовь – это чувство, которым Всевышний награждает лишь избранных, и то по великому случаю, когда в Него вдруг появится этакое лирическое настроение.

Законы

Действующие законы являются своего рода путеводителями, правилами жизни. Древние законы той или иной страны – это своего рода правовой фон истории. При внимательном исследовании законов, особенно собранных в единый свод, можно понять причины тех или иных действий исторических личностей, мотивы поступков. Мы не будем комментировать статьи Русской Правды, но настоятельно советуем читателям, интересующимся женским мнением русской истории, «держать в уме» нормы законов.

I. Кто убьет человека, тому родственники убитого мстят за смерть смертью; а когда не будет мстителей, то с убийцы взыскать деньгами в казну: за голову боярина княжеского, или граждан именитых, ткуна конюшего – 80 гривен или двойную виру; за княжеского отрока или гридня, повара, конюха, купца, ткуна и мечника боярского, за всякого людина, то есть свободного человека, русского (варяжского племени) или славянина – 40 гривен или виру, а за убиение жены полвиры. За раба нет виры; но кто убил его безвинно, должен платить господину так называемый урок, или цену убитого…

XXX. «Когда простолюдин умрет бездетен, то все его имение взять в казну; буде остались дочери незамужние, то им дать некоторую часть оного. Но князь не может наследовать после бояр и мужей, составляющих воинскую дружину; если они не имеют сыновей, то наследуют дочери».

XXXII. «Вдова берет то, что назначил ей муж: впрочем, она не есть наследница. Дети первой жены наследуют ее достояние или назначенное отцом для их матери. Сестра ничего не имеет, кроме добровольного приданого от своих братьев».

XXXIII. «Если жена, дав слово остаться вдовою, проживет имение и выйдет замуж, то обязана возвратить детям все прожитое. Но дети не могут согнать вдовствующей матери со двора или отнять, что отдано ей супругом. Она властна избрать себе одного наследника из детей или дать всем равную часть. Ежели мать умрет без языка, или без завещания, то сын или дочь, у коих она жила, наследуют все ее достояние».

XXXIV. «Если дети будут разных отцов, но одной матери, то каждый сын берет отцовское. Если второй муж расхитил имение первого и сам умер, то дети его возвращают оное детям первого, согласно с показанием свидетелей».

XXXVI. «Ежели останутся дети малолетние, а мать выйдет замуж, то отдать их при свидетелях на руки ближнему родственнику, с имением и с домом; а что сей опекун присовокупит к оному, то возьмет себе за труд и попечение о малолетних; но приплод от рабов и скота остается детям. За все утраченное платит опекун, коим может быть и сам отчим».

XXXVII. «Дети, прижитые с рабою, не участвуют в наследии, но получают свободу, и с матерью»[7].

Вот еще несколько статей из Русской Правды:

23. А за (Убийство. – А.Т.) конюха при стаде (С убийцы взыскивается. – А.Т.) также 80 гривен, постановил Изяслав, когда дорогобужцы убили его конюха.

27. Если убита рабыня-кормилица или кормилец, то платить 12 гривен.

28. Если уведут чужого раба или рабыню, то платить 12 гривен штрафа[8].

88. Если кто убьет свободную женщину, то подлежит такому же суду, как и убийца свободного мужчины, но если убитая была виновата, то взыскать с убийцы полвиры, то есть 20 гривен.

95. Если остается в доме незамужняя дочь при братьях, то до отцовского наследства ей дела нет, но братья обязаны ее выдать замуж сообразно с их достатком.

102. Если же она (Мать. – А.Т.), оставаясь вдовою, захочет жить в одном доме со своими детьми, а дети не захотят того, то в подобном случае творить волю матери, а не детей, и что дал ей муж и что следовало получить ей на свою часть из имущества, оставшегося после мужа, то составляет ее достояние.

103. На часть матери дети не могут иметь никакого притязания; но кому ее назначит, тому и взять; назначит всем – то и разделить между всеми; если же умрет без языка, то у кого она жила и кто ее содержал, тому и взять ее достояние.

106….А если сыновья все были злы, то она вправе отдать имение дочери, которая ее содержит[9].

Следует напомнить, что «Русская Правда», или «Законы Ярослава Мудрого», во многом схожа с законами народов Скандинавии, а русское вече при незначительных различиях похоже на скандинавские и исландские тинги. Но это не значит, что «вечевой строй» племенами Восточной Европы скопирован со скандинавского «тингового». Хорошо известно еще по работам Прокопия Кесарийского, жившего в VI веке н. э., что «племена славян и антов издревле жили в демократии (народоправстве)»… Более того, вечевой строй на Руси в Псковской, Новгородской и Вятской республиках продержался до XV–XVI веков, несмотря на активное нежелание князей Рюриковичей терпеть это своеволие земли Русской, эту тягу местных народов и племен к народоправству, которая – и данный факт нельзя забывать в том числе и в разговоре о женщинах-россиянках! – заметно влияла на все стороны жизни не только в перечисленных вечевых республиках, но и на всей территории, контролируемой Рюриковичами. Эта могучая тяга к народоправству в редких случаях порождала социальные взрывы (особенно часто – в Новгороде), но в целом она была не воинственной, не бунтующем, в чем, надо сказать прямо, сыграла заглавную роль мудрая политика князей Рюриковичей, честно выполнявших в IX–XI веках непростой заказ истории по созданию в Восточной Европе централизованного государства. Именно эти три, по мнению автора данных строк, неантогонистичные силы (восточноевропейское народоправство, тинговый скандинавский уклад и необходимость создания в Восточной Европе единого государства) формировали здесь новых людей: русских, мужчин и женщин. Именно эти начала явились стержневой опорой русского духа: ему и царь-государь по душе, и на площади ему хочется иной раз побуйствовать на разных собраниях и вече, а то и за общину, где «счастье и несчастье считается делом общим» (Прокопий Кесарийский), повоевать, и не только словесно, чтобы, навоевавшись, опять за царя-государя в любом его обличье поратовать. Такой уж он сложный – русский дух, стержневая опора всего русского. В том числе и русской женщины.

Краткий житейский словарик

Ведовство – мнимое умение колдовскими способами влиять на силы природы, людей, животных. Вера в ведьм, жестоко преследуемая христианской церковью, была широко распространена в Средние века и в более поздние времена и носила в некоторых странах характер эпидемий.

Венчание – христианский обряд возложения венков (короны) на головы верующих при вступлении в брак, а также коронации монархов (венчание на царство).

Девичник (вечерина) – свадебный обряд, день перед свадьбой либо дни от рукобитья до свадьбы. Прощание с девичеством в кругу подруг распространено у всех русских. Особенно оно доминирует на Русском Севере, где этот обряд сопровождается причитаниями и плачем невесты и представлен разнообразием поэтических и предметных символов девичества: невеста оплакивает свою косу, «скруту» (девичий наряд), «красоту» или «красу», «волю» и др. В Белоруссии обряд прощания с девичеством распространен главным образом на севере, на Могилевщине почти отсутствует. В Полесье невеста обходит подруг и прощается с ними, устраивает им прощальное угощение накануне свадьбы, танцует с каждой перед отъездом к жениху. На Украине у невесты обычно устраивается прощальная вечеринка, угощение и танцы с участием девушек и парней. Невеста раздает подругам ленты на память…

Инициации – система обычаев, связанных с переводом юношей и девушек в возрастной класс взрослых мужчин и женщин. Бытовали практических у всех древних народов мира, а также в Средневековье и в Новое время.

Матриархат – одна из форм общественного устройства, в основном свойственная раннему периоду первобытнообщинного строя и характеризующаяся главенствующим положением женщины, женской линией наследования имущества и социального положения.

Матрилинейность – счет происхождения и родства по женской линии, свойственный матриархату.

Матрилокальность – форма брачного поселения при матриархате, при которой муж переходит на жительство в родовую общину жены.

Патрилинейность – счет происхождения родства и наследования по отцовской линии.

Патрилокальность – форма брачного поселения, при которой жена переходит на жительство в общину мужа.

Сватовство по-русски – начальная церемония сговора свадебного, в ходе которой сторона жениха при посредничестве свата предлагала родителям невесты выдать их дочь замуж. Ритуальные действия и условия совершения сватовства подчинены его главной цели – получению согласия на брак. В старину на Руси самым распространенным способом заключения договоренности между семьями о браке было сватовство. В толковом словаре Даля сказано: «Сватовство, сватанье, предложенье девице, а более родителям ее, отдать ее замуж за такого-то». Чаще всего в роли сватов выступали специально нанятые свахи, иногда родственники жениха, это мог быть отец, крестный, крестная, дядя. Но в любом случае необходимо было благословение отца жениха. Свахам в предсвадебных обрядах отводилась особая роль. «Подруги косу плетут на часок, а свахи на век». Обычно они выполняли роль посредников за определенное вознаграждение. В их обязанности входило не только само сватовство, но и нередко выбор самой невесты из подходящих кандидатур.

Семья – основанная на браке или кровном родстве малая группа людей, связанных общностью быта и моральной ответственностью. Первой исторической формой семьи была моногамия патриархальная, управляемая отцом.

Феминизм – движение женщин за уравнение их в правах с мужчинами, возникшее в XVIII веке и активизировавшееся в конце 60-х годов ХХ века.

Экзогамия – запрет брачных отношений между членами родственного или локального коллектива.

Эндогамия – древний обычай, согласно которому браки заключались в пределах определенной общественной группы, например племени, касты, рода и так далее.

Краткий мифологический словарик

Баба-яга (польск. jedza, чеш. jezinka, «лесная баба», ср. старосерб. jeza, «болезнь», «кошмар» и т. п.) – в славянской мифологии лесная старуха-волшебница. Согласно сказкам восточных и западных славян, Б.-я. живет в лесу в «избушке на курьих ножках», пожирает людей; забор вокруг избы – из человеческих костей, на заборе черепа, вместо засова – человеческая нога, вместо запоров – руки, вместо замка – рот с острыми зубами. В печи старается изжарить похищенных детей. Она – антагонист героя сказки: прилетев в избу и застав в ней героя, вырезает у него из спины ремень и т. п. Кроме образов Б.-я. воительницы и похитительницы, сказка знает и образ дарительницы, помощника героя. У нее одна нога – костяная, она слепа (или у нее болят глаза), она – старуха с огромными грудями. Связь с дикими зверями и лесом позволяет выводить ее образ из древнего образа хозяйки зверей и мира мертвых. Вместе с тем такие атрибуты Бабы-яги, как лопата, которой она забрасывает в печь детей, согласуются с обрядовой интерпретацией сказок о ней как о жрице в обряде посвящения подростков. Персонажи, сходные с Б.-я., известны в германской, греческой и др. мифологиях. (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Берегини, берегыни – в восточнославянской мифологии женские персонажи. Этимологически название «Б.» сближается именем Перуна и со старослав. пръгыня («холм, поросший лесом»), но вероятно смешение со словом берег (с чем связано и употребление названия «Б.» по отношению к изображениям русалок в русской домовой резьбе). (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Ведьмы (от др.-рус. вѣдь, «знание», «колдовство», «ведовство»), колдуньи – в низшей мифологии и народных поверьях женщины, вступившие в союз с дьяволом (или другой нечистой силой) ради обретения сверхъестественных способностей. Вера в В. получила широкое распространение в Средние века, чему способствовало христианское представление о женщине как источнике соблазна и греха (к В. относили также сторонников язычества; на представления о них повлияли воспоминания о языческом жречестве и, возможно, богах, образы которых снижались до уровня нечистой силы). Так называемая «охота за В.» в Европе XV–XVII вв. породила целую юриспруденцию, направленную против В. (1-й кодекс – «Молот ведьм», 1487); ведовство, как и неверие в В., было объявлено ересью, предательством бога, особым преступлением, требующим применения пыток и смертной казни. Выделялись три категории В.: «черные», творящие исключительно зло; «серые», которые могли совершать и добрые дела; «белые», помогающие человеку; большинство В., согласно судебным процессам, относилось ко второй категории. В. вменялась в вину духовная и плотская связь с дьяволом, наущающим их насылать порчу на людей (считалось, что жертву колдовства должна постигать судьба восковой фигурки, изготовляемой специально для порчи и бросаемой в огонь и т. п., или какой-либо вещи, украденной у жертвы с той же целью), на скот (порча молука). Колдовству В. приписывали эпидемии, засуху, неурожай. В. могли предсказывать будущее, делать яды и приворотные зелья. Они наделялись способностями оборотничества, летать по воздуху, оживлять любой предмет, делаться невидимыми. Их атрибуты – летучие мыши, черный кот, помело, кочерга, волшебные травы и т. п. Обычная внешность В. – безобразная старуха, но она может принять и облик молодой привлекательной женщины. Для общения с нечистой силой В. слетались на шабаш верхом на помеле, на козле или свинье, в которых могли превратить человека. Особенно опасными считались В. в периоды календарных праздников, когда их вмешательство могло повредить урожаю и благополучию всего общества: верили, что тогда (особенно в Новый год) можно увидеть В., проносящихся в буре вместе с другой нечистью. К календарным праздникам приурочивались у разных народов обряды «сожжения В.» – чучел. Двери домов и хлевов помечались крестами, оберегами против В. Представления о ведьмах породили многочисленные средневековые легенды и позднейшие былички, нашли отражение в изобразительном искусстве… (М.А. Юсим.)

Вилы, самовилы – в южнославянской мифологии женские духи, очаровательные девушки с распущенными волосами и крыльями, одеты в волшебные платья: кто отнимал у них платье, тому они подчинялись. Могли летать, как птицы, обитали в горах. Владели колодцами и озерами и обладали способностью «запирать» воды. Культ В. и их связь с колодцами известны по болгарским источникам с XIII в. Если отнять у В. крылья, они теряют способность летать и становятся простыми женщинами. Ноги у них козьи, лошадиные или ослиные, В. закрывают их длинной белой одеждой. К людям, особенно к мужчинам, относятся дружелюбно, помогают обиженным и сиротам. Если разгневать вилу, она может жестоко наказать, даже убить одним своим взглядом. В. умеют лечить, могут предсказывать смерть, но и сами они не бессмертны. (B.B. Иванов, B.H. Топоров.)

Додола – в южнославянской мифологии женский персонаж, упоминаемый в магических обрядах вызывания дождя… Д., как и Перперуна, связана с культом Перуна, его именами, действиями или эпитетами, родственными литов… Сравнительный анализ додольских песен и ритуалов позволяет предположить, что в мифе Д. первоначально – жена громовержца, а в ритуале – представлявшие ее жрицы… Для додольских песен характерны мотивы отмыкания врат (болг. «Отвори врата, домакина, ой додоле!»), моления о дожде или влаге – росе (серб. «Додолица бога моли: Да ми, боже, ситну росу!»)… (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Жива – в западнославянской мифологии главное женское божество (в земле полабов, по хронике Гельмольда, XII в.). Как и старопольская богиня жизни Zywye (по Я. Длугошу, польскому хронисту XV в.), чье имя родственно имени Ж., она воплощает жизненную силу и противостоит мифологическим воплощениям смерти. (B.B. Иванов, B.H. Топоров.)

Кикимора, шишимора – в восточнославянской мифологии злой дух дома, маленькая женщина-невидимка (иногда считается женой домового). По ночам беспокоит маленьких детей, путает пряжу (сама любит прясть или плести кружева – звуки прядения К. в доме предвещают беду); враждебна мужчинам. Может вредить домашним животным, в частности курам. Основными атрибутами (связь с пряжей, сырыми местами – подызбицами, темнотой) К. схожа с мокушей, злым духом, продолжающим образ славянской богини Мокоши. Название «К.» – сложное слово, вторая часть которого – древнее имя женского персонажа мары, моры. (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Ламия – 1) в греческой мифологии чудовище. Некогда Л. была возлюбленной Зевса. После того как ревнивая Г. убила детей Л., та была вынуждена укрыться в пещере и превратилась в кровавое чудовище, похищавшее и пожиравшее чужих детей. Так как Гера лишила ее сна, она бродит по ночам. Сжалившийся над ней Зевс даровал ей возможность вынимать свои глаза, чтобы заснуть, и лишь тогда она безвредна. Ламиями назывались ночные привидения, высасывающие кровь из юношей. (А.А. Тахо-Годи.) 2) В низшей мифологии народов Европы злой дух, змея с головой и грудью красивой женщины. Образ восходит к греческой Ламии. Считалось, что Л. убивает детей, может соблазнять мужчин как суккуб и пить их кровь. Живет в лесах, оврагах, заброшенных замках. Ассоциировалась также с ночным кошмаром – Марой. У южных славян ламя – чудовище с телом змеи и собачьей головой; она темной тучей опускается на поля и сады, пожирает плоды земледельческого труда. (М.А. Юсим.)

Лыбедь – в восточнославянской мифологии генеалогический герой, сестра трех братьев – родоначальников племени полян: Кия, Щека и Хорива. Древнерусское предание о происхождении полян (в «Повести временных лет») родственно мифологическому сюжету, в котором участвуют три брата и сестра. В русской сказке – богатырша Белая лебедь, владелица живой воды и молодильных яблок, за которыми посланы братья; ее имя могло быть преобразовано из первоначального Л. под влиянием мифологического мотива превращения богатырши в птицу. Возможно, имя Л. связано с Lub, слав. *Lub, рус. лыб-, «верх» (лыб-онь, «верхняя часть головы животного»), ср. название холма – Девичь-гора над рекой Лыбедь под Киевом. (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Марена, Марана, Морена, Маржана, Маржена – в славянской мифологии богиня, связанная (по первоначальному этимологическому сходству или по вторичному звуковому уподоблению) с воплощениями смерти, с сезонными ритуалами умирания и воскресения природы, а также с ритуалами вызывания дождя. В весенних обрядах западных славян М. называлось соломенное чучело – воплощение смерти (мора) и зимы, которое топили (разрывали, сжигали), что призвано было обеспечить урожай. В западнославянской мифологии известны сезонное божество Маржана [старопольск. Marz(y)an(n)a], отождествляемое польским хронистом XV в. Я. Длугошем с римской Церерой; Морана (старочеш. Morana), отождествляемая в глоссах из «Mater verborum» с Гекатой, чеш. Marena (по описаниям ритуалов XIV в.), словац. Morena, Muriena, Ma(r)muriena (в вост. – слав. традиции ср. укр. Марена – соломенное чучело, рус. былинную Маринку и др. персонажи с фонетически сходными именами). Словацкие формы с удвоением Ma(r)muriena делают возможным лингвистическое сопоставление с древнейшими италийскими формами Марса, первоначально имевшего аграрные функции – др. – лат. Marmor, оскское Mamers и т. п.; ср. римский обычай изгнания старого Марса (Mamurius Veturius) 14 марта. (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Мокошь – богиня в восточнославянской мифологии. Единственное женское божество древнерусского пантеона, чей идол в Киеве стоял на вершине холма рядом с кумирами Перуна и других божеств. При перечислении кумиров богов Киевской Руси в «Повести временных лет» Мокошь замыкает список, начинающийся с Перуна. Обособленное место занимает она и в последующих списках языческих богов, хотя в них она, при сохранении ее противопоставления мужским богам, может быть выдвинута на первое место. Память о ней на Украине сохранялась до сер. XIX в. Представлялась как женщина с большой головой и длинными руками, прядущая по ночам в избе: поверья запрещают оставлять кудель, а «то Мокоша опрядет». Непосредственным продолжением ее образа после принятия православия стала Параскева Пятница. Пятницу в украинских ритуалах XIX в. представляла женщина с распущенными волосами, которую водили по деревням. Пятнице приносили жертву, бросая в колодец пряжу, кудель; название этого обряда – «мокрида», как и имя Мокошь, связано с корнем «мокрый», «мокнуть» (вместе с тем возможна и связь с *mokos, «прядение»). Сравните также русскую Среду, Середу – женский мифологический персонаж, связанный, как и Пятница, с нечетом, женским (враждебным) началом. Считалось, что Среда помогала ткать и белить холсты, наказывала тех, кто работал в среду… (В.В. Иванов, В Н. Топоров.)

Одноглазка – сказочный персонаж в русском фольклоре. Потивопоставляется Двуглазке, которой не хватает обычных двух глаз для решения чудесной задачи, и Трехглазке, у которой третий глаз все видит, когда два других спят. Архаический мотив преимущества числа три, известный в индоевропейской мифологии. О. – один из вариантов мифологического образа Лиха, изображаемого у восточных славян в виде одноглазой женщины, встреча с которой приводит к потере парных частей тела. (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Полудницы (рус. «полудница», польск. poludnica, чеш. и словац. polednice, словен. poludnica и др.) – в славянской мифологии полевые духи, в частности воплощение солнечного удара. П. представляли в виде девушки в белом платье, с длинными волосами или косматой старухи, появляющейся в поле (обычно во ржи: другое русское название П. – «ржаница») и преследующей тех, кто работает в поле. П. может свернуть шею, похитить ребенка, оставленного в поле; в сниженном варианте П. пугают детей, забирающихся в огороды. Образ П. в народных верованиях иногда сливается с образом русалок. (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Пятница – персонаж в восточнославянской и отчасти южнославянской традиции, продолжение главного женского божества славянского пантеона – Мокоши. Позднее культ П., соединяющийся с христианским культом святой Параскевы-Пятницы у восточных и святой Петки у южных славян, сохраняет некоторые черты исходного языческого образа в народной демонологии. У восточных славян П. – персонифицированное представление нечетного дня недели, следующего за четным днем, четвергом, посвященным различным ипостасям громовержца Перуна. В паре Четверг – Пятница, воспроизводящей более древнюю Перун – Мокошь, особенно ясна взаимная связь противопоставлений чет – нечет и мужской – женский. П. иначе называлась льняницей (покровительницей пряжи и льна, который женщины начинали мять с 28 октября старого стиля – дня, посвященного П.), «бабьей святой», занимающейся повоем. В день П. запрещено прясть, по пятницам нельзя купать детей, кто не постится в святую пятницу, может утонуть. По украинским поверьям, П. ходит исколотая иглами и изверченная веретенами (до XIX в. на Украине сохранялся обычай «водить П.» – женщину с распущенными волосами), потому что нечестивые женщины шьют и прядут в посвященные ей дни (по другому поверью – прядут не лен, а волосы Недели, отождествляемой или соединяемой с П.). Согласно «Стоглаву» и другим древнерусским текстам, в день П. женщины не пряли и не стирали («мыли») платья, а мужчины не пахали, чтобы не запылить П. и не засорить ей глаз. В случае нарушения запретов П. может покарать болезнями глаз и другими бедами. В болгарской песне с жалобами на нарушающих запреты, связанные с П., обращаются к Илье-громовнику Дева Мария и Мария Магдалина. Соединение женского мифического персонажа с водой и пряжей отражено в общеславянском мотиве: в восточнославянском варианте Баба-яга задает героине работу – прясть, а та убегает от нее, причем путь погоне преграждает река; в южнославянском варианте Параська (ср. Параскева-П.), взятая в плен турками, осталась непреклонной и бежала из гарема, охраняемая ангелом; спасаясь от погони, она превратилась в чистую криницу. У восточных славян деревянные скульптуры П. ставились на колодцах, ей приносили жертвы, бросая в колодец ткани, льняную кудель, выпряденные нитки и овечью шерсть (название обряда – мокрида – непосредственно связано с основой *mok-гъ, от которого образовано имя Мокоши, соединяющее мотивы пряжи и влаги-воды). Сохранились ранние свидетельства почитания восточными славянами двенадцати П., которые в своей негативной функции могут быть соотнесены с двенадцатью лихорадками, как двенадцать сестер выступают и полуночницы, сходные по функции с Мокошью и П. И у восточных, и у южных славян П. (святая Петка) связывается с мышами. В украинских сказках святая П. вместе с Понедельником и Средой выступает в качестве трех персонажей, по функции сходных с тремя Ягишнами, несущими службу на подступах к городу. В духовных стихах П. описывается как женщина со свечой, дающая заповедь поститься в свой день. На старых севернорусских иконах (в частности, на новгородской иконе второй половины XIII в., предназначенной для женского монастыря) П. может изображаться на обороте образа Богоматери. Типологически славянские параллели о П. имеют общие черты с таджикской Биби-Сешанби («госпожа вторник»), а также с мифологическими образами женщин, прядущих пряжу судьбы типа греческих мойр, исландских норм, хеттских ткачих. (В.В. Иванов, В.Н. Топоров.)

Русалки, купалки, водяницы, лоскотэхи и другие – в славянской мифологии существа, как правило, вредоносные, в которых превращаются умершие девушки, преимущественно утопленницы, некрещеные дети. Представляются в виде красивых девушек с длинными распущенными зелеными волосами, реже – в виде косматых безобразных женщин (у северных русских). В русальную неделю, следующую за Троицей, выходят из воды, бегают по полям, качаются на деревьях, могут защекотать встречных до смерти или увлечь в воду. Особенно опасны в четверг – русальчин велик день. Поэтому в русальную неделю нельзя было купаться, а выходя из деревни, брали с собой полынь, которой Р. якобы боятся. На просьбы Р. дать им одежду женщины вешали на деревья пряжу, полотенца, нитки, девушки – венки. Всю троицкую неделю пели русальные песни, в воскресенье (русальное заговенье) изгоняли, «провожали» Р. (или весну). Р. обычно изображала девушка, которой распускали волосы, надевали венок и с песнями провожали в рожь. Вталкивая ее в рожь, с криками разбегались, а Р. догоняла. Часто Р. изображали в виде чучела (иногда – обряженного ржаного снопа), несли его в поле и там оставляли на меже или разрывали и разбрасывали по полю. Известны случаи потопления чучела, сопровождавшиеся имитацией церковного отпевания. В этом варианте обряд проводов Р. испытал очевидное влияние «похорон Костромы». В южнорусских и поволжских областях известен ритуал «вождения русалки». Образ Р. связан одновременно с водой и растительностью, сочетает черты водных духов (иногда Р. представляли в свите водяного) и карнавальных персонажей, воплощающих плодородие, типа Костромы, Ярилы и т. п., смерть которых гарантировала урожай. Отсюда вероятна и связь Р. с миром мертвых: по-видимому, под влиянием христианства Р. стали отождествлять лишь с вредоносными «заложными» покойниками, умершими неестественной смертью. Возможно, название Р. восходит к древнерусским языческим игрищам русалиям, известным по церковно-обличительной литературе… (В.В. Иванов.)

Часть II. От Улиты до Ксении Годуновой

Улита, дочь боярина Кучки

Владимир Мономах в знаменитом Завещании написал:

«…Хвалите Бога! Любите также человечество. Не пост, не уединение, ни монашество спасет вас, но благодель.

…Будьте отцами сирот: судите вдовиц сами, не давайте сильным губить слабых.

…Любите жен своих, но не давайте им власти над собой»[10].

В «Изборнике 1076 года» сказано:

И то уже не малая милость, если твои домашние без скорби и воздыхания и без плача пребудут, если же заслужили наказанье за какую вину – прости их[11].

Тщательно размыслив в сердце своем, обдумай нравы всех, с тобой пребывающих, и всегда различишь ты тех, кто с любовью служит тебе, от тех, кто лишь пресмыкается льстиво[12].

Моление Даниила Заточника:

32…. Не муж в мужах тот, над кем жена его властвует, не жена в женах, что при муже своем гуляет, не работа в работах – под женами груз тягать.

33. Дивное диво, если кто в жены возьмет уродину имущества ради![13]

И еще много всего мудрого сказали русские мужчины уже в далекой старине о семье, о женщине, о женах. Некоторые мысли женщинам нравятся по сей день, некоторые не нравились никогда и никому, а есть такие суждения мужчин о женщинах, которые кому-то очень нравятся, а кому-то не нравятся совсем. Удивительное, сложное существо – женщина! Угодить ей не просто. Даже в мыслях. С мужчинами, видимо, дело обстоит гораздо проще. Это ясно хотя бы потому, что мужчины не нуждались и не нуждаются в мыслях женщин о семье, мужчине, муже. Во всяком случае, в истории русской, как, впрочем, и мировой литературы подобных женских попыток было очень мало, гораздо меньше, чем мужских. Во много-много крат. Что это? Женская скрытность в противовес мужской распахнутости? Либо нечто иное?

Видимо, все-таки нечто иное. А сказать прямо, ничего и никого не боясь, – дело тут все в женском экстремализме сокрыто. Да, женщина – существо, любящее экстрим. Именно поэтому ей всегда и во всех странах сложно было быть объективной по отношению к себе же самой, женщине, и в особенности по отношению к мужчине, в чем-то, весьма существенном, являющемся ее антиподом. Эта необъективность (а вовсе не скрытность и не скромность) и явились главной причиной того, что так мало зафиксировано в мировой литературе добротных женских мыслей о мужчинах, о мужах, о семье, в конце концов.

Но не будем отвлекаться от темы Улиты, дочери знаменитого на Москве боярина (а может быть, даже тысяцкого!) Степана Ивановича Кучки; женщины, которую незаслуженно обозвали «демоницей» XII века, а в Радзивиловской летописи XV века ее изобразили с левой рукой Андрея Боголюбского, отсеченной заговорщиками, в число коих входила Улита. Вот ведь какой «демоницей» может стать история в интерпретации некоторых людей! Рогнеду Рогволодовну никто плохим словом назвать не посмеет, а Улиту Кучковну – легко. Хотя приговор этот суровый нужно еще обосновать, а это можно сделать лишь после серьезнейшего исторического расследования, которым до XXI века, похоже, никто не занимался: во времена Рюриковичей по вполне понятным причинам, а в более поздние времена за недостатком времени, средств да и особого желания. Остается только надеяться на то, что история, терпеливая наука, все-таки проведет достойное себя самой и лучших своих «криминалистов» это расследование, а мы в данной работе лишь коротко перескажем сам сюжет и честно поставим пока безответные вопросы, самая суть которых не позволяет автору данных строк с легкостью окрестить Улиту «демоницей XII века».

Эта история началась в 1147 году, в марте. Юрий Долгорукий, одержав несколько побед в междоусобице, решил отпраздновать удачу и, как написано в Никоновской летописи, послал к союзнику – Святославу приглашение: «Буди, брате, ко мне к Москве… Любезно целовастася в день Пятка на Похвалу Богородицы». Этот день – 28 марта 1147 года – когда встретились союзники на берегу Москвы-реки на Боровицком холме, считается днем рождения будущей столицы огромного государства.

Во время пира хозяин ободрил Святослава, обещал помогать ему во всем, щедро наградил бояр, как своих, так и гостей, не поскупился на добрые слова и богатые дары для Владимира, племянника Ростислава Рязанского, своего врага, теребившего налетами Суздальскую землю. Он был щедрым в тот день. Но почему именно в Москве организовал эту знаменательную встречу Юрий Долгорукий?!

Причин тому было много. Вот некоторые из них:

Во-первых, здесь было место тихое, почти дачное, если говорить языком XIX–XX веков. И только здесь можно было спокойно попировать в полной уверенности, что противник не нагрянет сюда внезапно и не испортит радость встречи боевых друзей.

Во-вторых, новгородцы! В 1135 году они, основав Волок Ламский, «прорубили» в Московское пространство дверь, и теперь за ними нужно было следить в оба! Тем более что новгородцы, и ранее не очень-то обращавшие внимание на указы великих князей киевских, в 1136 году объявили у себя Республику, и как они поведут себя дальше, не знал никто. Юрий Долгорукий, видимо, чувствовал великую опасность со стороны Новгорода для своих владений, особенно для Московского пространства. Именно поэтому он вынудил, а лучше сказать, сумел вынудить новгородцев взять к себе в князья сына своего Ростислава. Следить за республиканцами, протянувшими через Волок-Ламский руки к Московскому пространству, нужно было внимательно.

Встреча князей-союзников в Москве в 1147 году могла показать северянам, что эта земля находится под пристальным оком Суздальского князя.

В-третьих, эта встреча могла припугнуть обитателей местных сел Степана Ивановича Кучки, продемонстрировав мощь княжеских дружин. А что, разве потомкам бродников, основавших здесь когда-то колонию сел, обогативших своим потом местную землю, могло понравиться активное внедрение в их пространство княжеского городка на Боровицком холме? Думается, что жителям окрестных сел больше нравилось жить без крепостей, без жесткой княжеской опеки. Долгорукий это чувствовал. И встречу в Москве он устроил не по личной прихоти. То был обдуманный шаг.

Встреча в Москве для гостей закончилась. Но последовавшая за тем трагическая история схватки между боярином Кучкой и князем Долгоруким только начиналась.

Крепко повздорили эти два, по-своему влюбленных в местные дали человека. Историки приводят разные версии причин трагической ссоры. Кто-то считает, что во всем повинна женщина – жена Степана Ивановича, красавица писаная. Кто-то считает, что Юрия возмутила независимая натура Кучки. Кто-то говорит о том, что Кучка являлся гражданином Новгорода, кто-то – Суздаля, Киева.

Все эти и другие версии, конечно же, драматичны. Но не про Юрия Долгорукова сочинены. И не потому, что возраст его, почти шестидесятилетний, был давно не пылкий. Бес-то не дремлет. Он может броситься и на столетнего. Дело тут в самой натуре Юрия Владимировича, человека не воинственного, флегматичного, о чем свидетельствуют его военные подвиги и другие штрихи биографии. Однажды он ведь Киев сдал своему врагу «за понюх табака». Он в битвах столько раз проявлял мягкотелость! Такой человек убивать верного боярина из-за какой-то женщины вряд ли станет. Злодеем Юрий Долгорукий не был, что подтверждает и его портрет, написанный Татищевым: «Был он роста не малого, толстый, лицом белый, глаза не велики, великий нос, долгий и покривленный, брада малая, великий любитель жен, сладких пищ и пития, более о веселиях, нежели о расправе и воинстве, прилежал, но все оное состояло во власти и смотрении вельмож его и любимцев». Не мог погибнуть Кучка и из-за своей грубости. Мало ли грубили Долгорукому!

Не грубость боярская и не красота женская насмерть перессорили князя суздальского с владельцем Красных сел, а их непримиримость во взглядах на стратегию развития Московского пространства. Кучка наверняка отстаивал прежний способ жития местных жителей: сосуществование на приличном расстоянии друг от друга крупных деревень, не нуждающихся в хорошо укрепленных городах, княжеских дружинах, ставил перед собой другие цели. Один из первых государственников на Руси, он мечтал о создании централизованного Русского государства.

Эти две, практически непересекающиеся доктрины не раз в истории доводили людей до суровых решений. Чтобы не убегать далеко во времени ото дня трагической развязки на Боровицком холме, можно вспомнить Тэмуджина и методы, которыми он проводил в жизнь свою Ясу. Суровые то были методы. Много людей погибло, целые племена были принесены в жертву, чтобы в Степи родилось величайшее, но слишком воинственное, чтобы быть воистину великим, государство. Яса повела людей по всей Евразии воевать. Но разве всем в Степи хотелось воевать? Далеко не всем. Но только – людям длинной воли! Людям, которым легче зарезать, убить, добыть, сграбить, чем вспахать, засеять, прополоть, вырастить, сжать. Воевать тяжело. Жить мирно – еще тяжелее. Можно надеяться, что когда-нибудь ученые подтвердят версию о том, что Кучка и Долгорукий разругались именно из-за идейных соображений.

Есть и еще одна версия причины ссоры, о ней мы подробно расскажем, когда речь пойдет о мести Кучковичей, детей Степана Ивановича.

Юрий Долгорукий в пылу гнева приказал казнить боярина Кучку, но останавливаться на этом ему было нельзя. Его бы никто не понял, его бы осудили Кучковичи, то есть дети и родственники погибшего, которых в селах Красных было немало, если учесть чрезвычайную плодовитость восточноевропейских жен тех веков (у Долгорукова, например, родилось от двух жен 13 детей). Конечно, князь мог пренебречь реакцией сыновей и дочерей боярина, пусть даже и тысяцкого, но он, как муж государственный, решил всех задобрить.

Откуда пошел город Зарайск

Город в Московской области, районный центр. Расположен в 162 километрах к юго-востоку от Москвы, в месте слияния рек Мерея и Осетр, правого притока Оки. Некоторые ученые считают, что он был основан в XII в. и назывался в те времена Новгородок-на-Осетре. Стоял он на высокой крутой горе, окруженный нетронутым лесом. Город быстро расширялся, поражая всех красотой и величием. За красоту его и назвали Красным (Красивым). В 1237 г. пошел на Русскую землю внук Чингисхана, ордынский хан Батый с огромным войском. Силища у Орды была огромная. Но все же он решил отправить послов в Рязань с требованием платить ему одну десятую часть доходов ежегодно.

Великий князь Рязанский Юрий Ингваревич отказался исполнить волю хана, пытался призвать на помощь других русских князей, они отказались выступить вместе против грозного врага. Рязанский князь послал сына Федора к Батыю, надеясь задобрить его богатыми дарами. Хан наверняка зная о распре русских князей, о том, что они не захотели объединиться, встретил посла надменно. Дары принял, но сказал: «Отдай мне твою жену, и я не буду воевать с Рязанью». Федор спокойно ответил: «Победишь нас в бою, будешь владеть нашими женами». Батый разозлился, приказал отрубить Федору голову, и наутро войско степняков отправилось на Рязань.

Красавица-жена убитого князя, Евпраксия, с младенцем-сыном жила в селе Красное. Она узнала о гибели мужа, увидела тяжелую пыль на горизонте от вражеского войска, взяла мальчика на руки, взошла на высокую башню, еще раз посмотрела на дорогу – татаро-монгольские всадники были уже совсем близко – и бросилась с сыном вниз, убилась, «заразилась». После этого, по версии некоторых специалистов, село стало называться Заразском, а позже – Зарайском. По другой версии, это название произошло от Николы Заразского. В XV в. город вошел в состав Русского государства, и в 1531 г. здесь был возведен каменный кремль, сохранившийся по сей день. В 1533, 1541 и 1570 годах Зарайск успешно отражал и громил орды степняков, что не давало врагу возможности безнаказанно ходить здешними дорогами на Москву. В 1608 г. польские интервенты захватили и разорили город. Но в 1610 г. назначенный в Зарайск воеводой князь Дмитрий Пожарский выбил отсюда захватчиков. В XVII в. Зарайск перестал играть роль пограничного города и превратился в крупный торговый и ремесленный центр. Позже здесь появились фабрики и заводы. В начале декабря 1941 г. несколько селений Зарайского района взяли фашисты, но кавалеристы генерала П.А. Белова отбросили их назад.

Евдокия, жена Дмитрия Донского

В «Молении Даниила Заточника» важнейшее для мужчин понятие «хорошей жены» раскрывается достаточно глубоко.

«Хороша жена, если умеет дом вести. Искренняя жена – жизнь дому и спасение мужу… Хорошая жена любит труд и избегает всякого в доме зла… Смиренная жена – мужу честь… Добрая жена – сердце дома и добру спасение… Добрая жена в дому, что муравей…»[14].

Автор XIII века, очертив портрет «хорошей жены», также и автор XII века, печально констатирует: «Добрую жену нелегко сыскать».

И конечно же, мудрые мужи во главе с митрополитом Алексием великолепно знали и о «Слове…», и о «Молении…», и о других подобных работах великих мыслителей прошлого. Ответственность они взяли на себя огромную. Женись, Дмитрий Иванович, на Евдокии Дмитриевне. Ко всему прочему, и отца ее успокоишь. Как-никак, а от вас теперь род великих князей пойдет.

Сговорились сватья свадьбу праздновать в Коломне, готовиться стали, уверенные, что и хороша жена будет Евдокия-красавица, и Дмитрий свет Иванович не подкачает.

Как вдруг в дело вмешался огонь! Вспыхнул в церкви Всех Святых очередной пожар на Москве, да разгорелся, разбуянился, быстро набрал силу, сорвался с обгоревшей колокольни вниз и пошел глотать дом за домом. Много бояр и купцов, не говоря уже о простолюдинах, потеряли в тот страшный день все: и дома, и родных, а некоторые – и веру в жизнь.

Свадьбу пришлось отложить, но не отменить.

Дмитрий Иванович, Владимир Андреевич и митрополит всея Руси Алексий созвали горожан на общий совет. Что делать? Как жить дальше? Много было предложений. Даже отчаянных. Мол, перенести надо град Москву в другое место, слишком огонь палит ее. Нехорошее, мол, для города место. Да, и такое бывало на Руси и в других царствах-государствах. Город Белоозеро, к примеру сказать, три раза место менял. Да и Рязань после Батыева огня перенесли.

Ну уж нет. Москву переносить нельзя, сказали мудрые люди на совете. И приняли всем миром предложение строить каменный кремль на Боровицком холме, чтобы хоть как-то огородиться от огня.

Смелое, однако, решение для небольшого города! Да после недавнего нашествия чумы-губительницы да после пожара. Смелое.

Люди мудрые говорят: «Красота спасет мир». Митрополит Алексий предложил москвичам несколько иной вариант спасения: великое (для той ситуации) дело. Стали москвичи и подмосковичи, дома строючи, камень белый заготавливать, к Боровицкому холму свозить, да свои дома рубить, к зиме готовиться. И всю зиму они камень готовили, делу радовались. Даже чума, вновь нагрянувшая, не испугала их. Кто кого? Дело или чума? Хоронили люди людей в общих могилах, хоронили, а о камне не забывали, о деле не забывали. Надо сделать дело. Надо построить каменный кремль. Кто кого?

Чума не сладилась с людьми дела, отступила. И в 1366 году в Коломне сыграли веселую свадьбу Дмитрия Ивановича и Евдокии Дмитриевны.

Все было на свадьбе чинно, да ладно, да весело и торжественно. Победила Москва? Победила. Но побежденные не смирились с поражением. Надеялись они на что-то.

Перед самыми торжествами в княжеском дворце бесследно исчез прекрасной работы пояс, украшенный драгоценными камнями. Его подменили поясом похуже. В некоторых источниках говорится о том, что подмену не заметили. Конечно же, такого быть не может! Наверняка князь примерял до торжеств свадебную одежду, и он, и его приближенные видели пояс.

История этого замечательного произведения искусства, очень дорогого пояса, драгоценными каменьями изукрашенного, напрямую с «женской темой» нашей книги вроде бы не связана, но знать ее нужно даже любителям «чисто женской истории» человечества и Русского государства, потому что она является яркой иллюстрацией того напряженного времени, в котором жили в единой семье хорошая жена Евдокия и хороший муж Дмитрий.

Попробуем рассказать суть этой истории покороче.

Свадьба от подмены не пострадала. Краденый пояс искать не стали, казалось, забыли о нем. Но не забыли! Он вновь «засветится» в русской истории через полвека и послужит поводом к последней распре русских князей, о чем мы еще поговорим в свое время.

После веселой свадьбы великий князь с помощью бояр и митрополита всея Руси Алексия вершил великие дела, стараясь править мирно. Вдруг в 1373 году после смерти тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова Дмитрий Иванович упразднил должность тысяцкого на Москве. Это был точно выверенный серьезный ход, который, говоря аналогиями XX–XXI веков, можно назвать государственным переворотом сверху. Хорошо известно, что тысяцкие в Москве имели огромную власть: административную, хозяйственную и даже военную. Это уникальное для страны положение, по всей вероятности, корнями своими уходит в то далекое прошлое, когда в окрестностях Боровицкого холма главенствовал уже знакомый нам Степан Иванович Кучка, которого многие специалисты по истории Москвы не зря называют не просто боярином, но даже тысяцким.

Юрий Долгорукий, посланный во Владимиро-Суздальское княжество еще в мальчишеском возрасте, прибыл в Москву со своим старшим другом и помощником Георгием Симоновичем, сыном варяга Шимона, после крещения в Киеве принявшего имя Симон. От этого Георгия, если верить летописным источникам, берет свое начало знаменитый род новых московских тысяцких – Вельяминовых.

Кстати сказать, ссора в 1147 году между Кучкой и Долгоруким могла вспыхнуть еще и потому, что боярину, а может быть даже тысяцкому, да еще и владельцу Красных (Красивых и, надо думать, очень богатых) сел в окрестностях Боровицкого холма, могло не понравиться то, что Юрий Владимирович приехал на встречу с союзниками вместе с новым тысяцким, то есть с новым владельцем и повелителем города. Кому понравится такая перспектива иметь в своем доме над собой же начальника, да с такими огромными полномочиями и правами!

История Москвы с 1147 года и до начала правления Ивана Даниловича Калиты освещена летописцами крайне слабо. Но, например, в 1356 году, во время недолгого правления Ивана II Ивановича, в Москве был убит при невыясненных обстоятельствах тысяцкий Алексей Петрович Хвост, не из рода Шимона-Вельяминовых, на которых тут же пало подозрение, и они, боясь расправы от разгоряченной толпы (москвичи стояли горой за Хвоста!), ночью бежали в Рязань.

Ученые до последнего времени не могли точно ответить на вопрос, откуда исходит родословная Алексея Петровича (от Кучковичей или от какого-то иного корня), но сам факт существования этого клана тысяцких, выходцев, по всей видимости, из Москвы, в противовес другому клану – Вельяминовых, говорит о том, что сторонников старых порядков, вечевых, которые, скорее всего, и отстаивали Кучка и Хвост, в окрестностях Боровицкого холма было много.

После гибели Алексея Петровича (М.Н. Тихомиров называет этот акт своего рода этапом борьбы старого, вечевого мира с новым, единодержавным) позиции «вечевиков» ослабли, их время быстро уходило. Этим воспользовались потомки варяга Шимона. Кроткий Иван II Иванович выждал, пока страсти на Москве утихнут, и вернул Вельяминовым место тысяцкого. Им стал Василий Васильевич. Он получил огромные возможности богатеть, усиливать свои позиции, влиять на политику московского князя.

Во время свадьбы Дмитрия Ивановича и Евдокии Дмитриевны именно Василий Васильевич Вельяминов (!) подменил драгоценный пояс князя и передал его своему сыну Николаю, человеку очень хитрому, женатому на старшей сестре великого князя. Была ли подмена пояса актом этакой мальчишеской тяги к мелкому хулиганству? Не-ет! Наверняка сильный тысяцкий мечтал о большем, о, если так можно сказать, карьерном росте своего рода. Но куда уже выше расти роду тысяцких? Только в князья, на вершину власти.

Дмитрий Иванович опередил их. Он отменил должность тысяцких, но только после смерти всевластного Василия Васильевича, который оставил двух сыновей: несдержанного и взрывного Ивана и спокойного хитрого Николая! Некоторые ученые считают, что Иван некоторое время мог занимать должность тысяцкого, но сколько дней, недель, месяцев – не уточняют. Так или иначе, но вдруг Иван Васильевич вместе с Некоматом Сурожамином, греком, торговавшим в Суроже и имеющим авторитет в Орде, бежит в Тверь, которая вела с Москвой жесткую борьбу за главенство над Русской землей.

Дальше – больше. В 1375 году Некомат привозит из Орды ярлык на великое княжение… князю Тверскому, Михаилу Александровичу! В народе говорят: не мытьем, так катаньем. Не удалось влиять на политику великого князя на должности тысяцкого, так будем делать это с помощью Орды. Не понравился нам Дмитрий, поставим Михаила. Разонравится Михаил, найдем другого князя. Они будут драться между собой, нам же и хорошо. Вдруг поймаем момент, да и сами власть возьмем. Хотя бы как Мамай в Орде. А там, глядишь, можно и о большем подумать.

Неплохая перспектива. Не такие уж и призрачные планы для сильных людей типа ордынского Мамая, но не для Ивана Васильевича Вельяминова с его подручным! Потому что на Москве правили Дмитрий Иванович и митрополит Алексий с боярами.

В 1379 году, в разгар подготовки к войне с ордынским темником Мамаем, Ивана Васильевича поймали в Серпухове, привезли его в Москву и приговорили к смерти, обвинив его в том, что он год назад послал своего попа в город на Боровицком холме с мешком «злых, лютых зелий» с целью отравить Дмитрия Ивановича. 30 августа того же года, в 4 часа дня, на Кучковом поле Ивана Васильевича Вельяминова при большом стечении народа «казнили мечом». Москвичи плакали. Это зафиксировано в летописях. И это странно. Чего бы плакать горожанам на казни государственного преступника, предателя, да вспоминать его благородство и величие?! Но – плакали!

А значит, не так уж крепко трон стоял великокняжеский за год до Куликовской битвы, о чем с пафосом говорят все слишком уж патриотически настроенные писатели, значит, в самый ответственный для страны момент за стосорокалетний период ордынского присутствия в Восточной Европе у Дмитрия Ивановича дела были не шибко хорошие. А значит, ошибись в тот момент он или митрополит Алексий, и полетело бы все вверх дном. Нет, с данной зависимостью от Орды Русская земля разобралась бы не сегодня, так завтра, и вряд ли страной в те века могли управлять не Рюриковичи – они были еще очень сильны. И Москва была очень сильна. Но назвать очень сильным семейство Дмитрия Ивановича (да и его самого!) в 1367–1380 годах язык не поворачивается, особенно если вспомнить противостояние великокняжеской московской власти с тысяцкими, с тверскими и другими князьями.

Каждый человек делает в истории себя самого. Дмитрий Иванович, оказавшийся в сложнейшей ситуации, делал то же: то есть самого себя. И следует признать, что сделал он это великолепно, не допустив ни одной серьезной ошибки. В этом самотворчестве ему, конечно же, помогали митрополит Алексий, двоюродный брат Владимир Андреевич (Храбрый), и другие люди мудрые, и судьба, и – главное для нашей темы! – хорошая жена Евдокия Дмитриевна.

Во второй половине ХХ века автор данных строк неоднократно слышал от мужчин, занимающих на социальной лестнице ступени пониже, чем ту, на которую судьба вознесла победителя в Куликовской битве, такую фразу: «Чтобы много и продуктивно работать в любой сфере деятельности и отдаваться делу целиком, нужно иметь надежные тылы, то есть семью, жену, детей». Эта мысль верна для всех времен и стран. Она, естественно, не означает, что женщине «в тылу», то есть в семье, отводится роль домохозяйки (хотя многие мужчины нашего времени тихонько мечтают о подобном раскладе), нет. Она означает лишь то, что человек, работающий на пределе сил и возможностей в сфере своей деятельности, в семье, в «тылу», должен находить душевное отдохновение. Здесь, заметьте, сказано «человек», а не мужчина или женщина.

Сферу деятельности Дмитрия Ивановича мы ниже очертим. Но перед этим мы должны сказать о том, что у княгини Евдокии, кроме «тыла», «семьи», были и другие заботы. Хотелось ей того или нет, но и она, будучи супругой «человека государственного», являлась «человеком государственным», «женщиной государственной», да, кроме этого, еще и владелицей немалого имущества и организатором (!) огромного княжеского хозяйства. Это тоже нужно «держать» в уме, чтобы понять, как трудно ей было быть безукоризненной со всех точек зрения женой Дмитрия Ивановича, повелителем его «тыла». Нельзя забывать еще и о том, что дочь Дмитрия Константиновича была человеком религиозным в высоком смысле этого слова.

Как ей удавалось совмещать столь сложные функции в столь сложном жизненном поле?

Проследим хронологию дел мужа, чтобы понять и по достоинству оценить дело жены.

1371 год. Тверской князь Михаил получил от хана ярлык на великое княжение. Дмитрий Иванович не поехал во Владимир слушать грамоту хана, вступил с войском в Переяславль-Залесский. Жители Владимира тоже не признали тверичанина великим князем. Посол хана, передав ярлык Михаилу, приехал в Москву по приглашению Дмитрия. Хозяин щедро одарил гостя, пировал с ним (а значит, рядом была-пировала жена Дмитрия).

После этого сын Ивана Красного отправляется в Орду, получает ярлык на великое княжение (дипломатическая победа), заключает, вернувшись домой, договор с Новгородом (еще одна победа).

Московский воевода Дмитрий Михайлович Волынский разгромил при Скорошецеве войско рязанского князя Олега (началась подготовка войска к серьезным победам).

В 1373 году под Любутском состоялось примирение Дмитрия и литовского князя Ольгерда, не сумевшего одолеть Москву.

Много энергии тратит Дмитрий для организации, так сказать, «антитеррористической борьбы» против ушкуйников-новгородцев, продолжавших грабить селения вдоль побережий Волги и Камы.

В 1374 году, после избиения ордынцев в Нижнем Новгороде, князь Дмитрий «размирился» с Мамаем.

В 1375 году князь осадил Тверь, через месяц заключил с ней договор.

В 1376 году он, опасаясь нашествия Мамая, вывел войско к Оке, готовый драться с сильным врагом.

В 1377 году московско-нижегородское войско ходило в Поволжье – ханы Осана и Мухмат-Салтан покорились Дмитрию.

В том же году у русских произошла осечка на реке Пьяне, где их побили, и крепко, ордынцы. Этим хотела воспользоваться Мордва, пришла на Русь грабить, но нижегородский князь Дмитрий Константинович жестоко наказал их, в следующем году он сам ходил в Мордву. Грабил, взял много пленных, знатных из них казнили в Нижнем Новгороде. Татары напали на город, ограбили, сожгли, влились в войско мурзы Бегига. Русские разгромили их на реке Воже. Война с Мамаем, с Ордой уже шла вовсю.

В 1379 году князь Серпуховской Владимир Андреевич отбил у Литвы Стародуб и Трубчевск.

В 1380 году великий князь Дмитрий Иванович собрал, экипировал, оснастил, вооружил сильное войско и осуществил с ним крупнейший за предыдущие 150 лет в истории Русской земли поход, финалом которого была победа на Куликовом поле.

Здесь нужно сделать остановку.

Дело в том, что над Восточной Европой, как было сказано в начале нашей книги, издревле витал амазонский дух, подогреваемый известными легендами, а позже – былинами да сказками о женщинах-воительницах, и, естественно, такое событие, как Куликовская битва, не могло пройти мимо тех, кто не только искренно верит в реальность геродотов и послегеродотовых рассказов об амазонках и им подобных, но и так же искренно считает, что женщины просто обязаны были активно участвовать во всех без исключения войнах, походах, битвах. В XIX веке, например, один «историк-самоучка» из Ростова Великого нашел свидетельства, доказывающие участие двух его землячек, княжны Дарьи и княжны Феодоры, в битве на поле Куликовом, а современные исследовательницы женской истории Отечества предположили, используя в слегка урезанном виде метод математической индукции, что во всех полках русского воинства могли быть такие переодетые в мужскую одежду воячки. А если могли, значит, были.

Тем более что Куликово поле находится в зоне, когда-то контролируемой, «управляемой женщинами», куда, надо думать, воинственную часть женской половины человечества манит, притягивает какой-то генофондный магнит.

Как бы то ни было, а княжнам Дарье и Феодоре и всем, кто мог участвовать в черных кольчугах в Куликовской битве, надо сказать чистосердечное спасибо от лица всех потомков. В конце концов, черные кольчуги – это не «белые колготы».

В «Задонщине» же, созданной, по-видимому, в 80-х годах XIV века, роль женщины ограничивается плачем.

Жена Микулы Васильевича Марья рано поутру плакала на забралах стен московских, так причитала: «О Дон, Дон, быстрая река, прорыла ты каменные годы и течешь в землю Половецкую. Принеси на своих волнах моего господина Микулу Васильевича ко мне!» Погиб Микула Васильевич, он же Николай Васильевич Вельяминов, с виду хороший человек, храбрый, поддерживающий во всем великого князя, но пояс, украденный отцом, почему-то так и не вернувший владельцу. Почему? Светлая ему память, однако, за ратный подвиг.

«И жена Тимофея Волуевича Федосья тоже плакала, так причитая: “Вот уже веселие мое поникло в славном городе Москве, и уже не увижу я своего государя Тимофея Волуевича живым!”»

А Андреева жена Марья да Михайлова жена Аксинья на рассвете причитали: «Вот уже для нас обеих солнце померкло в славном городе Москве, домчались к нам с быстрого Дона горестные вести, неся великую печаль: повержены наши удальцы с борзых коней на суженом месте, на поле Куликовом, на речке Непрядве!»[15]

«Сказание о Мамаевом побоище» было написано чуть позже, но и там роль женщины ограничена и временем, и пространством, зато в нем есть важное для свидетельства поведения княгини Евдокии и речь ее.

В Кремле прощалась дружина Дмитрия Ивановича с соотечественниками, воины прощались с женами. Женщины не кричали, не плакали, вели себя с достоинством. Отдав «последнее целование», проводив мужей, которые выходили через Фроловские, Никольские и Константино-Еленинские ворота, они остались на площади. Княгиня Евдокия села на «урундуке» перед теремом, жены воинов окружили ее, и она, не сдержав слезы, но и не в крик и вой бабий, а сдержанно, насколько это было возможно, помолилась Богу, чтобы он не допустил второй Калки, второго такого позора для Русской земли и несчастья, после которого «до сих пор еще Русская земля уныла».

Вот и вся роль русских женщин по «Задонщине» и «Сказанию» в Куликовской битве. Опрометчивому в своих суждениях человеку эта роль может показаться маленькой и неубедительной, особенно человеку, не уходившему на фронт, на войну, на битву из семьи, из объятий любимой жены. «Жди меня, и я вернусь, только очень жди!» Это – вечные слова. Они будут жечь сердца воинов и их жен всегда, до тех пор, пока человек семейный не перестанет воевать. Кому легче? Воину, покидающему родной дом, жену, детей, или тем, кто остается? Кто остается в неизвестности, кто готов ждать всю жизнь, кто ждет всю жизнь – даже тогда, когда нет уже ни единого шанса дождаться? Кому легче?

Авторы «Задонщины», «Сказания о Мамаевом побоище», княгиня Евдокия и ее слушательницы участвовали в рождении нового образа русской женщины. Готовой ждать. Да-да, и в VIII веке до н. э., и раньше, и позже, и в Восточной Европе, и в других регионах земного шара такой образ существовал и существовать будет – слава женщинам, готовым ждать! Но все дело в том, что в конце XIV, а лучше сказать, с середины XV века на Руси и во многих регионах планеты этот образ стал обретать все большее значение, социальное, государственное, если хотите. Объясняется это, если говорить очень коротко, тем, что в середине XV века практически во всех исторически значимых точках планеты великая междоусобица, мучившая людей с XI века, стала быстро затухать, и в то же время стали формироваться крупные государства, естественно, воюющие между собой. И войны из междоусобных превратились в межгосударственные. А в таких войнах побеждают патриоты. А вот им-то и нужны такие жены, которые плакали вместе с княгиней Евдокией на теремном крыльце.

Оговоримся, чтобы не вызвать бурю негодования: подобные теоретизирования часто сбивают людей конкретных с толку, потому что «суха теория, мой друг, но древно жизни пышно зеленеет», и в этой пышности могут утонуть любые формулы и формулировки.

Продолжая разговор об идеальной для Дмитрия Донского (теперь, после битвы, мы можем его так называть) жены, мы заверим-таки наш хронологический отчет о его деятельности.

В ноябре 1380 года русские князья на съезде договорились поддерживать друг друга в борьбе с Ордой.

В 1382 году хан Тохтамыш осуществил поход на Русь, обманом взял Москву, разграбил ее и сжег. Людей сгубил только в городе около 24 тысяч человек. В это время Дмитрий набирал в северных землях войско. Не успел. Вернулся в Москву хоронить людей. И жена была вместе с ним, со всей Москвой.

А в 1383 году произошли два события, которые не всеми исследователями оценены по достоинству. В этот год в Орду заложником отправился сын Дмитрия и Евдокии Василий, что дало повод недоброжелателям говорить о преждевременности войны с Мамаем, закончившейся крайне неудачной войной с Тохтамышем, взятием и разорением Москвы, других городов Русской земли и данью. На первый взгляд, Орда действительно выиграла ту войну, продолжавшуюся с избиения ордынцев в Нижнем Новгороде в 1374 году по 1382 год. Но закончилась эта война не только степным ураганом, данью и взятием Василия Дмитриевича в заложники, а еще и тем, что победитель вынужден был признать Дмитрия Ивановича великим князем! Это – главное. У стен Москвы в 1382 году ордынцы клялись, что пришли наказать не граждан, а лишь Дмитрия за его дерзость, за то, что тот поднял руки на темника Мамая. И в этих словах была логика сильных. Москвичи доверились ордынцам, открыли ворота, и налетчики вдруг из сильных превратились в слабых, в грабителей и поджигателей.

А через некоторое время они – быстро слабеющие, но сильные – оставили ярлык побежденному, то есть слабому, но быстро сильнеющему. А значит, стратегически Москва и Русская земля ту войну не проиграла.

В 1384 году Тохтамыш наложил на Русь тяжелую дань, и это событие, казалось бы, опровергает вывод предыдущего абзаца, но… Москва-то осталась, Москву, возвышающуюся над Русской землей, возмутительницу ордынского спокойствия, ханы ни уничтожить, ни остановить в ее движении не могли.

В 1385 году Москва заключает договор с Рязанью, естественно, с пользой для себя.

В 1386 году главенство Москвы признает Новгород.

В 1387 году из Орды сбежал князь Дмитрий, и хан не наказал за это Москву!

Впрочем, Орда была еще очень сильна. Бороться с ней Русская земля, еще не сплоченная, не могла с полной уверенностью в успехе дела. И русские политики тех времен понимали это не хуже позднейших теоретиков. И понимали это Дмитрий Иванович и его жена Евдокия Дмитриевна. Знали они также, что на их плечи ляжет ответственность за гибель тысяч соотечественников, что они могут потерять в борьбе все, в том числе и своих детей. Они все это знали, неглупые люди.

Они наверняка знали о существовании другого пути, мирного: Орда стала сдавать, рассыпаться, она рассыпалась бы и без «помощи» Москвы. Но путь тщедушных, тихонько выжидающих свое время, был неприемлем для Дмитрия Донского, для Москвы. Таким путем великих вершин не достичь.

Короткий обзор основных деяний великого князя Дмитрия Ивановича достаточен для того, чтобы почувствовать то напряжение, в котором он находился постоянно, с первых дней своего самосознания и до последнего дня. Внешне он выглядел человеком сильным и здоровым. Но здоровье подвело его. А лучше сказать, на тридцать девятом году жизни этот сильный и упорный человек полностью израсходовал весь запас своей жизненной энергии. Такое случается с теми, кто работает на износ, не щадя себя.

Почувствовав близкую смерть, Дмитрий Донской собрал возле себя самых верных бояр, поблагодарил за то, что они всегда были рядом с ним, и закончил свою речь словами: «Теперь помните, что мне всегда говорили: умрем за тебя и детей твоих. Служите верно моей супруге и юным сыновьям: делите с ними радость и бедствия». Он представил им семнадцатилетнего Василия Дмитриевича как будущего государя, благословил его, избрал советников из опытных бояр, обнял Евдокию, сыновей, бояр и скончался.

Великая княгиня «начала плакать, ударила руками в грудь свою; огненные слезы лились из очей… Зачем, – воскликнула она, – умер ты, дорогой мой, жизнь моя, зачем оставил меня одну вдовой?..» Совсем недавно она родила последнего своего сына. Они были молоды. Жить бы им да жить, да детей растить, а затем и внуков, и рассказывать им вечерами о Русской земле, о войне с Ордой, о Куликовом поле. Нет. Великим князьям, царям, императорам редко удавалось отдохнуть в конце жизни да поворчать со внуками по-стариковски. Работа у них такая непутевая. А у их жен вся жизнь такая – хлопотная.

Горько плакала Евдокия на смертном одре супруга, так горько и искренно, что кто-то из дворцовых слуг успел запомнить эти слова, а затем они были включены в «Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича», а любители женской изящной словесности поспешили назвать Евдокию Дмитриевну первой русской поэтессой. Поспешили потому, что точных свидетельств того, что текст плача принадлежит великой княгине, пока, к сожалению, нет.

Точно так же эту незаурядную женщину можно назвать первой русской «зодчей» (если бы слово зодчий могло иметь женский род), ведь хорошо известно, что она еще при жизни Дмитрия Донского начала активную деятельность в сфере церковного и монастырского строительства. Так, например, в 1387 году она основала рядом с Фроловскими (Спасскими) воротами в Кремле в 1387 году Вознесенский монастырь, а в 1393 году у своих хором – церковь Рождества Богородицы, а в 1407 году опять же в Кремле, у тех же Фроловских ворот, – Девичий монастырь…

В принципе, Евдокию Дмитриевну можно было с некоторыми оговорками назвать и первой великой русской полководицей (единственной к тому же), вспомнив, что именно она, мать великого князя Василия Дмитриевича, убедила сына перенести в Москву из Владимира чудотворную икону Божией Матери в августе тревожного 1395 года, когда к Москве двигалось мощное войско величайшего из полководцев XIV века Тамерлана. Не надо улыбаться и огорчаться. С давних времен все гении войн, походов и сражений знали о том, что моральные качества воинов, психологическая подготовка, высокий боевой дух, сила воли являются неотъемлемой частью воинского искусства. Не раз в истории войн были случаи, когда сильные духом люди (в Великой Степи их называли «людьми длинной воли») одерживали невероятные с точки зрения здравого, хоть и военного, смысла победы, совершали фантастические подвиги. Мудрая княгиня Евдокия прекрасно знала, какой эффект произведет Владимирская икона Божией Матери, перенесенная в Кремль на Боровицком холме, какое огромное значение имеет этот акт для всех москвичей, для воинов, которых собирал на борьбу с самим Хромцем Железным ее сын. И в этом смысле она сделала для поднятия духа русских воинов очень много. Она вполне могла бы стать если не начальником Генерального штаба любой армии мира, то заместителем Главнокомандующего по моральной подготовке – точно! Кстати, на эту военную должность могли претендовать многие мудрые русские женщины, чувствующие жизнь изнутри. Жаль, что это их качество не задействовано…

Но как же повлияла Владимирская икона Божией Матери на ход боевых действий с великим Тимуром, которого не зря прозвали «человеком века», который осуществил несколько беспримерных походов на Среднюю Волгу, в Малую Азию, на Кавказ, в Индию, который добрался до Ельца в августе 1395 года и остановился, чтобы передохнуть перед последним рывком на Москву?

Четырнадцать дней стоял Тимур на месте. Отдыхал? Пировал? Подсчитывал дивиденды от грабежа? Нет. За свою боевую походную жизнь Хромец Железный не совершил ни одной грубой ошибки, не проиграл ни одного крупного сражения. Все его походы были удачными. И поход на Русь тоже. Все эти четырнадцать дней он напряженно работал, посылая опытных разведчиков в разные стороны (да-да, в разные!), чтобы точно знать положение дел во всей Восточной Европе.

Под Коломной его ожидало крупное войско Василия Дмитриевича. В Москве народ встречал на улице, позже получившей название Сретенской, икону Владимирской Богоматери, русскую святыню. Воины Василия Дмитриевича готовы были драться за себя, за Москву, за Икону, за Русь – насмерть. 26 августа Москва встречала Владимирскую икону Божией Матери. В тот же день, согласно источникам, Тимур непобедимый поднял войско и повел его на родину, в Маверанахр. Люди верующие вполне законно считают, что икона совершила очередное чудо. И они правы: чудо было. Но еще раньше совершил если не чудо, то подвиг великий князь Василий, сын Дмитрия Донского, собравший рать под Коломной. Всего-то 13 лет прошло с тех пор, когда Тохтамыш наказал Русскую землю и русский народ за дерзость на поле Куликовом. Дети героев той битвы, да и многие герои, вышли на бой с великим полководцем. И Тимур отказался от предложенной ему чести сразиться с ними. Он был мудр. Он понимал, что потери в предстоящем сражении, как бы оно ни закончилось, будут огромными! А этим (даже если Тимур победил бы) обязательно воспользовался бы литовский князь Витовт. Он не дал бы азиатам уйти в Маверанахр.

Чудеса любят тех, кто в них верует. Но еще больше они любят тех, кто им, чудесам, помогает, как то сделали великая княгиня Евдокия Дмитриевна и ее сын, согласившийся с мудрой матушкой, одолевшей самого Хромца Железного!

Перед тем как закончить сказ о ней, нужно еще раз вспомнить слова Дмитрия Донского перед смертью: «…Служите верно моей супруге и юным сыновьям». Это «завещание» говорит о том, что женщина на Руси имела если не власть, то огромное влияние и огромный политический вес уже во второй половине XIV века. Как же пользовалась этим великая княгиня, вдова Дмитрия Донского? Согласно источникам, а также работам спокойных с эмоциональной точки зрения позднейших ученых, можно сделать вывод о том, что внешне княгиня была всего лишь женщиной: вдовой и матерью великих князей, хотя, как явствует даже из нашего короткого сказа о ней, это не мешало Евдокии Дмитриевне воздействовать на события, на ход истории Русского государства. Великолепный образец политического искусства.

Она скончалась 7 июля 1407 года. Похоронили ее в Вознесенском монастыре в Кремле. За пятьдесят дней до этого она приняла монашеский постриг, стала в иночестве Евфрасиньей, и через некоторое время православная церковь причислила ее к лику святых.

Марфа Борецкая

Если княгиня Ольга была первой русской правительницей, крупнейшим государственным деятелем своего времени, Янка Всеволодовна – первой основательницей женского монастыря на Русской земле, а Евдокия Дмитриевна, по мнению некоторых писательниц, – первой крупной русской поэтессой, авторитессой высокохудожественного плача (автор данных строк считает ее воистину великой «хорошей женой» крупнейшего государственного деятеля и матерью значимых государственных деятелей), то по аналогии можно ли найти столь же почетное «звание» для знаменитой Марфы Борецкой, новгородской знатной женщины, жившей в XV веке? Да, есть такое звание и для Борецкой. Но чтобы оно не показалось читателям и читательницам слишком уж вызывающим и необоснованным, мы сначала коротко поведаем о ее судьбе, о главном деле ее жизни.

Историки пока не могут установить дату и место рождения этой сильной женщины. Известно лишь то, что первым ее мужем был Филипп Васильевич. Двое сыновей от этого брака погибли в устье Северной Двины, куда они приехали, чтобы осмотреть свои земли. Богатое было семейство. Вторым супругом Марфы был посадник Исак Андреевич Борецкий. Небедно жила семья ее родителей, Лошинских. Например, брату Марфы принадлежало село неподалеку от Юрьева монастыря.

После смерти Исака Андреевича посадником в Новгороде стал один из двух его сыновей от Марфы, Дмитрий. Марфа, таким образом, являлась богатейшей, знатной, обладающей возможностью оказывать влияние на власть в вечевой республике, авторитетной женщиной в возрасте. О ее суровой и властолюбивой натуре поведано в легенде, связанной с Зосимой.

Зосима жил в селении Толвуй, что на берегу Онежского озера. Судьба долгое время благоволила к нему. У него были богатые родители, они ни в чем не отказывали сыну. В один несчастный день оба они умерли, оставив Зосиме богатое наследство. Он раздал деньги нищим и отправился на поиски старца Германа, нашел его в глухом лесу и уговорил перебраться с ним на Соловецкий остров, основать там монастырь. Вскоре на острове была сооружена церковь Преображения, а затем общежитие для монахов и церковь Успения.

Когда жизнь в труднейших условиях острова наладилась, сюда стали наведываться местные рыболовы, а также послы богатых новгородцев, считавших остров своей землей. Начались утомительные для монахов прения. Новгородцы не хотели отдавать монахам облагороженную землю. Особенно трудно было разговаривать с послами Марфы Борецкой. Они гордо повторяли: «Это наш остров! Вы не будете здесь жить».

Зосима решил договориться с Марфой, прибыл с учениками в Новгород. Гордая боярыня прогнала монахов со двора. Зосима сказал в сердцах ученикам: «Наступят дни, когда на этом дворе исчезнет след жителей его и будет двор пуст».

Игумен Соловецкого монастыря обратился к архиепископу Ионе, к правительству Новгорода. Там отнеслись к нему с уважением. Он получил от владыки, посадника, тысяцкого и пяти концов Великого Новгорода жалованную грамоту на весь остров «за осьмью свинцовыми печатями». Бояре пожаловали Соловкам значительную сумму.

Марфа поняла, что осталась в своей гордыне и жадности одна, что не входило в ее далеко идущие планы. Она пригласила Зосиму и его учеников на пир. Игумен простил боярыне все, благословил ее и ее детей. Пир был знатным. Но вдруг Зосима заплакал. Его рыдания испугали Марфу. С трудом игумен взял себя в руки. После пира потрясенная Марфа вновь испросила у него прощения, и он вновь благословил ее.

Когда монахи покинули двор Борецкой, ученик Даниил спросил у игумена:

– Отче, почему ты плакал, глядя на бояр?

Зосима тихо молвил в ответ:

– Я видел шестерых бояр без головы.

– Это только видение, ты утомился, – пытался успокоить игумена ученик.

– Все так и будет, – сказал Зосима и добавил: – Но ты держи это при себе, – и умолк.

Существуют и иные, более благожелательные по отношению к Марфе версии этой встречи. Но приведенная легенда говорит еще и о том, что Марфа, задумав крупное дело, не могла пренебрегать ни боярами, ни священнослужителями.

Собирая на пиры знать, Марфа по-женски яростно ругала Ивана III Васильевича. Она мечтала о свободном Новгороде, о вече, и многие бояре и купцы соглашались, не зная, правда, как противостоять сильной Москве. Марфа наводила дипломатические мосты с Литвой, мечтала выйти замуж за знатного литовца, может быть, даже великокняжеских кровей, оторвать с помощью западного соседа Новгород от Москвы… Если вспомнить долгую историю этого города, то можно с уверенностью сказать, что ничего необычного Марфа не предлагала. Не один раз новгородцы шантажировали русских князей, вторгавшихся на территорию республики и пытавшихся починить ее, связями с иностранными державами.

Иван III Васильевич, зная о деятельности Борецкой, долгое время проявлял завидное хладнокровие. Новгородцы осмелели, «захватили многие доходы, земли и воды княжеские; взяли с жителей присягу только именем Новгорода; презирали Иоанновых наместников и послов; властью веча брали знатных людей под стражу на Городище, месте, не подлежащем управе; делали обиды москвитянам». Казалось, настала пора приструнить бояр. Но Иван III лишь сказал чиновнику Новгорода, явившемуся в Москву по своим делам: «Скажи новгородцам, моей отчизне, чтобы они, признав вину свою, исправились; в земли и воды мои не вступалися, имя мое держали честно и грозно по старине, исполняя обет крестный, если хотят от меня покровительства и милости; скажи, что терпению бывает конец и что мое не продолжится».

Чиновник передал сию речь согражданам. Они посмеялись над ними и над Иваном III и возгордились своей «победой». Великий князь поступил в данном случае как опытный боксер, вышедший на ринг с серьезным противником: он стал дразнить его, провоцировать на резкие движения, притворяться слабым, даже испуганным, ждать, когда раскроется противник, забудется на мгновение.

Новгородцы не ожидали подвоха. Марфа Борецкая по-бабьи уверовала в победу, отправила сыновей на вече. Подтолкнуло ее к этому еще и то, что народ не проявлял явных симпатий к ее планам, скорее наоборот, он оставался верен прорусским идеям. Марфа рассчитывала на вече. И расчет ее оправдался! Горластые сыновья, как и она, неплохие ораторы, осыпали словесной грязью Московского князя и московскую политику, говорили страстно, убедительно, закончив речь яростным призывом: «Не хотим Ивана! Да здравствует Казимир!» А им в ответ ответили быстро возбуждаемые голоса: «Да исчезнет Москва».

Кое-кто остался верен Москве, но сыновья Борецкой сработали прекрасно, подписав себе приговор. Вече решило отправить в Литву посольство и просить Казимира стать повелителем Господина Великого Новгорода. Повелителем Господина!

Иван III, готовясь к решительным действиям против сторонников Борецкой, собирая войска союзников, в том числе и Пскова, послал в город чиновника Ивана Федоровича Товаркова, и тот зачитал горожанам воззвание, мало чем отличающееся от того, что говорил недавно великий князь чиновнику.

Эту показную медлительность некоторые историки называют нерешительностью. Решительной была Марфа. Решительность ее и погубила.

Товарков, вернувший в Москву, заявил великому князю, что только «меч может смирить новгородцев», а Иван III все медлил, будто сомневался в успехе задуманного дела. Нет! Он не сомневался. Зная, что будет пролито много крови соотечественников, он хотел – и исторически это желание вполне оправдано! – поделить ответственность за кровь и беды со всеми, на кого опирался в своей политике: с матерью и митрополитом, братьями и архиепископами, князьями и боярами, воеводами и даже с простолюдинами. Он собрал Думу, доложил об измене новгородцев, услышал единогласное: «Возьми оружие в руки!» – и после этого медлить и дожидаться хорошей для войны погоды не стал. Иван III действовал в данный момент взвешенно и осторожно, но, взвесив все, собрав практически всех князей, даже Михаила Тверского, он послал Новгороду складную грамоту, объявил республике войну.

И огромная армия двинулась к Новгородской земле. Республиканцы такого оборота дела не ожидали. В Новгородской земле, где много озер, болот, рек и речушек, летом воевать сложно. Неожиданное наступление противника озадачило сторонников Марфы Борецкой и короля Казимира. Войско Ивана III шло по новгородской земле несколькими колоннами. Псковская дружина захватила Вышгород. Даниил Холмский взял и сжег Русу.

Новгородцы заговорили о мире или хотя бы о перемирии. Но Марфа убедила сограждан, что нерешительного Ивана можно победить. Война продолжалась. Холмский разгромил под Коростыней, между Ильменем и Русою, внезапно напавшее на него войско новгородцев, состоявшее из ремесленного люда. Много ополченцев попало в плен. Победители, зверея от удачи, отрезали несчастным носы и губы и отправили их в Новгород.

Иван III приказал Холмскому подойти к Шелони, и 14 июля здесь состоялась решительная битва. С криком «Москва» бросились в бой воины великого князя. Они выиграли сражение, беспощадно расправились с побежденными.

Дружина Холмского и Верейского несколько дней грабила новгородскую землю, Иван III распоряжался судьбой пленников: кому-то из них, в том числе и сыну Борецкой Дмитрию, отрубили головы, кого-то посадили в темницы, кого-то отпустили в Новгород.

В те же дни Московское войско овладело Двинской землей, жители которой присягнули Ивану III. Одержанная в войне против Новгорода победа не вскружила великому князю голову. Договор, отраженный в нескольких грамотах, не соответствовал военным успехам Москвы. Иван III не упомянул в нем ни словом Марфу Борецкую, как бы простив слабой женщине ее проступок. Но в этом рыцарстве таилось нечто большее, чем мягкотелость сына Василия Темного: его уверенность в том, что дни новгородской вольницы сочтены, что сила Москвы уже неодолима.

Похоже, что ни Марфа Борецкая, ни ее сторонники не чувствовали великой угрозы со стороны Москвы и мудрейшего политика – Ивана III Васильевича.

В 1475 году он начал новый, на этот раз мирный поход на Новгород. Великий князь, а по сути уже царь всея Руси, воспользовался древним правом княжеского суда, прибыл в город, объявил о цели приезда, и к нему тут же потянулись жалобщики, которые, как этого и стоило ожидать, предъявили обвинения на тех, кто являлся организатором прошлой кровавой смуты. В суде участвовали посадники, представлявшие народ Господина Великого Новгорода, но рядил суд великий князь. Он вынес строгий приговор. Шесть человек были арестованы и вскоре отправлены в Муром и Коломну, в темницы. Все попытки смягчить приговор грозного повелителя успехом не увенчались. Других обвиненных Иван III отпустил на поруки, взяв с них в пользу истцов, в государственную казну по полторы тысячи рублей.

Затем Иван III попировал, не отказываясь от многочисленных подношений, и вернулся в Москву. Вслед за ним явились послы из Новгорода с богатыми подарками и просьбой смягчить приговор. Иван подарки принял, просьбу не выполнил. В Москву, нарушая древний закон о том, что все суды новгородцев должны происходить в городе, стали прибывать другие истцы. Иван III выслушивал их и отправлял своих московских слуг за ответчиками, что являлось грубейшим нарушением прав Господина Великого Новгорода.

И город взбунтовался. Вече казнило троих приставов Ивана III. Ответ последовал незамедлительно. Осенью 1476 года в Новгородскую землю, сильно пострадавшую шесть лет назад, ринулись войско великого князя, дружины других князей. Задача перед ними стояла простая: грабить поселения, убивать всех, кто окажет хоть малейшее неповиновение. Господин Великий Новгород, вечевая республика, скалой стоявшая на северо-западных рубежах Руси более 600 лет, был обречен на гибель. Он выслал к великому князю послов, и после некоторых, очень вялых со стороны Господина попыток отстоять хоть толику свободы, новгородцы согласились на все, и «15 января они были приведены к присяге на полное повиновение великому князю. На этой присяге каждый новгородец был обязан доносить на своего брата новгородца, если услышит от него что-нибудь о великом князе хорошего или худого. В этот день быт снят вечевой колокол и отвезен в Московский стан».

А без вечевого колокола Господина Великого Новгорода быть не могло – только Новгород стоял теперь беззвучный, бессловесный, но все же русский.

Шесть бояр, которые пировали несколько лет назад вместе с игуменом Соловецкого монастыря у Марфы Борецкой, были обезглавлены. Ее сын умер в Муромской темнице, а сама она, закованная, была отправлена с внуком в Москву. Конечно же, не пиры пировать, а горе мыкать и погибать. Злое пророчество Зосимы сбылось. Узнав об этом, он жил недолго, несколько месяцев, и умер 17 апреля 1478 года в печали. Он будто бы предчувствовал, что беды Новгорода, уже не Господина самому себе, еще не прошли.

Город вновь взбунтовался, рассчитывая на помощь Казимира. Тот, напуганный усилением Москвы, отправил в Орду послов с предложением напасть на Русь с юга и с запада.

Иван III собрал войско и объявил поход на немцев, осуществивших несколько дерзких налетов на Псковскую землю. Новгородцы расхрабрились, восстановили вече, изгнали наместников Москвы. Войско Ивана шло к Пскову и вдруг неожиданно даже для самых верных людей князя повернуло к Новгороду, плотным кольцом окружило город, по стенам и домам которого били из пушек меткие снаряды.

Новгородцы выслали к Ивану людей. Он даже слушать их не стал, сказал грубо: «Я государь вам. Я помилую лишь невинных. Отворяйте ворота. Войду – никого невиновного не оскорблю!»

Город открыл ворота. И начались следствие, пытки, казни. Сто пятьдесят человек лишились жизни! Архиепископ попал в заточение в Чудов монастырь. Его имущество досталось казне, как и имения казненных. Из Новгорода по другим городам было расселено более тысячи детей купеческих и боярских. Через несколько дней в Москву отправилось победоносное войско с семью тысячами семей, переселяемых в Московскую землю. Их имущество тоже оказалось в казне, и это обстоятельство сыграло не последнюю роль в строительстве московского Кремля и других сооружений в стольном граде.

О смерти Марфы Борецкой точных свидетельств пока нет, но, возвращаясь к началу разговора о ней, пришло время в одном-двух словах, во-первых, дать характеристику сильной женщины, во-вторых, определить ее роль и место в русской истории.

В этом вопросе существуют разногласия, впрочем, легко объяснимые и понятные.

Кто-то, например, считает Борецкую патриоткой, кто-то – первой русской демократкой, кто-то – первой русской диссиденткой, кто-то – чуть ли не революционеркой; а еще ее называют мудрой хозяйкой Новгорода (хозяйкой Господина быть, конечно же, неплохо!) и так далее. Некоторые писательницы посчитали возможным предположить, что Сильвестру, создавшему «Домострой», помогала, мол, какая-то книга о ведении домашнего хозяйства, написанная очень образованной и подкованной в этом деле новгородкой, а так как, по мнению этих исследовательниц, самой образованной и мудрой в тот век новгородкой была, несомненно, Марфа Борецкая, то сам Бог велел ей написать сборник, ставший, по их мнению, основой для «Домостроя»… Понятное дело – Сильвестру без женщин такую работу невозможно было написать. А значит, и Марфа ему могла пригодиться со своими знаниями и опытом. Но такие радостные предположения могут привести любительниц женских дел в истории к совсем уж абсурдным выводам и формулировкам даже по такой, абсолютно прозрачной и ясной теме судьбы Марфы Борецкой, которая прежде всего была первой русской олигархиней.

Софья Палеолог (Зоя Палеолог) и Иван III

Византийская империя пала в 1453 году, когда турки взяли Константинополь. Победители овладели всей территорией поверженной державы. Но свято место пусто не бывает. Планете Земля нужна была на стыке двух континентов, в непосредственной близости третьего континента, Африки, крупная держава, и еще со времен персидских царей Кира Великого и Дария этот «заказ» исполнялся с удивительной точностью.

Константин Палеолог погиб. Его братья, Дмитрий и Фома, некоторое время правили Пелопоннесом, не имея никакой надежды закрепиться на полуострове. Братья воевали друг с другом, слабели. Турки без труда разрешили их спор между собой и взяли Пелопоннес. Султан Магомет II предложил братьям Константина Палеолога служить у него. Дмитрий согласился, отдал дочь в жены Магомету II, получил в награду небольшой доходный городок и жил там не то чтобы припеваючи, но спокойно.

Фома со всей семьей, со свитой, с драгоценностями и последними богатствами империи, а также со святынями Православной церкви явился к папе римскому Пию II, получил от него ежемесячное жалованье, жил безбедно.

Умер Фома в Риме, оставив сыновей Андрея, Мануила и дочь Зою на попечении нового папы римского Павла II. Сыновья, получая стабильное жалованье, жили в свое удовольствие.

Горевала в Риме лишь Зоя. Ей пора было выходить замуж, но достойного супруга в Европе найти она не могла. Упрямая была невеста. Православная. Не пошла она замуж за короля французского, отказала герцогу миланскому, проявив удивительную для ее положения неприязнь к католикам.

Павел II, озадаченный поведением Софии, продолжал поиск женихов. От католических мужей пришлось отказаться, но среди православных претендентов было не так много правителей столь высокого ранга. Все-таки племянница последнего императора знаменитой державы!

Кардинал Виссарион, родом из Греции, посоветовал папе римскому обратить внимание на великого князя всея Руси Ивана III Васильевича. Павел II понял, какую выгоду может получить Римская церковь, и предложил царевне нового жениха.

Зоя быстро согласилась, чем несказанно удивила многих. О далекой Руси, более двухсот лет платившей дань Орде, в Западной Европе стали забывать как о державе, представляющей собой интерес для европейцев, переживающих во второй половине XV века подъем в культурной жизни, в экономике. Но мудрые люди, каким, несомненно, являлся Павел II, никогда не забывали о несметных богатствах, о великой силе духа восточноевропейских народов. Римский папа надеялся с помощью Зои воздействовать на русских, убедить их подчиниться Римской церкви.

Сватовство состоялось, и 24 июня 1472 года невеста с огромной свитой отправилась из Рима в Любек, оттуда морем добралась до Ревеля. Встречали Зою все очень хорошо. Ливонские рыцари десять дней угощали ее разными яствами, а уж в псковской земле готовились к встрече невесты, как к великому празднику.

Павел II послал с Зоей легата Антония, гордого человека. Перед ним всегда носили латинский крыж, крест. В Пскове этот священнослужитель, войдя в Соборную церковь, даже не удосужился поклониться святым иконам! Лишь после того, как его одернула Зоя, он приложился к иконе Богоматери.

Ропот пошел среди русского народа. Кого везут великому князю? Как поступит он с римским легатом? Иван III ждал невесту с нетерпением. Несколько месяцев назад римские послы показали ему изображение Зои, и он хотел увидеть воочию эту красивую женщину, свою невесту. Свита племянницы Константина Палеолога медленно приближалась к Москве, слухи достигали столицы гораздо быстрее. И великий князь волновался: как поступить с римским легатом, перед которым везде носили крыж?

Русский посол Иван Фрязин советовал Ивану уважить папу римского и разрешить легату войти таким образом в Москву, в Кремль! Но бояре и священнослужители побаивались, как бы сей акт не возмутил православный народ. Великий князь явился к митрополиту Филиппу и спросил, как же поступить. Владыка твердо сказал: «Если разрешишь легату войти во врата с латинским крестом впереди, то я уйду из города в другие врата. Чтить веру чуждую есть унижать собственную».

Иван III повелел боярину Федору Давыдовичу отправиться навстречу легату и объявить ему о воле государя Московского и митрополита всея Руси, а если гость будет упорствовать, то приказал великий князь взять силой римский крыж и положить оный в сани, что и сделал боярин, не задумываясь.

Царевна прибыла с папским легатом в Москву 12 ноября. Иван III Васильевич встретил гостей хорошо, и тут же, благо 14 ноября начинался Филиппов пост, состоялось обручение и 13 ноября – бракосочетание Зои, которая в России получила имя София, и Ивана III в деревянной церкви, построенной в центре возводимого в Кремле нового Успенского собора.

Это бракосочетание сыграло знаменательную роль в истории Руси. Оно сблизило Москву с Римом не до такой степени, о которой мечтал Павел II, но отношения со многими странами Запада стали лучше. Оно ухудшило еще не сложившиеся связи Османской империи и Русской державы, но в XV веке это не сказывалось на внешней политике великих князей. Оно не сделало Русскую православную церковь придатком Римской католической церкви, но и не ослабило последнюю. Оно внесло в жизнь великого князя как приятные, так и тревожные моменты, но это не мешало ему упорно делать свое дело. Брак Ивана и Софии был прежде всего политическим, и повелитель Московского государства делал все, чтобы получить из этого наибольшую выгоду для страны, но… относился он к супруге, волевой и неглупой, с уважением и с чувством, более глубоким, может быть, даже с любовью.

С приездом царевны Софии Русь, как это не печально было для папы римского Павла II, осталась православной, восприняв у Византийской империи многое, в том числе и государственную символику. Например, двуглавый орел, герб Восточной Римской империи, стал гербом Русского государства.

Жена Ивана III Васильевича оказывала на своего супруга вполне благотворное влияние, хотя далеко не всегда их взаимоотношения были прекрасными.

После покорения Новгорода у Ивана III родился сын Василий. Наследник! Радость русского царя (по сути, Иван III являлся монархом) была велика. И вдруг ему доложили, что хан Золотой орды Ахмат прислал к нему гонцов с басмой[16]. Всегда ранее (до женитьбы Ивана III на Софии) великие князья встречали ордынских послов в местечке на середине современной Новокузнецкой улицы и кланялись басме или болвану (идолу). То ли София, как считают некоторые историки, уговорила прекратить унизительную процедуру, то ли Иван проявил инициативу, но уже несколько лет ордынским басмам и болванам поклоны не отбивались. Супруга русского повелителя, «жена хитрая, честолюбивая», знала цену себе и своему мужу. Женским тонким, изощренным чутьем она почувствовала, что пришла пора покончить с ордынцами, и чисто по-женски капризно повторяла: «Долго ли мне быть рабыней ханскою?»

Софию злил ордынский дом на территории Кремля, ордынские лица, снующие туда-сюда, выслушивающие, выслеживающие. Великая княгиня такое безобразие терпеть не могла. Она написала письмо жене Ахмата и убедительно попросила у нее Ордынское подворье, где ей хотелось построить церковь Николы Гостунского. Взамен ханше предлагалось другое место, естественно, не в Кремле. Сделка состоялась. Таким образом София одержала первую территориальную победу над ордынцами, изгнав их из святая святых русского народа – из Московского Кремля.

К женщинам Рюриковичи относились, как уже говорилось выше, с некоторой (во всяком случае, внешне) прохладцей. Все-таки женщина. Она не участвовала ни в каких политических мероприятиях, а просто рожала Рюриковичей, и этого ей должно было хватать для полнокровной, счастливой жизни. Не хватало. И хотя активно и непосредственно государственными делами занималась в Древней Руси лишь одна княгиня Ольга, мать Святослава, но влияние женщин на политику было немалое, о чем говорит судьба Ивана III Васильевича. И дело тут не в том, что София энергично вторгалась в дела мужа, но еще и в самом Иване, не раз советовавшемся с ней и со своей матерью.

В тот день он ни с кем не советовался. К нему явились послы Ахмата, показали великому князю басму: кланяйся, мол. Иван III взял изображение, вдруг рассвирепел, всегда осторожный, изломал образ, бросил куски его на пол и, не обращая внимания на послов, бояр, князей и слуг, стал топтать ненавистный всем русским знак. Ярость великого князя была откровенной и дикой. Искореженный, изломанный Ахмат метался под ногами князя, похожего в те мгновения не на женщину и даже не на избалованного дитяти, но на уставшего вконец русского человека: надоело дань платить да услужливо кланяться послам и баскакам, ханам и ханшам, басмам и болванам. Надоело делать несчастные физиономии, корчить из себя покорных придурков, жить абы как, потому что на иную жизнь – настоящую, полнокровную – был наложен негласный запрет ханами, всегда готовыми изъять «излишки» жизни в свою казну. Двести сорок лет Русь жила, не желая излишков. Это – очень длительный период. Без излишков жить невозможно человеку разумному, Творцом рожденному, чтобы творить и не жить по-звериному: день протянул, и ладно. Излишки жизни – это не роскошь, это радость творца. Русские устали жить по-звериному.

Пора пришла гнать в шею сборщиков дани. Ахмат заручился поддержкой Казимира, и эти два врага могли натворить много бед на Руси.

Может быть, стоило повременить с топтанием басмы? Присутствующие при сем акте люди с волнением смотрели на разбушевавшегося князя. Да, Русь уже в шестидесятые годы V столетия практически освободилась от жесткой опеки Орды, о чем свидетельствует строительство монументального и величественного Успенского собора в Кремле. Такое дорогостоящее удовольствие могли позволить себе только сильные люди, освободившиеся от рабской психологии. Приглашая в Москву Аристотеля и других мастеров из Италии, Иван III мечтал о великих стройках. Он чувствовал, что русский народ окончательно созрел для Творчества, для Красоты!

Совсем распалившись, топча ногами басму, краснея во гневе, он грозно глянул на всех и приказал… убить послов, убить гостей в собственном доме, кроме одного, которому крикнул: «Передай Ахмату, что если он не оставит меня в покое, то я с ним сделаю то же самое. Уходи!»

Историю с топтанием басмы не все признают реальной. В самом деле, Иван III отличался сдержанностью, мог просчитывать ходы и их возможные последствия. Таким бешеным и неуправляемым его видели нечасто. И не женщины повлияли на то, что он истоптал басму Ахмата. Женщинам еще предстоит сказать слово в этом деле.

Хан Золотой орды, узнав о случившемся, воскликнул: «Так поступает раб наш!» – и решил сурово наказать ослушавшихся рабов. Только жестокой, изощренной казнью, болезненной и массовой, показательной, искупали рабы всех времен свою вину.

С Казимиром хан решил напасть на Русь с двух сторон, и жечь, грабить, брать в полон, и цепями тяжелыми оковывать русских и Русь. Литва и Орда изготовились к прыжку.

Русские тоже собирали войска. Союзник Ивана III, крымский хан Менгли-Гирей, напал на Литовскую Подолию, отвлек Казимира.

Иван III, обладая большими финансовыми возможностями и располагая крупными людскими ресурсами, пошел на риск, послал дружину во главе с Нордоулатом и князем звенигородским Василием Ноздреватым… в Орду! Это был ход, давно забытый русскими в борьбе со степняками, но и ответственный. Подобный метод (бить противника на его территории, его средствами, в данном случае налетами небольших мобильных отрядов) часто помогал разным народам мира одолевать врагов.

Ахмат вывел из Орды все войско. Момент был благоприятный. В степи остались старики, дети да женщины – народ не боевой. Нордоулат и Ноздреватый ушли по Волге на юг, грабить, жечь, убивать всех, кто окажет хоть малейшее сопротивление. Орду бить надо по-ордынски. Иван III пошел на риск, оправданный ли? А вдруг Ахмату и Казимиру удастся выиграть войну? Что сделают они с русскими, узнав о злодеяниях Нордоулата и Ноздреватого? Великий князь всея Руси поставил страну на край пропасти.

Хан Ахмат прямиком на Москву не пошел, повел войско через Мценск и Любутск к реке Угре, притоку Оки. Здесь он рассчитывал соединиться с Казимиром.

И тут-то великий князь испугался, оставил войско во главе с сыном Василием на берегу Угры, вернулся в Москву, расположился лагерем в селе Красном, объявил удивленным согражданам о том, что приехал посоветоваться с матушкой, духовенством и боярами (семью он предусмотрительно отослал из столицы). Посоветоваться с нужными людьми всегда полезно, но в данном случае это было бессмысленно. Русское войско на Угре никаких альтернатив не имело – нужно было биться за Русь. Это прекрасно понимали все, в том числе и Иван III. Но трусость, это кратковременное помешательство разума, налетая на человека в самые неожиданные моменты, бывает трагически капризна. Трусость и страх – временные, а то и мимолетные болезни разума. Кого не посещала минутная трусость, минутная слабость!

Бояре, и духовенство, и матушка явились к Ивану III, трусливому, сказали: «Иди на врага!» Сын его, призванный в Красное село, отказался покинуть войско, ответил отцу: «Ждем татар». Дождемся и будем биться. Даже родные братья, с которыми он ругался, решили, осознав серьезность положения, забыть обиды, драться с общим врагом. Иди, Иван, на врага!

Не сразу принял решение Иван III. Но все же одолел свой страх и приехал в войско, расположенное на берегах Угры, за которой уже стояли ордынцы.

В бой степняки сразу не бросились. Их напугала мощь московского войска. Ахмат стал ждать Казимира. Прошло несколько дней. На берегах Угры стояли друг против друга два войска.

Зима приближалась все быстрее. Но нагрянула она внезапно: Угру сковало толстым льдом буквально за ночь. И снегу намело, и поняли ордынцы, что пришел час битвы, что не дождаться им Казимира.

7 ноября 1480 года Иван III Васильевич приказал войску отступить к Кременцу, чтобы занять удобные позиции. Русские потянулись от берегов Угры сначала не спеша, будто им все равно, где бить врага, потом пошли чуть быстрее. Ахмат, узнав о маневре противника, вышел из палатки и грустно улыбнулся: знаю я эти уловки. Он вернулся в шатер, прибыли разведчики, доложили о том, что в стане противника наметилась паника.

Воины арьергардных русских полков видели, как на противоположном берегу Угры собираются ордынцы, ожидавшие приказа о наступлении. Ордынцев было много. Вот-вот они ринутся в бой на русский арьегард.

– Они бегут! – кричали ордынцы, не веря собственным глазам.

Из шатра вышел Ахмат и тихо молвил:

– Они хотят заманить нас в ловушку!

Это страшное слово волной страха побежало, опережая приказы и повеления Ахмата, по рядам ордынского войска. Ловушка. Сколько раз степняки использовали этот прием, сколько побед одержали! Самим попадать в ловушку не хотелось.

– Ловушка! Ловушка! – все громче кричали они и бежали от страшной Угры подальше.

Шум в стане врага пугал русских. Они думали, что за Угрой готовится мощнейший удар по арьергардам, и бежали подальше от реки, закованной в лед.

Это, с военной точки зрения, странное столкновение двух войск на Угре стало гибельным для Ахмата. С богатой добычей он прошел через земли, принадлежащие в то время Литве, к Волге, а там на него напал тюменский князь Иван. Хан не стал сражаться, побежал, оторвался от погони у Малого Донца. Неподалеку от Азова он осел зимовать. Однажды ранним утром Иван неожиданно ворвался в стан Ахмата и зарезал его, присвоив себе имущество хана.

«Стояние на Угре» считается финалом «татаро-монгольского ига». Действительно, это была последняя попытка ханов Золотой орды сохранить прежние порядки на Руси, платившей дань степнякам и вынужденной жить без излишеств, без самой возможности жить по-человечески.

В последующие годы Иван III Васильевич правил мудро, умело лавируя в сложнейшей геополитической обстановке.

В 1489 году центральная власть окончательно покорила Вятку. Самые яростные приверженцы республиканских обычаев были казнены, богатые и знатные жители Вятки расселены в Боровске, Алексине, Кременце, а торговые люди – в Дмитрове. Их место на родине заняли законопослушные обитатели Московской земли.

Эта победа Ивана III явилась завершающим этапом на пути создания централизованного национального Русского государства.

В этот же период великий князь пытался наладить контакты со странами Европы, с Турцией, с ханом Чагатайским, в Москву прибывают из Италии и Германии мастера, в столице начинается коренное переустройство, в результате которого город обрел очертания, определившие на века облик Златоглавой столицы.

В 1490 году случилось непредвиденное. Цепочку счастливых событий прервала болезнь старшего сына великого князя, Ивана Ивановича. Он был достойным наследником Ивана Васильевича, его деятельным и активным соправителем. Отец любил своего первенца, гордился им. Полюбился Иван Молодой и простому люду за храбрость на войне, за спокойствие и мудрость в мирных делах. Заболел он опасным недугом, ломотой в ногах. Вылечить его не удалось, он умер в возрасте 32 лет, и «женская» проблема вдруг стала очень важной для Ивана III Васильевича!

В последние два года XV века великий князь лишний раз мог убедиться в том, что очень часто у великих людей самыми страшными и опасными для них бедами являются беды семейные, частные, чисто человеческие. И в этих-то семейных бедах даже гениальные правители оказывались беспомощными, как малые дети.

После смерти Ивана Молодого возникла серьезная проблема престолонаследия. Кому отдавать в руки государство: сыну умершего, Дмитрию, или сыну второй жены Софии Палеолог, Василию Ивановичу? Точного ответа на сей важный вопрос Иван Васильевич не знал. При дворе образовались две партии. Жену Ивана Молодого, Елену, окружали бояре, вельможи – все русские. Они хорошо знали прекраснодушные качества умершего князя, надеялись, что сын его, Дмитрий, унаследует от отца все лучшее, будет править мудро и праведно, что им, его верным сторонникам, будет при нем великая польза. Союзники и доброжелатели Софии Палеолог говорили великому князю, что приезд племянницы последнего императора Византии глубоко символичен, что Русское государство стало преемником Византийской империи, а значит, Василий просто обязан наследовать престол. Это сыграет важную роль в международных делах.

Какая из двух точек зрения принесет стране большую пользу и меньший вред? Иван Васильевич думал над решением сложнейшего уравнения с двумя неизвестными долго. Да так и не нашел верного ответа, которого с нетерпением ждали родные и близкие, бояре и князья, весь народ. И тогда самые заинтересованные люди решились помочь великому князю найти ответ.

София и Елена, дочь молдавского господаря Стефана Великого, обе чужеземки, а значит, в равной мере равнодушные к русскому народу и его проблемам, обе тщеславные, воспитанные во дворцах, знакомые с интригами родителей и родных не понаслышке, обе в равной мере ненавидевшие друг друга именно потому, что после смерти Ивана III Васильевича им вместе на русской земле жить будет тесно, обе коварные и притворные, они долго готовились к решительной схватке друг с другом. Шансы победить были у обеих. Иван III ценил и уважал жену старшего сына, но Софию-то он любил! И не только как племянницу последнего Византийского императора.

В конце 1498 года союзники Софии (впрочем, то могли быть и ее коварные враги!) перешли к активным действиям. Дьяк Федор Стромилов и его сообщники, люди молодые и горячие, ровесники Василия Ивановича стали наговаривать ему о том, что великий князь хочет объявить наследником Дмитрия Ивановича, который, получив власть, обязательно погубит сына Софии как законного престолонаследника. Василий дал вовлечь себя в заговор. Его союзники разработали план убийства Дмитрия, бегства в Вологду, где находилась казна Ивана III Васильевича. Число заговорщиков быстро росло. Они давали клятвы верности друг другу, но нашелся среди них предатель, доложивший обо всем великому князю.

Иван III приказал взять под арест и пытать участников заговора. Пытки дано терпеть далеко не всем. Люди быстро признавались в грехах, и тут же звучали приговоры. Четверым отрубили головы, двоим отрубили сначала ноги, потом руки, а потом и головы. Многих пожалели, отправили в темницы – жилось им там несладко. К Василию приставили стражу. У Софии в покоях схватили каких-то женщин, обвинили их в колдовстве и утопили несчастных в Москве-реке. Великую княгиню не тронули. Иван III Васильевич прервал с ней все отношения.

Задача, кажется, была решена. Одно неизвестное удалось нейтрализовать, а второе из неизвестных тут же превратилось в известное – в законного наследника! Иван III назвал Дмитрия «своим преемником и возложил на него венец Мономахов». Но решение задачи и ответ не понравились самому же князю. Человек, который практически всегда удачно манипулировал сложнейшими политическими ситуациями, который одержал в свой век, пожалуй, самые впечатляющие победы в Восточной Европе, спасовал, решая семейную задачу.

В 1499 году Иван III Васильевич изменил решение с точностью до наоборот. Приговор его был очень суров. Он не пожалел даже князя Ряполовского, отец которого много лет назад, рискуя собственной жизнью, спас Ивана III, тогда – мальчика, от Дмитрия Шемяки. Отрубили голову Семену Ряполовскому. Хотели то же самое сделать с головой Ивана Юрьевича Патрикеева, тридцать шесть лет служившего верой и правдой Ивану III, одержавшего много великолепных побед на полях сражений. Не пожалел его великий князь. Митрополит Симон и другие священнослужители, не боясь гнева государева, вступились за князя Патрикеева, спасли Ивана Юрьевича и старшего сына его; оба они постриглись в монахи. Младший сын остался под домашним арестом.

Эта первая боярская опала, как пишет Н.М. Карамзин, «изумила вельмож, доказав, что гнев самодержца не щадит ни сана, ни заслуг долговременных». Впрочем, главная цель так и не была достигнута, Иван III так и не решил задачу. Он назвал Василия государем, великим князем Новгорода и Пскова, не лишив Дмитрия сана великого князя Владимирского и Московского.

В этом деле явно чувствуется рука Софии Палеолог, которая проиграть в борьбе с Еленой просто не могла. Как, впрочем, и Елена не имела права проигрывать!

Последние шесть лет жизни Ивана III Васильевича прошли в войнах. В Восточной Европе образовались две коалиции. Литву поддерживала Польша. В 1499 году на Виленском сейме было установлено, что «впредь великий князь литовский не будет выбирать без согласия Польши и, наоборот, Польша не должна выбирать короля без соглашения литовского дворянства». Это сближение двух государств улучшило позиции Литвы в противостоянии ее с Русью. В 1501 году, когда война между этими государствами достигла значительной напряженности, умер король Альберт, и, согласно Мельницкому договору, заключенному в том же году и постановившему, что Литва и Польша составляют единое государство и должны иметь одного короля, избираемого на сейме в Кракове, престол двуединого государства занял Александр. Воевать с Иваном III он побаивался, хотя его поддерживали магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенберг, а также хан совсем ослабевшей Золотой орды Шиг-Ахмет. На стороне Александра стоял папа римский. И, кроме того, Ивану III доставляли много забот князьки Казанского ханства, мечтавшие освободиться от опеки Москвы.

Великого князя всея Руси поддерживали верный Менгли-Гирей и Стефан Молдавский.

В 1502 году, правда, Стефан отошел от Руси, узнав о том, что Иван III приказал приставить к Елене и Дмитрию стражу, объявил Василия наследником престола. Кто был повинен в опале стефановых внука и дочери, трудно сказать, но господарь Молдавии оскорбился, и даже мудрый Менгли-Гирей не примирил его с Иваном III. Потеряв сильного союзника, Иван III не потерял инициативу в войне, и тут-то всполошились монархи Европы и папа римский Александр VI.

Дело в том, что в начале XVI века усилилась Османская империя. Захватив практически весь Балканский полуостров, войска султана Баязета стали угрожать Италии, взяли два города Венецианской республики. Кровопролитная война в Восточной Европе ослабляла христианский мир. В 1503 году папа римский и кардинал Регнус отправили в Москву послов, которые пытались убедить Ивана III прекратить борьбу, дать возможность Польше и Венгрии воевать против Порты и самому участвовать в войне.

Иван III не стал противопоставлять себя христианскому миру, согласился на переговоры (между прочим, еще и по иной причине – Русь устала воевать, нужна была мирная передышка). Великий князь повел диалог с послами Александра на высочайшем дипломатическом уровне, не поддался на уловки противника, отстоял интересы державы и заключил не вечный мир с Литвой, а лишь перемирие, потому что Литва владела землями Руси, чужими землями, а чужой землей вечно владеть никому не удавалось.

О том, насколько серьезны были доводы папы римского и кардинала Регнуса, говорит последнее слово Стефана Молдавского. Поругавшись с Иваном III, он не пошел в союзники Польши, а завещал сыну Богдану и молдавской знати… покориться Османской империи! «Знаю, как трудно было мне удерживать право независимого властителя, – сказал он. – Вы не в силах бороться с Баязетом (Баязидом) и только разорили бы отечество. Лучше добровольно уступить то, чего сохранить не можете».

И в этом эпизоде чувствуется незримое присутствие племянницы последнего византийского императора! Стефан Молдавский прекрасно знал о том, какое влияние она оказывает на мужа. Иллюзий у него быть не могло. Его внуку Дмитрию путь к великокняжескому престолу был закрыт.

София Палеолог умерла в апреле 1503 года. О том, какое значение имела эта женщина в жизни Ивана III, говорит тот факт, что сразу после ее смерти этот сильный человек заболел и поехал со всеми детьми по святым местам русским в Переяславль, Ростов, Ярославль молиться.

Затем великий князь всея Руси вернулся домой и в присутствии виднейших бояр написал завещание, объявив наследником великокняжеского престола Василия Ивановича, сына Софии, византийской принцессы.

Племянница Константина Палеолога стала первой чужестранкой, сыгравшей столь значительную роль в судьбе виднейшего русского государственного деятеля XV – начала XVI века, которого многие специалисты причисляют к самым выдающимся правителям Отечества, а некоторые даже ставят его выше Петра Великого.

В том же 1503 году сорвалось сватовство будущего государя всея Руси и датской принцессы Елизаветы. Иван III устал искать невесту сыну за рубежом и, понимая, что жить ему осталось не долго, согласился женить сына на соотечественнице.

В хоромы великого князя свезли со всей земли Русской 1500 благородных девиц, одна другой краше. Полторы тысячи невест! У любого жениха глаза бы разбежались. Все – знатных родов, на вид милые, добрые, очень замуж хотят. Поди-ка выбери из них единственную, чтобы уму и сердцу радость была, да крепких детей жена рожала, да сыновей – обязательно. Чтобы мужа поддерживала да не перечила ему, не мешала повелевать государством огромным. Василий выбрал красавицу Соломонию, дочь незнатного Юрия Константиновича Сабурова, потомка Мурзы Чета, огорошил всех знатных бояр да князей. Но царское слово – закон.

Хотя трудно сказать, как бы отнеслась к сему браку племянница последнего византийского императора, великая княгиня Зоя Палеолог.

А был ли Георгий, сын Соломонии и Василия III Ивановича?

У любого наследственного монарха есть две главные задачи: сделать свое государство крепче и могущественнее и дать стране законного наследника престола.

Василий III Иванович правил жестче отца, успехов добился немалых.

В 1525 году великий князь, успешно завершив международные и внутренние дела, вдруг вспомнил о второй главной задаче: о престолонаследнике. Если раньше у него была надежда на то, что Соломония родит ему сына, то сейчас, когда со дня свадьбы прошло двадцать лет, надеяться было опасно: время бежало все быстрее, а Соломония не рожала.

Однажды, проезжая по лесу на позолоченной колеснице, Василий III увидел птичье гнездо и неожиданно для всех заплакал, приговаривая сквозь слезы: «Тяжело мне! Кому уподоблюсь я? Ни птицам небесным – они плодовиты, ни зверям земным – и они плодовиты, ни даже водам – и они плодовиты: они играют волнами, в них плещутся рыбы».

Окружавшие его смиренно понурили головы, не зная, как помочь самодержцу, да и не к ним обращался Василий: «Господи! И земле я не уподоблюсь: земля приносит плоды свои на всякое время, и благословляют они тебя, Господи!»

В тот же день Василий, успокоившись от нервного потрясения, принял решение и стал действовать так, как он действовал, покоряя Псков и Рязань, Новгород-Северский и Казань, как действовал по отношению к сильным и слабым противникам: осторожно, взвешенно – в начальной стадии того или иного мероприятия, и стремительно, напористо, зло – когда ситуация прояснялась и он чувствовал себя уверенно, победителем. Сцену с птичьим гнездом и свое слезливое откровение великий князь выбросил из головы.

Василий посоветовался с боярами, уверенный, что они будут на его стороне: «Кому царствовать после меня на Русской земле? Братья и своих уделов не могут устраивать!» Бояре, сообразив, куда он клонит, покорно приговаривали: «Неплодную смоковницу отсекают и выбрасывают из виноградника!»

Поддержка бояр укрепила желание великого князя, и он решил отправить свою первую супругу (естественно, по ее же просьбе) в монастырь, собрал самых именитых людей на совет и сказал, что отсутствие прямого наследника приведет государство к потрясениям. С этим все согласились. Затем великий князь, обвинив Соломонию в бесплодии, спросил, уверенный в ответе, нужно ли ему развестись с супругой и жениться во второй раз.

Каково же было его удивление, когда он услышал отрицательный ответ инока Василия Косого, бывшего князя Патрикеева, а также Максима Грека и князя Семена Федоровича Курбского! Это были высокопочитаемые люди, они свершили немало воинских и мирных подвигов во славу Московского государства! Семен Федорович Курбский, например, покорил Пермь и Югру, это укрепило экономическое положение великих князей. Можно ли с ним спорить? Можно. И нужно. Когда речь идет о таких важных моментах, как престолонаследие. Самодержавие в чистом виде невозможно без прямого наследования власти. Неужели мудрые люди не понимали, что с Соломонией произошла ошибка и надо ее исправить?! Почему Василий Косой, Максим Грек и Семен Курбский не хотят, чтобы у законного самодержца появился прямой наследник? Потому, что они – враги Василия III Ивановича. Враги.

Благо, что на том совете не нашлось больше врагов у великого князя, а то бы он разволновался не на шутку. Спокойно довел свое дело до конца. Митрополит Даниил и почти все духовенство одобрили его план.

А Соломония его любила! В последние годы она чувствовала, что Василий охладел к ней, делала все возможное, чтобы удержать при себе мужа. Женские ее чары оказались бессильными против желания великого князя иметь прямого наследника. Соломония стала искать чародеев, знающих приворотные средства. Одна из них прямо сказала супруге Василия, что родить ей не суждено, но это не остановило Соломонию. Какие только средства не использовала она – все тщетно. Василию нужен был прямой наследник.

Соломония не согласилась добровольно уходить в монастырь. В Рождественском девичьем монастыре к ней явились митрополит и советник великого князя Иван Шигона. Она сопротивлялась, кричала, плакала. Ее постригли насильно. Митрополит Даниил поднес ей кукуль (ризу инокини). Она схватила его, бросила на пол и со злобой и отчаянием стала топтать его. Иван Шигона ударил ее плетью, Соломония вскрикнула: «Как ты смеешь бить меня?!» Иван спокойно ответил: «Мне приказал государь».

Надевая кукуль, Соломония громко и торжественно заявила, будто бы мир и окружавшие ее насильники нуждались в этом: «Свидетельствую перед вами: меня постригли насильно. Пусть отомстят ему за такое оскорбление!» Митрополит и Шигона устало вздохнули, покинули сие богоугодное заведение, а Соломонию отправили в Покровский Суздальский монастырь.

Через некоторое время, как гласят недостоверные, впрочем, легенды, выяснилось, что Соломония беременна! Императорский посол в Москве, Герберштейн, современник тех событий, писал, что Соломония родила сына, назвала его Георгием, но отказалась показать его слугам великого князя, заявив высокопарно, что «они не достойны видеть ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери». Те же легенды говорят, что Василий пришел в ужас, узнав об этом, расскаивался, может быть, даже чистосердечно. Впрочем, у него была вторая жена, с которой тех же самых забот хватало: не рожала Елена Глинская, племянница славного своими подвигами князя Михаила Глинского!

Уж и свадьбу роскошную справили, три дня гуляли, много лет вспоминали. И любил Елену великий князь, помолодел, бороду обрил, подтянулся, походку изменил, нежил-холил супругу юную, ночи не спал, ласкался с ней, счастливый, а она все не рожала! Ни дочери, ни сына. Вот беда!

В 1530 году огромное войско, посланное Василием на Казань, штурмовало город, было близко к победе, но Иван Бельский вдруг пошел на мировую, как подозревают многие летописцы и историки, задобренный богатыми дарами. И вновь Василий на переговорах проявил сдержанность и благоразумие, и вновь он пошел на значительные уступки, приняв клятву верности у казанцев: от царевны до последнего гражданина. Щедр он был в то лето.

Елена Глинская не могла родить четыре с половиной года. Не считаясь со временем и с государственными задачами, великий князь ездил с любимой супругой по святым местам. Они молились в Переяславле и Ростове, Ярославле и в Вологде, на Белоозере. Сама Елена пешком ходила в отдаленные обители, щедро раздавала милостыню, неустанно молилась, просила Бога послать ей сына. Она ждала маленького чуда, ради которого судьба сделала ее избранницей великого князя.

Люди видели ее на русских дорогах, в церквях, монастырях и обителях, ощущали тепло, источаемое ее доброй душой, искренне желали ей счастья. «Во всех русских церквах молились о чадородии Василия. Из монастырей доставляли ему и его великой княгине хлеб и квас – ничто не помогало… пока, наконец, царственная чета не прибегла в своих молитвах к преподобному Пафнутию Боровскому». Только тогда Елена сделалась беременной. Радость великого князя не имела предела. Еще не родился ребенок, а уже о нем заранее составлялись предзнаменования… Один юродивый, по имени Дементий, на вопрос беременной Елены, кого она родит, отвечал: «Родится сын Тит, широкий ум».

25 августа Елена Глинская родила прямого наследника престола: Ивана IV Васильевича. Летописцы утверждают, что в тот миг, когда появился на свет ее сын, в небе вспыхнула громадная молния и раздались небывалой силы громовые удары.

Василий III Иванович чувствовал себя самым счастливым человеком на свете: он решил вторую задачу самодержца, дал народу прямого наследника престола. Через год Елена родила еще одного сына – Юрия.

Летом 1533 года на охоте под Волоком Ламским на левой ноге великого князя появился подкожный нарыв. Поначалу Василий не обратил на него внимания, но вскоре от нарыва пошла по телу страшная боль, и великий князь слег. Предчувствуя беду непоправимую, он послал в строгой тайне ото всех стряпчего Мансурова и дьяка Меньшого Путятина в Москву за духовными грамотами, своею и отца своего, а когда приказ был выполнен, повелел свою духовную сжечь.

Русский самодержец, оставив дела государственные, внешние и внутренние, думал теперь о новой духовной, о порядке в стране после его кончины. Он был тяжело болен и потому слегка наивен. Болезнь быстро прогрессировала. Великого князя перевезли в Иосиф монастырь. Он отслушал литургию и отправился в Москву, повелел сопровождающим принять все меры, чтобы въезд в столицу был тайным.

Сразу по приезду Василий собрал совет, и дьяки написали новую духовную грамоту. Отдав последние распоряжения, Василий попросил Даниила и епископа Коломенского Вассиана постричь его. Между присутствующими боярами вспыхнул спор. Василий держался из последних сил, настаивая на своем. Его постриги, и он, спокойный, скончался.

Митрополит Даниил тут же, в передней избе, взял у братьев великого князя Андрея и Юрия клятву в том, что они будут служить верой и правдой Ивану Васильевичу и Елене. Братья целовали крест. За ними дали клятву верности новому повелителю бояре и боярские дети. Митрополит, сделав главное на этот час дело, отправился утешать Елену. Великая княгиня, увидев его, братьев, бояр, все поняла и упала в обморок.

Соломония Сабурова, в иночестве София, умерла в 1542 году, пережив свою счастливую соперницу. Легенды о том, что она-таки родила сына Георгия, пока не подтверждены научными данными. Впрочем, отрицать таковой возможности не стоит. Другое дело – как сложилась и как могла сложиться судьба Георгия Васильевича?

На этот счет существует несколько версий:

1) Василий III Иванович, узнав о рождении сына, теперь уже не очень законного наследника, из-за которого на Руси могла вспыхнуть смута, мог приказать своим верным слугам ликвидировать его;

2) Соломонии Сабуровой удалось спасти сына, отдав его в надежные руки, например в какую-нибудь простую семью;

3) Георгия могли приютить какие-нибудь разбойники (в народных легендах, например, он стал благородным разбойником Кудеяром).

Для женщины мирной, спокойной самым хорошим вариантом был бы второй вариант: жил бы Георгий в простой семье, свою бы семью завел, жил бы до глубокой старости, внуков воспитывал.

Но трудно поверить в то, что прямой наследник великого князя всея Руси мог бы бесследно затеряться на просторах страны Московии. В XVI веке в Европе модными были «фокусы со всевозможными лжецарями», апофеозом которых стали судьбы русских Лжедмитриев. Прямой наследник Василия III являлся слишком нужной фигурой, с помощью которого враги рода Калиты могли нанести противнику неожиданный удар. И представители этого рода, дряхлеющего, надо сказать, прекрасно понимали опасность, грозящую им со стороны сына Соломонии.

Так или иначе, а легенд, связанных с ним, немало, и не считаться с ними нельзя, потому что каждая из них – это тот дымок, которого без огня не бывает.

Елена Глинская

«Боголюбие, милость, справедливость, мужество сердца, проницание ума и явное сходство с бессмертною супругою Игоря»[17], а также некая схожесть внутриполитической ситуации в Киевской Руси IX века и страны Московии XVI века предоставляли великой княгине Елене Глинской, правительнице при малолетнем сыне, гипотетическую возможность повторить подвиги жены Игоря. История – смешной кудесник! – в данном случае распорядилась удивительным образом, дав Восточноевропейскому государству второй раз правительницу в момент, если так можно сказать, зеркального отображения судьбы этого государства. Ольга была правительницей после Рюрика, Олега и Игоря. Варяги пришли в Восточную Европу, воспользовавшись легендарным приглашением местных племен, а логичнее сказать – беспорядками, смутой, разразившейся в здешних местах после того, как увлеченные потоками Великого переселения народов крупные «партии» (и самые сильные, способные установить и сохранить порядок) славянских племен в VI–VII веках отошли на Балканы и в Малую Азию, ослабив Восточную Европу. Княгиня Ольга не только по-бабьи зло отомстила убийцам своего мужа, но и создала остров Древнерусского государства, страны Рюриковичей. В XVI веке могучее древо этого рода разрослось сказочно. Куда ни кинь – всюду потомки Рюриковичей. Шесть веков они правили Киевской Русью, удельными княжествами, страной Московией. До заката эры Рюриковичей оставалось совсем немного. Иван IV, Федор, Василий Шуйский (после Бориса Годунова). Вспомним: и в IX веке, в самом начале эры Рюриковичей, был свой «Годунов» в лице двух «безродных» воевод – Аскольда и Дира!

Почти точно обратное отражение в синусоидальном зеркале истории! В первом случае не знающая пределов энергия Рюриковичей возбуждает дикую энергию в обиженной женщине, вдове, просто обязанной отомстить жителям Искоростени и затем создать для своего сына и для всех Рюриковичей государство, в котором их, пришедших навести порядок, никто из местных обитателей пальцем не смел тронуть, разве что в бою, и то по незнанию; во втором случае почти угасшая созидательная энергия, разрушаемая хаосом внутренних дрязг…

Начинала Елена Глинская хорошо. Василий III перед смертью приказал ей держать «скипетр Великия Руси до возмужания сына». Сразу после кончины мужа в помощь правительнице были созданы верховная Дума, в состав которой вошли двадцать два самых знатных и знаменитых деятелей государства, и опекунский совет из семи человек, опытных в делах мира и войны. Затем в присутствии священнослужителей, князей, бояр, воевод, купцов и народов в Успенском соборе Московского Кремля митрополит Даниил благословил трехлетнего Ивана IV Васильевича властвовать страной, во все концы которой отправились гонцы с заданием принять клятву верности новому повелителю. Прошла мирная неделя.

Елене доложили о том, что дядя Ивана, князь Юрий Иванович Дмитровский, замыслил сбросить племянника с престола, заручившись поддержкой Андрея Шуйского, которого правительница освободила из дмитровской темницы. Не все летописцы говорят об измене Юрия. Некоторые имеют противоположное мнение. Но в этом деле важно другое: поведение Елены Глинской, имевшей «явное сходство с бессмертной супругою Игоря», а также бояр, обязанных помогать юной женщине править справедливо и мудро. В этой истории важен ее финал.

Узнав о навете, Юрий Иванович наотрез отказался бежать из Москвы и сказал слугам: «Я приехал в Москву закрыть глаза государю брату и клялся в верности к моему племяннику; не преступлю целования крестного и готов умереть в своей правде». Его взяли под стражу, заключили в темницу и предоставили ему полное право «умереть в своей правде».

Словно бы ответом на этот ход явилось бегство в Литву князя Симеона Федоровича Бельского и окольничего Ивана Лятцкого, опытного военачальника. Они готовили в Серпухове войско для войны с западным соседом, но переметнулись к королю Сигизмунду. За сим последовал очередной ход бояр: главный воевода и член верховного Совета князь Иван Бельский, а также князь Воротынский вместе с сыновьями были закованы и брошены в темницу без расследования и торжественного суда. В высшем эшелоне власти началась обыкновенная свара, драка за влияние на Елену Глинскую, официальную правительницу государства. Предваряя описание дальнейших событий, Н.М. Карамзин дает блистательную характеристику того способа правления, который, в сущности, доминировал в Москве с 1533 по 1546 год. «Мучительство олигархии есть самое опасное и самое несносное. Легче укрыться от одного, нежели от двадцати гонителей. Самодержец гневный уподобляется раздраженному Божеству, пред коим надобно только смиряться; но многочисленные тираны не имеют сей выгоды в глазах народа: он видит в них людей, ему подобных, и тем более ненавидит злоупотребление власти»[18].

Олигархи на Руси, как и в любом государстве, были всегда. Живучие люди. Они не умирают даже тогда, когда умирает государство, перерождаясь. Напряженную, жестокую борьбу с ними вели практически все московские князья, за исключением разве что хитроумного Калиты, но никогда ранее боярам не удавалось так приблизиться к вершинам власти, как это случилось после смерти Василия III Ивановича. Олигархи. Звучит гордо.

Может быть, потомственная гордость сгубила Михаила Глинского, дядю правительницы, которая, похоронив мужа, вдруг влюбилась в князя Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского. Любовь, как известно, всеядна. Она не признает ни этикетов, ни моральных ограничений, ни законов, ни обычаев. Иван Телепнев, человек волевой, беспринципный, тщеславный, воспользовался прекрасной возможностью, то есть безграничной любовью вдовы, и захватил власть в Думе, правил государством. Жестко правил, будто бы готовил страну к зверствам опричников.

Дядя правительницы не выдержал, хоть и олигарх, но человек добропорядочных нравов, взорвался, сказал Елене напрямую, никого не боясь, по-родственному, все, что он думает о разврате, о пагубном его воздействии на державу. Елена, влюбленная, но вряд ли возлюбленная, тем же вечером пожаловалась Телепневу. У него на это был свой ответ, который, необходимо подчеркнуть, устроил многих бояр, многих олигархов. Михаил Глинский, человек сложной судьбы, странных решений, но порядочный, попал по наговору в измене в темницу, где вскоре скончался.

Чуть позже, 26 августа 1536 года, в темнице умер от голода Юрий Иванович, дядя великого князя. Его младший брат, Андрей Иванович, узнав о страшной кончине родственника, не на шутку перепугался и совершил грубую ошибку, не поехал к Елене по ее приглашению, сославшись на болезнь. Правительница, подстрекаемая любимым Телепневым, отправила к дяде Ивана врача, тот нашел его абсолютно здоровым.

У Рюриковичей на протяжении шестисот лет с женским вопросом было все в порядке. Кроме княгини Ольги, никто из особ слабого пола не помышлял о том, чтобы править державой. Конечно же, без женщин в этом вопросе не обходилось. Помогали они мужчинам управлять страной, уделами, но в рамках варяжских порядков, покоившихся на платформе патриархата. В XVI веке Рюриковичи сильно сдали. Власть огромной страны в ответственный период перехода державы из одного состояния (национальной державы) в более сложное (многонациональной империи) они доверили в перспективе на 14–15 лет, до возмужания Ивана IV, юной, влюбчивой вдове.

Она, с одобрения, если не по властному требованию возлюбленного, послала к дяде епископа Досифея. Тот тщетно пытался успокоить перепуганного Андрея, а тем временем вслед за Досифеем отправилась крупная дружина во главе с Телепневым и Никитой Хромым. И тут-то дядя Ивана IV перешел к активным действиям. Он бежал из Старицы вместе с семьей и дружиной, разослал во все концы страны воззвание, в котором предлагал боярам перейти к нему на службу и не подчиняться верховной Думе, правительнице и ее любовнику, и взял курс на Новгород.

Князь Иван Телепнев перехватил возмутителя спокойствия, своим воззванием поставившего страну на грань гражданской войны. Андрей вывел дружину на поле боя, расположил полки. До начала гражданской войны, созревшей в державе Рюриковичей, оставалось несколько мгновений. Тут нервы у дяди Ивана IV не выдержали, он пошел на переговоры с Телепневым, потребовал от него дать клятву и целовать крест в том, что Елена забудет этот неприятный эпизод. Андрей поступил как настоящий Рюрикович. Сколько клятв давали они друг другу за шестьсот лет, сколько крестов перецеловали, сколько раз нарушали клятвы – куда более порядочные люди, чем любовник и любовница при троне! Разве можно было доверять Телепневу?! Можно, если ты настоящий Рюрикович.

Иван Телепнев дал клятву, доставил дядю к Елене. Та устроила ему образцово-показательный урок на тему «Кто какие клятвы может давать», накричала на возлюбленного, во гневе приказала заковать Андрея и бросить его в темницу. Жилось ему там неуютно. Он упорно цеплялся за жизнь, хотя надеяться ему было не на что. Еще не остыв от гнева (да и не гнев то был, а холодный расчет и грубая расправа), правительница повелела взять под стражу семью Андрея, арестовать советников и приближенных, слуг смутьяна. Начались жестокие пытки. Только женщина, страстно влюбленная в какого-нибудь мужика, способна на такие приказы. Впрочем, понять ее можно. Кроме Телепнева, у нее был сын, ради которого она и старалась. Пытки сломили многих. Они сдавали всех, кто был близок Андрею, кто в разговорах с ним холодно отзывался о Елене и Телепневе. Правительница действовала по-римски, хотя Андрею Ивановичу было далеко до Спартака. Глинская приказала поставить на дороге из Москвы в Новгород тридцать виселиц на значительном расстоянии друг от друга и повесить на них измученных пытками «изменников».

Через полгода после заключения в темнице умер насильственной смертью князь Андрей Иванович. Гражданская война не состоялась. Дело закончилось торговой казнью бояр Андрея Ивановича, многие из них принадлежали к знатным древним родам, например, князья Оболенские, Пронский, Хованский и другие. Их вывели на торговую площадь и принародно отстегали кнутом, как значительно позже русские помещики будут стегать кнутом крепостных крестьян.

Борьбу за власть Елена вела с большим преимуществом в свою пользу и в пользу сына. Это обстоятельство сыграло не последнюю роль в успехах внешнеполитической деятельности русского правительства и в развитии экономики в стране. Москва заключила дружественные договоры со шведским королем Густавом Вазой, с магистром Ливонского ордена Плеттенбергом, с молдавским воеводой Петром Стефановичем, а также с ногайским и астраханским ханами. Кроме того, Верховная Дума и Елена Глинская пытались расширить и восстановить дипломатические связи со странами Европы. Успешная в целом внешнеполитическая деятельность помогала стране Московии вести борьбу (не обязательно военными средствами) с главными соперниками Русского государства в Восточной Европе: Крымским ханством, Великим княжеством Литовским и Казанским ханством. Надо отдать должное Верховной думе и Елене Глинской, а в некоторой степени и Ивану Телепневу в том, что, часто оказываясь под ударами двух, а то и трех противников, Москва четко организовывала противодействие, посылала войска на запад, юг и восток, сдерживала натиск всех, мечтавших воспользоваться малолетством Ивана IV, с тем чтобы оттяпать от Руси землицы побольше и поставить ее на колени. В будущих успехах первого русского царя это сыграло свою роль.

Не забывала Елена и дела московские. Еще Василий III Иванович задумал возвести вокруг города вторую крепостную стену. 20 мая 1534 года начались работы по сооружению Китайгородской стены.

Укрепляя рубежи государства, Елена при полной поддержке бояр основала несколько крепостей, выделила средства на восстановление уничтоженных пожарами Владимира, Ярославля, Твери, на обустройство других городов. При Елене Глинской были казнены «фальшивомонетчики», которые вместо чисто серебряных монет отливали поддельные – с примесью других металлов. Когда обман вскрылся и виновных поймали, правительница определила им такую меру наказания: преступникам отсекали руки и вливали в рот растопленное олово, одну из составляющих фальшивых монет. С тех пор на Руси появились монеты с изображением великого князя на коне с копьем в руке (а не с мечом, как было раньше). Это великокняжеское копье и дало название знаменитой русской копейке.

Подводя итог деятельности правительницы, Н.М. Карамзин пишет: «…Елена ни благоразумием своей внешней политики, ни многими достохвальными делами внутри государства не могла угодить народу: тиранство и беззакония, уже всем явная любовь ее к князю Ивану Телепневу-Оболенскому возбуждала и ненависть, и даже презрение, от коего ни власть, ни строгость не спасают венценосца, если святая добродетель отвращает от него лицо свое». Любовь – дело не государственное, но сугубо личное, и горе тем влюбчивым людям, которых судьба возносит к вершинам власти, где это чувство обязано подчиняться строгим законам и упрямым обычаям данной страны, данного народа. Любовь не признает рамки условностей, часто надуманных, но всегда жестких. У любви свои условности, своя цель, свои «святыни» и «добродетели». О них знают не только влюбчивые люди, но была ли любовь у Елены Глинской и Ивана Телепнева?

Этот вопрос, а вернее ответ на него, имеет принципиальное значение для тех, кто пытается осмыслить важнейший период в жизни Ивана IV Васильевича, еще не Грозного, а впечатлительного мальчика-венценосца, период, который остался за пределами исследования личности первого русского царя, и подобное пренебрежение, мягко говоря, непонятно. Грозными, как и суровыми, рождаются редко, обычно ими становятся. Родился ли Иван IV Васильевич разнузданно-грозным человеком, сказать трудно, но среда, в которой он обитал начиная с трехлетнего возраста, когда память даже у средних людей начинает фотографировать и закладывать в бесчисленные ячейки самые яркие сцены жизни, а также душевные впечатления от них, была средой, наиболее благоприятной для взращивания неуравновешенных, дерзких, эгоистичных особей человеческого рода, злых и нежных, суровых и плаксивых, грозных и трусливых, любвеобильных и низменных, чутких и жестоких, умных и разболтанных – одновременно.

Из благочинной, почти идиллической семейной обстановки трехлетний мальчик попадает в эпицентр политической жизни, в окружении семи бояр опекунского совета и двадцати двух бояр Верховной думы, где каждый имел свою цель, свою сверхзадачу, олигархову.

Но, может быть, все не так? Может быть, Ваню не отягощали назойливым вниманием государственные деятели, может быть, он был далек от всего, что творилось в те годы в Москве и мирно играл в кремлевском песочке, строил песчаные города-крепости, устраивал под ними подкопы, а потом уходил в окружение сладкозвучных воспитательниц, в хоромы каменные, по два раза в день спал, ни о чем не тревожась, не вникая в жизнь взрослых? Не было этого! в детские игры сын Василия III, может быть, и играл, но взрослые дела покоя ему не давали с измальства, и подтверждением тому является хорошо известный акт, произошедший перед началом очередной войны с Литвой.

Ее начал король Сигизмунд. Боярская дума призвала митрополита, семилетнего Ванечку, Елену Васильевну на совет: воевать – не воевать. Ваня сидел на троне. Митрополит сказал громогласно: «Государь! Защити себя и нас! Действуй, мы будем молиться». Ваня после этого совета пошел спать, а русское войско ночью отправилось в поход. О чем думал, засыпая, семилетний мальчик, которого еще в 1534 году лишили Опекунского совета, затем – двух дядей, дедушки Михаила Глинского. О чем мог думать Ваня в тот несчастный для него день, когда внезапно умерла еще молодая, энергичная, волевая, жизнерадостная Елена Глинская?

Она скончалась вдруг 3 апреля 1539 года во втором часу дня. В тот же день ее похоронили. «Бояре и народ не изъявили, кажется, ни самой приторной горести. Юный великий князь плакал и бросился в объятия к Телепневу…» Теперь уже бывший возлюбленный правительницы был в отчаянии, но не о его чувствах идет речь, а о мальчике, обиженном судьбой. В тот грустный для чувствительного ребенка миг Ваня потянулся к… самому близкому человеку! К Телепневу! Этот факт говорит о том, что у Вани и Ивана были теплые взаимоотношения. Такой человек, каким был Иван IV Васильевич (Грозный) даже ребенком, не бросился бы к недругу, к равнодушному фавориту своей матушки. Здесь, по всей видимости, было нечто иное, чем обыкновенная похоть высокопоставленного пройдохи и влюбленность очарованной правительницы. Здесь могла быть любовь, которая, как неожиданная зимняя гроза, вдруг налетела в неурочный час на двух, для любви не там посеянных судьбой людей, людей государственных. Им заниматься нужно было не личной жизнью, а проблемами страны Московии. Наверняка они это понимали, об этом говорили, обсуждая государственные проблемы, поведение бояр, угодных и неугодных им. И наверняка что-то из этих бесед слышал Ваня, к которому Телепнев относился, по всей видимости, по-отечески.

Данная версия (не похоти и влюбленности, а любви), спорная, но даже если она и неверна, то бросившийся к Телепневу сын Елены Глинской уже в те дни наверняка знал слухи об отравлении матушки. Отравили! Не все летописцы доверяют этим слухам, хотя никто из них не сообщает о какой-нибудь болезни либо о каком-то ЧП, явившемся причиной смерти. Умерла цветущая женщина, похоронили ее, и точка.

Ивану IV Васильевичу было в день похорон Елены Васильевны Глинской восемь лет. Это возраст, когда у большинства обыкновенных людей появляется чувство поиска, быстро заменяющее другое чувство – накопления впечатлений. Поиска всего, чем дорожит человек, в том числе поиска вины, виноватых, смысла жизни. Мальчик Ваня искал, доказательством этому станут его письма-ответы Андрею Курбскому.

Вторая женщина в державе Рюриковичей, рискнувшая взять штурвал власти, скорее, была антиподом супруги Игоря, хотя в некоторых действиях напоминала свою предшественницу. В ее судьбе, в итогах ее жизненного пути (в отрицательных и положительных) главную роль сыграло уже упомянутое выше «обратное зеркало истории», и страна Московия после гибели правительницы еще на один шаг придвинулась к роковой для потомков Рюрика черте.

Через семь дней после похорон к надзирательнице великого князя боярыне Агриппине и к ее брату, бывшему возлюбленному Елены Глинской, князю Ивану Телепневу явились слуги Василия Шуйского, вооруженные.

Иван IV Васильевич кричал, топал ногами, плакал в детском исступлении, просил, требовал, умолял не трогать самых ему близких в этом мире людей. Слуги действовали строго по указанию хозяина. Они аккуратно нейтрализовали бесившегося Ивана IV Васильевича, заковали боярыню Агриппину и Ивана Телепнева и увели их. Иван IV затих, а затем к нему явились Василий и Иван Шуйские, которые, по словам Ивана IV Грозного, «самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились, тех же, кто более всех изменял отцу нашему и матери нашей, выпустили из заточения и приблизили к себе. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея, и на этом дворе его люди собрались подобно иудейскому сонмищу, схватили Федора Мищурина, ближайшего дьяка при отце нашем и при нас, и, опозорив его, убили».

…Интересно, какие бы письма и кому писал Иван IV Грозный, если бы Елена Глинская прожила лет на 10–20 больше?

Немного о «Домострое»

Первая редакция «Домостроя», замечательного литературного и исторического памятника, сложилась в Господине Великом Новгороде в конце XV века. Данный факт дал повод некоторым историкам связывать данное произведение (и мы уже об этом писали) с именем Марфы-посадницы. Конечно же, она гипотетически могла бы приказать кому-нибудь из своих слуг составить «Домострой» – то есть, говоря на латинский лад, «Экономию» русского двора. Но даже короткое знакомство с ее биографией, ее делом не позволяет предполагать Марфу, дважды вдову, крупную олигархиню вечевой республики, в роли даже заказчика этого шедевра русской словесности. Стиль жизни у нее был иной!

Более того, слишком уже яростным приверженцем женского пола, идеи о том, что русская женщина (при всей ее загруженности!) была чуть ли не движителем во всех без исключения сферах жизни русского общества, придется смириться с тем, что создал «Домострой» мужчина – стиль книги мужской. Даже самая выдающаяся из женщин не способна так перевоплощаться. Да и не нужно ей это!

Внимательное знакомство с творением неизвестного новгородца может подсказать пытливому человеку (мужчине или женщине – безразлично), что автор являлся строгим и невоинствующим конфуцианцем, даже если он и ничего не знал о Великом учителе, сказавшем за 2000 лет до рождения «Домостроя» замечательные слова: «Государь должен быть государем, отец – отцом, сын – сыном», а значит, женщина прежде всего должна быть женщиной. Конфуций в своих высказываниях не только обосновывал выдвинутые им постулаты, но и уверял учеников и всех сограждан в том, что он и на практике легко может доказать состоятельность своего учения. Сделать ему это не удалось по причине слишком уж халатного отношения правителей Поднебесной к своим обязанностям, к своим согражданам, которых Великий учитель обещал сделать хорошими, законопослушными подданными…

Невольно напрашивается вопрос: «Кто же помешал Учителю царей сделать настоящими царями, отцов – отцами, сыновей – сыновьями, а женщин – женщинами?» Кому эта неразбериха, которую обещал упорядочить Конфуций, была выгодна?

Точно ответив на данный непростой вопрос, человечество может сделать величайший скачок на пути прогресса межполовых взаимоотношений (духовных, душевных, материальных, моральных, любовных), о чем, не секрет, мечтают издревле все нормальные мужчины и женщины.

Об этом мечтал и автор первой редакции «Домостроя», а позже и знаменитый Сильвестр, сыгравший выдающуюся роль в жизни Ивана IV Грозного, которого многие женщины, мягко говоря, ненавидят и говорить о котором без предварительного знакомства с «Домостроем», «Стоглавом» другими шедеврами мысли XV–XVI веков было бы нелогично.

«…А женатые со своими женами законно бы жили по духовного отца наказанию, от жен бы своих не блудили, а жены от мужей; да чему сам от государя научен, того бы и жены наказывали (тому бы и жен учили), всякому страху Божию и вежеству, и государыни бы слушали, и повиновалися во всем, и своими труды и рукодельем выслуживала (своими трудами и ремеслом заслужили бы милость ее), а не крала бы, и не бляла (не блудила), и не бражничала, и с дурными речьми к государыне не приходила, и волхвов и с кореньем и с зельем, кто тем промышляет, с теми бы отнюдь не зналася и государем бы про таких людей не сказывали, то бо будь слуги бесовские»[19].

Не писали бы автор «Домостроя» и Сильвестр в своей редакции о том, чего не было. Значит, было. А в статье 36 не говорил бы Сильвестр о пьянстве женском, значит – пили, не в укор им будет сказано. Что было, то было, быльем проросло. И мужики баловались, грешили, то есть. И о них словечко сказано в «Домострое». Но с них спрос особый. Чисто по-конфуциански, о чем, например, говорит даже название одной из статей: 39. «Аще муж сам не учит, ино суд от Бога приимет». То есть если хозяин не учит жену и домочадцев дом «по Бозе строить», то Бог его за это и накажет.

И наконец-то мы переходим к сути (в контексте разговора о женщинах) «Домостроя», который является, по мнению автора данных строк, своего рода поэтическим проектом договора между мужчиной и женщиной, решившими создать свою семью, вести совместное хозяйство – мини-государство, молекулу, основу страны и ее крохотный прототип.

В этом государстве «Домострой» отводит женщине ту роль, которую она и исполняла в Древней Руси: роль хранительницы, домашнего очага, домоправительницы, своего рода главного министра всех внутренних дел, хозяйственных, административных, демографических, воспитательных, образовательных и так далее.

Высокая должность! Огромные полномочия! Права, обязанности.

В статье 38 «Как избная порядка устроити хорошо и чисто» говорится:

«Стол, и блюда, и ставцы, и ложки, и всякие суды, и ковши, и братины, воды согрев, из утра перемыты и вытерти и высушить, а после обеда такоже, и вечере, а ведра, и почвы, и квашни, и корыта, и сита, и решета, и горшки, и кукишны, и корчаги також всегда вымыты, и выскресть, и вытереть, и высушить»… и так далее… «Изба, и стены, и лавки, и скамьи, и пол, и окна, и двери, и в сенях, и на крыльцы, вымыть, и вытерть, и выместь, и выскресть, всегда бы было чисто… Ино то у добрых людей, у порядливой жены всегда дом чист и устроен… В такой порядок как в рай войти».

«Всего того и всякой порядни жена смотрела и учила слуг и детей добром и лихом: не имеет слов, ино ударить»[20].

Кроме чистоты в избе, женщина-хозяйка следила за всем хозяйством. И отвечала она за все хозяйство перед мужем. И дел у нее – организационных! – было куда больше, чем у известной Золушки, а справляться с делами заставляла сама жизнь. К сожалению, мы не имеем возможности бесконечно цитировать это произведение, но любой желающий может убедиться в обоснованности заявленной выше мысли о том, что женщина, выполнявшая (каждая на своем социальном уровне) роль домашнего главного и единственного министра всех внутренних дел, играла в жизни отдельной семьи (а значит, и всего русского народа) выдающуюся роль. А если вспомнить извечное тяготение женщин к рукоделию да прибавить к этому поэтическое дарование, которое в XVIII веке, когда все в Русском государстве изменилось по сравнению с XV–XVI веками, потрясло Киршу Данилова (в своем месте мы расскажем и об этом), то можно с большой степенью достоверности заявить, что все доброе, невоинственное, душевное, духовное в русской душе, в русском духе формировалось в IX–XVI веках под влиянием этого главного и единственного министра всех домашних дел, то есть русской женщины.

Она была формирующим стержнем всего русского. И, думается, она понимала степень ответственности и высочайшее свое назначение. И мужчины понимали это! По вечерам, в интимном уединении, супруги, конечно же, любили друг друга, и им было хорошо, но, как сказано в «Домострое», вероятно, после нежных ласк, утомлясь от них, отдыхая, вели беседы по ведению хозяйства, советовались. А как же иначе! Самые близкие люди на свете, муж и жена, государь и главный, единственный министр, отец и мать детей своих, просто обязаны были устраивать вечерние пятиминутки, небольшие такие совещания по производственным вопросам. Ничего тут особенного, сверхъестественного нет: поужинали, помолились, поласкались, посовещались и уснули крепким сном. А утром – у каждого свои дела.

Не слишком ли идеальной получилась у нас картина русской семейной жизни? Конечно же, идеальной, и даже слишком. Как у Конфуция. Но автор первой редакции «Домостроя», а за ним и Сильвестр (как и Великий учитель в свое время) не витали в империях, они твердо стояли на земле, видели мир, знали его и чувствовали. Мудрые, они в своих произведениях не могли не отражать реалий: китаец – языком поэтическо-философским, с тончайшей психологической вязью; русские – тоже поэтическим, но этаким приземленным, избяным, народно-мудрым языком. Все-то они видели, все-то чувствовали и понимали.

Но они честно, искренно верили в свои идеалы, в то, что человека можно переделать! И мужчину. И женщину. Святые люди, наивные мудрецы-поэты. Через двести лет после смерти Конфуция родился Цинь Шихуанди, который, создав мощную империю в Поднебесной, одним из первых указов повелел живьем закопать 460 сторонников учения Конфуция и сжечь все их труды.

В 1530 году родился Иван IV Грозный. При нем Русское централизованное государство сделает первые, но очень смелые и решительные шаги на пути к державе имперского типа. Сильвестр сыграл в его судьбе не последнюю роль, но вряд ли Иван IV Васильевич так же наивно относился к жизни, философии жизни, к проблемам мужчин и женщин, семьи и брака, как авторы русского «Домостроя» и Великий учитель китайцев.

О «Стоглаве», сборнике постановлений церковного Собора 1551 года, коротко сказать можно то, что принят он был при непосредственном участии молодого Ивана IV, еще не очень Грозного, по приказу которого был созван Собор, проходивший под руководством митрополита Макария.

В одной из статей «Стоглава», в котором на поставленные вопросы давались ответы на основе Писания, постановлений Вселенских соборов и кодекса Юстиниана, в частности, говорится о том, что четвертый брак законами возбраняется, он есть нечестие, «понеже свинское есть житие»[21].

Молодой царь всея Руси знал об этом, и в те годы он вряд ли думал о своем семейном будущем…

Женщины и Иван IV Васильевич (Грозный)

Их было много в жизни Ивана IV Васильевича, первого русского царя, официально венчанного на царство. Одна из них, Елена Глинская, мать, к нему иметь претензии не может. А он – к ней? Сын к ней тоже не имеет претензий. В своих письмах к Андрею Курбскому он вспоминает детские годы. Страницы детства сработаны царем крепко.

Иван IV Васильевич с малых лет отличался крайней чувствительностью. Ребенок в три года потерял отца. Ну, уж не с ним одним беда такая приключилась, может возразить ненавидящий жестокость человек, и матушка, Елена Глинская, жива была. И то верно! Да только не в тихом тереме отчем, под мерный шелест сосновых лап в отдаленном от людской суеты местечке, благодатном для сказок, жила-была, детей растила вдовая царица, а во стольном граде, в Кремле, в центре бурлящего страстями государства. Не зря Иван IV называет матушку «несчастнейшей вдовой», от разыгравшихся нежных чувств пишет он в послании к Курбскому о юных летах своих: очень они были суровыми! Вдова с трехгодовалым Иваном и годовалым Юрием жила, «словно среди пламени находясь: со всех сторон на нас двинулись войной иноплеменные народы – литовцы, поляки, крымские татары, Астрахань, ногаи, казанцы».

Казалось, князья да бояре должны забыть личные обиды, сообща биться за страну, но – нет! Почти все приближенные ко двору мечтали лишь о том, чтобы возвыситься, стать опекуном малолетнего царя и грабить царскую казну – богатую! Много злата-серебра собрали отец и дед Ивана IV, великие планы они мечтали осуществить. Не нужны планы князьям – деньги нужны. Перевороты в Кремле следовали друг за другом. Детей, однако, не убивали, понимая, что при малолетнем великом князе больше шансов урвать кусок.

До смерти царицы детьми еще занимались, но в 1538 году Елена Глинская умерла, и для Ивана IV начались самые страшные годы жизни. Об этом он с неподдельным чувством горечи и обиды, на высокой нервной ноте пишет Курбскому. Зачем? Разве нельзя было сухим канцелярским языком привязать предателя к позорному столбу? Конечно же, можно! Но о другом думал Грозный – о самооправдании. Да не перед князем, а перед потомками. Насмотрелся он с юных лет гадостей человеческих, одичал, глядя на непрекращающуюся драку людей, бояр да князей, веру в них потерял. Еще в юности потерял, но не окончательно. И в надежде, что письмо дойдет до адресата, писал потомкам, предупреждая и поучая: не теребите детские души, не дразните драчливыми сценами неокрепшие сердца, не разрыхляйте разум, от рождения спокойный, способный взращивать из мудрых зерен добрые плоды. Я, Иван IV Грозный, жизнь свою рассказываю и кричу: берегите детей, если не хотите воспитать из них чудовищ, жадных до крови и драк. Я, Ванечка, сын Василия, во время так называемого «боярского правления» по закону – царь, по положению – беспризорный во дворце, видел ужастики не по видикам, но в жизни.

Очень современен для человечества III тысячелетия нашей эры честный писатель Иван IV Васильевич в своем послании к Курбскому и особенно в том месте, где ведет он рассказ о своем детстве. Перевороты следовали один за одним. Братья Иван и Юрий были свидетелями убийств и драк. Это продолжалось годами!

«Нас же с единородным братом моим, в бозе почившим Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ. Кто же может перенести такую гордыню?.. Сколько раз мне и поесть не давали вовремя…»

Шуйские так увлеклись укреплением собственной власти, что забыли о делах государственных. Этим воспользовались крымские и казанские ханы. Казанцы, почувствовав слабинку в Кремле, два года терзали набегами Русскую землю. Урон от них был сравним лишь с уроном, причиненным Восточной Европе нашествием Батыя. Большой удачей можно считать то, что другие враги не набросились на Русь.

В 1540 году митрополит Иосаф, заменивший Даниила, пришел к десятилетнему Ивану IV и в Думу и стал просить бояр и великого князя выпустить из темницы Ивана Бельского. Иван Шуйский, не ожидая такого подвоха от поставленного с его помощью митрополита, проиграл. Иван Бельский вернулся в Думу, расклад сил изменился в его пользу. Дума стала работать конструктивнее.

Весной 1541 года Саип-Гирей, крымский хан, с огромным войском, с обозом, в котором находились семьи воинов, старики, жены, дети, покинул Крым и двинулся на Москву. Его поддержал османский султан, прислав дружину с огнестрельным оружием. По пути к Саип-Гирею присоединялись отряды астраханцев, азовцев, других любителей повоевать.

Русские собрали рать под Коломной. Разведка сообщила сведения о продвижении противника. В Москве было тревожно.

Десятилетний Иван с младшим братом Юрием помолился в Успенском соборе перед Владимирской иконой Божией Матери и перед гробом святого Петра, заплакал, не выдержав напряжения, и сказал в абсолютной тишине, которую мягко окрашивал лишь шелест свечей: «Боже!.. Защити нас, юных, сирых! Не имеем ни отца, ни матери, ни силы в разуме, ни крепости в деснице; а государство требует от нас спасения!» Затем вместе с митрополитом он явился в Думу и спросил у бояр: «Скажите, оставаться ли мне в Москве или покинуть город?!» В Думе разразился спор. Одни считали, что Ивану IV и Юрию нужно покинуть Москву, как это не раз делали предки великого князя. Другие говорили, что безопаснее будет в Москве. Это мнение взяло верх.

Присутствие в городе Ивана и Юрия вдохновило жителей Москвы. Они с душевным подъемом готовились защитить себя, свой город, малолетних князей. В русском войске на Оке положение было иное. Там переругались князья в борьбе за власть и рать находилась на грани саморазвала. Иван IV послал в Коломну вдохновенное письмо, в котором просил бояр, князей и воевод забыть ссоры и отстоять отчизну.

Письмо подействовало на воевод волшебным образом: они забыли былые обиды, клялись друг другу стоять насмерть, погибнуть, но не пропустить врага.

Саип-Гирей подошел к Оке, увидел русское войско, организованное, готовое драться, отругал Семена Бельского, уверявшего его в том, что в стране Московии он встретит деморализованную рать, и повернул обратно в Крым.

…Победа над Саип-Гиреем усыпила бдительность Ивана Бельского. Он проморгал заговор Ивана Шуйского, поддержанного многими князьями, дворянами, воеводами. Иван Шуйский действовал широко и смело. Он принял присягу верности, послал из Владимира, где находился с крупным войском, в Москву к своим единомышленникам триста человек и приказал действовать.

«…Его сторонники, Кубенские и другие, – пишет об этом сам царь, – еще до его прихода захватили боярина нашего, князя Ивана Федоровича Бельского, и иных бояр и дворян и, сослав их на Белоозеро, убили, а митрополита Иосафа с великим бесчестием прогнали с митрополии. Потом князь Андрей Шуйский и его единомышленники явились к нам в столовую палату, неиствуя, захватили на наших глазах нашего боярина Федора Семеновича Воронцова, обесчестили его, оборвали на нем одежду, вытащили из нашей столовой палаты и хотели его убить. Тогда мы послали к ним митрополита Макария и своих бояр Ивана и Василия Григорьевичей Морозовых передать им, чтобы они его не убивали, и они с неохотой послушались наших слов и сослали его в Кострому; а митрополита толкали и разорвали на нем мантию с украшениями, а бояр толкали в спину».

Двенадцатилетнего Ивана IV не подпускали к государственным делам. Переворот Ивана Шуйского в 1542 году говорит о том, что юный князь нужен был боярам как игрушка, сломать которую и выбросить в мусорную яму почему-то никто не решался. Почему? Потому что олигархи никогда добровольно не возвышали из своих рядов человека до уровня монарха-самодержца.

И это слабое качество олигархов дало Ивану IV возможность выжить.

Шуйские, захватив власть в Думе, отменили восстановленные Иваном Бельским льготы в областях, где власть захватили их наместники. В стране начался откровенный грабеж. Росло молчаливое недовольство. Иван Шуйский, больной и старый, передал власть родственникам. Среди них особенно выделялся наглостью и свирепостью Андрей Шуйский. Он видел, какое влияние на Ивана IV имеет советник Думы, князь Федор Семенович Воронцов, и мечтал расправиться с ним.

На торжественном заседании Думы в присутствии поставленного Иваном Шуйским митрополита Макария, а также Ивана IV люди Шуйского (это было в 1543 году) набросились на Воронцова с обвинениями, ничем не подтвержденными. Воронцов отметал одно обвинение за другим, но это только распаляло Андрея Шуйского. Окончательно рассвирепев, он и его люди налетели на Воронцова, выволокли его в соседнюю комнату и стали бить.

Иван IV, дрожа от страха и гнева, слезно просил митрополита вызволить из беды несчастного. Князья Шуйские, Кубецкие, Палецкие, Шкурлятовы, Пронские и Алексей Басманов били Воронцова, тот кричал. Юный великий князь умолял Макария, и наконец митрополит с боярами Морозовыми проследовал в комнату. Слова первосвятителя «подействовали» на Шуйских и их единомышленников. «Мы не убьем его!» – злорадно кричали они и били Воронцова еще некоторое время. Затем, едва живого, они бросили его в темницу. Иван IV вновь послал к ним митрополита, просил через него отправить избиенного служить в Коломну. Фома Головин встретил Макария неучтиво: наступил на мантию митрополита, порвал ее. Священнослужитель передал Шуйским просьбу Ивана IV.

Бояре стояли на своем. Они вынудили тринадцатилетнего человека утвердить противный его душе приговор, и Воронцова отправили вместе с сыном в Кострому. Мог ли не запомнить этого великий князь? Мог ли он простить боярам их своевластие, грубость, дерзость? Не мог! И это должны были понимать те, кто бил Воронцова. Кто кучковался вокруг Шуйских, явно увлекшихся в подвигах, о которых знали в народе: от князей, бояр, дворян, воевод, купцов до ремесленников, смердов, черных людей. Очень часто олигархи в своем самомнении, в дерзкой гордости, в делах и поступках, игнорируя окружающих их сограждан, противопоставляли себя всему роду человеческому, разжигали губительный для себя же самих огонь народных страстей.

Удивительно! Бояре в период с 1533 по 1546 год сделали все, чтобы озлить, настроить против себя Ивана IV и весь народ страны Московии.

После расправы с Воронцовым они занялись «воспитанием» будущего самодержца и воспитывали его в своем духе, разжигая, себе на беду, низменные инстинкты в душе князя, пытаясь привязать его к себе. Не получилось. Слишком много зла он потерпел от Шуйских. Иван, не отказываясь от грубых затей, охоты, шумных, уже не детских игрищ, все чаще прислушивался к мнению своих дядей Юрия и Михаила Васильевича Глинских, людей «мстительных, честолюбивых». Они говорил племяннику, что пора брать власть и самому решать, кого миловать, кого наказывать.

Вокруг Ивана IV стали собираться бояре, ненавидевшие Шуйских. Но те, как в свое время Иван Бельский, ничего опасного не замечали. Осенью 1543 года Иван съездил на молитву в Сергиев монастырь, затем охотился, потом были веселые праздники, настало Рождество Христово. Веселым и бесшабашным казался Шуйским Иван IV. Никто из них не догадывался, что великий князь уже стал Грозным.

Он созвал Думу, и все услышали его твердый, суровый голос. Иван IV в тревожной тишине сказал, что бояре, пользуясь его малолетством, самовольно властвовали в стране, многих невинных людей убили для собственной выгоды, ограбили, восстановили против себя и против центральной власти народ. Бесприкословный тон, твердость взгляда и мысли, спокойствие и уверенность в сочетании с умеренной, еще не разбушевавшейся страстью могли напугать даже сильного человека. Повинных в беззакониях много, продолжил великий князь, но я накажу самого виновного – Андрея Шуйского.

Не успели Шуйские отреагировать на эти слова, как к их лидеру подбежали вооруженные люди.

Отдать его, свирепого на растерзание псам повелел великий князь, и приказ его был исполнен мгновенно. Тяжелая это смерть, собачья.

Князья и бояре, вошедшие в милость великого князя, даже не догадывались о том, что жизнь его только начинается, а Иван IV, не давая им повода для грусти, «ездил по разным областям своей державы, но единственно для того, чтобы видеть славные их монастыри и забавляться звериной ловлею в диких лесах; не для наблюдения государственных, не для защиты людей от притеснения корыстолюбивых наместников. Так он был с братьями Юрием Васильевичем и Владимиром Андреевичем во Владимире, Можайске, Воложке, Ржеве, Твери, Новгороде, Пскове, где, окруженный сонмом бояр и чиновников, не видал печалей народа и в шуме забав не слыхал стенаний бедности; скакал на борзых ишаках и оставлял за собой слезы, жалобы, новую бедность: ибо сии путешествия государевы, не принося ни малейшей пользы государству, стоили денег народу: двор требовал угощения и даров. Одним словом, Россия еще не видела отца-монарха на престоле, утешаясь только надеждою, что лета и зрелый ум откроют Ивану святое искусство царствовать для блага людей».

К данным высказываниям Н.М. Каразмина можно добавить лишь то, что описанные им два года жизни юного самодержца были самыми спокойными и счастливыми в его жизни и в жизни страны Московии.

К семнадцати годам нагулялся великий князь Иван IV Васильевич, наохотился, вдоволь напутешествовался, окреп физически, возмужал. Однажды он долго о чем-то беседовал с митрополитом Макарием, порадовал священнослужителя, и затем и бояр. Через три дня назначил сбор князей, бояр, воевод во дворце. Юный князь, удивляя собравшихся серьезным видом и благочинной речью, сказал о том, что хочет жениться, причем на соотечественнице. «Во младенчестве лишенный родителей и воспитанный в сиротстве, – говорил Иван IV, обращаясь к митрополиту, – могу не сойтись с иноземкой: будет ли тогда супружество счастием? Желаю найти невесту в России по воле Божией и твоему благословению». Макарий благословил намерение венценосного юноши.

Эта умилительная сцена растрогала бояр. Они плакали. И не догадывались, что оплакивают быстро уходящую эпоху в жизни Восточной Европы, страну Рюриковичей. И это хорошо, что они ни о чем не догадывались.

Иван IV не торопил их, как хороший артист, чувствующий вибрирующую энергию зала, подождал, сам невольно растроганный, гордо произнес, что хочет он перед свадьбой венчаться на царство, приказал митрополиту и боярам подготовиться к сему знаменательному событию не только в своей личной судьбе, но и в жизни всей державы.

Обряд венчания на царство состоялся 16 января 1547 года, а 13 февраля в храме Богоматери митрополит Макарий венчал Ивана IV и Анастасию Романовну Захарьину. Она была дочерью Романа Юрьевича, окольничего; воспитывалась, как и царь, без отца, отличалась кротким нравом и щедрой душой. Свадьба продолжалась несколько дней. Во дворце, в Кремле, в Москве гулял народ и радовался.

Молодожены однажды утром покинули дворец и пешком отправились в Троицкую лавру, где провели в ежедневных молитвах первую неделю Великого поста, первую неделю совместной жизни, самую мирную, самую спокойную.

Но могла ли быть спокойной и счастливой жизнь Анастасии, жены Ивана IV Васильевича, издерганного, психически неуравновешенного, морально развращенного боярами (на охотах они подсовывали ему баб), озлобленного, чем-то напоминающего голодного сильного волка, вожака? «В жизни всякое случается», – ответит на этот вопрос осторожный человек, но это «всякое» случается чрезвычайно редко, особенно с монаршими особами, да в столь ответственный период истории, когда Русское государство за неполные сто лет преодолело путь от Великой смуты, закончившейся в 1462 году, к освобождению от данной зависимости от Орды, к созданию централизованного Русского государства, которое в силу самых разных объективных причин уже при Василии III Ивановиче стало выходить на очередной вираж истории, превращаясь в державу имперского типа. Из одного состояния – в другое, в третье, в четвертое. И все на приличной скорости, на предельной скорости.

Думать нужно было быстро, решения принимать точные, взвешенные. Но не так-то просто юному царю, издерганному, было угадывать верные ходы для страны.

Мы не будем в очередной раз пересказывать историю жизни этого государственного деятеля, ограничимся лишь итогами, знакомыми событиями, на фоне которых вспыхивали и быстро гасли судьбы несчастных женщин, по воле рока попадавших в злую жизненную воронку Грозного.

16 января 1547 года Иван IV Васильевич венчался на царство.

13 февраля 1547 года был совершен обряд бракосочетания первого русского царя и Анастасии, дочери окольничего Романа Юрьевича Захарьина.

В этот же год Москва трижды горела. Самым страшным за многие века был июльский пожар, опустошивший стольный град.

Кто-то из противников Глинских, которые заняли теперь ключевые посты в государстве, пустил в народе слух, будто княгиня Анна Глинская, бабка царя, организовала поджоги. Люди поверили этой нелепице, взбунтовались, убили сына Анны, разграбили имения Глинских.

В это же время Иван IV встретился с Сильвестром, стал меняться, как пишут летописцы, в лучшую сторону.

В 1550 году вышел Судебник как переработанное и дополненное Уложение Ивана III. Это был второй полный свод законов Русского государства.

В 1551 году был составлен «Стоглав».

В 1552 году русское войско овладело Казанью. Иван IV, возглавлявший поход, одержал первую свою крупную победу, но крепко поссорился с боярами, которые просили его остаться в побежденном городе до весны. Они боялись, как бы многочисленные воинственные народы, обитавшие на землях Казанского ханства, не восстали. А царь стремился в Москву, в центр управления державой, в город, где вот-вот царица Анастасия должна была родить.

Иван IV уехал. И у него были на это свои доводы. Сирота, он стремился к жене своей, сироте.

Анастасия родила ему в 1553 году сына Дмитрия.

В том же году в Казанском ханстве восстали вотяки и черемисы, одержали несколько побед. Царь собрался в поход, но тяжело заболел. Так тяжело, что бояре стали думать о наследнике. В завещании Иван IV назначил преемником грудного Дмитрия. Но вдруг некоторые бояре воспротивились этому, вспоминая тяжелые времена в Кремле в годы детства самого Ивана IV. Они хотели, в случае смерти его, иметь царем князя Владимира Андреевича, двоюродного брата больного монарха. Опять был спор.

Весной 1553 года Иван IV вместе с Анастасией и сыном Дмитрием отправился в далекое путешествие в монастырь святого Кирилла Белозерского. Бояре были против этой поездки, опасной для здоровья царя, пережившего тяжелую болезнь, и для сына. Да и борьба в Казанской земле не угасла. Иван IV несколько месяцев назад, больной, дал обет в случае выздоровления поехать в монастырь, помолиться святым мощам. Остановить его не смог даже Адашев. Даже Сильвестр. Царь будто бы искал чего-то, очень важного.

В обители святого Сергия он долго с Максимом Греком беседовал. Старец отговаривал самодержца от путешествия. Уже после беседы он попросил Адашева и Курбского передать царю, что долгий путь отнимет у него сына, но даже грозное слово не остановило Ивана IV. Пророчество сбылось, Дмитрий умер в июне, путешествие продолжалось. Во всех монастырях царь вел беседы со старцами. Чему они учили его?

В Дмитрове, в Песношском Николаевском монастыре, царь посетил бывшего коломенского епископа Вассиана. Во времена Василия III он пользовался авторитетом у великого князя, имел влияние, большую власть. Бояре лишили его сана и сослали в монастырь. Не только влияние и политический вес Вассиана пугали бояр, но и его образ мышления. Находясь в «системе ценностей» страны Рюриковичей, бояре не признавали самодержавия. Вассиан же понимал, что прошло время удельщины и даже время Ивана III с его национальным государством, что русское государство устремилось к империи.

Иван IV по молодости лет не знал этого. Он спросил у Вассиана, как править страной. Тот ответил: «Если хочешь быть истинным самодержцем, то не имей советников мудрее себя; держись правила, что ты должен учить, а не учиться – повелевать, а не слушаться. Тогда будешь тверд на царстве и грозою вельмож. Советник мудрейший государя неминуемо овладеет им».

Эти слова Иван IV Васильевич услышал впервые в 1553 году.

В 1554 году родился второй сын Ивана IV – Иван. Он был, по мнению летописцев и современников, «вторым Грозным». Похожий на отца внешне, он и характером, и разбойной натурой, и «чувствительностью к славе», и страстным женолюбством напоминал Ивана Грозного. Царь, не скрывая своих намерений, готовил сына в воспреемники. Народ, особенно бояре да князья, с ужасом следили за этой «подготовкой». В 1582 году сын Иван уже кое в чем обогнал отца: он отправил двух жен, Сабурову и Соловую, в монастырь, имел третью супругу, Елену Ивановну Шереметеву. Кроме законных жен, у наследника престола было много наложниц. Иностранные источники повествуют о страшных злодействах Ивана Ивановича. Участвуя в пытках и казнях, он топтал тела убитых, вонзал в трупы свой острый жезл. От отца к сыну перешел и интерес к литературному творчеству, а также мстительность. Однажды фаворитка-любовница пожаловалась престолонаследнику на своих обделенных вниманием подружек, в открытую посмеивающихся над ней. Возмущенный сын доложил об этом отцу. Тот повелел привести болтушек ко двору, а пока слуги исполняли приказ, царь придумал для них достойное наказание. Девушек раздели донага в присутствии толпы зевак, знатных и незнатных, и заставили бегать по сугробам; зима была студеная. Иван Васильевич сказал любовнице сына, которую он знал по личным впечатлениям еще до того, как она стала наложницей Ивана Ивановича: «Они смеялись над тобой – теперь ты посмейся над ними».

В 1556 году русское войско взяло Астрахань.

В 1557 году Астраханское ханство полностью подчинилось Москве, в том же году ежегодную дань Москве стал платить сибирский хан Едигер.

В 1558 году началась Ливонская война. Царь ее выиграл. В 1558–1559 годах русские войска по инициативе Сильвестра, Адашева и Курбского осуществили несколько неудачных походов в сторону Крыма. Инициаторы не учли, что Османская империя, находившаяся в зените славы и могущества, не позволила бы никому захватить Крымское ханство, по сути дела вассала Порты. В Кремле в открытую обвиняли неудачников – любимчиков царя. Захарьины и Анастасия тоже участвовали в этой борьбе. Царица в данном деле стояла на стороне своего клана.

В 1560 году Ливонская война переродилась в Литовскую, затем в Шведскую.

В 1560 году неожиданно умерла Анастасия. В последние годы жизни она часто болела, угасала на глазах. Июньский пожар 1560 года напугал ее, тяжелобольную. Иван IV Васильевич перевез жену в Коломенское. Он лично участвовал в тушении пожара, проявил чудеса храбрости. Анастасии стало еще хуже. Медики оказались бессильными. Царица, родившая, кроме Дмитрия, умершего во младенчестве, и Ивана, еще и сына Федора и дочь Евдокию, умерла 7 августа, в пять часов дня.

Вся Москва хоронила первую русскую царицу. Бедные, нищие называли ее матерью. Она действительно была добра к обездоленным, а у них на добро память цепкая. Организаторы похорон давали им милостыню, но они не брали подаяния – так плохо было нищим в тот день.

Анастасия. Женщина, которую боготворил народ, чуткий на добро, которую любил царь, на которую возлагали надежды мудрые люди, приближенные к великокняжескому двору, наивно предполагая, что эта кроткая женщина каким-то образом укротит быстро дичающего зверя. Действительно – наивные, хотя мудрые! Потому что укротить Ивана IV не мог никто!

В жизни великих людей много логичного. Эта логика определяется не ими, великими, но движением истории данной страны в конкретном временном интервале. Как не печально для Анастасии, бедных и нищих, всех искренно рыдающих людей на ее похоронах, в том числе и митрополита, который сам в слезах пытался успокоить царя, как не печальна для всего рода Рюриковичей была смерть царицы, но в сложившейся ситуации Анастасия просто обязан была умереть. Болезнь, пожар, слабое здоровье, кроткая, чувствительная душа – все так. Но в тот период Русскому государству укротительницы царей и укрощенные цари были противопоказаны, не нужны.

Вот в чем причина всей жизненной трагедии кроткой жены Анастасии и других женщин, попадавших в злую воронку, и всех женщин Русского государства, потому что в день похорон Анастасии началась самая жестокая эпоха для них, сравнимая разве что с теми далекими временами, когда ворвавшиеся в Восточноевропейскую степь с востока авары, победив то или иное племя, запрягали женщин в повозки – мы об этом писали. Быть может, первая русская царица и умерла-то от осознания своей ненужности ни дичающему на глазах супругу, ни стране, ни своему клану, которому она честно служила?

Похоронили жену царя в Девичьем Вознесенском монастыре, и закончился победоносный период в жизни Ивана IV Васильевича.

Вскоре то, что видела и чувствовала Анастасия, увидели все: царь грознел, начал репрессии против бояр. Сильвестра и Адашева сослали.

В 1561 году Иван IV женился на Марии, дочери черкесского князя Темрюка.

В 1562–1563 годах началась новая война с Литвой, а в 1564 году началось бегство князей и бояр в Литву, сбежал из Москвы и Андрей Курбский, о котором мы говорили раньше. В конце года Иван IV Васильевич отбыл из столицы с огромным обозом и вскоре прибыл в Александровскую слободу.

Началась опричнина. Если отвлечься от эмоций, от жестокостей, от нечеловеческих методов, ото всего грязного, что обычно является атрибутикой подобного рода «исторической работы», то суть содеянного опричниками и Иваном IV Грозным заключалась в полном искоренении, уничтожении знаменитого княжеского рода Рюриковичей. Но, спросит добролюбивый читатель, зачем же нужно было уничтожать этот славный род, который, во-первых, был приглашен восточноевропейскими племенами в эти края по очень важному делу установления порядка, более шестисот лет наводили здесь порядок, вроде бы навели, с Ордой справились, много великих подвигов совершили во славу всего русского, создали централизованное государство?! Зачем же таких хороших людей уничтожать?! Разве это по-человечески? Законные вопросы. Ответить на них можно только так.

К началу XVI века род Рюриковичей разросся, превратился в огромные дерева, каждое из которых представляло собой мощный (или не очень мощный) олигархический (по точному определению Н.М. Карамзина) клан.

Несмотря на то что с удельщиной было покончено, носители ее духа, устоев, то есть Рюриковичи, оставались, и это хорошо прочувствовал еще в годы детские Иван IV Васильевич, невольный свидетель кровавых дворцовых переворотов, борьбы кланов. Человек, далекий от иллюзий, мальчик, а затем юноша, молодой царь, он прекрасно понимал, что каждый клан мечтает не только о ненадежном фаворитстве во дворце, но и о большем – о царствовании, о престоле. Достичь этой цели было не так уж и сложно! Авторитета, и влияния, и средств хватало для решения данной задачи у многих кланов рода Рюриковичей. И это обстоятельство сыграло в опричнине свою роль: олигархи, мечтая о своем, так и не смогли сплотиться, дать достойный отпор Ивану IV и его людям, новым людям, которых на Руси было в середине XVI века немало, и они решали в опричнике свои задачи, и решили: срубив дерева-кланы, стали взращивать на русской земле новые дерева.

Род Рюриковичей был обречен. Ко всему прочему, он мешал центральной власти проводить имперскую политику, строить державу имперского типа, чем-то напоминающую пирамиду Хеопса, классический идеал Империи. Несчастье Рюриковичей заключалось в том, что никто из них по собственной воле не захотел бы занять в пирамиде Хеопса то место, на которое указал бы им повелитель, царь, император с неограниченной властью. Хочу – казню, хочу – милую. Хочу оставлю тебя в Москве, хочу отправлю тебя в Казань или Астрахань, а то и к Югорскому камню поближе. Ты мне нужен там!

Уже Иван III Васильевич проводил такую политику, Рюриковичам ненавистную.

Иван IV Васильевич потому-то и вышел из Москвы, что в Кремле слишком много было олигархов, родовых, потомственных. Они мешали. Их нужно было уничтожить под корень.

Опричнину нельзя назвать кровавым финалом многовековой «распри князей». По размаху, по средствам и методам она скорее напоминала гражданскую войну: Рюриковичи пали в борьбе с дворянами, во главе которых стоял Рюрикович. А может быть, и не Рюрикович в полном смысле слова – слишком много иностранного было замешано в нем. Некоторые специалисты приводят слова самого Грозного, который называл себя германцем… Но не будем отвлекаться от женской темы: женщины пострадали в результате опричнины в гораздо большей степени, чем мужчины.

Жены Рюриковичей, если и уцелели в той жестокой гражданской войне, то потеряли мужей, сыновей, отцов, власть, авторитет, а то и женскую честь, уют, к которому они привыкли. Многие из них вынуждены были выходить замуж за тех, кто отнял у них все, – невеселая перспектива.

Досталось от опричников и женщинам из других родов.

Летом 1568 года, однажды ночью, опричники во главе с Афанасием Вяземским, хоть и князем, но оказавшимся в опричниках, Малютой Скуратовым, Василием Грязным пошли к боярам. С диким шумом врывались они в дома бояр, купцов, дьяков. «Бояре, мы невесту выбирать!» Из домов налетчики выволакивали молодых и красивых дочерей боярских, бросали боярынек в телеги и с грохотом неслись по городу. Москва молчала.

За городом поутру ждал их сам царь. Услужливые слуги плотоядно облизывали губы, подводили к нему лучших боярынек, купчих. Иван IV в этом деле знал толк. Он выбрал себе девушек получше, отдал остальных сподвижникам, и началась кутерьма. Боярыньки не сопротивлялись, опричники дергались от счастья, как дергается несчастный в эпилептоидном припадке. Радость прерывалась попойкой и бешеной скачкой по июльскому Подмосковью. Отряд налетал на беззащитные селения, горели усадьбы опальных бояр, в шум пожаров врывались вопли и стоны пытуемых, лилась на июльские густые травы, уже созревшие для второго покоса, кровь бояр, их слуг; тихонько плакали боярыньки, некоторые из них при этом грустно-грустно осматривали мир, прощаясь с ним. И опять была оргия.

Поход удался на славу. Поздней ночью вернулись погромщики в столицу, где в домах и избах, при свечах, сидели грустные родители. Некоторые из них, хорошо зная своих дочерей, не ждали ничего хорошего. Опричники отпустили по домам боярынек, купчих, дьячих. Кто-то из молодых женщин пересилил беду, кому-то из них повезло, они (позже, конечно, когда тревожный шум души утих) вышли замуж, нарожали деток, взрастили их, и может быть, их потомки дожили до сегодня. Многим участницам той оргии детей рожать было не суждено: умерли они от горя и от стыда за мужиков, за несостоявшихся отцов своих детей. Есть такие женины на белом свете, целомудренные. Нелегко живется им, особенно в минуты роковые, когда обрушиваются на мир разные опричнины.

Женщина! Мать, великое начало всего человеческого. Жена, великая милость Всевышнего для великих грешников – мужиков. Дочь, великая надежда на спасенье души – а вдруг удастся ей, дочери, родить безгрешного. Женщина. Тайна тайн. Сильные назвали ее слабой, сознавшись в своей слабости, потому что побеждать слабых не есть удел сильных, а наоборот, есть удел слабых.

В 1569 году умерла Мария Темрюковна. Ее оплакали и похоронили, а по Москве, по Русской земле слух зловещий пошел о том, что не своей, мол, смертию скончалась царица, что извели, мол, ее ядом. Начались пытки, дознания.

В том же году князь доверил войско для похода под Астрахань, куда устремилось союзное войско Османской империи и Крымского ханства, двоюродному брату Владимиру Андреевичу, которого он, казалось, простил после измены в 1553 году, когда этот Рюрикович в открытую восстал против сына Елены Глинской. Полководец отправился в Нижний Новгород, остановился в Костроме. Здесь его встретили радушно. Иван IV через шпионов узнал об этом, вызвал к себе нижегородских начальников, казнил их, пригласил доверчивого родственника: приезжай, брат, поговорим за жизнь. Владимир Андреевич приехал с семьей, с челядью, со слугами в деревню под Александровской слободой, послал к царю гонца, но вдруг тот сам пожаловал к нему во главе дружины опричников.

Разговор братский недолгим был. Царский повар «на очной ставке» сказал – солгал, что Владимир Андреевич лично яд ему дал для царя-батюшки. О чем теперь говорить?

Владимир Андреевич, жена его, двое сыновей царю в ножки кланялись, клялись-божились: «Не виноваты мы, наговор это. Пощади, разреши постричься!» Не поверил царь, слуги яд принесли, сказал он грозно: «Вы хотели меня отравить, пейте яд! Супруга Владимира Андреевича, Евдокия, княжна Одоевская, заметив невольное смущение супруга и робость сыновей, сказала твердо: «Лучше принять смерть от царя, чем от палача». Супруг ее осмелел, выпил яд. Затем и Евдокия, княжна Одоевская, выпила яд, и сыновья их – Рюриковичи. Рюриковичей нужно было рубить под корень. Всех. Чтобы не мешали создавать государство имперского типа.

Яд действовал не спеша. Иван IV смотрел на мучение родственников с интересом, приказал привести боярынь и служанок Евдокии и сказал: «Хотя вы и служили этим злодеям, которые хотели отравить меня, я вам дарую жизнь!»

Юные боярыньки и служанки, слабенькие такие, крикнули очень сильному царю, что изверг он, зверь кровожадный, что не нуждаются они в его дарах. О, женщина! Ты можешь быть верной даже тем, кого уже нет в живых! Твоей преданности нет предела – и в этом твоя слабость, которая одолевает силу.

По приказу обезумевшего царя всех боярынек и служанок раздели донага и впопыхах даже не изнасиловали (так гневен был царь), а просто вывели их на улицу и расстреляли.

А чуть позже все по тому же делу в реке Шексне утопили опричники мать Владимира Андреевича, монахиню Евфросинью, а вместе с нею в той же воде утопили они инокиню Александру, невестку царя, которая слишком искренно и усердно, по мнению Грозного, оплакивала его жертвы. А как же не плакать нежной душе, слабой женщине, если гибнут на глазах ее сотни, тысячи душ невинных?!

В последующие два года лютовали опричники в Пскове, Новгороде, Тверской земле, опять в Новгороде. Ох, и покуражились они, ох, и досталось от них сильным и слабым! 25 июля 1570 года на Москве пытки были жуткие, и вешали людей на Торговой площади в Китай-городе на восемнадцати виселицах. Народ московский молча смотрел на казни «изменников» из рода Рюриковичей и из тех, кто прислуживал им.

28 октября 1571 года царь женился в третий раз – на Марфе Васильевне Собакиной. Через две недели она почему-то умерла. Вроде бы не насильственной смертью, но… В ХХ веке один наблюдательный естествоиспытатель подметил некую странность в супружеской жизни, вернее сказать – в смерти. Согласно собранным этим человеком статистическим данным, для вдовцов существует гораздо большая вероятность, чем для невдовцов, еще раз испытать это несчастье – смерть супруги (супруга). У дважды вдовцов данная возможность увеличивается… Если действительно подобная динамика имеет место, то наверняка, во-первых, тому существуют серьезные причины, во-вторых, наши предки догадывались об этом! А то и знали наверняка о существовании смертельного синдрома вдовых. А значит, не зря еще в Священном Писании четвертый брак был запрещен однозначно! И «Стоглав» 1551 года это тоже зафиксировал.

Но в 1572 году Иван IV Грозный женится в четвертый раз – на Анне Алексеевне Колтовской. Два года он жил с нею. Затем отправил царицу в монастырь (чтобы не умерла?).

В 1572 году опричнина, сделав свое дело, срубив почти все дерева-кланы Рюриковичей, а некоторые подрубив, была как бы отменена. Как бы. Потому что, заменив слово «опричнина» словом «двор», Иван IV в последующие годы продолжил, хотя и с меньшим размахом и усердьем, работу по выполнению заказа истории.

В 1575 году он женился в пятый раз – на Анне Васильчиковой. В скором времени она отправилась в Тихвинский монастырь.

Приблизительно в 1576 году Грозный женился в шестой раз – на вдове Василисе Мелентьевой. Она тоже была сослана в монастырь. Впрочем, некоторые ученые называют ее женищем, то есть сожительницей, потому что он «без всяких иных обрядов, взял только молитву для сожительства с нею!»[22]

С Марией Долгорукой Иван IV разделался, как с самым заклятым врагом. Сразу после брачной ночи ее посадили в колымагу и утопили в реке. Почему? Потому что она плохо исполнила главный свой супружеский долг или по иной какой-то причине?

В 1580 году царь женился на Марии Федоровне Нагой. Ей повезло. В 1582 году она родила сына Дмитрия, с которым так не повезло русскому народу, а еще через два года Иван IV Васильевич умер.

Основную задачу своей жизни – уничтожение рода Рюриковичей – он выполнял честно, кроваво и добросовестно. Совершил много полезных для зарождающейся империи дел, укреплял центральную власть, организовал работу Соборов и так далее.

Женщины при нем вряд ли чувствовали себя спокойно и счастливо. Но так ли уж это было важно для него?

В последующих очерках мы коротко расскажем о судьбах тех женщин, которые родились, пожалуй, в самую антиженскую эпоху в истории Русского государства.

Женщины и русская Смута

Иван IV Васильевич умер в 1584 году, но самая печальная для русских женщин эпоха в отечественной истории продолжалась.

Дело царя Грозного по изничтожению рода Рюриковичей продолжил Борис Федорович Годунов, талантливый государственный и политический деятель, игравший во время царствования Федора Ивановича роль своего рода регента, упрямо мечтающего воссесть на русский престол, то есть логически завершить то дело, которое начал Иван IV, а именно – сменить на вершине власти род Рюриковичей.

Естественно, женщины, составлявшие, по меньшей мере, половину населения быстро расширяющейся державы, просто обязаны были попадать в поле зрения Бориса Годунова. Он всегда точно работал с этим политическим материалом, старался выжать из него все. Долгое время ему удавалось это, но финал жизни, борьбы за престол, царствования Бориса, безродного боярина, был печален для него и трагичен для всех, кто шел по жизни рядом с ним. Особенно досталось женщинам, хотя Борис Федорович не страдал чрезмерным женолюбием и, более того, чисто внешне относился к женщинам хорошо.

В семейном плане он заметно отличался от разнузданного Ивана IV, казался заботливым и добропорядочным семьянином, но разве от этого легче тем женщинам, которых он как мужчина, муж, отец, брат обязан был осчастливить и вроде бы делал для этого много?!

Судьба-злодейка вела его по странной траектории жизни: чем ближе он подходил к заветной цели, тем счастье (обыкновенное бабье счастье) отдалялось от всех его женщин, а когда он достиг цели, когда, казалось, настал блаженный для всех женщин мира миг купаться в женском счастье, то им, спутницам Годунова, стало не до женского счастья, которое ускользало все быстрее, заманивая всех разом и каждую в отдельности в пропасть. Невеселая перспектива для любой женщины: оказаться в «воронке» таких людей, как Борис Федорович Годунов. Впрочем, женщинам виднее. Зачастую они добровольно бросаются им в объятия.

Царица Анастасия в 1557 году родила сына Федора. Для трона он был совсем непригодный, тихий, кроткий. «Не наследовав ума царственного, Федор не имел ни сановитой наружности отца, ни мужественной красоты деда и прадеда: был росту малого, дрябл телом, лицом бледен, всегда улыбался, но без живости; двигался медленно, ходил неровным шагом, от слабости в ногах; одним словом, изъявлял в себе преждевременное изнеможение сил естественных и душевных»[23]. Иван IV Грозный в цари его не готовил, да и не стоило время тратить на него, блаженного. Не без укора отец частенько повторял: «Из тебя хороший звонарь вышел бы, а не царь», – еще в детстве посылая слабоумного сына на колокольни. Но был ли Федор Иванович слабоумным – вот вопрос, на который не так-то просто ответить тем, кто оценивает людей с точки зрения их способностей повелевать. В 1551 году 2 августа в Москве умер Василий Блаженный, московский юродивый. В житиях его называли трудолюбивым и богобоязненным. В юношеские годы он случайно обнаружил в себе дар предсказания, покинул мастерскую сапожника, начал подвиг юродства. Никто в Москве от смерда до царя не назвал бы Василия Блаженного слабоумным. Московский юродивый поступал так, как подсказывала ему его душа, разум, способный преодолевать непреодолеваемое – время и предсказывать людям будущее. Своим жизненным подвигом он учил людей «нравственной жизни» и смелым словом указывал царям и простолюдинам на их недостатки. Иван IV Васильевич уважал и побаивался этого могучего человека, после смерти Блаженного нес вместе с боярами его гроб.

Федор Иванович был человеком блаженным, но ему крупно не повезло: он родился в семье царя, деспота не только в стране, но и в семье. Младшему сыну Анастасии нравилось звонить в колокола. Но ему не нравился укоризненный, пренебрежительный голос отца: «Иди потрезвонь!» Как и любая душа блаженная, душа Федора воспринимала звуки, исходящие из глубин колокольных, по-особому. Федор Иванович родился не править страной, но блаженствовать, блаженно слушать музыку молитв и шорох горящих свечей, дергать себе на радость и в успокоение души струны колоколов, говорить негромким голосом все и всем, то есть ту правду, которую во все времена и во всех странах имели право говорить только юродивые.

Это очень грустно: родиться блаженным и стать царем. Это – несправедливо. Это гораздо хуже, чем наоборот: родиться царем и стать юродивым.

А каково женщине, родившейся сестрой Годунова, статной, красивой, неглупой, пойти замуж за слабоумного звонаря, сына Грозного царя?

Как говорят мудрые люди, в жизни всякое бывает, можно и в слабоумного влюбиться, тем более что слабоумие Федора Ивановича было не буйным, а кротким, улыбчивым: малое незлобное дитя. И все-таки верится в любовь Ирины Годуновой с трудом.

В 1580 году в Александровской слободе сыграли сразу две свадьбы по случаю бракосочетания Федора и Ирины и очередной женитьбы Ивана IV – на девице Марии. Н.М. Карамзин называет эти торжества виною и началом «злу долговременному» для страны. Но Ирина! По любви она шла под венец или то был точный ход Годунова Бориса? Да, этот вопрос можно и не задавать, а там – на двойной свадьбе – о нем лучше было и не вспоминать: оторвут башку в момент! Лучше пей за здоровье молодых мед-пиво, придурковато улыбайся и радуйся, что цел пока. Все верно. Иван IV Грозный был царем мудрым, опытным, кадровиком прекрасным. Он бы вмиг высветил дурные мысли в дурных головах. Лучше – улыбаться. Улыбка, даже придурковатая, хорошо скрывает тайные думы.

И все-таки Ирина! Вряд ли она любила. Приказали (то бишь предложили, может быть, в шутку), она и согласилась. И исполнила свой женский долг безупречно: как жена, как сестра Годунова, уже возмечтавшего о большем.

А вот с Грозным не понятно. Уничтожая Рюриковичей, он, женив Федора на Ирине, дал этому роду шанс продлить свое существование на некоторое время. Впрочем, и здесь можно отыскать логику: об этом чуть позже.

В марте 1584 года блаженный сын прибыл вместе с боярами и писцом к больному отцу. Царь еще боролся, не хотел умирать, хотя выглядел утомленным.

Он приказал писать завещание.

Иван IV «объявил царевича Федора наследником престола и монархом, избрал князя Ивана Петровича Шуйского, Ивана Федоровича Мстиславского, Никиту Романовича Юрьева, Бориса Годунова и Бельского в советники и блюстители державы, да облегчают юному Федору (слабому телом и душой) бремя забот государевых; младенцу Дмитрию с матерью назначил в удел город Углич и вверил его воспитание Бельскому»…

Федор внимательно слушал отца, улыбался тихой, робкой улыбкой: то ли блаженной детской, то ли блаженной мудрой. Отец поблагодарил присутствующих за подвиги во славу Отечества и обратился к сыну. Иван IV завещал править страной «благочестиво, с любовью и милостью», стараться не воевать, снизить налоги согражданам, выпустить из плена всех иноземцев, заботиться о благе соотечественников.

Последние семь дней жизни Ивана Грозного москвичи провели в тягостных раздумьях. Встревожило их известие о завещании царя, о будущем царствовании Федора Ивановича. «Указывая, что сей двадцатисемилетний государь, осужденный природой на всегдашнее малолетство духа, будет зависеть от вельмож или монахов, многие не смели радоваться концу тиранства, чтобы не пожалеть о нем во дни безначалия, казней и смут боярских, менее губительных для людей, но еще бедственнейших для великой державы, устроенной сильною нераздельною властью царскою».

Опасались люди не зря. Сразу после смерти отца Федор поручил управление государством избранной Грозным пятерке. Началась кратковременная пентархия, власть пяти, она быстро уступила «святое место» Борису Годунову.

Пентархия (или Верховная дума) начала действовать в первые же минуты после смерти Грозного. Ночью 18 марта из Москвы в ссылку были высланы самые близкие к бывшему царю бояре, слуги, воеводы. Некоторые попали в темницу. Всех родственников Марии Нагой взяли под домашний арест. Утром город взволновался. Но пентархия в первые дни действовала уверенно: бояре присягнули Федору, доложили народу через глашатаев о воцарении второго сына Анастасии, назначили день венчания на царство, отослали в Углич Марию Нагую, ее сына, родственников, слуг, отряд стрельцов. Федор провожал Нагую, печальный, с Дмитрием простился нежно, да вдруг разрыдался. Для «слабоумных» столь откровенные рыдания не являются чем-то трудно объяснимым. Бог дал им право плакать. Но улыбающийся Федор Иванович плакал не дебильными слезами.

Он плакал так горько и «осмысленно», как некогда плакал старец Зосима на пиру у псковской Марфы Дворецкой. Младенец Дмитрий радовался: весна была, солнце. Что-то недоброе чувствовал блаженный царь в тот день.

Бельский отказался ехать в Углич. Этот ход вызвал разные кривотолки в толпе – кто-то (наверняка из пентархии!) подбросил в разгорающийся костер сухих веток. Страшные слухи побежали по улицам столицы: Бельский отравил царя Ивана Васильевича, готовит яд для Федора, чтобы посадить на московский трон Бориса Годунова. Народ доверчив, как малое дитя.

Но если бы это наивное дитя, московский народ, спросил бы себя, с какой стати Бельскому нужно было травить Рюриковичей, чтобы возвести на престол безродного Годунова, то вряд ли это мудрое создание нашло бы вразумительный ответ.

В Москве вспыхнул бунт.

Если верить летописцам, в нем принимали участие двадцать тысяч воинов, простолюдины, боярские дети, купцы, ремесленники. Все они, влюбленные в царя, ринулись к Кремлю. Там гостей никто не ждал – чудом вовремя закрыли ворота, организовали горстку стрельцов для защиты.

Пентархия собрала Думу на совет, а бунтовщики, в советах не нуждаясь, захватили Царь-пушку, развернули ее в сторону Фроловской башни. По родному Кремлю да из мощной пушки, которая еще по врагам-то не палила, разве можно стрелять? Федор Иванович послал на переговоры Мстиславского и Никиту Романовича, дьяков братьев Щелкановых. Они приблизились к могучему орудию, спросили у народа, в чем причина волнений.

«Бельских-отравителей подавайте сюда!» – крикнул кто-то из толпы.

Дело, которое начал Иван IV, поигрывая с неподготовленной толпой в демократические игры, переходило в следующий этап, когда народ, почувствовав силу, становится слишком уж высокомерным.

«Бельского!» – ревела толпа.

Парламентеры обещали разобраться в важном деле, доложили царю о причине возмущения.

Переговоры продолжились. Толпе предложили компромиссное решение, и она его приняла: Бельского отправили воеводой в Нижний Новгород.

Бунтовщики в дерзких воплях не коснулись имени Годунова, родного брата жены Федора Ивановича, Ирины. Некоторые ученые связывают этот странный факт (Бельского услали, а его сподвижника оставили в покое!) с именем сестры, в которую царь был ласково влюблен, оставаясь и в любви блаженным.

Ирина же в те, весьма ответственные для мужа дни «утвердила» союз царя и брата. Она долгое время исполняла, находясь между братом и мужем, роль, схожую с той, которую исполняет шайба, не давая возможности гайке раскручиваться под воздействием всевозможных встрясок.

В последний день мая 1584 года был совершен торжественный обряд венчания Федора Ивановича на царство. Главными «ассистентами» митрополита Дионисия в этом действии были Борис Федорович Годунов, Дмитрий Иванович Годунов (дядя царицы) и Никита Романович Юрьев, брат Анастасии. Все – не из рода Рюриковичей!

После торжественного обряда в Архангельском соборе Москва неделю пировала, веселилась. Празднества закончились громадным военным парадом на большой поляне за городом. Только в сопровождении царя находилось двадцать тысяч пеших и пятьдесят тысяч конных, роскошно экипированных воинов. Стрельцы были одеты в тонкое сукно и бархат.

Федор Иванович, с любезной улыбкой принимая дары от подданных и иностранных гостей, завершил празднества воистину по-царски: уменьшил налоги, освободил из темниц и вернул поместья тем, кто пострадал от политики отца, выпустил с миром пленных, жаловал саном боярина многих заслуженных людей. Он наградил Ивана Петровича Шуйского всеми доходами города Пскова. Но! Бельского царь из Нижнего Новгорода не выпустил, а Бориса Годунова, которого почему-то причисляют к друзьям Бельского, Федор Иванович одарил с такой щедростью, что брат Ирины в одночасье стал самым богатым человеком Русской земли и самым влиятельным, не нуждающимся более в пентархии, о которой все быстро забыли: Мстиславский, Юрьев и Шуйский превратились в обыкновенных думских бояр, а Борис Годунов стал полновластным правителем крупнейшей восточноевропейской державы при Блаженном царе.

Федор Иванович после пиров, истомивших его душу, отправился в поход по Русской земле, от монастыря к монастырю. Вот уж радость была для человека блаженного, вот уж повезло ему с воцарением! Во времена отцовские о таком он и мечтать не мог. Ходил он по русским дорогам вместе с царицей Ириной, сопровождаемый пышной свитой да полком телохранителей, навязанных Борисом, умилял народ скромным ликом, безобидной улыбкой, и народ, неглупый, небездушный, привыкал к ходоку и к тому, что страной правит Борис Годунов, и правит энергично, не грубо, уверенно, стараясь удовлетворить тех, кто создает материальные блага для себя и страны.

Первые полтора года царствования Федора Ивановича и правления Годунова прошли в мирных делах. Борис, опираясь на Никиту Романовича Юрьева и князя Ивана Федоровича Мстиславского, руководил страной спокойно. Но Юрьев умер, а Мстиславский, человек нерешительный, поддался уговорам Шуйских, Воротынских и Головиных, вошел в их союз и согласился, пользуясь доверием правителя, зазвать его к князьям на пир.

Рюриковичи хотели убить Бориса, но верные люди донесли о готовящемся злодеянии Годунову. Тот доложил о заговоре царю. Федор наказал провинившихся не жестоко: Мстиславского насильно постригли, Воротынских и Головиных посадили в темницы, Шуйских, впрочем, не тронули. Казнить никого не решились, даже после того, как Михайло Головин сбежал к Баторию, что явилось для Годунова убедительным доказательством существования заговора. Борис проявил в этом деле завидное хладнокровие. Жертвы ему были не нужны. Пока. Пока народ присматривался к нему, сравнивая его с Грозным, Рюриковичем и с Федором, блаженным, тоже Рюриковичем. Князья, не имея возможности скомпрометировать правителя, авторитет которого неуклонно возрастал, уже в открытую «стыдились унижения Рюриковых державных наследников». Годунов обратился за помощью к митрополиту Дионисию. Тот выслушал правителя, призвал в Кремлевские палаты псковского героя Ивана Петровича Шуйского и Бориса Федоровича Годунова, долго и терпеливо говорил им о том, что страна нуждается в мире, что надо простить друг другу мелкие грехи. Знаменитый полководец и не менее знаменитый новый политик делали вид, что разделяют мысли митрополита и готовы последовать его совету. Владыка успокоился. Борис подал Ивану руку первым. Шуйский ответил на рукопожатие. Они поклялись быть верными друзьями.

Князь вышел на площадь перед Грановитой палатой, рассказал всем собравшимся людям. Москвичи радовались.

«Иван Петрович! Что вы наделали? И нас, и вас Борис погубит!» – крикнули из толпы два купца, не уберегли себя. Шуйский промолчал. А ночью купцов взяли люди Годунова и отправили так далеко, что больше о них никто не слышал.

И тогда соперники решили нанести Борису открытый удар. Понимая, что приязнь Федора к правителю зависит от Ирины, митрополит, Иван Петрович Шуйский с единомышленниками договорились просить царя развестись с бесплодной женой, избрать другую супругу, чтобы та родила наследника.

Без наследника никак нельзя! Род Рюриковичей в опасности! Доброхоты умирающего рода нашли сыну Грозного подходящую невесту, сестру Мстиславского, погибшего по воле Годунова, написали Федору послание.

Они все продумали до мелочей. Сестра Мстиславского, будь она женой царя, исхитрилась бы, нашла бы нужные слова, ласки, приговоры, и не видать бы Годунову почета, авторитета, отправился бы он по следам князя Мстиславского. Очень точен был расчет. Всего два момента не учли сторонники митрополита и Шуйского: 1) блаженные (особенно блаженновлюбленные) не изменяют даже бесплодным; 2) Борис зорко следил за каждым движением противника.

Узнав о заговоре, он явился к митрополиту и стал убеждать его в том, что развод при законной здоровой жене есть беззаконие. Дионисий был потрясен словами правителя, его логикой.

Митрополит обещал ради мира внутри страны никогда не помышлять о разрушении царской семьи (а значит, и благополучия Годунова), а Борис, в свою очередь, поклялся не преследовать виновных в этом деле. На том они и разошлись.

Исполняя обещания, правитель оставил врагов в покое. На некоторое время. За попытку разрушить супружеский союз Ирины и Федора пострадала ни в чем неповинная сестра князя Мстиславского. Летописцы не сообщают, как она отреагировала на планы знаменитых мужчин и что при этом думала. Отказаться от предложения ей было бы трудно, как и любой княжне на выданье. Она и не отказалась. И попала за это в монастырь. Чтоб другим девицам на выданье неповадно было мешать Годунову.

Через некоторое время Годунов расправился со всеми врагами. Рюриковичам был нанесен очередной страшный удар. Но шанс продержаться еще чуть-чуть у них был.

Об этом шансе Борис прекрасно знал. В Ливонии жила вдова короля Магнуса, дочь князя Владимира Андреевича Старицкого с двухлетней дочерью Евдокией. Этот брак организовал еще Иван Грозный. Годунов мог знать, что на Западе в XVI веке женщины восседали на престолах. Мария Тюдор, Мария Стюарт, Екатерина Медичи справлялись с монаршими обязанностями. На Русской земле эту роль могла исполнить королева по отцу, прямой потомок Рюрика, Евдокия!

Годунов и здесь поспел. Обольстив несчастную, бедствовавшую в Пильтене вдову богатыми обещаниями, он выманил ее из Ливонии; она, радостная, явилась в Москву и услышала суровый приговор: тюрьма или монастырь. Мария выбрала иночество, уговорив злодея оставить при ней дочь. Злодею было все равно, где губить двухлетнюю Евдокию, она вскоре умерла на руках у матери, как считают историки и летописцы, неестественной смертью. После этого Годунов мог немного передохнуть от утомительной борьбы с остатками могущественного рода.

Практически все исследователи того периода биографии Бориса Годунова считают, что он уже в первые годы царствования Федора Ивановича мечтал о престоле: действительно, многие ходы его (особенно в борьбе с Рюриковичами) говорят в пользу данного предположения. И если согласиться с тем, что правитель упорно расчищал перед собой дорогу к русскому престолу, то следующей жертвой его просто обязан был стать юный Дмитрий.

А в этой истории очень странную роль сыграла Мария Нагая, последняя жена Ивана IV Грозного.

Ученые, а раньше – летописцы, хронографы, авторы агиографической литературы, а также писатели, прочие любители поразмышлять приводят различные версии о том, нужна ли была Годунову смерть царевича, мог ли он организовать убийство, было ли вообще убийство Дмитрия, мог ли кто-либо из многочисленных Лжедмитриев быть царевичем. Прекрасная тема для любителей исторических криминальных случаев! Прекрасные логические цепочки строят в оправдание своих версий Н.М. Карамзин и Валищевский, С.М. Соловьев и В.О. Ключевский, Р.Г. Скрынников. Очень сложное, запутанное дело.

Борис Годунов имел огромную власть, много преданных ему, а лучше сказать, его деньгам, людей. Он мог бы организовать убийство наследника престола, за которым стояли еще не поверженные Рюриковичи, народ. Но! В 1561 году казаки помогли некоему греку Василиду, объявившему себя племянником Самосского герцога Александра, захватить молдавский престол и править два года! В 1574 году казаки выступили с самозванцем Ивонией, назвавшимся сыном молдавского господаря Стефана VII. Через три года они помогли третьему самозванцу Подкове, «брату Ивонии». В 1591 году в истории украйной вольницы произошел четвертый аналогичный случай! Эпидемия самозванцемании мутила головы казаков и любителей половить рыбку в мутной воде, в Смутные дни. Борис Годунов знал о молдавских самозванцах, а значит, он понимал, что мертвый Дмитрий мог стать для него врагом более страшным, чем живой.

Так или иначе, но 15 мая 1591 года царевич Дмитрий был убит в Угличе во дворе царского дворца. На крик кормилицы, свидетельницы преступления, прибежала мать, а затем и толпы людей, озверевших, готовых убивать всех, причастных к убийству. В тот день погибло в результате самосуда несколько человек. Народу этого хватило, город затих.

«Когда известие об убиении царевича пришло в Москву, – вспоминал позже Исаак Маас, – сильное смущение овладело и придворными, и народом. Царь Федор в испуге желал, чтобы его постигла смерть. Его по возможности утешили. Царица также была глубоко огорчена, желала удалиться в монастырь, так как подозревала, что убийство совершилось по внушению ее брата, сильно желавшего управлять царством и сидеть на троне». С сестрой Борис тоже договорился быстро, успокоил ее. А о народе он не думал как о серьезном сопернике. Хронограф Сергей Кубасов пишет о том, что Борис, видя возмущение народа по поводу убиения Дмитрия, якобы «послал по Москве людей запалить славные дома, чтобы отвлечь подданных от угличского дела и занять их делами личными». Чушь, конечно! Сам-то хронограф Сергей Кубасов не видел, как Годунов раздавал приказания о поджогах, но важно другое: он слышал слухи. А слухи просто так в толпе не рождаются, даже самые фантастические. Они всегда имеют под собой почву и смысл. Годунов не обратил в тот момент на слухи никакого внимания.

Вскоре в Углич прибыла следственная комиссия из трех человек: князя Василия Ивановича Шуйского, окольничего Андрея Клешкина и Дьяка Вилузгина. Две недели они пытались найти улики… самоубийства царевича Дмитрия, якобы зарезавшего себя ножом во время приступа падучей, и, собрав материал для отчета, вернулись в Москву.

И с этого момента Годунов перестал чувствовать себя спокойно. Сколько-нибудь обоснованно изложить версию о самоубийстве не удалось, но именно ее и приняли, несмотря ни на что. Уже один этот факт мог насторожить всех заинтересованных: эпилепсия – не столь уж редкая болезнь, но не так часто в припадке падучей больные убивали себя.

Не имея серьезных доводов и, главное, возможности высказать свое мнение, народ молчал. Ждал. Недолго ждал.

Федору поднесли доклад Собора, который был созван специально для рассмотрения этого дела. В докладе говорилось: «Жизнь царевича прекратилась судом Божиим; Михайло Нагой есть виновник кровопролития ужасного, действовал по внушению личной злобы и советовался с злыми вещунами, с Андреем Мочаловым и с другими; граждане углицкие вместе с ним достойны казни за свою измену и беззаконие».

Федор выслушал доклад и передал дело боярам, приказав казнить виновных. Это действительно слабоумное решение ставит под сомнение «блаженность» царя, блаженные не убивают. Федор то ли устал блаженствовать, то ли действительно был ленивым недоумком, этим приговором обрек на смерть более двухсот ни в чем неповинных людей (другим отрезали языки, многих бросили в темницы, выслали большую часть населения Углича в Сибирский город Пелым). Это был один из самых глупейших приговоров за всю Российскую историю. Борис Годунов, от которого зависело окончательное решение царя, проявил в тот момент политическую близорукость. Возвысившись над всеми, он превратился в слишком самоуверенного царедворца, оторвался от того, что избалованные высоким положением люди пренебрежительно называют толпой. На вид толпа безлика, тупа, бараноподобна. Иной раз она поражает воображение непоколебимой ленью, бессловесностью, терпением, всепрощением. Это – толпа. Очень энергоемкое существо. Этакий мощный конденсатор, на пластинах которого скапливаются плюсы и минусы человеческого мусора. Естественно, этот процесс накопления энергии пробоя не бесконечен. Годунов мог бы смягчить приговор слабоумного. Он этого не сделал. И ответ пришел тут же. Молчаливая толпа, не имея иных средств борьбы с зарвавшимся правителем и слабоумным Рюриковичем, вспомнила одно свое старое средство. Не со зла вспомнила, но от обиды за двести убиенных и тех, кому вырезали, якобы за ненадобностью, языки в городе Угличе. В народе пошли слухи о Борисе Годунове.

Заметьте! Мы ни слова не сказали о Марии Нагой, матери якобы заколовшего себя эпилептика Дмитрия, сына Ивана IV Грозного! А действительно, где же мать-то была несчастного?

Сразу после трагедии она постриглась в монахини под именем Марфы. Многочисленные представители ее рода подверглись опале.

Мария-Марфа не имела права выбора в данной ситуации. И обвинять ее пока вроде бы ни в чем нельзя, хотя она как мать наследника престола, как женщина, как «глава угличской команды» обязана была организовать все меры предосторожности, и, главное, она должна была знать совершенно точно: погиб ли сын ее или нет, похоронили его или нет. Похоже, она этого не знала, или не хотела знать, или мечтала получить со своего несчастья в будущем политический дивиденд, или… стоп-стоп! разве можно так о матери, потерявшей сына? Разве ей в те страшные дни могло о чем-то мечтаться?! Разве не кощунственно говорить и даже думать так о женщине? Кощунственно, спору нет. Но, ознакомившись с работами разных авторов об этом деле, о русской Смуте начала XVII века, о поведении Марии Нагой, забывается само слово – кощунство, – но отношению ко всем политикам, пытавшимся использовать эпизод в Угличе в своих целях. Это действительно было кощунственно.

Справедливости ради стоит отметить, что еще хуже Марии Нагой вели себя мужики: князья, дознаватели, царь, митрополит, Борис Годунов, высоко взлетевший и потерявший «чувство земли».

В той сложной ситуации Борис Годунов мог сыграть в истории Московского государства роль Ликурга в истории Спарты и Лакедемона. Дело в том, что Ирина – а в мае 1591 года это все видели! – была беременной. В начале июня она родила дочь, которую назвали Феодосией, то есть угодной Богу. Мать и отец радовались этому событию, а русский народ, уже втихую ненавидевший Бориса, разносил по улицам городов и сел странный слух-сомнение: а не подменил ли Годунов Ирине сына на дочь? Появились и вопросы посерьезнее: «А может ли Феодосия, в том случае если Ирина не родит сына, наследовать царский престол?» Как мы уже говорили, в ту эпоху женщины неплохо справлялись с монаршими обязанностями в других странах. Но на Руси они официально не имели права занимать царский престол.

Сложнейший вопрос не давал покоя многим. Эта политическая головоломка отвлекла всех от причин гибели царевича Дмитрия. В народе (от смердов до князей!) зрела «моральная опала» Бориса Годунова. Его и только его народ хотел обвинять во всех бедах, не желал понимать, что беременная Ирина перекрывает путь к престолу царевичу Дмитрию, потому что царь Федор, каким бы он слабоумно-блаженным не родился, наверняка завещал бы престол сыну своей возлюбленной жены Ирины, а не брату Дмитрию, родившемуся, ко всему прочему, в браке незаконном, то есть в седьмом или восьмом!

Борису Годунову Дмитрий, незаконнорожденный (почему историки забывают эту важную деталь?!), был не соперник, особенно при беременной Ирине, законной жене царя! А значит, ему незачем было организовывать его убийство. С другой стороны, рождение законного наследника или наследницы (не так же просто он заманил в свои сети вдову и дочь короля Магнуса, Марию и Евдокию!) ставило перед ним непреодолимую преграду на пути к московскому трону, оставляя ему всего лишь навсего роль русского Ликурга.

Между прочим, если встать на позицию яростных доброжелателей Бориса Годунова, то можно сделать радостный для них вывод: брат царицы Ирины, дядя царевны Феодосии мог бы неплохо справиться с ролью русского Ликурга, мог бы!

При благоприятном стечении обстоятельств. А вот они-то, начиная с гибели Дмитрия, упрямо ухудшались: для Бориса Годунова и для Русского государства наступило время суровое.

В конце июня 1591 года до Кремля дошла весть о том, что на Москву идет с крупным войском крымский хан Казы-Гирей. Годунов организовал оборону столицы, явился в русский лагерь, передал бразды правления князю Мстиславскому, прекрасному полководцу. Федор с Ириной в это время молились.

Русские одержали трудную победу, царь наградил Годунова и Мстиславского огромными золотыми медалями. Казалось, радоваться да пировать по такому случаю. Ан нет!

Вдруг мрачнее тучи стал Борис. Пошел по Русской земле упрямый слух о том, что Годунов, загубив наследника престола, призвал Казы-Гирея, чтобы с его помощью захватить трон. Это было невероятно! В это поверить мог только безумец! В это верили те, кто распространял слухи: молчаливая, русская толпа. Годунов приказал отрезать сотням жителям Углича языки, чтобы толпа еще молчаливее стала. Она возроптала на языке толпы, на языке слухов.

Годунов послал верных людей в города, откуда растекались фантастические слухи, и начались слежка, доносы, в том числе и ложные, резня. Многие города, особенно Алексин, пострадали так же, как и Углич. Годунов победил толпу. Но она не смирилась с поражением. Не способная мстить за свои вырезанные языки разговорами, прощать подобные над собой изуверства она не хотела. Годунов этого не замечал.

В 1592 году умерла «ликургова возможность» Бориса Годунова, царевна Феодосия: пошли слухи, что ее уморил Борис.

О том, что брат Ирины действительно мог стать русским Ликургом, говорит духовная грамота, в которой Федор Иванович завещал царство своей супруге. Не все ученые верят в то, что грамота действительно была написана, но и они не отрицают, что передача власти Ирине была совершена блаженным мужем законно, хотя бы на словах в присутствии высших чиновных и духовных лиц государства.

Назначив, уже находясь при смерти, советников жене, он остался с ней наедине и о чем-то с ней поговорил. О чем?

7 января 1598 года Федор Иванович умер. Тихо умер, без судорог и хлопот, будто бы уснул с блаженной своей улыбкой и не проснулся.

Годунов и в той ситуации оказался на высоте положения. Он напомнил ошеломленным боярам о том, что они должны присягнуть царице, и Ирина стала первой русской женщиной на троне. Эта высочайшая должность ей будто бы и не нужна была. Она исступленно била себя в грудь, кусала в кровь губы, плакала, кричала, остановить ее никто не мог. «Я вдовица бесчадная, губитель царского рода!» – кричала Ирина, и в этом справедливом самоприговоре она была неповинна. Не она была бесчадна, но сильно подгнивший славный род Ивана Калиты, исчерпав свои демографические возможности, уходил со сцены жизни. Иван IV Грозный столько женщин перепробовал, а толку с того?! Один лишь Иван Иванович физически был здоров, хотя и морально разнуздан. Это – хороший результат для мужика? Нет. Тем более для мужика, имеющего безграничные возможности в вопросах улучшения демографического положения.

Ирина напрасно истязала себя. Она исполнила свой долг перед мужем, родом Калиты, всеми русскими людьми и своим братом сполна.

На следующий день Москва хоронила последнего представителя славной ветви рода Рюриковичей.

А на девятый день после смерти мужа царица объявила народу, что отказывается от царства и уходит в монастырь. Летописцы утверждают, будто святители, бояре, дворяне, народ слезно молили ее не покидать их. Позднейшие ученые пришли к иному выводу: Ирину вынудили уйти в монастырь бояре и некоторые простолюдины (Р.Р. Скрынников). Наверняка было и то, и другое. Кто-то плакал, а кто-то требовал пострижения. И в том, и в другом случаях Ирина остается в русской истории неподсудной, потому что эту девятидневную монархиню обвинять не в чем.

Она постриглась в Новодевичьем монастыре под именем Александры и умерла в 1603 году.

Ксения Годунова

В религиях и верованиях некоторых народов мира существует устоявшееся мнение о том, что потомки расплачиваются за грехи предков. Справедливо ли это? Судьба красавицы Ксении Борисовны Годуновой дает полное право отвечать на данный вопрос отрицательно. А сколько таких изломанных судеб было на Руси в то трагичное для женщин время!

Она родилась в 1581 году в семье, на тот момент более чем благополучной: Борис Годунов после свадьбы сестры Ирины на Федоре Ивановиче быстро пошел в гору, хотя и до этого успел сделать немало для своей фантастической карьеры, и Мария Григорьевна Скуратова, мать новорожденной, имела солидный политический, да и экономический, капитал как дочь главного опричника, верного пса Ивана IV Грозного – Малюты (Григория Лукьяновича) Скуратова-Бельского, погибшего в 1573 году при штурме ливонской крепости Вейсенштейн (Пайды). Выходец из провинциального дворянства, Малюта возвысился во время опричнины, но не в самом начале. Он будто бы присматривался к деяниям царя, а вероятнее всего, у него не было возможности попасться на глаза Грозному в нужный момент. В 1569 году Малюта Скуратов уже был в числе приближенных главного опричника, который доверил ему зачитать вины Владимира Андреевича Старицкого перед казнью последнего. В том же году Малюта задушил бывшего митрополита всея Руси Филиппа Колычева (грех-то какой!). В начале следующего года лютовал Малюта в Новгороде, руководил казнями… В народной памяти, в русском фольклоре Малюта Скуратов является главным виновником всех жестокостей того времени. Ему, надо сказать, повезло со смертью: он погиб в бою за родину, а мог бы погибнуть и от руки верных псов Ивана IV Грозного, так как царь часто менял команды, расправляясь с бывшими приближенными крайне жестоко. Жизненный итог Скуратова-Бельского Григория Лукьяновича кто-то может назвать положительным, а народ – вряд ли.

Его дочь, Мария, родила красавицу Ксению, а затем и красавца Федора, конечно же, не за тем, чтобы они отвечали за деяния деда, а для счастья.

Борис Годунов лично никого не душил, хотя по его повелениям, как говорилось выше, много русских людей лишилось жизни, еще больше – языков. Стоит, однако, напомнить читателям о том, что такие ученые, как В.О. Ключевский и С.Ф. Платонов, очень высоко оценивают деятельность отца Ксении и Федора, а все его нехорошие дела приписывают стечению трагических для страны обстоятельств. Конечно, прямых доказательств участия Бориса Федоровича Годунова в организации «угличского дела» нет, да и не нужно ему было убийство Дмитрия, но жестокие меры в борьбе со слухами, казни, отрезанные языки – это ни Ключевский, ни Платонов вычеркнуть из биографии Годунова не могут.

Семьянином же он был прекрасным – и в этом солидарны все, доброжелатели и недоброжелатели «сироты из обычной дворянской семьи», пробившегося в русские цари. Между прочим, прекрасными семьянинами, по признанию многих исследователей, являлись почти все приближенные Адольфа Гитлера, и уже поэтому не стоит, оценивая великих деятелей той или иной эпохи, вспоминать их сиротское или несиротское происхождение, выдавливая у читателей семейные слезы. У крупных государственников одна семья – государство, народ, а значит, оценивать их нужно только по «государственному счету», по их вкладу в общее дело. Не стоит смешивать микро– и макропроцессы. Они развиваются по своим линиям, часто непересекающимся, хотя в наследственных монархиях семейное дело и государственное вроде бы в чем-то и сливаются.

Борис, еще будучи правителем при Федоре Ивановиче, дал детям прекрасное образование и сразу же после восшествия на царский трон стал искать теперь уже царевне Ксении достойного жениха. Но в этом вопросе начались первые серьезные неудачи для Годунова.

Некоторое время он переписывался со шведским принцем Густавом. Этот сын низложенного короля Эрика XIV бежал из страны, поселился в Польше, первым написал письмо русскому царю, основателю новой династии. В 1599 году Густав бежал из Польши, на границе Русского государства его встретили посланцы Годунова, и 19 августа принц прибыл в Москву. Его встретили как дорогого гостя, очень важного к тому же. На торжественном приеме Борис и Федор Годуновы высказали Густаву много лестных слов, русский царь обещал во всеуслышание покровительство шведскому принцу.

Ситуация вокруг страны Московии сложилась непростая, много сильных врагов окружало Русское государство, и, видимо, мало кто из соседних повелителей имел желание родниться с восточноевропейским монархом. Не говоря уже о дальних странах, таких как Англия, Франция, Испания. В Москву мало кто верил. Иностранные дипломаты, посещавшие русскую столицу в конце XVI века, чувствовали нестабильность политической атмосферы здесь.

Англичанин Джайлс Флетчер был послом в Москве в 1588–1589 годах. В книге «о государстве Русском», изданной в 1591 году, он предугадал направление событий в восточноевропейской державе: «царский род в России, по-видимому, прервется со смертью особ, ныне живущих, и произойдет переворот в русском царстве». И другие иностранцы чувствовали, что в Восточной Европе зреет смута.

А Годунов в это время затеял сватовство своей дочери, будто у него других дел не было, и обласкал в Москве человека, из-за которого Русское государство испортило отношения сразу с двумя сильными европейскими государствами: Польшей и Швецией, – которые в скором будущем сыграют в русской Смуте одну из главных ролей.

Разве можно его считать после этого дальновидным политиком? Зато, скажут порядочные семьянины, он был хорошим отцом, а принцип невмешательства во внутренние дела других государств еще не стал одним из законов в международных делах. Нет, этот принцип, если и незафиксированный в источниках, существовал всегда. Ни одному правителю земного шара не понравится вмешательство в дела его страны другого государства.

Густав жил в Москве как король, роскошно и беззаботно. Человеком он был вольных взглядов. Вызвал в Москву любовницу из Гданьска, жену бывшего своего хозяина, Катерину, которая еще в Польше родила от него нескольких незаконнорожденных принцев. Катерина чувствовала себя в Москве королевой. А кем чувствовал себя царь Годунов, не понятно.

От Густава стали сбегать его слуги, придворные, иностранные дворяне, служившие у него. Русский царь охотно принимал их на службу с хорошими условиями, подумывая о том, стоит ли выдавать свою красавицу-дочь за такого человека, который, ко всему прочему, отказывается принять православную веру.

Однажды Густав, разгоряченный вином, вспылил, наговорил в присутствии царского врача всяких дерзостей: он не будет ничего делать в ущерб своей родине, Швеции, требует отпустить его в Западную Европу, жениться он здесь на православной не собирается, а если его не выпустят из России, то он устроит пожар в Москве. Обычно так орут пьяные студенты. Бесшабашный Густав чем-то был очень похож на них. В Польше под наблюдением иезуитов он изучил итальянский, немецкий, польский, латинский и русский языки, прекрасно знал и любил химию, за что его не зря прозвали «вторым Парацельсом». А здесь он жил напропалую. Как талантливый выпускник какого-нибудь химфака, поступивший в аспирантуру, но еще не приступивший к занятиям.

Узнав о дерзкой выходке «второго Парацельса», Борис Годунов повелел посадить его под домашний арест, а затем сослал в Углич, где Густав «среди печальных развалин спокойно занимался химией до конца Борисовой жизни». После смерти несостоявшегося тестя Густава перевезли в Ярославль, а затем в Кашин. Умер он в 1607 году. Многие историки приводят его предсмертные слова, в которых он якобы жаловался на судьбу, на женщину-злодейку, испортившую ему жизнь. Хотя винить ему нужно было своего дядю, шведского короля Иоанна III, свергнувшего и бросившего в тюрьму Эрика XIV, когда Густаву не исполнилось и восьми месяцев. Чуть позже Иоанн III вообще приказал утопить племянника, которого спасли чудо и добрые люди, отправившие его в Польшу. Кого винить, кого благодарить – вот в чем вопрос! Изгнанный в младенчестве из отечества Густав стал «вторым Парацельсом», несколько лет жизни занимался в скромном Угличе любимым делом, детей нарожал, пусть и незаконнорожденных. Разве этого мало, чтобы не скулить перед смертью, разве дети Годунова могли мечтать о том же? Разве не стал бы «второй Парацельс» в руках царя Бориса исполнителем его желаний, грубо говоря, шестеркой? Стал бы, стал. Годунов мечтал еще и о том, чтобы использовать мужа Ксении в своих корыстных интересах. Не удалось. Женишок оказался с норовом.

Борис продолжил поиск претендента на должность мужа для дочери. Им оказался герцог Ханс, брат датского короля Кристиана IV. Умный и приятный юноша очень понравился Борису и, видимо, Ксении: Она имела возможность видеть его. Все шло к счастливому завершению затеянного дела. Ханс приехал в Москву, вел себя прекрасно, как самый лучший в мире жених для красавицы-царевны, и вдруг, молодой, сильный, физически здоровый, он тяжело заболел. Опечаленный Борис сделал все, чтобы спасти юношу. Ханс умер. Царь явился к дочери и сказал: «Твое счастье и мое утешение погибло!» – и Ксения упала без чувств.

Недоброжелатели Бориса Федоровича и здесь поспели, объявили, что он завидовал Хансу, ревновал его к россиянам, которые полюбили юношу заморского, и, зная об этом, медики, мол, не очень хорошо старались вылечить жениха. До абсурда можно довести любой факт из жизни таких сложных и сильных людей, каким был Борис Годунов. Подобным образом обычно поступают те, кому срочно нужна слава низвергателей. Но существуют факты, в том числе и несуществующие факты, логика жизни того или иного исторического персонажа: они «не подтверждают» реальности этих домыслов.

Нельзя же, в конце концов, обвинять во всех грехах Годунова, победителя, только за то, что он победил!

После этой неприятной осечки царь Борис вновь продолжил поиск заграничного жениха, обратив отцовский взор в сторону Кавказа. Не вдаваясь в подробности, скажем коротко: и там произошла осечка.

И красавица-Ксения, чудесная девушка с поэтической, тонкой душой, с талантом художника, рукодельницы, загоревала, потому что дела у отца «на работе», то есть в Русском государстве, стали ухудшаться.

Еще в конце 1600 года среди русских людей слух пошел, будто бы царевича Дмитрия припрятали до поры до времени добрые люди. Об этом узнал Борис Годунов, содрогнулся. Злым он себя не считал, даже тогда, когда замысливал лютые козни против врагов, оттесняя их подальше от царей. И теперь он себя злым не считал, но дело было серьезным, и царь Борис вступил в войну с невидимым, грозным врагом: со слухом народным.

С первых же дней этой долгой битвы Годунов изменился. Раньше он старался быть на виду у всех этаким спокойным, то теперь лицо его стало мрачным, взгляд – недоверчивым, слово – резким. Царь пытался отыскать следы того, кто называл себя царевичем Дмитрием, но сделать это не удалось. И тогда он нанес удар по предполагаемым противникам: отправил в ссылку Богдана Бельского, который был ближе всех к Дмитрию, а затем – бояр Романовых, приходившихся Федору Ивановичу двоюродными братьями. С точки зрения добросовестного сыщика он сделал верный ход: отдалил от центра страны и нейтрализовал тех, кому распространение слухов было наиболее выгодно. Самого мудрого из Романовых, пятого брата Федора, «насильно постригли под именем Филарета в монастыре Антония Сийского».

Слухи о живом царевиче Дмитрии распространялись все быстрее по стране.

Годунов, не понимая, куда ведет каждый его последующий шаг, нанес второй мощный удар по возможным распространителям зловредных слухов. В ссылку отправились близкие Романовым люди: Черкасский, Репнины, Пушкины и другие.

Слухи не угасли.

В стране появились шпионы. Сначала из близких людей Годунова, но вскоре шпионили уже и попы, дьяконы, бояре, холопы. Доносили друг на друга даже родственники. За каждый донос холопы получали свободу, остальные хорошо награждались из казны либо из средств отправленного в ссылку.

Бориса Годунова уже нельзя было назвать ни мудрым, ни добрым, ни спокойным. Он взрыхлил и удобрил то поле, которое несколько десятков лет назад засеял Иван Грозный, когда во времена опричнины муж доносил на жену, брат – на брата. Опасные зерна! Из них обычно вырастают демоны смуты, люди бездушевных тормозов, способные на любые злодеяния.

Но Годунова это не интересовало.

Он повелел пытать обвиненных по доносу. Многие не выдерживали пыток, «сознавались» во всех грехах, но о Дмитрии они сказать ничего не могли, потому что никто толком ничего не знал! Только – слухи. Где-то живет-поживает, мужает царевич Дмитрий. Страшная эта опасность – слухи. Опасаться их надо как огня в знойное лето. Слухи – это первый показатель растущего недоверия к правителю, первое предупреждение о том, что в государстве какие-то неполадки.

Слухи о царевиче Дмитрии говорили о большем: народ отказывает в доверии царю Борису. Но он о народе не думал! Он повелел перекрыть границу с Польшей, расставить на дорогах караулы. Годунов ловил слухи, позабыв о том, что их поймать нельзя, что эта возня порождает в народе новые слухи. То был неравный бой.

В 1601 году страну поразил неурожай. Борис Годунов сделал все от него зависящее, чтобы спасти малоимущих от голода, но справиться с несчастьем ему не удалось, быть может, потому, что с каждым днем, с каждым месяцем… крепли слухи о царевиче Дмитрии и росло в народе недоверие к царю. Хлеб дорожал. Люди съели всех собак, кошек. В Москве, на рынках, появилось человеческое мясо. В 1602 году опять был неурожай! У Годунова было много денег, много сибирского меха. Но почему-то ему не удалось закупить в других странах хлеб. Почему?

Лишь в начале 1604 года Борис узнал, что назвавший себя Дмитрием находится у казаков, и они готовятся к походу на Москву. Войну со слухами царь Борис проиграл подчистую, потери его были невосполнимыми, он напрочь потерял доверие среди разных слоев русского народа, и это самым непосредственным образом сказалось на войне между Лжедмитрием и Годуновым, которая началась после того, как 16 октября 1604 года самозванец с небольшим войском польской шляхты и примкнувших к нему казаков пересек границы Русского государства.

И тут с Борисом Годуновым случилась страшная беда: он узнал, что на воззвание Лжедмитрия положительно откликнулась казацкая вольница, без боя сдались ему Моравск и Чернигов, жители прибрежных деревень реки Десны встречали его хлебом-солью… Вот почему так живучи были слухи! Народ верил в них. А вероятнее всего, он хотел в них верить. Слухи не ветер: хочет – гоняет туда-сюда бахрому трав или тяжелые шапки деревьев, а хочет – спать заляжет хоть на месяц. Слухами земля полнится не потому, что травы, или звери, или птицы разносят их по всему земному шару, но потому, что на земле живут люди, для которых слухи эти интересны, важны, а то и жизненно необходимы, может быть, как мечта необходимы. Без мечты жить не интересно. Скучно. В народной мечте заложено очень много. Мечту «подслушать» можно из слухов. Не смог это сделать Борис, и народ пошел от него к самозванцу.

11 ноября 1604 года воевода Басманов в Новгород-Северске отразил несколько атак войска Лжедмитрия, от которого тут же побежала шляхта. И сам-то претендент поспешил в Путивль. Но не успел Борис порадоваться, как пришли печальные вести: самозванца признали Курск, Севск, Кромы, другие города, у него собралось уже 15 000 воинов! Всего лишь пятнадцать тысяч. У Годунова в 1598 году было пятьсот тысяч. Куда же все делись?

21 января правительственная армия нанесла Лжедмитрию поражение под Севском, но русские города продолжали сдаваться самозванцу. Годунов отправил послов в Польшу с требованием выдать «вора». Ответ польского сейма не удовлетворил безродного царя Бориса! Ян Замойский после пламенной речи сказал: «Этот Дмитрий называет себя сыном царя Ивана. Об этом сыне у нас был слух, что его умертвили. Он же говорит, что на место его умертвили другого! Помилуйте, что это за Платова или Теренцева комедия? Возможное ли дело: приказали убить кого-то, да притом наследника, и не посмотрел, кого убили! Так можно зарезать только козла или барана! Да если бы пришлось возводить кого-нибудь на московский престол, то и кроме Дмитрия есть законные наследники – дома Владимирских князей: право наследства приходится на дом Шуйских. Это видно из русских летописей».

Не понравился такой ответ Годунову. Еще бы! О Борисе в русских летописях не говорилось как о человеке, имевшем право на престол!

Положение его ухудшилось. Бориса могло спасти только чудо. Но «спасла» его смерть: 13 апреля 1605 года Годунов внезапно умер.

А «Платова или Теренцева комедия» на Руси на Москве продолжалась, и женщины играли в ней не роль статисток.

После смерти Бориса Годунова патриарх Иов объявил царем шестнадцатилетнего Федора, сына Бориса. Москва присягнула новому царю. Законному! Его мать Мария и патриарх приказали князьям Мстиславскому, Василию и Дмитрию Шуйским прибыть в столицу. Они оставили войско и явились в Кремль. Из темницы освободили Дмитрия Бельского. Дума в их лице получила опытных государственников. Главнокомандующим в войско, отражавшее натиск продвигавшихся к сердцу страны полков Лжедмитрия, был отправлен Басманов. Он вместе с митрополитом Исидором принял от воинов присягу верности новому царю, но вдруг переметнулся к самозванцу! Несколько дней он тайно вел переговоры с Лжедмитрием, получил щедрые обещания, подговорил князей и воевод и 7 мая по тревоге выехал на коне перед войском и крикнул: «Дмитрий есть царь московский!» Беда была не в том, что среди кремлевских вельмож появилось много сторонников самозванца, и даже не в том, что Федор Борисович не мог организовать достойное сопротивление противнику. Беда была в том, что Басманов, хитрец-предатель, наверняка знал, какой будет реакция воинов. Рязанский полк первым, а за ним и другие полки – тысячи людей! – закричали: «Да здравствует Дмитрий Иванович, наш отец государь наш!» Басманов решился на столь гнусное дело не потому, что у него появилась возможность приблизиться к трону Лжецаря, как об этом пишут многие историки, но потому, что он сердцем почувствовал настроение людей. Не Басманов повел за собой воинов, и они заорали, как заведенные куклы: «Дмитрий! Дмитрий!», – а народ вынудил Басманова изменить царю законному. Кстати, этот выбор неглупого русского народа дает фору сторонникам Ивана IV в споре со сторонниками Бориса Федоровича. Почему-то народ выбрал «сына» Грозного, а не сына Годунова (точнее сказать, выбирая Лжедмитрия, народ отрекся от всего, что связано было с Борисом Годуновым).

По Москве со дня воцарения Федора от дома к дому, от человека к человеку распространялась волна протеста: «Не долго ему царствовать! Дмитрий Иванович близко!»

А в первый день лета в столицу прибыли послы от Лжедмитрия, Плещеев и Пушкин. Сначала они зачитали грамоту самозванца в оной слободе. Претендент поведал согражданам об успехах, обещал всем большие льготы. Народ, хоть и надоел ему Годунов, отнесся к грамоте настороженно.

Послов повели на Красную площадь. Разбираться нужно было всем миром. На Красной площади людей собралось много. Москва слушала грамоту, думала, решалась. Не решилась, однако. Призвали князя Шуйского, одного из членов комиссии по расследованию дела в Угличе. Так убили царевича или нет? Василий Шуйский, человек не злой, но трусоватый, вышел к лобному месту и в абсолютной тишине произнес приговор Годуновым, стране и себе в том числе: не убили в Угличе царевича.

По дикому шуму толпы находящиеся в Кремле могли понять, что произошло непоправимое. Иов плакал. Бояре онемели от ужаса. Мстиславский, Бельский и еще несколько бояр вышли к людям, пытались схватить Плещеева и Пушкина, но было поздно.

«Гибель Годуновым!» – рычала опьяневшая, одуревшая от прозрения толпа (Дмитрий-то Иванович жив!), и народ устремился в Кремль.

Федор Борисович сидел на троне. Юноша, ничего не понимающий в государственных делах, на вид неглупый, сильный, с хорошими для русского царя задатками. Нет, ревела толпа. Гибель Годуновым! Царя законного, совсем недавно принимавшего у этой же самой толпы присягу, толпа сбросила с престола. Мать Федора, дочь Малюты Скуратова, бросилась в ноги одичавшим людям. Пощадите!

Пощадили пока. Царя, его мать и сестру перевели в дом Бориса Годунова, поставили у дверей стражу, и растеклась толпа по Кремлю, взломала двери домов всех Годуновых родственников, ринулась в казенные погреба. Но тут слово свое сказал Богдан Бельский. Погреба-то теперь не Годунова, а царя Дмитрия!

Народ одумался. На царское не посягнул, присягнул Лжедмитрию, а затем добил сторонников Годунова: патриарха Иова отослали в Старицкий монастырь, бояр – в отдаленные города, в темницы.

А потом час настал Федора Борисовича. 10 июня семь человек вошли в дом Годунова: два князя, Голицын и Мосальский, два чиновника, Молчанов и Шерефетдинов, и три вооруженных стрельца «зверовидных».

Федор и сестра Ксения сидели рядом с Марией. Царя и Ксению развели по отдельным комнатам, царицу молчаливую стрельцы удавили без труда. Затем набросились на Федора. Он стал сопротивляться. Стрельцы почувствовали силушку, но одолеть их он не смог. Удавили сына Бориса Годунова, внука Малюты Скуратова. И зачем только дед лютовал, если внуку от этой лютости лишь удавка досталась, да в шестнадцать-то лет!

Ксению они могли бы той же удавкой удавить, но Лжедмитрий любил боярынек красивых, а уж внучка у Скуратова Малюты была хороша. Отвели ее к Мосальским в дом. Природа одарила ее не только женской красотой, но и добрым умом. А Борис постарался дать образование. И нравом она отличалась добрым, и с людьми находила добрый язык: чем не невеста. Не вышло у Бориса ничего с замужеством Ксении. В возрасте двадцати трех лет попала она к Самозванцу. А уж этот мужик покуражился над ней. Полгода играл он с законной царевной, чуть не заигрался, пока отец Марины Мнишек не потребовал отослать ее подальше.

В одном из Белозерских монастырей появилась инокиня Ольга. Но на этом судьба не оставила Ксению-Ольгу в покое. Вскоре Василий Шуйский, воцарившись, призвал дочь Бориса в Москву, где при ее участии состоялось торжественное перенесение останков отца, матери и брата в Троице-Сергиев монастырь. Здесь пережила она осаду интервентов, охраняя родные могилы, а затем отправилась в Новодевичий монастырь.

В 1611 году ворвались в монастырь казаки Заруцкого, разграбили обитель, надругались над инокиней Ольгой, и не смогла она, красавица, каких даже на Руси было не так много, женщина с изломанной судьбой, оставаться в Новодевичьем монастыре – перебралась инокиня Ольга во Владимир, где и умерла в 1622 году в возрасте сорока лет, никому не причинив зла.

А уж какая невеста была!

Законы, нравы и обычаи

Незаконнорожденные на Руси

Незаконнорожденными детьми на Руси признавались по законодательству: рожденные вне брака, даже если их родители позже и вступили в законный брак; рожденные от прелюбодеяния; рожденные более чем через 306 дней после смерти отца или расторжения брака разводом; все прижитые в браке, который по приговору духовного суда признан незаконным и недействительным. Таких детей называли «половинкин сын». Неполнота родственных связей имела своим следствием представления о нем как о части природы, неизвестной находке взрослых. Поэтому их еще называли: боровичок, капустничек (Казанская губерния), крапивник (повсеместно), луговой (Курская), подзаборник (Новосибирская область), находка (Смоленская и Воронежская губернии), Богданыч («Бог дал»). Власти всегда стремились прежде всего к контролю над противозаконными половыми связями.

Воспитательные дома

В России призрение незаконнорожденных детей до начала XVIII столетия не было предметом прямого попечения правительства, хотя сиротские дома существовали у нас издавна. В царствование Михаила Феодоровича дома эти находились в ведении патриаршего приказа. Никон, будучи еще архимандритом, устроил в Новгороде дом для сирот.

Убийство «незаконнорожденных»

Согласно Кормчей книге, женщина считалась виновной в убийстве, когда оставляла младенца на дороге или в каком-либо безлюдном месте. Наказанием являлось церковное покаяние. Оно действовало слабо. Женщин стали ссылать как убивших младенца. Ссылали также и за аборт. В XVII в. в Соборном уложении 1649 г. была установлена смертная казнь для женщин, лишающих жизни своих «незаконнорожденных» детей. При этом отношение к убийству собственных законных чад оставалось снисходительным. Стремясь скрыть позор, женщины часто стремились избавиться от нежелательного ребенка. Современники отмечали, что «изгнание плода практикуется часто, прибегают к нему вдовы и солдатки, для этого они обращаются к старухам ворожейкам, которые их учат, как нужно извести плод». Некоторые солдатки шли даже на убийство своих новорожденных, чтобы скрыть незаконное рождение. С. Максимов считал, что в XIX в. убийство детей было самым распространенным женским преступлением в России. Причинами детоубийства он называл: зимние стоянки громадного количества солдат. Но все же большинство женщин в силу религиозного воспитания и нежелания губить живую душу на убийство не решалось, а стремилось куда-нибудь подбросить ребенка.

Небольшой житейский словарик

Бирич (бирюч) – в Древней Руси глашатай, объявлявший на площадях волю князя; помощник князя по судебным и дипломатическим делам. Князья через биричей обнародовали свои указы. Биричи должны были «кликать по торгам» (на многолюдных торговых площадях) «не по один день», «по многие дни». Под 992 г. в Лаврентьевской летописи рассказывается, что князь Владимир, вызывая охотника вступить в единоборство с печенежским богатырем, посылал «биричи по товарам» (полкам). В 1148 г. Изяслав Мстиславич на пир приглашал новгородских мужей через «подвойских и биричей».

Варяги – древнерусское название жителей Скандинавии. В русских летописях: 1) полулегендарные князья (Рюрик, Синеус, Трувор и др.); 2) купцы, торговавшие по пути из «варяг в греки»; 3) наемники, входившие в состав дружин русских князей в IX – X вв.

Вервь – общинная организация в Древней Руси и у южных славян. Термин встречается в Русской Правде и Полицком статуте. В Русской Правде упоминается при определении наказания за убийство огнищанина и при обнаружении трупа на территории верви (ст. 20 Краткой Правды, ст. 3 Пространной Правды), а также в связи с уплатой дикой виры, при обнаружении убийцы в верви или мертвеца, которого нельзя опознать, и др. (ст. 4, 5, 19, 70 Пространной Правды). Вервь подразумевается в ст. 19 Краткой Правды, предусматривающей случай, когда убийца огнищанина обнаружен и тем самым вервь (названная в статье «люди») освобождается от уплаты виры. В Полицком статуте вервь упоминается в статьях о разделе земли, о вервной земле, о мельницах (ст. 59, 62, 80). Термин происходит от веревки, которой отмеривался участок земли, занимавшийся членами верви.

Весчее – налог за взвешивание товаров.

Вечник – в X–XIII вв. участник веча; как правило, В. были лично свободные мужчины, способные носить оружие. «Член веча, мирянин с голосом на сходке; депутат, представитель, выборный».

Видок – по Русской Правде свидетель-очевидец, дающий показания в судебном процессе.

Вира – система денежных штрафов в пользу князя за уголовные правонарушения; откуп, «цена крови». Пришла на смену кровной мести. Механизм сбора виры описан в Русской Правде.

Вирник – должность при княжеском суде для сбора виры. Такса поборов в пользу вирника была установлена при Ярославе Мудром.

Влазное – пошлина, взимавшаяся в старину за право свидания с содержащимися под стражей.

Воевода – военачальник, правитель у славянских народов и на Руси с X века. В XVI–XVIII вв. правитель города в России. В 1719–1775 гг. – правитель провинций в России.

Городники – строители городских стен и укреплений в Древней Руси. Термин известен со времен Ярослава Мудрого.

Гридин, гридь, гридьба – дружинники князей в Древней Руси. Гриднями обычно называли рядовых воинов, в отличие от старших или бояр. В мирное время участвовали в управлении княжеским хозяйством.

Грош – монета различных времен и стран. Начала чеканиться в Италии в XII в. В России в XVII–XVIII вв. медная двух-, с XIX в. полукопеечная монета. Современная разменная монета Польши и Австрии.

Деньги оброчные, оброк. Оброк в России. Становление феодальных отношений в Киевской Руси привело в IX–XI вв. к появлению продуктового оброка, первоначально в виде дани как одной из форм эксплуатации крестьянства. В XIII–XIV вв. роль продуктового оброка повышается одновременно с ростом хозяйственной самостоятельности крестьян и имущественного расслоения в деревне. Намечается тенденция к фиксации размеров оброка. Дальнейшее развитие товарно-денежных отношений ведет к росту денежного оброка, получившего наибольшее распространение в Новгородских землях.

Дружина – 1) отряд воинов у племенного вождя, позже у князя или короля, составлявший привилигированную прослойку общества; 2) вооруженный отряд при князе в Древней Руси. Дружинники участвовали в войнах, управлении княжеством и личным хозяйством князя. Они делились на «старшую» дружину, в которую входили самые знатные и близкие к князю воины, и «молодшую», состоявшую из «гридей», «отроков», «детских» и других воинов основного массы княжеского войска.

Испольщина, половничество – форма аренды земли, при которой арендатор отдает собственнику земли половину урожая; разновидность издольщины.

Ключник – слуга в имении (усадьбе), ведавший хранением продовольственных и иных запасов; эконом, имеющий ключи от хранилищ.

Конец – административно-территориальная единица древнерусского города, в т. ч. в Новгороде, территория которого вне Кремля делилась на 5 К. Управляли ими кончанские старосты.

Крепостное право – форма феодальной зависимости крестьян: прикрепление крестьян к земле и подчинение их власти феодала. Крепостное право существовало в разных формах во многих странах земного шара со Средних веков и до XIX века. В России отменено в 1861 г.

Купечество в России – в исторических источниках для обозначения купечества в Древней Руси употребляются два термина – «купец» (горожанин, занимающийся торговлей) и «гость» (купец, связанный торг. операциями с др. городами и странами). С XIII в. фигурирует третий термин – «торговец». Первое упоминание о купцах в Киевской Руси относится к X в. В XI–XII вв. К. составляло особую социальную группу городского населения, наряду с торговлей занималось и ростовщичеством; пользовалось поддержкой княжеской власти. В XII в. в наиболее крупных экономических центрах возникли первые купеческие корпорации (см. «Иванское сто»). Процесс роста купечества был прерван монголо-татарским нашествием и возобновился в Северо-Восточной Руси на рубеже XIII–XIV вв. Развитие городов и рост числа купечества привели к выделению наиболее богатых и влиятельных групп купцов-гостей в Москве, Новгороде, Пскове, Твери, Н. Новгороде, Вологде и др.

Ногата (от араб. накд – полноценная, отборная монета) – одна из единиц денежной системы Древней Руси. Возникла в X в. в связи с необходимостью отличать более доброкачественные дирхемы от обращавшихся рядом с ними худших. Наименование ногата для обозначения денег сохранялось до конца XV в.

Обирание рук – в Русском государстве с древних времен – обычай, связанный с выборами в деревне десятского, сотского или старосты, при котором провозглашенного или выбранного один из стариков проводил по миру с протянутой рукой – подача ему руки каждого из присутствующих означала согласие на его избрание.

Опричнина – в XIV–XV веках так называли особое удельное владение женщин из великокняжеской семьи. В 1565–1572 годах – название удела Ивана IV Грозного с особой территорией, войском и государственным аппаратом, а также сама политика царя, направленная на укрепление центральной власти, на создание в Русском государстве режима абсолютной монархии.

Отроки – одна из категорий класса феодалов на Руси в X–XI вв., младшие дружинники князей и крупных феодалов, принимавшие участие в походах и сборе дани. Ведали также княжеским хозяйством и находились в личном услужении у князей. По Пространной Русской Правде (XII в.) отроки – лица низшей княж. администрации, осуществлявшей суд, сбор пошлин, взимание налогов.

Отчина – волость князя, которою владел его отец и на которую он имел право. Отчиной называлось также право наследования от отца к сыну.

Подворье, подворья, род. мн. подворий – 1) дом в городе с хозяйственными постройками, принадлежащий лицу, постоянно проживающему в другом месте, и служащий для временных остановок, хранения товаров. Подворье московского купца в Ирбите; 2) постоялый двор; 3) городская церковь с общежитием для монахов, принадлежащая загородному монастырю.

Подключник – старинный чин московского двора, помощник дворцового стряпчего.

Подлащики (стар.) – лица, заведовавшие в княжеском дворцовом хозяйстве пчеловодством и в особенности выниманием меда из ульев и бортных деревьев.

Подымщина – древнейшая система налогового обложения на Руси в IX–XVIII вв.

Покон (поклон) вирный – установление, определявшее размер корма для княжеских сборщиков судных пошлин – вир. Сохранился в двух редакциях в составе Русской Правды.

Покорм, или постой – практиковался на Руси с давних пор. Например, в 1018 г. Польский король Болеслав, будучи в Киеве, потребовал развести дружину свою «по городам на покоръм, и бысть тако». Эту дружину вскоре «по городом избиша». «Покорм» воинов сторонней общиной в Древней Руси воспринимался как завоевание, позорящее честь свободного народа. Постойная повинность существовала в России до XX в.: войска размещались на постой по городам с 1727 г.

Поруб – место заключения, темница (на Руси IX–XIII вв.).

Порча монет – уменьшение органами государственной власти веса или пробы монет при сохранении их прежней номинальной стоимости с целью получения за счет этого дохода. Широко применялось с давних времен в разных странах, но лишало деньги полноценности.

Серебряники (сребреники) – первые русские монеты, чеканившиеся в конце X – начале XI в.

Таможенные пошлины в России – налоги с торговли и связанных с ней операций. С кон. X в. на Руси были известны такие таможенные пошлины, как мыт (он, видимо, был таможенной пошлиной не только проезжей, но и со сделки), весчее, торговое, перемер, перевоз и мостовщина. В годы монголо-татарского ига повсеместно установилась тамга, взимавшаяся с цены товара.

Удел – доля члена княжеского рода в родовом владении. Также называлось удельное княжество в XII–XVI веках на Руси.

Челядь – зависимое население в феодальной России. В Древней Руси VI–IX вв. употреблялось для обозначения патриархального рабства; в IX–XII вв. челядь – рабы, ставшие объектом купли-продажи. Постепенно это наименование стало применяться к более широкому кругу феодально-зависимого населения, в сер. XI в. его сменил термин «холопы». В XVIII–XIX вв. челядью обозначают дворовых людей помещика.

Из книги В.И. Даля «Пословицы и поговорки русского народа»

Баба – не квашня: встала да и пошла.

Баба пьяна, а суд свой помнит.

Баба, что глиняный горшок: вынь из печи, он пуще шипит.

Баба, что мешок: что положишь, то и несет.

Бабе дорога – от печи до порога.

Бабе кровь проливать не годится (от обычая, что бабы не колют птиц).

Бабий кадык не заткнешь ни пирогом, ни рукавицей.

Бабий ум – бабье коромысло: и криво, и зарубисто, и на оба конца.

Бабий язык, куда ни завались, достанет.

Бабьи города недолго стоят (а без баб города не стоят).

Бабьи сборы – гусиный век.

Бабья вранья и на свинье не объедешь.

Без плачу у бабы дело не спорится.

Борода кажет мужа, а жену – нужа.

В чем деду стыд, в том бабе смех.

Волос долог, а язык длинней (у бабы).

Волос долог, да ум короток.

Вольна баба в языке, а черт в бабьем кадыке.

Где баба, там рынок; где две, там базар.

Где две бабы, там суем (сейм, сходка), а где три, там содом.

Гусь да баба – торг; два гуся, две бабы – ярмарка.

Две косы и рядом, и в кучке, а две прялки – никак.

Девичьи (женские) думы изменчивы.

Добрая кума живет и без ума.

Еще тот и не родился, кто бы бабий норов узнал.

Женская лесть без зубов, а с костьми сгложет.

Женские умы – что татарские сумы (переметны).

Женский обычай – слезами беде помогать.

Женское сердце – что ржа в железе.

Баба – что жаба.

Женское сердце, что котел кипит.

Женское слово, что клей, пристает.

Кто с бабой свяжется – сам баба будет.

Курица не птица, а баба не человек.

Лукавой бабы и в ступе не истолчешь.

Лучше раздразнить собаку, нежели бабу.

Меж бабьим да и нет не проденешь иголки.

Мужик да собака всегда на дворе, а баба да кошка завсегда в избе.

Мужик тянет в одну сторону, баба в другую.

На женские прихоти (причуды) не напасешься.

Пока баба с печи летит, семьдесят семь дум передумает.

Пусти бабу в рай: она и корову за собой ведет.

Семь топоров вместе лежат, а две прялки врознь.

Смирен топор, да веретено бодливо.

Собака умней бабы: на хозяина не лает (о брани).

Три бабы – базар, а семь – ярмарка.

У нас и баба зауряд в рекруты идет.

Часть III. От Марии Нагой до Екатерины I

Мария Нагая и другие женщины

Лжедмитрий правил в Москве уже около месяца. Правил неплохо, не хуже других, средних правителей в начале правления. Его признали войско, чиновники, духовенство. Народу не хватало для этого важного акта всего лишь одного: чтобы мать Дмитрия Ивановича, инокиня Марфа, признала нового царя своим сыном. «Лжедмитрий не мог быть уверен в ее согласии на обман, столь противный званию инокини и материнскому сердцу», – пишет Н.М. Карамзин. В Выксинскую пустынь, где долгие годы обитала инокиня Марфа, стали наведываться послы от нового русского монарха. О чем они с ней говорили – ясно. Что предлагали за признание – тоже, в принципе, понятно. В случае отказа инокини признать Лжедмитрия сыном они наверняка убили бы ее, объявив народу, что она умерла по болезни, вызванной нечеловеческими условиями содержания матери царя по вине предыдущих правителей. Признав же Самозванца, Марфа обеспечивала себе царскую жизнь. Впрочем, как долго? Наверняка она являлась бы для Лжедмитрия постоянной опасностью – а вдруг откажется от признания? Значит, догляд и догляд нужен был за ней, а лучше всего сразу после признания лишить ее жизни. Марфа наверняка догадывалась о таковом исходе дела, и вряд ли личная выгода интересовала последнюю жену Ивана IV. Но была у нее еще и другая выгода – родственники! Клан Нагих и тех, кто после трагедии в Угличе оказался в опале. Ради них она могла пойти на подлость по отношению ко всему русскому народу.

После соответствующей обработки Марфы людьми Лжедмитрия он отправил к ней Михаила Васильевича Скопина-Шуйского и других видных людей. Они по его просьбе били перед ней челом, просили благословить сына на царство. Умопомрачительный спектакль! Смута. Смятение. Страх. Растерянность.

Еще древние китайцы говорили, что во времена смутные, а их в истории Поднебесной было немало, лучше вести себя тихо, не высовываться. Рецепт, безусловно, неплохой, но Смута тем и страшна, что она сама, без разрешения и согласия, может по своей прихоти и дури вытащить самого тихого из укромной норки и бросить его в водоворот страстей…

Лжедмитрий с большой свитой выехал навстречу смирившейся со своей участью Марфы, встретил ее неподалеку от села Тайнинского в роскошном шатре, долго говорил с ней о чем-то один на один.

И вот свершилось! Народ увидел вышедших из шатра Марфу и царя. Они приятно нежно улыбались друг другу. Счастливые (или не счастливые?) слезы текли по щекам инокини. Она не кричала народу: «Это мой сыночек любимый!» Но и не отвергала его, будто бы говорила людям: «Как хотите, так и понимайте!» И добрые сограждане поняли все по-своему: «Мать. Потому и плачет!» И сами слезами обливались.

Царь посадил Марфу в богатую колесницу, затем, играя на публику, прошел несколько верст пешком, устал, вскочил на коня и поскакал в Москву. Дело было сделано большое.

Некоторое время Марфа жила в палатах Ивана IV, затем переселилась в специальное для нее построенные комнаты в Вознесенском девичьем монастыре, естественно, дали ей много слуг, будто инокиням так уж слуги нужны.

Что сделано, то сделано, назад не вернешь. По поводу Лжедмитрия по сию пору спорят ученые, правду-матку ищут, найти не могут. Сложную задачу предложила им Марфа (а перед этим еще и Шуйский, будущий царь, признавший на Лобном месте, что Дмитрий якобы не был убит в Угличе, что спасли его добрые люди).

В момент свержения Лжедмитрия с престола Марфа-инокиня заявила народу, что ее сын Дмитрий умер у нее на руках в Угличе, что под страхом смерти люди самозванца вынудили ее признать царя своим сыном. Ее родственники, Нагие, сказали то же самое, просили у народа прощения, каялись. Царь пытался уговорить набросившихся на него людей дать ему возможность выйти на Лобное место и сказать бурлящему там народу, кто он есть, но дворяне Воейков и Волуев убили его, а затем и его фаворита Басманова.

Басманов-то ладно! А вот почему так поспешно убили царя, не понятно. Конечно, он надеялся на благосклонное отношение к нему народа, но вдруг он действительно хотел сказать что-то важное всем? Разве такая возможность исключается? А если нет, то кому нужна была такая быстрая смерть царя?

Много вопросов, много.

Если бы убийцы царя были уверены в том, что народ не поддержит монарха, не спасет его, то они бы вывели его на Лобное место и прилюдно отрубили бы ему голову. Они этого сделать не могли. Боялись! За собственные шкуры. Они даже не подумали, что никакая другая, кроме прилюдной, казнь царя не убьет в сознании народном Дмитрия.

Почти сразу после воцарения Василия IV Шуйского на Украине объявился новый Лжедмитрий. И народ его принял на веру! И даже письма образумевшейся инокини – Марфы – на людей не действовали. Они верили только своему желанию видеть живым сына Ивана IV Грозного.

И вскоре под Москвой объявился Тушинский вор, по русской земле носились банды иностранцев, казаков, русской же голытьбы. Смута разрасталась.

Удивительно! Но русские люди и Лжедмитрия II приняли, стали переходить к нему из Москвы. Почему? Причин тому много. В том числе и ложь Марфы.

О том, что дала Смута русской женщине, хорошо написал Авраамий Палицин: «Сердце трепещет от воспоминания злодейств: там, где стыла теплая кровь, где лежали трупы убиенных, там гнусное любострастие искало одра для своих мерзостных наслаждений… Святых юных инокинь обнажали, позорили; лишенные чести, лишались и жизни в муках срама… Были жены, прельщаемые иноплеменниками и развратом; но другие смертию избавляли себя от зверского насилия…»[24]

То была Смута! Русский народ буйствовал, зверел. Даже поляки ужасались и боялись дичающего русского человека, оказавшегося без призора. Буйство этого привело к свержению Василия IV Шуйского, к польской интервенции, к национальному позору.

А затем пришло душевное обновление, прозрение.

Мария Нагая умерла в 1612 году, не дожив до воцарения на русский престол династии Романовых, а уж стоит ли обвинять ее в лжесвидетельстве или нет, пусть решают те, кому удастся в своих исканиях пробраться в тайники ее души.

Женщины и «век боярского правления» (или «бунташный век»)

С трудом выбирался русский народ из душевной смуты, из Смутного времени. Оно и понятно. Из семейной ссоры порою выкарабкаться не просто даже тем, кто любит друг друга, кто о разводе думает с содроганием. А тут дело посерьезнее: Смута!

Читая современников тех отчаянных событий, западая лишь на грязные моменты, можно представить себе обитателя Русской земли в таком неприглядном виде, что откажешься верить в самою возможность выхода русского человечества из разнузданного состояния души, ума и сердца. Но потому-то и справился восточноевропейский люд с самим собой, что даже в тяжкие времена начала XVII века он в большинстве своем оставался крепким духовно и морально. Эта, на первый взгляд бравурная мысль не является результатом какого-нибудь собеседования автора с высокопоставленным дядей, большим патриотом всего русского. Это – логика жизни: из такого болота вырваться могли только очень сильные люди, обладающие огромным желанием жить по-человечески.

О существовании этого неуемного красивого желания говорит забавный факт из начальной стадии истории второго ополчения, напрямую связанный с женщиной, с женской темой. Вспомним о нем.

В начале июня 1611 года войско Речи Посполитой взяло Смоленск. Внутренний раздрай в стране и успехи интервентов могли подействовать на русский народ удручающе.

Не подействовали. 1 сентября того же года в Нижнем Новгороде на должность посадского старосты вступил Кузьма Минин, человек с хваткой купца, ума государственного, энергии огромной, но не бесшабашной, а конструктивной.

Приступив к исполнению новых обязанностей, он собрал на сходке у собора людей и сказал им чистосердечно: «Поохотим помочь Московскому государству!»

Земский собор единодушно поддержал предложение: спасать нужно Родину. Но прошел день, другой, третий, а она не спасалась!

Оказывается, для этого деньги большие нужны на вооружение, на воинов. Людей, готовых драться за отчизну, в волжском городе было немало, а денег на организацию похода в богатом купеческом Нижнем Новгороде не нашлось. Потому что за день до Земского собора один купец отправил товар на Каспий, другой – заложил деньги в Архангельске, третий отправил приказчиков в Сибирь и так далее. Дело купецкое такое: сегодня ни гроша, а через неделю-другую будет и алтын, и поболее того.

Но Родину-то нужно спасать сегодня.

Опять собрался на сходке народ, пошумел, затих: Кузьма Минин говорить будет. Он-то знал межгородский люд, нашел верное слово: «Православные! Не пожалеем животов наших, дворы продадим, жен, детей заложим. Дело великое. Я знаю, только мы на это подвинемся, и другие города к нам пристанут!»

Загалдели все на площади: «Заложим жен, но Родину спасем!»

Кузьма Минин тут же – постановили же! – приказал выборным людям силой взять и выставить на продажи в холопы жен богатых горожан. Хороший был бы торг, ядрена корень! Кто, если начистоту, откажется иметь в холопочках купецкую дочь?! Прелесть-то какая.

Потянулись веселые люди на торги. Тут уж встревожились купецкие сердца. Жен своих они уважали, любили, точно зная, что все великие государства начинаются в родном доме, за семейным столом. Они за такое государство горой стояли. Факт. Иначе бы нижегородские семьи в те времена распались бы, и что бы делала без них спасенная Русь, трудно сказать.

Нижегородские купцы полезли в свои сундуки, набили кошельки, выкупили жен, вернулись в хоромы и стали жить-поживать и добра наживать, частенько рассказывая внукам, как они Русь спасли от супостатов.

Шутка, конечно, легенда. Но потому такую легенду (даже если эта сплошь придумана!) и сотворил народ, и пересказывал, что крепок он был духом, не разнуздан даже в самые разнузданные годы Смуты.

«Веком боярского правления», или «бунташным веком», называют ученые XVII век в истории Русского государства, причем и то, и другое название оправдано реалиями жизни восточноевропейско-сибирской державы. Да, бояре с помощью Земских соборов оказывали заметную роль на внутреннюю и внешнюю политику в период с 1613 по 1682 год. Да, бунтовали в то столетие нередко. Но автор данных строк считает, что XVII век вполне обоснованно можно назвать «веком внешнеполитической теплицы», созданной вокруг Русского государства международной политической ситуацией. В самом деле, все соседи Московского царства, а также и их соседи, крупные державы и не очень крупные, были заняты решением своих актуальных задач, много воевали друг с другом, и московская тема стояла у них на втором, а чаще на третьем плане.

Но как жилось женщинам в окружении русских мужчин, в том числе и повелителей, окруженных, в свою очередь, «международной теплицей»?

Об этом наши короткие рассказы.

Марфа Романова и Мария Хлопова

В январе 1613 года в Москву съехались со всей земли русской – с пятидесяти городов – выборные люди царя избирать. Долго спорили они, предлагали В.И. Шуйского (еще не знали в Москве, что умер бывший царь Василий Иванович в польской неволе) и Воротынского, Трубецкого и Михаила Федоровича Романова, сына Филарета. Некоторые современники тех событий утверждают, что в выборной кампании принимал участие и Дмитрий Пожарский, якобы потративший на подкупы 20 тысяч рублей – сумма, по тем временам громадная! Да, герой Второго ополчения пользовался авторитетом у жителей столицы, но не у бояр, опасавшихся этого прямого человека. Герой есть герой! Став царем, Дмитрий Пожарский вряд ли был бы послушным исполнителем воли Боярской думы, а именно о таком способе правления (об ограниченной монархии) мечтали бояре и многие граждане Русского государства, насмотревшиеся на ужасы таких монархов, которыми были оба Ивана Грозных.

Не устраивали избирателей другие кандидаты, в основном по той же причине: любой из предлагаемых на царство мог со временем усилиться и править, опираясь на свой клан, а не на «землю», не на Земский собор.

«Выберем Мишу Романова, он молод и нам будет поваден», – писал Ф.И. Шереметев В.В. Голицыну, и это мнение разделили практически все.

Миша Романов, шестнадцатилетний сын Филарета, был молод, спокоен, не властолюбив, податлив, почти не упрям, в меру меланхоличен.

Согласно легендам, первыми предложили кандидатуру Михаила Федоровича не высокопоставленные бояре, а мелкие люди: неизвестный дворянин из Галича, какой-то казак с Дона, представители городов, пришедшие к Авраамию Палицыну с просьбой передать их мнение Земскому собору.

В начале февраля кандидатура Миши Романова пришлась по душе многим выбранным людям. Земский собор отправил послов в города, чтобы узнать мнение народа. В это же время из городов в Москву стали прибывать вести о поддержке Михаила Федоровича, о том, что северские города уже присягают ему!

21 февраля на заседании Земского собора в Успенском храме Михаила Федоровича Романова единогласно избрали на московский престол. Земский собор присягнул новому царю.

В Кострому отправилась делегация во главе с архиепископом Рязанским и Муромским Феодоритом, Авраамием Палицыным и Шереметевым. 14 марта к Ипатьевскому монастырю вышла из города торжественная процессия: послы Земского собора, «сопровождаемые крестным ходом». Мать Михаила, инокиня Марфа наотрез отказалась от предложения Земского собора стать сыну царем. Люди московские, говорила она сердито, «измалодушествовались», думают только о себе, и править ими шестнадцатилетнему дитяти невозможно.

Обыкновенная игра. Никому уже не интересно было знать, о чем мечтает и что хочет Миша Романов, его выбрали в цари, и его дело – быть «повадным». Но поиграть можно. Для истории. Для потомков. Тем более женщине.

Наконец, спектакль был окончен, и новый царь с матушкой отбыл к «измалодушествовавшему» люду.

По пути в Москву юный царь видел, в каком состоянии находится страна. «Все дороги были разрушены, города и селения сожжены. Внутренние области обезлюдели. Поселяне в прошлом году не могли убрать хлеба и умирали от голода. Повсюду господствовала крайняя нищета».

А в Москве – одни малодушные. Чиновники грабят, больше всех достается от них бедным, бессловесным. Удивительно! Как этим «измалодушествовавшим» пришла в голову мысль избрать на престол Михаила Романова?! Потому что верили люди, что такой застенчивый, даже робкий юноша (и только он!) вытянет их из разрухи, не обидит, не опозорит, не нахамит, опираясь в правлении на Земский собор.

Нищего легко обидеть. Страна была нищей. Обижать ее в те годы было никак нельзя. Оскорблять нельзя было.

Первым оскорбили Дмитрия Пожарского. Родственники инокини Марфы, окружившие царя, относились к боярам свысока. Мы теперь у власти. Нам подчиняйтесь.

Дмитрий Пожарский с другими участниками Второго ополчения не мог ужиться с родственниками Марфы. Он отказался объявить боярство Борису Салтыкову, и его тут же поставили на место – выдали новому боярину «головой».

Знаменитого князя дьяк привел пешком (это было актом бесчестия) во двор Салтыкова, поставил его на нижнее крыльцо и громко объявил: «Царь всея Руси Михаил Федорович выдает головой князя Пожарского боярину Борису Салтыкову!» Хозяин одарил дьяка и небрежно бросил герою: «А ты ступай домой. Да не вздумай в моем дворе садиться на лошадь!»

Обычно выданные головой ругались на чем свет стоит, а хозяин при этом гордо молчал. Дмитрий Пожарский покинул двор Салтыкова без слов. Затем сел на коня и, не обращая внимания на смех салтыковской челяди, поскакал домой, в село Медведково. Хорошо, что царь не приказал бить его батогами на радость Салтыкову!

Инокиня Марфа и ее родственники не любили, когда им вставали на пути. Это поняли царедворцы и чиновники «на местах». Не конфликтуя с Салтыковыми, они занимались откровенным грабежом.

Была еще одна беда на Руси.

Первые три года царствования новой династии прошли в тяжелой борьбе с шайками разбойников, с корпусом Лисовского, ворвавшегося из Польши на территорию Русского государства в поисках денег на военные нужды.

На Земском соборе постановили собрать недоимки и просить взаймы купцов, промышленников и у иностранцев. К братьям Строгановым отослали особые грамоты от Михаила Федоровича и от Земского собора. Промышленники прислали в казну три тысячи рублей. Через год на Строгановых положили по разверстке сорок тысяч рублей. Государство совсем обеднело? Нет, не похоже на то. В совсем обедневшем государстве нечего было бы делать десяткам разбойничьим бандам, корпусу Лисовского, тысячам разного ранга чиновникам. Беда была не в бедности, но в разрушенных экономических связях, в уничтожении технологических схем созданного Иваном III государства. Создать новую технологическую схему постоянно расширяющегося на востоке государства в таких условиях было чрезвычайно сложно. Дело продвигалось медленно.

В 1617 году у царя появилась еще одна задача: женитьба! Михаилу Федоровичу исполнилось двадцать лет. Возраст, для создания царской семьи подходящий. Этим делом занялась инокиня Марфа. Жила она в Вознесенском монастыре по-царски, имела богатый двор и сонм бессловесных монахинь. Любое дело царь обсуждал с матерью, она давала ему наставления, благословляла или не благословляла на те или иные дела, указывала ему, каких людей из рода Салтыковых и их союзников на какие должности расставлять.

Ее муж, Федор Никитич, был человек крутого и жесткого нрава, но Марфа была еще более крутой, властной. «Достаточно взглянуть на ее портрет, на низко опущенные брови, суровые глаза, крупный, с горбинкой нос, а всего более на насмешливые и вместе с тем повелительные губы, чтобы составить себе понятие об ее уме, сильном характере и воле, но эти признаки мало говорят о мягкости и доброте. Жизнь не баловала Марфу. Гонения, которым подвергалась семья Федора Никитича Романова (Филарета), ужесточили ее нрав.

Как сильная, незаслуженно обижаемая женщина, насильно постриженная, она могла мечтать о мести. Но мстить в открытую, как недавно делали приближенные к трону и сами венценосцы, ни Марфа, никто в Русском государстве при постоянно действующем Земском соборе не мог, хотя мстить-то они мстили, и порою не менее жестоко, чем во времена оные.

«Сделавшись царицей, Марфа взяла весь скарб прежних цариц в свои руки, дарила им боярынь, стала жить совершенно по-царски и занималась больше всего религией и благочестивыми делами как царственная монахиня; но имела также громадное влияние на дворцовую жизнь, направляла ее, выдвигала наверх свою родню, ставила ее у дел и тем самым давала ей возможность, пользуясь покровительством всесильной старицы-царицы, делать вопиющие злоупотребления и оставаться безнаказанными».

А тут пришла пора сыну ее жениться.

По обычаю в Кремле собрали девиц на выданье. Боярыньки и дворяночки, робкие и смелые, нежные и суровые, все как на подбор статные, красивые, выстроились в ряд. «Каравай-каравай, кого хочешь выбирай!» Михаил, человек-однолюб, выбрал подругу детства, Марию, дочь незнатного дворянина Ивана Хлопова. Делать нечего, надо соблюдать обычаи. Марию Хлопову тут же взяли в теремные хоромы цариц, нарекли ее по воле царя Анастасией, приказали всем оказывать царские почести. Из дворяночек да в царицы? Нет, пока лишь в невесты царя.

Неожиданное возвышение бедного рода Хлоповых Салтыковым не понравилось.

Михаил Федорович – и этого очень боялись Салтыковы! – как человек тихий и сосредоточенный мог, женившись, полностью сосредоточиться на Марии Хлоповой, и в состоянии полного сосредоточения он стал бы менее зависим от Марфы. А там и дети у дворяночки пойдут – совсем плохо станет Салтыковым при дворе.

Брат Ивана, Гаврила Хлопов, слабо разбирался в кремлевской жизни, был прямым и неосторожным. Салтыковы приглядывались к нему и к Ивану: а может быть, и с Хлоповым не хуже будет жить?

Как-то отправился царь на экскурсию в Оружейную палату. Сам-то он держался от военного дела подальше, но на оружие любил смотреть. Особенно нравились ему сабли.

Михаил Салтыков, желая потрафить венценосцу, показал ему турецкую саблю-красавицу, глаз не оторвешь. «Хорошая сабля!» – восхитился царь, а Салтыков в ответ: «У нас тоже могут такую сделать, даже лучше». Михаил Федорович пожал плечами и спросил у Гаврилы: «Неужто у нас такие умельцы есть?»

Гаврила ответил: «Такую не сделают».

Салтыков крикнул: «Не говори, чего не знаешь!» Не обращая внимания на царя, они стали орать друг на друга, разошлись врагами. Салтыковы, узнав об этом, решили расстроить свадьбу.

Анастасия очень любила сладкое. Царь знал это с детства. Став женихом и невестой, Анастасия и Михаил ездили вместе на гулянье в село Покровское. Царь захватил красивый расписной ларец с сахарными леденцами и заедками[25], подарил сластене. Анастасия съела чуть ли не все содержимое ларца, не догадываясь, что некоторые заедки и леденцы отравлены подкупленными женщинами. Вернулась она из Покровского счастливая: и сладостей объелась, и с женихом погуляла, и на людей посмотрела, и себя показала!

Ночью Анастасии стало дурно, разболелся желудок, появилась сильная рвота. Двор переполошился. Иван Хлопов закручинился, догадываясь, к чему идет дело.

По дворцу побежали грозные слухи: «Черная немочь у невесты! Черная немочь!» Иван запретил дочери есть сладкое, болезнь утихла, но не успели Хлоповы порадоваться, как рвота вновь стала мучить бедняжку.

Салтыковы доложили царю об этом. Михаил-однолюб взволновался, приказал позвать к Анастасии доктора из иностранцев, тот осмотрел невесту и доложил, что у нее обыкновенное расстройство желудка, что это не отразится на здоровье невесты, рожать она будет исправно.

Царь успокоился, но Салтыковы нашли другого врача, помоложе. Он обнаружил у Анастасии желтуху. Солтыковы сами взялись отслеживать процесс лечения Хлоповой. Михаил Салтыков передал через Гаврилу больной водку, обещая, что это лекарство вылечит невесту.

Давали Хлоповой святую воду с мощей, камень безуй, и девица стала поправляться.

Салтыковы доложили царю о разговоре с молодым врачом, который утверждал, что невеста неизлечима. За дело взялась Марфа. «Зачем нам невеста, которая обязательно умрет?! – искренно удивлялась она. – В Угличе одна девица так же болела, а через год умерла». Марфа упорно повторяла, что Хлопову нужно удалить из дворца. Сделать это было не просто. С влюбленным сыном инокиня разобралась. Труднее обстояло дело с русскими людьми, признавшими Анастасию. Тут без собора обойтись было невозможно. Земский собор Марфе был неподвластен.

Марфа и здесь нашла выход: по ее приказу созвали собор из одних бояр. Перед заседанием хорошо поработал Михайло Салтыков с товарищами. Когда пришло время говорить Гавриле Хлопову, то бояре уже знали, какое решение нужно принять. А дворянин Гаврила в тот день за племянницу несчастную стоял, убеждая бояр в том, что болезнь ее не страшная.

Понимал Хлопов ситуацию: или племяннице быть царицей, или не быть никем, а лишь вечной затворницей. Жалел он о том дне, когда увидел Михаил Федорович дочь его брата, когда влюбился царь в Марию. Зачем все это придумала судьба? Выдал бы Иван дочку замуж за ровню. И жил бы преспокойно, внуков бы дождался, а то и правнуков. Чем плоха такая жизнь?

Хоть и не прирожденный оратор, но говорил Гаврила пламенно, с такой силой убеждения, что любой Демосфен и Цицерон ему поаплодировали бы.

Бояре выслушали его молча, спокойно, может быть, потому что ничего не знали о Цицероне. И вынесли жестокий приговор: невеста «к царской радости непрочна» и свадьбы быть не должно.

Ничего не зная о борьбе в Боярской думе, во дворце вовсю готовились к свадьбе. Да так и не подготовились: Хлопову «разжаловали», а через десять дней отправили, красивую, навек испорченную словом Салтыковых, в Тобольск. Там она провела четыре года. Затем царь приказал перевести ее в Верхотурье.

Летом 1619 года в Москву из польского плена прибыл Филарет, отец Михаила Федоровича. В июне он был посвящен в патриархи.

Филарет Никитич отличался от своего венценосного сына. В молодости он был первым в Москве красавцем и щеголем, законодателем мод. Обычно такие люди с трудом переносят невзгоды. С Федором Романовым этого не произошло. Насильное пострижение в монахи, тюрьма, унижения от Тушинского вора, польский плен – не каждому, даже сильному человеку удается, испытав подобное, сохранить волю к жизни, ум, способный мыслить категориями государственными, но не личными.

Первым делом Филарет разобрался с Салтыковым, устроившим безобразную интрижку в деле Хлоповых. По настоянию патриарха Салтыковы были выпровождены в ссылку в свои имения. Мать их заключили в монастырь. Поместья и вотчины передали в казну.

Гаврилу вернули из ссылки. Марию – нет! Всесилен был патриарх Филарет, но – не сказочный волшебник. Инокиня Марфа, жена Филарета в миру, решительно воспротивилась возвращению на круги своя расстроенного свадебного дела. И как женщину слабую понять ее можно. Марфа понимала, что здоровье у Филарета не богатырское, что, оставшись одна, она (если бы Мария стала женой Михаила) претерпела бы от царицы немало горя. Инокиня Марфа, наотрез запрещавшая сыну жениться на Марии, готовила себе на старость прочный щит. Филарет и Михаил понимали это и не хотели отнимать у самого близкого человека, у матери и жены, ее надежду на спокойную старость.

Марию Хлопову перевели в Верхотурье, где она жила некоторое время, затем в Нижний Новгород и поселили в доме умершего Кузьмы Минина. Царь послал письмо к Марии и подарки. Бывшая невеста и этому была рада. Вскоре в Нижний Новгород приехал боярин Шереметев, объявивший Хлопову Ивану, что царь отказался жениться на его дочери, что повелел он Хлоповым жить в Нижнем Новгороде, что из казны будет им поступать ежегодное жалованье.

Михаил Федорович обещание исполнил. Жалованье действительно приходило крупное, но Мария Хлопова, кроткая, миловидная, угасала на глазах и вскоре умерла. Жители Нижнего, близкие люди проводили подругу детства Миши Романова в последний путь и долго с грустью вспоминали о ней.

Инокиня Марфа пережила ее на несколько лет и умерла в 1631 году.

Патриарх Филарет скончался в октябре 1633 года. Марии Хлоповой было бы в это время не больше 35 лет.

Евфимия Всеволжская

В начале 1647 года Алексей Михайлович решил жениться! А во дворец доставили из разных концов страны девиц-красавиц числом две тысячи. Одна другой краше, румянее, белее, стройнее и так далее. После первого «тура» этого, говоря языком конца двадцатого века, конкурса красоты осталось всего шесть кандидатур. Их и привели к царю, на смотрины.

Алексей Михайлович оглядел внимательно их со всех сторон и сказал слово царское, непреклонное: «Выбираю я в жены Евфимию Федоровну Всеволжскую, очень она мне по сердцу». Вот такая награда для победительницы всерусского конкурса красоты! Дочь касимовского помещика – да в царицы!

Обрадовалась Евфимия Федоровна, но виду не подала, гордо себя держала. Отец ее тоже обрадовался – счастье-то свалилось какое!

Невесту отправили в теремный дворец, наряжаться. Опытные женщины встретили ее ласково, стали примерять одежды богатые, жемчугами да самоцветами осыпанные, добрые слова при этом говорили. Девушка им и доверилась во всем, глупая, неопытная – касимовская. Женщины вились вокруг нее покорными кошечками (вот только не мяукали), одевали ее, наряжали, румянами да белилами ее накрашивали, косы крупные заплетали и что-то приговаривали при этом. Евфимия Федоровна от счастья не в себе была! Они ей сказали, что очень у нее косы красивые, что надо потуже затянуть, так еще красивее. Ей больно стало, она робко улыбнулась: «У меня же не так крепко были стянуты волосы, и то он меня выбрал. Зачем так крепко?» «Так надо, глупая. Мы тебе плохого не посоветуем, ты же теперь наша повелительница! Спасибо еще скажешь!» И то верно. Надо доверять опытным женщинам.

Вышла Евфимия Федоровна к царю, и все ахнули: такая красавица! Но вдруг помутилось у невесты голова, крепко стянутая ее же собственными волосами, и упала избранница Алексея Михайловича в обморок.

Опытные женщины работали в Кремле. На все-то они были способны, все умели. Увидев на полу невесту, Морозов объявил, что это припадок падучей болезни, и тут же последовала опала касимовского помещика. Его со всей семьей отправили в Тюмень. Чуть позже, сразу после женитьбы Алексея Михайловича на Милославской, Всеволжских простили, вернули их в свое имение, запретив, правда, выезжать из Касимова куда-либо.

Касимовская природа неброская. Места эти расположены на высоком берегу Оки, живописно изрезанном оврагами, при впадении в нее речки с женским веселым названием Бабенка. Бабенки в этих краях до сих пор красивые. Масть, что ли, такая: ока-бабенская. Сюда хорошо наезжать в минуты напряженные, когда нужно успокоиться, угомонить волнения души.

Евфимия Федоровна здесь жила несколько лет. Край родной, люди вокруг все добрые, миролюбивые. Казалось, можно успокоиться. Но ей это сделать не удалось. Часто вспоминала она тот день, когда отец (да не по доброй воле, а по воле царской) отвез ее в Кремль, когда приглянулась она царю, когда люди так зло надсмеялись над ней. Конечно же, она хотела замуж, как и все восемнадцатилетние дочери царей, бояр, дворян, помещиков, смердов, холопов, рабов. В этом нет ничего удивительного. Удивительны люди, которым чужое счастье не дает покоя. Не смогла успокоиться Евфимия Федоровна, умерла она в 1657 году в возрасте двадцати восьми неполных лет. Не успокоилась и не поняла, почему случилось с ней все это.

Опытные сенные женщины больше так крепко не перевязывали царских невест – приказа не было.

Невесты Милославские

Алексей Михайлович очень переживал, отправив приглянувшуюся ему девицу в Тюмень. Несколько дней царь не ел, худел, а придворные ходили с опущенными головами, делая вид, что им тоже очень грустно. Неизвестно, сколько бы продолжалась эта затянувшаяся меланхолия, если бы не Б.И. Морозов.

В эти голодные для царя дни он увлек Алексея Михайловича на охоту за медведями и волками. Охота удалась на славу. Свежий ветер весеннего Подмосковья, заливистый лай собак, надрывный голос загнанного зверя, страстная динамика охоты разгорячили царя, он стал забывать печальные глаза красавицы Евфимии и белое лицо ее обморочное.

Почувствовав перемену в доброй душе воспитанника, Морозов продолжал тешить царя разными забавами, отвлекая его от государственных проблем. Такой заботливый Морозов! Алексей Михайлович, увлеченный чередой непрерывных веселых забав, полностью доверился воспитателю. А тот работал в те дни и месяцы очень напряженно. Прекрасно зная главную печаль Алексеева сердца, он искал ему подходящую невесту, не забывая при этом про личные интересы.

У дворянина Ильи Даниловича Милославского, человека, преданного Морозову, выросли две дочки. Обе красивые, как раз то, о чем и мечтал воспитатель, человек уже не первой молодости, но еще не растерявший желание жить, побеждать, властвовать.

Для этой триединой цели он и выбрал дочек Милославского, стал на все лады расхваливать их царю. Алексей Михайлович по женской части совсем ничего в то время не понимал. Ну, девушка, ну, волосы густые, глаза голубые, нос не репка, и все остальное вроде бы на месте. А Морозов ему такое о женщине вообще и дочках Милославского в частности поведал, что захотелось Алексею Михайловичу самому посмотреть на них, но так, чтобы они ни о чем не догадались.

Морозов организовал просмотр Милославских «скрытым глазом»: в Успенском соборе, пока девушки молились, царь внимательно осмотрел обеих претенденток, выбрал из них Марию Ильиничну, приказал привести сестер во дворце и там, еще внимательнее рассмотрев их, назвал Марию Милославскую своей невестой. Свадьбу сыграли 16 января 1648 года. Выбор царя оказался удачным, жили царь с царицей счастливо, о Евфимии Алексей Михайлович не вспоминал.

Боярин Морозов, дабы завершить дело, позже женился на сестре Марии, Анне. Брак этот был неравным во всех отношениях, и не принес он радости ни старому боярину, ни юной супруге его. Ревновал ее Морозов, как могут ревновать только властолюбивые старики, бил ни за что ни про что тяжкой кожаной плетью, в палец толщиной, но ревность свою утолить той плеткой не мог…

Наталья Кирилловна Нарышкина

Мы не будем пересказывать истории «царских дел» Алексея Михайловича, в которых он проявил себя Тишайшим правителем и в которых женщины почти не участвовали до поры до времени. Эта пора пришла нежданно.

В напряженнейший момент своей жизни, когда, с одной стороны, усложнились внешнеполитические дела Русского государства, с другой – расширялось восстание Степана Разина, когда экономическое состояние державы было плачевным и никто из монархов Европы даже не обещал помочь русскому царю, у Алексея Михайловича стряслась беда семейная. 2 марта после родов умерла жена Мария Ильинична. Царь не успел оплакать любимую супругу, как через два дня умерла новорожденная дочь. А еще через три месяца скончался царевич Симеон. А еще через несколько месяцев – царевич Алексей. Судьба нещадно била русского царя, Тишайшего.

В это время он сблизился с Артамоном Сергеевичем Матвеевым, человеком эрудированным, любившим книгу, понимавшим искусство. Артамон Матвеев был начальником Посольского приказа, сделал это административное учреждение научным центром. Здесь переводились иностранные и писались русские книги. Женатый на шотландке, Артамон Сергеевич первым на Руси понял великую пользу просвещения и образования для русского народа, отставшего в этом отношении от европейских государств.

Подобные мысли пришли в голову и царю в те годы, когда русское войско, возглавляемое им, завоевывало польские и литовские города. Именно поэтому произошло сближение боярина прогрессивных взглядов и русского царя, готового к культурному переустройству державы.

Перемены во дворце и в Москве начались с женитьбы Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне Нарышкиной. Об этой свадьбе, о Нарышкиных сочинено много красивых легенд, передаваемых историками разных поколений. Одну из них цитирует из «Исторического, политического и статистического журнала», вышедшего в 1827 году, М.И. Пыляев в труде «Старая Москва». Согласно этой легенде, Матвеев проезжал однажды мимо селения Киркино, что в двадцати пяти верстах от города Михайлова, и увидел одиннадцатилетнюю девицу, безутешно рыдавшую у своего дома. Боярин спросил о причине ее горя у соседей. Оказалось, юная девица оплакивала свою девку, «самовольно удавившуюся». Артамон Сергеевич взял плачущую к себе на воспитание и, как впоследствии оказалось, сделал огромнейшую услугу не только девице, но и Алексею Михайловичу, и Русскому государству.

В селе Киркино еще в XIX веке люди гордо говорили: «Если бы не удавилась девка в Киркине, не быть бы на свете Петру».

По другим данным Матвеев взял в жены шотландку Гамильтон из немецкой слободы, при крещении принявшей имя Авдотьи Григорьевны. Он служил «в иноземных полках», стал рейтарским полковником, а по жене «находился в родстве с родом Нарышкиным: это были старинные рязанские дворяне, происходившие от одного крымского выходца в XV столетии. В XVII веке Нарышкины были наделены поместьями в Тарусе».

Таруса, Рязань, Михайлов расположены недалеко друг от друга, и вполне возможно, что Матвеев оказался в Киркине не случайно, а приехал проведать родственников жены (Федор Полуэктович Нарышкин «был женат на племяннице жены Матвеева», а у брата Федора, Кирилла Полуэктовича, была дочка, Наталья, которая «с одиннадцати-двенадцати лет воспитывалась в доме Матвеева»).

В 1669 году Алексей Михайлович, сорокалетний, видный из себя мужчина, царь, решил жениться во второй раз. Назначили смотр. Жениху приглянулась Наталья Кирилловна Нарышкина. Но смотрины еще продолжались, и борьба во дворце накалилась до предела. Матвеева боялись многие бояре. Нарышкину ненавидели дочери Алексея Михайловича, почти ровесницы будущей мачехи. «Богомольные хранительницы старых порядков», тетки русского царя, высказывали монарху отрицательное мнение о Матвееве задолго до решения царя жениться. Старым девам не нравились взгляды Артамона Сергеевича, его симпатии ко всему иностранному, променявшего русскую красавицу на какую-то Гамильтон. Когда же Алексей Михайлович выбрал Нарышкину, молодую, но уже известную доброжелательным отношением к иностранному, тетки просто обезумели от страха.

Но Тишайший проявил завидное хладнокровие и упорство. Почти два года он присматривался к Наталье Кирилловне, наблюдал за сварой в Кремле, слушал родных. И 22 января 1671 года женился на родственнице Матвеева.

Боярин Матвеев, к огорчению старых дев, строгих ревнительниц старого, русского, стал царю близким другом. В тех случаях, когда Артамон Сергеевич покидал по делам Кремль, царь писал ему: «Приезжай скорее, дети мои и я без тебя осиротели. За детьми присмотреть некому, а мне посоветоваться без тебя некому». 30 мая 1672 года Наталья Кирилловна родила сына Петра. Алексей Михайлович был очень рад. Влияние супруги на царя усилилось.

Царица смело крушила старые обычаи, ездила по городу в открытой карете. Изменился и Алексей Михайлович. Если раньше любимым развлечением души его были церковные торжества, то при молодой жене он завел театр, дело неслыханное для Руси.

В селе Преображенском была сооружена «комедийная хоромина», а потом «комедийная палата» в Кремле. Это была сцена в виде полукружия, с декорациями, занавесом, оркестром, состоявшим из органа, труб, флейт, скрипки, барабанов и литавров. Царское место было на возвышении, обитое красным сукном; за ним была галерея с решеткой для царского семейства и места в виде полукружия для бояр, а боковые места предназначались для прочих зрителей. Директор театра по царскому приказанию набирал детей из Новомещанской слободы, заселенной преимущественно малоруссами, и обучал их в особой театральной школе, устроенной в Немецкой слободе».

Театральные представления нравились царю, царице и боярину Матвееву. Репертуар был самый разнообразный. Уже в 1675 году, во время Масленицы, давали балет. Главным действующим лицом спектакля был Орфей.

Россия, сдерживаемая всем ходом внутренних и внешних событий XVII века, рвалась из страны Московии в Российскую империю. Что нужно ей было для стремительного ускорения? Раскованность, свойственная гениям балета. Удаль уверенного в себе человека, которая на Руси хорошо видна в глазах подгулявших на Масленице людей. И идея, не Орфеева, конечно, но столь же мощная.

1 сентября 1674 года в Успенском соборе царь «объявил» народу своим наследником царевича Федора. По этому случаю были знатный пир, богатые дары и щедрые пожалования.

А 29 января 1676 года Алексей Михайлович умер. И театральная деятельность в Москве затихла на время.

Женщины и Федор Алексеевич

Летом 1680 года царь Федор Алексеевич влюбился в девицу Агафью, дочь Семена Федоровича Грушецкого, и 18 июля сочетался с ней законным браком, чтобы не откладывать дело в долгий ящик. Некогда было откладывать такие важные дела царю, болезнь постоянно торопила его, урезала ему срок. Главный срок – его жизнь. Был он физически слабым, но крепок умом и силой воли.

Этой свадьбой был недоволен Милославский. Он делал все, чтобы очернить в глазах царя незнатную родом (и вдобавок польку по происхождению) невесту, не понимая, что такие люди, как Федор Алексеевич, могут проявлять в подобных делах несгибаемое упорство. Милославский не добился своего, был отстранен от должностей в Кремле, где стали происходить изменения, напоминавшие те, что происходили после женитьбы Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне.

Польская мода поразила царский двор. Этому, в частности, сопутствовало польское происхождение Симеона Полоцкого, учителя и воспитателя юного царя.

В Кремле произошли перестановки, в должностях повысили Языкова и Лихачева, царь приблизил к себе Василия Васильевича Голицына.

В 1690 году царское правительство утвердило закон об отмене варварских казней: отсечение рук, ног у приговоренных, – заменив эти зверства ссылкой в Сибирь.

В 1681 году закончилась Русско-турецкая война, начавшаяся знаменитым Чигиринским походом в 1677 году. Русские отстояли за собой Левобережную Украину, но война была продолжительной, утомительной и наносила казне огромный ущерб.

Из Пустозерска наконец дошли до царя челобитные боярина Матвеева, сосланного туда врагами Артамона Сергеевича. Он писал письма всем, в том числе и врагам, в надежде на милосердие. Враги безмолствовали. Лишь патриарх всея Руси пытался помочь Матвееву, но помощь пришла, как часто бывает в подобных случаях, от женщины: от невесты, а затем от жены – Агафьи.

Как ей удалось воздействовать на мужа – не о том речь, но Федор Алексеевич наконец прочитал письмо из Пустозерска. «Я в такое место послан, – писал Матвеев, – что и имя его настоящее Пустозерск: ни мяса, ни калача купить нельзя; хлеба на две денежки не добудешь; один борщ едят да муки ржаной по горсточке прибавляют, и так делают только достаточные люди; не то, что купить, именем Божьим милостыни выпросить не у кого, да и нечего. А у меня, что по милости государя не было отнято, то все водами, горами, и переволоками потоплено, растеряно, раскрадено, рассыпано, выточено…» Царь повелел перевести его с сыном в Мезень, для сына прислать туда учителя – поляка Поборского, а чтобы опальный вспомнил, что был он не так давно боярином, дали ему 30 слуг, 156 рублей жалованья и кое-каких продуктов.

Боярин Матвеев обживался в Мезени, а другой опальный, бывший патриарх Никон, уже готовился к путешествию в основанный им Воскресенский монастырь на реке Истре. Федор Алексеевич так хорошо относился к Никону, что несколько раз отправлял к восточным патриархам гонцов с заданием получить грамоту, разрешающую ему вторично занять патриарший престол.

В июле 1681 года в Кремле Агафья родила мальчика. Его назвали в крещении Ильей, но порадоваться счастью Федор Алексеевич не успел. От родов умерла Агафья, а чуть позже умер и сын. Царь перенес потерю стоически. Он спешил жить. Дела утомляли его слабое тело, но и отвлекали от грустных мыслей.

В январе 1682 года царю приглянулась Марфа Апраскина, крестница Артамона Матвеева. После обычных формальностей царь объявил ее своей невестой, а в Мезень отправился капитан Лишуков со счастливой вестью о том, что царь признает невиновность Матвеева. Опальному боярину возвратили все имения и вотчины, возместили убытки.

Марфа Апраскина имела на царя огромное влияние. По сведениям некоторых современников она примирила супруга с Натальей Кирилловной Нарышкиной и с ее сыном Петром, «с которыми… у него были “неукротимые несогласия”». О взаимоотношениях между Нарышкиными и Федором Алексеевичем другие ученые имеют иное мнение, хотя вполне вероятно, что их отношения менялись.

Федор Алексеевич мечтал иметь детей – царевичей! Наследников престола. О том же наверняка мечтали и несчастная Агафья, и активная Марфа: какой нормальной женщине не хочется родить царя! Это желание могло породить неукротимые разногласия между царствующей семьей и Натальей Кирилловной с ее сыном Петром, хотя все они, судя по дошедшим до нас источникам, люди были незлобные, всех их соединяло нечто «слишком человеческое». Всех их разъединяла власть.

27 апреля 1682 года Федор Алексеевич Романов умер в возрасте двадцати с лишним лет.

Царевна Софья

Сразу после смерти Федора Москва услышала призывный голос колокола: «Бояре – в Кремль!» Они собрались быстро. Патриарх Иоаким после короткой речи спросил бояр, кого они желают иметь царем: слабоумного Ивана или малолетнего Петра? Большинство собравшихся высказалось за Петра. Но некоторые бояре заявили о том, что у Ивана Алексеевича есть право первородства. Пренебречь этим правом бояре не решились. Патриарх Иоаким предложил воспользоваться удобным случаем (в Москве находились еще люди, созванные на Земский собор) и с их помощью немедленно решить важный вопрос.

Через несколько часов у Красного крыльца собрались представители русских городов, «Великой, Малой и Белой Руси». Патриарх повторил им сказанное боярам и задал тот же вопрос: кому быть русским царем?

«Царевичу Петру Алексеевичу!» – дружно крикнули почти все выборные.

Когда шум сотен голосов утих, в толпе раздались недружные голоса:

«Царевичу Ивану Алексеевичу!»

Громче всех кричал дворянин Максим Исаевич Сумбулов. Он пытался доказать, что по обычаям первородства престол должен принадлежать старшему сыну Алексея. Выборные это и сами знали. Но помнили они и печально известное правление блаженного тезки Федора Алексеевича – сына Ивана IV, Федора. Двух «блаженных царей» для одной страны было многовато. Ситуация в стране менялась. Соборы последних лет, созываемые по инициативе Федора Алексеевича, породили у выборных людей надежду близких перемен. Их ждали разные слои населения. Государственная идея боярского правления исчерпала себя. Отдавать страну слабоумному царю, а значит, боярам Милославским и их союзникам, на неизвестное время было опасно. Между прочим, совсем недавно понимал это и скончавшийся царь. Иначе он бы не созывал соборы.

Патриарх снова спросил людей:

«Кому быть государем русским?»

«Царевичу Петру Алексеевичу!!» – голос выборных (голос земли Русской!) был мощным.

После воссоединения Малой, Белой и Великой России Русская земля из страны Московии переросла в Россию. Официально ее еще не называли Российской империей. Для этого ей нужно было сделать небольшой шажок, для этого ей нужен был император.

Яростные сторонники русской старины до сих пор недоуменно пожимают плечами и спрашивают своих оппонентов: «Ну, зачем стране Московии нужно было становиться Российской империей, кому нужны были нововведения Петра, и за какие-такие дела его назвали Великим?»

Любые, даже самые логичные и обоснованные ответы ученых, мыслителей не удовлетворяли и никогда не удовлетворят этих любителей старины московской, точно так же, как заядлого бородача никакие доводы не убедят сбрить бороду. Но время бежит. По замысловатым своим маршрутам. Может быть, когда-нибудь все повторится, и в Московской земле восторжествуют времена боярского правления, и обитатели Кремля наденут цветастые балахоны до пят и будут править страной Московией и ходить друг к другу в гости с песней: «Бояре, а мы к вам пришли!»

Но в 1682 году времена боярского правления ушли. Все, кто слышал о крепком, здоровом, энергичном Петре Алексеевиче, знали, что лучше подождать шесть-семь лет до его совершеннолетия и терпеть эти годы любое правительство (пусть и боярское!), чем посадить еще одного блаженного на царство и ожидать новой Годуновщины и Смуты.

«Петра Алексеевича на царство!» – так решила Русская земля.

И Петр стал царем. Законно избранным представителями городов России. Патриарх Иоаким посадил его на трон, и все его избиратели подходили к нему и целовали его руку.

Царевна Софья подошла к нему. В глазах радости не было. Была вынужденная покорность. Временная.

На следующий день во время похорон Софья покорность забыла. Она, нарушая обычай, смело шла за гробом рядом с законно избранным Россией царем. Десятилетний мальчик-царь не мог поставить ее на место, наказать. В тот день сил для борьбы у него не было. Еще при Федоре властолюбивая, неглупая, по отзывам современников, Софья постоянно вертелась у трона, помогала больному брату, приучала к себе, женщине у власти, бояр, думских дворян, священнослужителей, иностранцев. Милославские относились к этому спокойно. Лучше – женщина, чем ненавистные им Нарышкины.

Женщина шла рядом с царем за гробом. Слабая женщина, чувствительная. В момент погребения вдруг заголосила срывающимся голосом. Она жалела брата? Нет. Она ненавидела Нарышкиных и воцарившегося Петра. Она бросила победителям вызов, начала с ними борьбу.

Возвращаясь во дворец, Софья прилюдно, повизгиваниями выла по-бабьи: «Рано царь наш, брат наш Федор покинул нас, отравою врагов изведенный! Пожалейте нас, люди добрые! Осиротели мы… Брат наш, Иван, не избран на царство. Отпустите нас живых к христианским королям!»

Был бы Петр постарше, имел бы в Кремле людей верных, что бы он сделал с Софьей, разрыдавшейся и в бабьем крике обвинившей всю Русскую землю, всех людей в том, что избрали они на царство Петра незаконно, что Федора враги отравили? Первым делом Петр назначил бы следствие по делу, а затем, если следствие обвинило бы царевну в сговоре, в подстрекательстве к борьбе с царем, – отправил ее на заслуженный отдых в монастырь.

Но Петр в 1682 году был еще очень слаб. И политически, и физически. Он не выдержал утомительного обряда погребения, простился с телом Федора и ушел.

Вернувшись во дворец, Софья через сестер-монахинь (не сама! она была мудрым организатором!) сделала внушение царице Наталье, которая в создавшемся положении была выше, чем царевна. Мать царя, не скрывая раздражения, ответила: «Ребенок давно не ел, устал». Софья сделала еще один, чисто женский, но верный ход. Царица хоть и раздраженно, но оправдывалась перед ней. И Софью никто не поставил на место!

Софья действовала тактически точно. Нарышкины упустили инициативу, разрешили отпустить домой выборных Малой, Белой и Великой России – единственную свою надежду! Почему они это сделали? Потому что они оставались в системе мышления боярской идеи правления! Они не могли понять (Софья это понимала), что избранный Собором Петр своим избранием вошел в противоречие не только с Милославскими – с ними-то Нарышкины во главе с Матвеевым, уже прибывшим в Москву, справились бы, но и со стрельцами, на которых боярство во главе с боярскими царями опиралось весь семнадцатый век.

Стрельцы, может быть, не осознавали, но чувствовали интуитивно, что в стране грядут большие перемены, что вместе с идеей «ограниченной Боярской думой монархии» уйдет и идея стрелецкого войска как некоего привилегированного войска, оплота царя и бояр. Об этом говорили и некоторые постановления предыдущего собора в Москве – собора служилых людей. На нем было решено уничтожить местничество (но это в малой степени касалось стрельцов) и организовать военное дело по принципу западноевропейских стран – а вот это постановление могло напугать стрельцов.

Если бы Собор пожелал создать новое войско по принципу турецких янычар и египетских мамелюков, тогда стрельцы были бы этому рады. Но Собор сориентировал военное дело на Европу, а там стрельцы были не нужны. Софья и Милославские, распустив выбранных людей, потрафили стрельцам и дали им возможность побороться за свои права. А Нарышкины не воспользовались выборными людьми, не созвали (уже собранный) Собор, на котором они могли бы официально, всей Русской землей, выбрать и утвердить правителя до совершеннолетия царевича Петра! Вернувшийся из ссылки Матвеев справился бы с этим великолепно.

Нарышкины этого не сделали.

Инициатива перешла к Милославским, к Софье.

За всю историю человечества женщины не породили ни одной серьезной государственной идеи. (Видимо, им вполне достаточно рожать детей.) Генераторы идей из них никудышные, но это не значит, что женщинам не свойственны качества крупных государственников. Они могут быть великолепными реализаторами государственных концепций, о чем говорит деятельность Маргарэт Тэтчер. Среди женщин есть много таких, которые могут стать блистательными накопителями, и биография Екатерины Великой – тому яркое подтверждение. О женщинах-потребителях можно вообще не говорить: этим симпатичным для них качеством обладают буквально все представительницы слабого пола.

Говоря о потенциальных возможностях женщин в деле государственного правления, следует не забывать о том, что значительный промежуток человеческой истории люди жили при матриархате, память о котором надежно сохранилась в тайниках женского генофонда, периодически порождая в прелестных созданиях страстное, а иной раз страшное желание править племенами, государствами, империями и планетой в целом. Бывает, что эти желания оправданы внешними и внутренними качествами претенденток, и они, взяв власть, правят на радость людям.

Была ли таковой Софья?

Нарышкины не обратили внимания на поведение царевны, занялись решением своих внутренних проблем, не успели их решить (кто из них будет главным при малолетнем царе), как голос подали стрельцы. Еще при Федоре Алексеевиче они писали челобитную на своих полковников.

Иван Максимович Языков тогда повелел наказать челобитчиков. Их отстегали кнутом, выдворили из Кремля. Перед смертью Федора Алексеевича стрельцы в составе полка били челом царю на своего начальника. Языков не осмелился отдать приказ пороть весь полк, разобрал дело, наказал полковника.

Теперь, по воцарении мальчика Петра, в Кремль явились стрельцы с челобитной на всех начальников, числом шестнадцать. Бояре с перепугу пошли стрельцам на уступки. Полковников приговорили к суровому наказанию и правежу. Стрельцы остались довольны. В их присутствии, под их «руководством» двое палачей в течение восьми дней били батогами бывших военачальников. Непростительная глупость! Расправа над полковниками породила в душах вояк неутоляемое чувство вседозволенности.

Артамон Сергеевич Матвеев, прибывший из ссылки в Москву, сказал с грустью: «Если дать им хоть немного поблажки, то они дойдут до крайности». Но поблажку им уже дали, и немалую. Матвеев опоздал. Нарышкины совершили в первые дни правления Петра грубейшие ошибки. Ими воспользовалась властолюбивая Софья. Ее люди ходили к стрельцам, говорили о том, что Петра избрали на царство незаконно, что он не даст им ни денег, ни корма, что отправят их на тяжелые работы, а православную веру искоренят. Тем же маршрутом ходила некая Федора. Она раздавала стрельцам деньги от Софьи Алексеевны и нашептывала небылицы, одна нелепее другой.

Стрельцы верили им. Почему? Может быть, в России пришло время «солдатских императоров»? Нет, до Севера и Каракаллы, Максимиана Фракийца и Галлиена Российской державе было недалеко. Но стрельцы почувствовали слабинку в действиях Нарышкиных, увидели денежки, пока еще маленькие, поняли, что, поддержав Софью, они получат больше, и решили действовать.

Милославские действовали взвешенно, продуманно. Боярин Иван Михайлович из дома не выходил. К нему тайком наведывались новые полковники, выслушивали его, возвращались к стрельцам и говорили им, что Нарышкины готовят расправу над челобитчиками, хотят разослать стрельцов по городам.

И стрельцы верили Милославскому, и ненависть к Нарышкиным росла. 14 мая стрельцам сообщили «страшную новость». Будто Иван Нарышкин в царском одеянии воссел на трон, надел на себя венец и стал громко кричать: «Эта одежда и царский венец мне подходят лучше, чем кому бы то ни было». Вдова Федора, Иван Алексеевич и (конечно же!) Софья стали бранить его. Нарышкин бросился на Ивана и стал его душить. На крик о помощи прибежали воины и спасли царевича.

Они и этой сплетне поверили. Спали они в ту роковую ночь мало. А в полдень 15 мая кто-то в толпе стрельцов крикнул: «Нарышкин задушил царевича Ивана!» И толпа взорвалась. С оружием в руках стрельцы бросились в Кремль. Кто-то вспомнил: «Царевича Дмитрия сгубили 15 мая, и царевича Ивана!» Это подлило масла в огонь. Стрельцы бежали шумно.

Ворота в Кремль закрыть не успели. Там мирно стояли кареты бояр, собравшихся обсудить сложившееся положение. Бояре в подобных случаях всегда опаздывают.

«Нарышкиных!» – яростной нотой взвыл воздух, и полетели вверх колесами кареты, а вместе с ними и кучера.

Бояре в ужасе забегали по дворцу: «Что же делать?!»

Делать им теперь было нечего. Теперь пришло время стрельцов. Короткое время, как удар дубины по беззащитной голове, и потому очень страшное.

«Иван Нарышкин задушил Ивана Алексеевича! – Отдайте нам Нарышкиных!»

Как ловко сработала Софья, смелая девица. В такие игры с буйным воинством играть не решались даже самые бесшабашные из мужиков. А тут на тебе – царевна Софья возбудила дикие живодерские инстинкты толпы.

Некоторые бояре, самые везучие, выбежали из Кремля. Царица Наталья по совету Матвеева и Иоакима взяла за руки Петра и Ивана Алексеевичей и вышла на Красное крыльцо.

«Вот они, оба царевича. Их никто не думал убивать». Стрельцы опешили. Они зашли слишком далеко. Злоба их распалила. Не поверили они, спросили: «Ты есть прямой царевич Иван?» Иван Алексеевич ответил им: «Да, я Иван, сын Алексея Михайловича. Никто меня не собирался убивать. И врагов у меня нет».

Могли стрельцы здесь поставить точку? Нет. И не только Софья была в том повинна, а упоминаемый уже неоднократно Собор служилых людей. Стране нужна была новая армия, новые взаимоотношения между царем и армией. Стрельцы – у них было много от казацкой вольницы! – России больше были не нужны. И они с этим смириться не могли. Софья предложила им шанс отличиться. Они, не подумав, куда заведет их игра с этой авантюристской (почему-то ее так редко называют, хотя все ее действия авантюристичны), ринулись в бой.

«Пусть Петр отдаст царский венец старшему брату! – стрельцы поставили себя вне закона и тут же пошли дальше. – Выдайте нам Нарышкиных; мы весь их корень истребим! Царица Наталья пусть идет в монастырь!»

Это был бунт, возглавляемый Софьей Алексеевной Романовой, но справиться с ним Нарышкины не могли. Патриарх сделал несколько шагов вниз по ступеням Красного крыльца, пытался вразумить стрельцов.

«Не нуждаемся в советах! Пришло наше время! Мы сами разберемся, кого ставить на престол!» – крикнули стрельцы и рванулись на Красное крыльцо. Начался самосуд.

Начальник Стрелецкого приказа пригрозил стрельцам виселицей и полетел на копья. Уже мертвого его изрубили на куски. Рядом с царицей Натальей и Петром стоял Артамон Сергеевич. Если судить по тем сведениям, которые дошли до сего дня, то можно сказать определенно: зла он людям не желал, но в тот момент, когда Софья пошла в атаку на Нарышкиных, он не имел возможности, говоря военным языком, организовать оборону.

Стрельцы схватили его. Князь Черкасский вырвал боярина из их рук, накрыл собой. Воины, еще не совсем озверев, Черкасского убивать не стали, лишь избили, сорвали с него одежду, подняли Матвеева и бросили его на копья. Тяжелую жизнь прожил Артамон Сергеевич. Но даже в Пустозерске ему не было так тяжело, как на копьях стрельцов. Впрочем, на копьях он мучился недолго.

Сорок шесть человек погибло в тот день в Кремле. У стрельцов были в руках списки. Об этом пишут все историки. Списки – были. Списки составили руководители бунта, государственного переворота. То есть царевна Софья и боярин Милославский. И этот список Петр Великий почему-то не вспомнит царевне в 1689 и в 1698 годах. Почему? Ответить на данный вопрос сложно, но это действительно обидно, когда за тобой носятся стрельцы со списком в руках, бросают тебя на копья, а ты даже не знаешь, будет ли наказан тот, кто списки составлял.

Кровь, крики, мольбы о помощи, топот ног по широким коридорам дворца подействовали на воинов, превратили их в извергов, изуверов.

«Любо ли? Любо ли?» – кричали стрельцы после очередного изощренного убийства.

«Любо! Ох, как любо!» – визжали в ответ те, кто выискивал согласно списку новую жертву.

То был шабаш убийц. Он прервался поздним вечером. А утром шабашники смерти вновь явились к Красному крыльцу.

«Ивана Нарышкина!»

Он спрятался в чулане. Постельница Натальи Кирилловны забросала его подушками. Шабашники смерти тыкали в них копьями, перекидать подушки поленились, Иван пожил еще чуток.

Озлившись, они рыскали с отупелыми мордами по Кремлю, сгубили несколько невинных душ не по списку, пожалели отца Натальи, но про Ивана не забыли. Видно, очень жирными буквами вывел имя Ивана составитель списка. Сначала царевна Софья, а затем боярин Яков Одоевский сказали Наталье: «Не спасешь ты брата. Отдай его. А то мы тут все погибнем». Царица так и сделала. Список закончился.

С 16 мая 1682 года началось правление Софьи Алексеевны. В тот день князь Василий Васильевич Голицын стал начальником Посольского приказа, князь Иван Андреевич Хованский – Стрелецкого приказа, боярин Иван Михайлович Милославский – начальником Иноземного, Рейтарского и Пушкарского приказов.

В дни мятежа стрельцов возмутилась было беднота.

Но стрельцы быстро погасили волнения в народе. Софья полностью контролировала ситуацию. Все родственники Натальи Кирилловны либо были убиты, либо чудом сбежали из Москвы. Отца ее, Кирилла Полуэктовича, по челобитной стрельцов постригли указом Великого Государя. Мать Петра изолировали ото всех, кто мог бы ей помочь.

Правительница хорошо наградила стрельцов, повелела им выплатить сверх жалованья по 10 рублей каждому, а также устроить распродажу только для стрельцов по низким ценам «животы боярские и остатки опальные».

Софья приказала им очистить улицы Москвы от трупов. Стрельцы сделали это беспрекословно. Она наградила стрелецкое войско почетным названием Надворной пехоты.

Но Петр еще оставался единодержавным правителем. В любую минуту власть Софьи могла поколебаться. Понимая это, правительница через князя Хованского, первые несколько недель преданного ей, договорилась со стрельцами еще об одной сделке, и 23 мая победители и «многие чины Московского государства» (которые за неделю просто физически не могли быть опрошены из-за дальности расстояний между городами) пожелали, чтобы на престоле восседали оба брата, Петр и Иван. Челобитная, врученная Хованским Софье, заканчивалась грозно: «Если же кто воспротивится тому, они придут опять с оружием, и будет мятеж немалый». Стрельцы так расхрабрились, что они и впрямь могли еще раз взять список и ружья в руки.

Царевна собрала в Грановитой палате высших чиновников и предложила им «требование стрельцов». Бояре, думные дворяне и думные дьяки, окольничие покорно закивали головами: «Согласны! Согласны!»

Софья созвала Собор. Здесь произошла заминка. Нашлись люди, которые посчитали, что двоевластие ничего хорошего не даст. В ответ на это сторонники многовластия развили на Соборе целую теорию о пользе такого способа правления. В самом деле, одному царю трудно управлять большой страной. Двум – легче! Один, например, идет с войском в поход, а другой остается править государством. И примеров в истории много. В Древнем Риме по два консула выбирали. Мудрое решение придумали стрельцы!

Жаль, в то время в Москве не было знатоков математической индукции. А то бы на соборе кто-нибудь в угоду стрельцам вывел бы потрясающую теорию многоцарствия. Если двум царям править легче, чем одному, то трем – легче, чем двум, а четверым – легче, чем трем! И так далее до бесконечности. Один царь ведет войско в поход, другой принимает иностранных гостей, третий отправляется за границу, четвертый издает законы, пятый на их основе пишет приказы, шестой организовывает строительства… Да мало ли царских дел в такой стране, как Россия! Только бы стрельцы приказали, а уж за Собором дело не станет. И за хорошими плотниками.

Они тут же сконструировали и сделали красивый и прочный двойной престол. А могли бы и тройной соорудить, и десятерной – только бы стрельцы приказали.

Софья и на этом не остановилась.

Через пару дней стрельцы потребовали, чтобы Ивана сделали первым царем, а Петра – вторым. 26 мая опять созвали Собор, и требование воинов было полностью удовлетворено. Это был бесконечный Софьин спектакль. Она вела себя странно. Судьба подарила ей золотую рыбку в виде удачного бунта стрельцов, и она, получив в руки удачу, не знала, что с ней делать.

Уже 29 мая стрельцы вновь явились с очередным требованием, чтобы «правительство, ради юных лет обоих государей, вручить сестре их». По-женски глупую ошибку совершила «мудрая», как ее называют некоторые историки, Софья. Разве можно было ей, царевне, унижать двор, потомственных бояр, патриарха, царей, царицу, которые, получив от стрельцов суровый наказ, вынуждены были просить, умолять Софью Алексеевну принять правление?!

Удача в неумелых руках может натворить много бед.

Софья жеманилась, не соглашалась, играла, ее упрашивали чуть ли не со слезами (две недели не прошло после шабаша стрельцов в Кремле), а она опять кокетничала. И наконец-то согласилась. И повелела во всех указах имя свое писать вместе с именами царей, не требуя другого титула, кроме «великой государыни, благоверной царевны и великой княжны Софии Алексеевны».

Стрельцы, совершенно не чувствуя меры, потребовали от Софьи морального вознаграждения за зверства и за услуги. И она не смогла отказать бравым воинам. 6 июня Софья вручила стрельцам жалованную грамоту, скрепленную красной печатью, подписями первого царя Ивана и второго царя Петра, в которой бунт 15–16 мая 1682 года называли «побиением за дом Пресвятые Богородицы». В честь славного подвига шабашников смерти установили неподалеку от Лобного места каменный столб, с длинным списком преступлений невинно убиенных стрельцами. На этом же монументе было строжайше указано не называть стрельцов нехорошими словами.

Стрельцы были довольны. И Софья – тоже.

Она стала единолично править страной. Гордая, надменная, властная, по-русски статная, полюбившаяся стрельцам за частые угощения, Софья производила впечатление уверенной в себе, всесильной регентши. Но величие это было обманчивым!

Уже в июне подняли головы раскольники. Среди стрельцов их было немало. Хованский заигрывал со стрельцами-раскольниками, вспоминая свою родословную, которая велась якобы от Гедимина.

Софья, побаиваясь воинов, не смогла пресечь попытки раскольников вернуть старые порядки и обряды в церкви. Дело дошло до того, что единомышленнику знаменитого Аввакума, Никите Пустосвяту, удалось навязать Софье идею короновать Ивана и Петра по старым обрядам. Трудолюбивый Никита Пустосвят напек просфоры и 25 июня понес их к Успенскому собору, куда со всей Москвы и ближних окрестностей спешили люди. «Наша взяла!» – было написано в счастливых глазах раскольника. Но вдруг он оказался в непробиваемом заторе перед Красной площадью. Пробиться к Успенскому собору Никита Пустосвят не смог.

Эта осечка лишь раздразнила староверов. Ничего страшного. Можно будет перекороновать царей.

В Москве собирались раскольники. Хованский играл с ними в ту же игру, в которую недавно Софья играла со стрельцами. Потомков Гедимина уважали в Европе. Старообрядцы могли сослужить ему хорошую службу. Софья, нуждаясь в военной силе, не отказала раскольникам, за которых просил Хованский, в их просьбе устроить в Грановитой палате диспут о вере и религии, потребовав из чисто женских соображений от начальника Стрелецкого приказа, чтобы важная акция проходила в ее присутствии. Я, мол, лучше знаю вопросы веры, проблемы власти, и я направлю спор в нужное русло.

5 июня в Грановитой палате состоялся диспут. Строго говоря, никакого диспута не было и быть не могло. Раскольники и сторонники Никона договориться между собой не смогут никогда. Софья это не понимала. Да ее и не интересовали раскольники. Ее интересовала власть.

Она попыталась навязать свою волю собравшимся, но Никита Пустосвят ловко увернулся от ее вопроса «Зачем раскольники так дерзко и нагло пришли во дворец?» и стал спорить с патриархом и архиепископом Холмогорским Афанасием, с которым в конце концов он чуть не подрался. Стрельцы были на месте. Затем Никита, не обращая внимания на резкие внушения Софьи, грубо отозвался о Семене Полоцком, учителе детей Алексея Михайловича. Правительница осадила его. Пустосвят сказал, что еретик Никон поколебал душою царя Алексея Михайловича.

Тут уж Софья (она твердо стояла на позициях официальной Православной церкви) разгорячилась, всплакнула от нахлынувших чувств и ляпнула: «Нам нужно оставить царство и отправиться к христианским королям!»

Из толпы раскольников раздался злорадный голос: «Вам, государыня, давно пора в монастырь. Полно царство мутить. Для нас двух царей достаточно. А без вас в государстве пусто не будет!»

Правительница готова была разрыдаться, но бояре и стрельцы встали на защиту Софьи, окружили ее, успокоили, уговорили занять свое место. Диспут не получился.

В последующие дни Софья – надо отдать ей должное! – обласкала выборных стрельцов, угостила их медом да винами из царских погребов, обещала награды, увеличение жалованья. Стрельцы поняли ее с полуслова и твердо сказали: «Мы против старой веры. Это дело церковное, нас не касаемое. Государыню в обиду не дадим».

А за сим начались казни раскольников. Удар по ним нанесли страшный. Многие раскольники убегали на север, в Сибирь, на запад, покидали Россию.

Во второй половине лета 1682 года Софья почувствовала опасность со стороны Хованского.

По Москве ходили слухи о том, что «потомок Гедимина» настраивает стрельцов на мятеж против бояр. Иван Милославский выехал из Москвы и «кочевал» по подмосковным имениям, никому неговоря, где он будет завтра утром.

Стрельцам тоже не жилось спокойно. Азарт борьбы, убийств, жестокостей у них уже пропал. Его нужно было постоянно поддерживать. Но чем? Стрельцы имели в Москве семьи. Это обстоятельство накладывало отпечаток на моральный дух стрельцов. В домашней обстановке человек меняется. Это – не воинский лагерь. Люди Хованского, понимая, что для крупного взрыва злости нужна мощная идеологическая подготовка, говорили воинам о готовящемся в Кремле плане уничтожения стрельцов.

В Кремле тоже было неспокойно. Сюда поступали сведения о том, что стрельцы вот-вот взбунтуются.

В конце августа Софья со всем царским семейством переехала в Коломенское. Стрельцы испугались, прислали Софье людей, которые уверяли ее в преданности. Царевна была начеку. Уверения уверениями, а поведение Хованского, начальника стрелецкого войска, любимца стрельцов, ей не нравилось. Он приехал в Коломенское, сообщил о том, что в Новгороде готовится войско для похода на Москву.

Софья потребовала пригласить в Коломенское Стремянной полк. Хованский этого не сделал. Она повторила еще несколько раз свое повеление, прежде чем князь выполнил его. Он явно что-то замышлял.

Правительница решила действовать на опережение. Она заманила его вместе с сыном в ловушку, Хованских схватили, предъявили им какие-то обвинения, быстренько казнили. Младший сын, Иван, случайно вырвался из ловушки, помчался в Москву, поднял стрельцов. Софья была уже в Троицком монастыре.

Князь Василий Васильевич Голицын организовал работы по укреплению монастыря, призвал иностранных специалистов из Немецкой слободы. Стрельцы, увидев, как слаженно работают люди в Троицком монастыре, прислали к царевне людей с плахой и топором: руби наши головы, Софья Алексеевна!

Правительница не увлекалась казнями, предъявила стрельцам, в общем-то, достойные требования. Они согласились на все.

Опытный военачальник мог бы без особого труда определить, что стрельцы после всего случившегося с мая по сентябрь 1682 года уже не представляют серьезной военной силы. Испачкав руки в крови соотечественников, погрязнув в дворцовых интригах, они врага даавненько не видели, а моральный надрыв превратил их в этаких дряхлых, спесивых стариков.

Софья не разглядела в них, внешне грозных, прогрессирующей деградации, по-прежнему верила в них как в военную силу. И эта вера ее подвела.

Стрельцы обещали не приставать к раскольникам, в дела государственные не лезть. Через несколько дней они принесли Софье челобитную, в которой просили сломать столб возле Лобного места.

После такого морального потрясения стрельцов нужно было расформировать и передать их в семьи или, в лучшем случае, найти им иное применение.

В 1683 году Софья издала указ, в котором запрещалось под страхом смерти хвалить события 1682 года. Для полной безопасности ей нужно было издать указ о памяти, категорически запрещающий вспоминать об этих событиях.

О необходимости коренных преобразований в России догадывался еще Борис Годунов. Со времени его правления прошел целый век, а воз был и ныне там. В конце царствования Алексея Михайловича Тишайший понял, что, находясь по соседству с быстроразвивающимися странами Запада, жить по старинке, в старорусской системе духовных, моральных, материальных, социальных ценностей несолидно, невыгодно, опасно.

Алексей Михайлович поздно понял это. Его увлечения театром, польской одеждой и так далее не могли изменить отношения русских людей к важной проблеме, а многих они напугали.

Федор Алексеевич, созывая выборных людей на Соборы, слушал голос земли Российской, давал возможность подданным высказаться самим за необходимость преобразований. На Соборах такие постановления приняты были. Но, к сожалению, Федор Алексеевич правил очень мало, и его сестра Софья Алексеевна не поняла историческую суть Соборов: они снизу бы дали добро на мероприятия по преобразованию жизни Российской державы, и только после этого было бы логично прекратить деятельность Соборов. Правительница проигнорировала опыт брата, положившись на силу вооруженного мужичья, а затем на Василия Васильевича Голицына, человека увлеченного, эрудированного, опытного, прогрессивного, но не сильного волей.

Он родился в 1643 году, занимал высокие посты еще при Алексее Михайловиче, а в царствование Федора Алексеевича принимал участие в Чигиринских походах.

Иностранцы были чрезвычайно высокого мнения о нем. Но то ли он сделал неверный выбор, поставив на Софью, у которой, надо признаться, не хватило ни сил, ни воли, ни ума начать преобразования, то ли мешали ему какие-то личные мотивы, но во время ее правления Россия продолжала топтаться на месте.

Обвинять в этом начальника Посольского приказа нельзя. Он честно исполнял свои обязанности, делал все, чтобы стабилизировать положение в стране и укрепить положение Софьи. Василию Васильевичу просто не повезло. Такие люди нужны были Петру. Но жизнь поставила его рядом с Софьей, и отказаться от Посольского приказа, от Софьи, в конце концов, он не мог.

Следует напомнить, что, находясь «в близкой связи с царевною Софьею» еще во времена Федора Алексеевича, Василий Голицын в событиях 15–16 мая не участвовал, хотя сразу же, как только царевна взяла бразды правления, занял один из важнейших постов.

В ближайшем окружении Софьи, кроме Голицына, выделялись Николай Спафарий, монах Сильвестр Медведев и думный дьяк Шакловитый. К иностранцам Немецкой слободы она обращаться не желала, хотя, как показало будущее, они многое могли ей подсказать.

Коротко о ее правлении можно сказать, цитируя А.Г. Брикнера: «Характер внешней политики в правлении Софьи, именно война с татарами на юге, а также программа преобразований, приписываемая Василию Васильевичу Голицыну, вполне соответствует тому направлению, в котором впоследствии шел Петр и относительно Восточного вопроса, и относительно реформ в духе западноевропейского просвещения».

И если согласиться с процитированным, то возникает вполне резонный вопрос: почему же у Софьи не получилось то, что сделал Петр? Может быть, у нее времени не хватило? Или людей типа Меншикова, Шереметьева, Репнина?.. Почему Софья за семь лет правления осталась на отметке 1682 года?

Потому что по характеру, по личностным качествам, по энергетике своей она не являлась генератором: она не могла не только родить мощную идею, но даже, восприняв ее у того же Василия Васильевича Голицына, запустить ее в жизнь, сдвинуть с места застоявшуюся на отметке «боярское правление» державу. Не могла она этого сделать. Потому что была Софья пусть и одаренной, как некоторые историки считают, но всего лишь потребительницей. Она не придумала ничего нового, она пользовалась лишь тем, что наработано было ее братом, отцом, дедом. И в этом была ее беда. Ни на что больше не способная, не обладающая даром политического шахматиста, не рискнувшая (и слава богу!) сделать то, что делала иной раз солдатня в других странах (вырезать всех Нарышкиных под корень, например, и установить диктатуру Милославских), она смогла сделать лишь одно полезное дело: нейтрализовала Хованского, который натворил бы со своими шабашниками смерти много бед в Москве (на страну стрельцов бы не хватило).

Софья во всех случаях действовала как потребитель. Она даже власть взяла, как потребитель разбушевавшийся: «Мой! Отдай!» И стрельцов она использовала как потребитель: кто-то «подготовил» их, обидел – она оказалась тут как тут.

Ничего нового не совершила она и в международных делах. В 1684 году поляки и русские в Андрусове после тридцати девяти бесед уполномоченных так и не решили поставленных перед ними задач. Польша отказалась вернуть навечно русским Киев, а русские отказались воевать с турками и крымцами, устраивавшими налеты на польские земли.

В 1686 году переговоры возобновились. С русской стороны их вел В.В. Голицын. С польской – воевода Познани Гримультовский и канцлер Литвы Огинский. В.В. Голицын проявил дипломатическое искусство на переговорах, и в результате 21 апреля был заключен «вечный мир». Россия получила Киев, обязалась воевать с султаном и ханом, а Софья (она и в этом случае съела пирог, заботливо испеченный для нее русскими людьми: царями, великими князьями, воеводами, воинами, бившимися, не щадя живота своего, за «матерь городов русских» с поляками), как самый нескромный потребитель, завила народу: «Никогда еще при наших предках Россия не заключала столь прибыльного мира, как ныне…», – и далее после потока хвалебных словес было гордо сказано: «Преименитая держава Российского царства гремит со славой во все концы мира!» Естественно, о том пункте договора, в котором русские обязались воевать с османами, в данном обращении ничего сказано не было.

Дело с договором Софья закончила опять же как потребитель, приказав величать себя «самодержицею». Так в России появился новый сан. Раньше были просто самодержцы, а теперь к ним добавились самодержицы.

Но как бы она себя не называла, а дела-то нужно было делать: войско в Крым готовить. А вот с конкретными делами у Софьи явно не получалось! Первый поход в Крым провалился. Климат, видите ли, помешал, жара, безводие, трудности с питанием, с кормом для лошадей. В конце VI века до н. э. громадное войско царя Дария вторглось в Северное Причерноморье. Страшная жара, безводье, отсутствие колодцев с питьевой водой, продуктов питания и корма для лошадей вынудили персов покинуть территорию, расположенную от их родины, Персии, на расстоянии 2,5–3 тысяч километров по извилистым дорогам того века.

Те же самые причины помешали восточноевропейцам осуществить поход в Крым в 1687 году. Не смешно ли?

Софья встретила возглавлявшего крайне неудачный поход князя В. Голицына… как великого победителя! Не скупясь, наградила многих военачальников, особенно главнокомандующего. После этого ей бы стоило называть себя за подготовку выдающегося похода генералиссимусшей!

В первом походе русских погибло (по оценке шведа Кохена) около 4–5 тысяч человек.

На следующий год началась подготовка нового похода, а крымцы осуществили очередной набег на земли севернее Причерноморья, захватили 6 тысяч пленных и благополучно вернулись на полуостров.

Эти цифры (быть может, слегка завышенные) были известны многим в Кремле. Положение Голицына пошатнулось. По своим личностным качествам он не мог мечтать о лаврах Македонского, Цезаря и других полководцев. Он был кабинетным руководителем, из него получился бы чудесный дипломат, царедворец. Но делать из Голицына заправского вояку было нельзя. Беда Софьи заключалась еще и в том, что за 6–7 лет правления (а перед этим за несколько лет кружения возле трона брата Федора) она не нашла верных, грамотных, способных вершить великие дела помощников. Этот прискорбный для нее факт говорит о том, что она «села не в свои сани», что руководить страной ей было не дано.

Голицын собирался во второй поход неохотно, предчувствовал беду. Однажды зимой в его сани бросился человек с ножом, хотел его зарезать. Слуги едва спасли князя. За несколько дней до второго похода к воротам голицынского двора подбросили гроб. В нем нашли записку: «Если поход будет таким же, как первый, тебя ждет гроб». Некоторые иностранцы в донесениях своим правительствам говорили о том, что Россия находится на грани бунта, что поводом для него может стать неудача во втором Крымском походе.

Голицын знал больше любого иностранца. В конце января 1689 года Петр сочетался браком с Евдокией Федоровной Лопухиной, стал совершеннолетним. А значит, надобность в регентше отпала. О бурной жизни Петра наслышана была вся Москва. Царевич, как молодой сильный медведь, пошел напролом по густому лесу к цели, о которой мечтали в России прогрессивно настроенные люди.

Софья приказала Голицыну заняться не своим делом, и он повел войско во второй Крымский поход, постоянно думая о Москве, о царевне.

Еще в августе 1687 года она в беседе с Шакловитым попросила его узнать, что скажут стрельцы, если она решит венчаться на царство. Стрельцы отказались подавать челобитную по этому поводу. Но Софья (если верить позднейшим признаниям Шакловитого) остановиться уже не могла. Несколько раз она заводила с ним откровенные беседы на тему: «А не убить ли царевича Петра?» О подобных разговорах Шакловитого с некоторыми людьми свидетельствовал, например, Филипп Сапогов. Но достоверность этих показаний, добываемых пытками, требует тщательной проверки, едва ли возможной.

Отправляясь в поход, В.В. Голицын наверняка знал об этих поползновениях царевны – она с ним была предельно откровенна. Знал он и о другом: сил у Софьи в борьбе против молодого Петра было недостаточно!

Русское войско на этот раз добрело до Крыма, но штурмовать Перекоп Голицын не решился, вышел втайне от своих полководцев на переговоры с ханом, о чем-то с ним договорился (может быть, о том, чтобы крымцы дали спокойно добрести русским до Москвы?) и повел войско обратно, потеряв 20 тысяч убитыми, 15 тысяч взятыми в плен.

Эта неудача поставила точку в политической карьере Василия Васильевича Голицына, явилась началом падения Софьи, началом эпохи Петра.

После Стрелецкого бунта 15–16 мая 1682 года Нарышкины оказались в опале. Наталья Кирилловна с сыном поселилась в селе Преображенском. От Петра удалили Никиту Моисеевича Зотова, который до этого учил царевича грамоте, рассказывал ему события из русской истории. Другого учителя младшему брату Софья не дала. Образованная, ученица Симеона Полоцкого, она решила, что не царское это дело – учеба, и оставила ему для потех боярских и дворянских детей, с которыми мальчик играл в военные игры с трех лет.

Замысел Софьи понятен: ей хотелось, чтобы Петр на ее фоне выглядел дебилом.

Юный царь, предоставленный самому себе, использовал эту «ссылку» и все, что дала ему старшая сестра, наилучшим образом. Он продолжал играть с мальчишками в военные игры, ничего в военном деле не понимая, прислушиваясь к советам старших воинов, приглашая к себе иноземцев-офицеров, обитавших по соседству с Преображенским.

Военные игры усложнялись с каждым месяцем, годом. Софья относилась к увлечению брата равнодушно: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не мешало. А дитя-то не тешилось.

Петр в этих играх учился многому: подчиняться, повелевать, руководить, понимать людей – серьезная наука для царя!

Софья не поняла, какую силу представляют собой мальчишки, а затем юноши села Преображенского, упустила их, дала им возможность развиваться для великих затей Петра, не решилась использовать их в своих целях, пренебрегла ими.

Он сформировал из сверстников два батальона «потешных войск». Из них в скором будущем выкристаллизуется Преображенский и Семеновский полки, которые станут гордостью Российской армии. Софья лишь посмеивалась над «потехами» Петра. У нее были стрельцы. Шестнадцать полков в Москве. Скажи им только, и они сотрут с лица земли все «потешные крепости» в Преображенском. Царевна была уверена в своих воинах.

А Петр сформировал бомбардирскую роту, привлек иноземных офицеров, прошел полный курс рядового бойца. Начал он с барабанщика, освоил все воинские профессии. Софья продолжала ухмыляться, считая, что юный брат так в барабанщиках и останется. Гордость образованной, холеной кремлевской царевны не позволяла Софье понять, что преображенские затеи брата могут вскоре перерасти в крупномасштабные государственные затеи, в великое преображение Российского государства, где ей, шибко умной, опытной, властолюбивой, не хватит места!

Офицеры из Немецкой слободы помогли Петру освоить азы арифметики, геометрии, фортификации. Царь научился обращаться с гранатой, сам пускал фейерверки. А Софья все ухмылялась, крупный знаток русского «стрельцоведения».

В 1687 году правительница наконец поняла, какую серьезную опасность представляет для нее дерзкий Петр, и перешла к активным действиям.

После неудачных бесед с Шакловитым она через верных людей стала распространять слухи о готовящемся Натальей Кирилловной заговоре. Ход был проверочный: как отреагируют на эти слухи обыватели и стрельцы. Надо отдать должное воинам – они не дали себя спровоцировать. Петр позже им это не зачтет.

Софья стала вести переговоры с Шакловитым об организации покушения на Петра. Охочих на грязное дело не нашлось.

В конце 1687 года Петр стал осваивать государственное дело. С этого времени Голицын обязан был докладывать Петру о важнейших делах, и в январе 1688 года царь принял участие в заседании Боярской думы.

Это обрадовало Наталью Кирилловну. Ее пугали «потешные игры», она не чувствовала (как и Софья, и в этом они были схожи – обе были родом из XVII, боярского века) в них зарождающегося преображения Российского государства. Ей мечталось видеть сына степенным, мудрым царем, умело руководящим страной, расставляющим на ключевые посты оскорбленных Нарышкиных и их союзников. О реформах, о косметических преобразованиях она тоже мечтала. Но Петра влекло гораздо дальше.

Петр увлекся флотом. У матушки другое было на уме: «Надо женить сына!» Этим она бы убила трех зайцев: женившись, Петр, согласно обычаям, стал бы совершеннолетним; это остепенило бы его, позволило бы отодвинуть от престола Софью.

«Надо строить флот!» – упрямо повторял сын, и мать не могла отказать, разрешила ему отправиться в Переяславль, где он в том же году заложил на реке Трубеж, впадающей в Плещеево озеро, верфь.

Софья шла своим путем. Мечтая воцариться на российском престоле, она повелела написать свой портрет в короне, с державой и скипетром в руке и с надписью «самодержица». Портрет получился на славу. Шакловитый и Медведев повелели украсить работу аллегорическими изображениями семи добродетелей Софьи: разума, целомудрия, правды, надежды, благочестия, щедроты, великодушия. Каждой добродетели царевны были посвящены вирши.

Оттиски с портрета по приказу «самодержицы» печатались на атласе, тафте, объяри[26], бумаге, и царевна вручала драгоценное изображение преданным и достойным людям.

Один оттиск она отправила в Амстердам, где по ее просьбе сделали более сотни оттисков с надписями на латинском языке, с переводами вирш. Чтобы во всех странах знали полное имя и титул Софьи Алексеевны и полюбили российскую «самодержицу» за ее добродетели.

Наталья Кирилловна нашла достойную пару неугомонному сыну, и 27 января 1689 года Петр женился на Евдокии Федоровне Лопухиной, дочери окольничего Федора Абрамовича Лопухина. Мать была рада, уверенная, что женитьба остепенит Петра.

Но ему было тесно в семье, в Преображенском, в Кремле, куда он иной раз наведывался в Боярскую думу, в Москве. Он с нетерпением ждал весны и, как только начали вскрываться реки, бросил все суетное, поехал в Переяславль.

Летом 1689 года вернулся из Крымского похода Голицын. 8 июля по случаю праздника Казанской Божьей Матери Петр и все царское семейство прибыло на крестный ход. Рядом с царем находилась «самодержица» со всеми семью добродетелями. По окончании службы Петр потребовал от Софьи, чтобы в Крестный ход она с ним не ходила. «Самодержица» ослушалась царя, взяла образ и вышла к народу. Царь разозлился, не принял участия в обряде, уехал из Москвы.

В начале августа борьба между Софьей и Петром перешла в решающую фазу. В Преображенском собрались потешные войска. К Кремлю, к Софье стекались стрельцы. Казалось, ни у кого не могла вызвать сомнение победа царевны. 9 августа Петр через слуг поинтересовался у сестры, с какой целью она собирает в Кремле войско.

Софья ответила, что хочет сходить на богомолье в монастырь (какой – не сказала), а для этого ей очень нужно войско. Ответ не удовлетворил Петра. В ту же ночь из Кремля прибыло несколько стрельцов, доложивших сонному царю, что на него готовится покушение.

Петр вскочил с постели, побежал без сапог в конюшню, приказал седлать коня и поскакал в постельном белье в ближайший лес. Он жить хотел. Он помнил бешеные лица стрельцов, бросавших пять лет назад его близких людей на копья, и дрожал от страха, и конь скакал в ночи, чудом выбирая дорогу. В лесу дрожь стихла. Конь остановился. Подоспели люди. Петр оделся и отправился в Троице-Сергиев монастырь.

Троице-Сергиев монастырь был одной из лучших в России крепостей. Но обитель Сергия Радонежского являлась еще и духовной крепостью России, и это понимали все. Рыдающий, испуганный Петр сделал верный ход, сбежав сюда из Преображенского. Монахи и настоятели монастыря не могли не принять человека, которого пять лет назад вся Россия признала царем.

И теперь любое движение Софьи, любая ее попытка занять престол означала бы многое. Идти против всей земли Русской побаивались практически все в ее окружении. Некоторое время правительница хорохорилась, но время работало против нее.

В эти августовские дни в Москве произошли своего рода выборы. Петр посылал в столицу грамоты, призывал в Лавру стрельцов, Софья перехватывала его гонцов, надеялась собрать в Кремле всех, способных постоять за «самодержицу».

В Троице-Сергиев монастырь явился Гордон наперекор требованию В.В. Голицына не покидать Москву. Патриарх Иоаким, посланный Софьей, остался в Лавре. 27 августа к Петру перешло несколько полковников и несколько сот стрельцов. У Софьи оставался лишь один шанс: поднять на Петра землю Российскую, но земля-то не поддержала бы ее ни в коем случае еще в 1682 году. Софья Алексеевна проиграла решающую схватку с Петром, и ее отправили отдыхать от тяжких государственных дел в Новодевичий монастырь. Стрельцов наказали (но еще не очень сильно, щадя, а может быть, побаиваясь), и началась эпоха Петра. Но борьба его с Софьей на этом не завершилась.

Наталья Кирилловна оказала ему неоценимую услугу, переложив на себя, на своих людей бремя власти, предоставив сыну возможность развиваться по той сложной линии, по которой пошел он еще в селе Преображенском.

Но в январе 1694 года она умерла. Царь переживал, плакал, не находил себе места. Он любил матушку, но траур его длился недолго. Оказавшись в центре мощного круговорота дел, Петр не мог из него вырваться даже на некоторое время. В апреле он уже готовится к поездке в Архангельск. В конце месяца Лефорт дает у себя роскошный прощальный пир. Мед, вино там лились рекой. Играла музыка, били барабаны. Не было только танцев (траур еще не кончился, постеснялись пирующие дрыгать ногами).

Петр I любил подобные загульные пиры в Немецкой слободе, особенно у Лефорта, закадычного друга. Именно Лефорт познакомил его с семейством Монсов, с Анной Монс, в которую сильно впечатлительный монарх влюбился и к которой привязался на несколько лет, быстро и навсегда охладев к своей законной жене, к семье.

Поездка в Архангельск прошла бурно.

Затем были тяжелые Азовские походы, организация посольства в страны Европы, поездка туда. Великое посольство было напряженным и полезным… Из Англии через Амстердам Петр I прибыл в Вену, но его путешествие прервали вести с родины, где вспыхнул мятеж стрельцов.

После падения Софьи стрельцам жилось худо. Как это ни покажется странным, конкретных виновников трагедии «русских янычар» нет. Можно во всех грехах обвинить Софью Алексеевну, которую стрельцы уважали и любили и которую, как будет ясно позже, они не предали. Можно назвать виновным в бедах стрельцов Петра, не приласкавшего их. Шакловитый сыграл в трагедии стрельцов не последнюю роль, и другие подстрекатели и полковники Стрелецкого войска. Повинны и сами воины! Не раз на военных пирах они проигрывали потешным войскам. Это бы ладно, с кем не бывает! Но армия, создаваемая Петром I накануне войны со Швецией, уже запланированной перед поездкой в Европу, была более дисциплинированна, отличалась от «русских янычар» высочайшей степенью обучаемости, что являлось гарантом будущих успехов.

Стрельцы ничего этого не понимали и, кем-то руководимые, ничего не хотели понимать.

«Во время бунта 1698 года стрельцами были высказаны, между прочим, следующие жалобы: “будучи под Азовом, умышлением еретика-иноземца, Франца Лефорта, чтобы благочестию великое препятствие учинить, чин их, московских стрельцов, подвел он, Францко, под стену безвременно, и, ставя в самых нужных в крови местах, побито их множество; его же умышлением делан под их шанцы, и тем подкопом он их же побил человек с 300 и больше…”»

Это – очень показательное письмо! Стрельцы ругают в нем любимца Петра I, еретика-иноземца, ни словом не вспоминая любимчика царевны Софьи князя Голицына, который с французскими иезуитами беседовать любил, а оба Крымских похода провалил. Некоторые специалисты считают, что походы Голицына «достигли цели», показали османам мощь Российской армии, но эта демонстрация погубила практически без боев несколько десятков тысяч воинов. Почему же стрельцы забыли Крымские походы и обиделись на руководителей Азовских походов?

Петру I не удалось отыскать переписку Софьи со стрельцами, значит, говорить о том, что царевна являлась руководителем заговора, нельзя. Но косвенные улики показывают (к сожалению, для Софьиных недоброжелателей – не доказывают), что нити бунта 1698 года ведут в Новодевичий монастырь, где находилась на почетном отдыхе Софья, и одной из косвенных улик является письмо, выдержка из которого приведена выше.

Стрельцы в письме не просто жаловались царю-батюшке на худое житье, они говорили ему, что Лефорта он зря в дружки записал, что Азовские походы не такие уж удачные. Они не пожаловались на Софью, наградившую полководцев за две гибельные прогулки в сторону Крыма. А значит, они были довольны этими прогулками и Софьей!

Отправляясь в Европу, Петр I послал четыре стрелецких полка в Азов. Они укрепили город, несли боевую службу. Им на смену было послано ее четыре полка, но из Азова повелели идти не в Москву, а в Великие Луки на российско-литовскую границу. Им-то хотелось к женам, а их послали охранять границу. Тут-то стрельцы и проявили недовольство. Сто семьдесят пять человек при оружии покинули боевой пост и явились в Москву бить челом, просить царя или его людей отпустить их, очень уставших, изнемогших, к родным очагам и женам.

Бояре проявили, впрочем, оправданную мягкотелость: арестовали четырех стрельцов, но остальные вступились за товарищей, отбили их, стали буянить. Их с трудом утихомирили, уговорили отправиться по месту службы. Согласно показаниям следствия, произведенного позже, двое стрельцов побывали у Софьи. Но прямых улик против нее так и не было добыто.

Петр все прекрасно понял: и цели заговора, и очаг, откуда распространялся огонь, и причину «страха бабьего» у бояр, не наказавших стрельцов сурово. Он уже знал, что нужно делать. Но Ромодановский еще сомневался. В конце мая в Москве был издан указ всем стрельцам оставаться на своих местах, а тех, кто покинет службу и вернется в столицу, – посылать в Малороссию на вечное житье. Жить там, тем более вечно, в тот век было несладко.

Стрельцы указ выслушали, но не подчинились ему. Пришлось применить против них силу. В быстротечном сражении Гордон нанес бунтовщикам поражение.

Бунтовщиков переловили и отправили в темницы Воскресенского монастыря. Начался розыск. Царю послали очередное письмо. Он застал его в Вене. Петр, не мешкая, уехал в Россию.

Пока его не было, бояре повесили 56 зачинщиков бунта. Розыск и дознание они вели по всем правилам тогдашней «пыточной» науки, пытаясь отыскать письма Софьи. Но стрельцы не сдали царевну: самые жестокие пытки выдержали они, ни намеком, ни полусловом не обмолвились о письмах. Нас обижали, мы не видели жен и детей, хотели отдохнуть – твердили они. Бояр это устроило. Они повелели повесить «всего» 56 человек, остальных заключили в темницы разных монастырей. (По сведениям Гордона, воевода Шеин, руководивший дознанием, приказал повесить около 130 человек, отправить в монастыри 1845 человек, из которых впоследствии сбежало, на свое счастие, 109 человек.)

В конце августа в столицу явился Петр. На следующий день, 26 августа, в селе Преображенском он начал преображать Россию: самодержец лично обрезал боярам бороды, укорачивал длинные их одежды, приказывал одеваться по-европейски. Стрельцы, борцы за русскую старину, две недели молча наблюдали за происходящим обновлением. Они боялись худшего, и худшее пришло.

В середине сентября царь приказал свезти в Москву и ближайшее Подмосковье провинившихся стрельцов, и началось новое, страшное следствие. В селе Преображенском Федор Юрьевич Ромодановский, получивший нагоняй от Петра, теперь исправлял свою ошибку. В четырнадцати специально оборудованных камерах производились пытки стрельцов. Их руки со спины привязывали к перекладине и били кнутом «до крови на виске». Если пытуемый держал удары кнута хорошо и не сдавался, не наговаривал на себя, то его выводили на улицу, где постоянно горели около тридцати костров: один, например, горел ярким пламенем, «заготавливая» в огне угли, а на другом, в углях уже жарился стрелец молчаливый. Многие пытку углями не выносили, кричали так, что у пытавших что-то вздрагивало внутри, но даже в диком крике стрельцы не сдавали Софью. Не руководила она мятежом, и все. Некоторые воины, пыток не выдерживали, «сознавались»: мы, мол, хотели перебить иностранцев в Немецкой слободе и посадить на русский престол Софью. Но даже поджаренные, истекающие кровью стрельцы, даже в полуобморочном состоянии не сознавались в главном, не сдавали царевну: она не участвовала в мятеже.

Петр повелел пытать еще изощреннее.

И тогда те, что были послабее, не вынесли. Оказывается, стрелец Васька Тума получил письмо Софьино от нищенки, привез его товарищам. Нищую нашли. Васька признал ее. Она не признала его, не созналась ни в чем. Я – нищая, хожу по миру, прошу милостыню, просила и у Софьи. Никаких писем ее никому не передавала.

Никто нищенке не верил. Ее пытали. Она, тихонько шевеля губами, читала молитву. Нищенка умерла тихо. От боли. Душевной и физической. Люди Ромодановского очень старались. Сам царь иной раз присутствовал на пытках, на казнях. На допросы и пытки брали слуг царевны, сестру ее Марфу.

Следствие зашло в тупик. Пора было кончать со стрельцами. В последний день сентября перед воротами Белого города плотники установили виселицы. Патриарх попытался приостановить расправу. Петр I обошелся с ним сурово. Монарху не нужны были патриархи, царь разговаривал с владыкой как с мальчишкой. Остановить Петра не смог бы никто. Если верить некоторым данным, сын Тишайшего собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам, перед тем как длинная вереница телег потянулась из Преображенского к виселицам, аккуратно расставленным перед воротами Белого города.

На каждой телеге со свечами в руках сидели, угрюмо озираясь, по два приговоренных. За телегами шли стрельчихи и их дети, стрельчата. И стоял бабий вой над Москвой. В первый день повесили 201 стрельца.

Затем был устроен перерыв на одиннадцать дней. Царь, видимо, решил, что Казань двухсот одного человека научит стрельцов, и они сдадут Софью. Пытки продолжились.

С 11 по 21 октября в Москве ежедневно казнили, колесовали, вешали, рубили головы. На Красной площади, в Преображенском, у ворот Белого города. Неподалеку от Новодевичьего монастыря, перед окнами кельи, где проживала Софья, повесили 195 человек. В феврале казнили 177 человек. (К делу стрельцов царь возвращался еще не раз, вплоть до 1707 года, когда казнили наконец-то Маслова, читавшего «письмо Софьи» соратникам.)

Уцелевших после казни воинов разбросали по тюрьмам, а тех, кому повезло, сослали в приграничные города на каторжные работы. Некоторые добросердечные люди обвиняют в неоправданной жестокости Великого преобразователя, но жестокость та была оправданной, как это не печально звучит. «Стрелец Жукова полка, Кривой, содержащийся в Вологодской тюрьме, со зверским бешенством кричал перед другими колодниками и посторонними людьми: “Ныне нашу братию, стрельцов, прирубили, а остальных посылают в Сибирь: только нашей братии во всех странах и в Сибири осталось много. И в Москве у нас зубы есть, будет в наших руках и тот, кто нас пластал и вешал. Самому ему торчать на коле”»[27].

На коле торчать охочих мало. Петр I знал о настроениях стрельцов, иллюзий по отношению к ним он не питал, и в делах этих воинов «боярского века», «бунташного века» повинна в большей степени царевна Софья, чем ее великий брат. Это она раздразнила стрельцов просьбами подавать челобитные в Кремль и требовать от Боярской думы, от правительства принятия государственных решений. Политика несостоявшейся «самодержицы», опиравшейся на стрелецкие полки, избаловала воинов: выборные стрельцы и полковники ощущали себя государственными людьми, и это ощущение передавалось несчастным воинам. Софья и только Софья повинна в трагедии 1698 года. После подавления восстания она была пострижена под именем Сусанны в Новодевичьем монастыре, где и умерла в 1704 году.

Евдокия Федоровна Лопухина

Евдокия Федоровна, дочь боярина Федора Лопухина, родилась в 1669 году. В 1689 году она, на радость Наталье Кирилловне Нарышкиной, вышла замуж за Петра Алексеевича. Но радость матушки буйного, активного молодого царя была преждевременной. Петр оставался самим собой. Во всех делах. И в семейных тоже. Евдокия Федоровна родила ему сына Алексея в 1689 году, но это, во-первых, не привязало к ней царя, во-вторых, не изменило его.

Через восемь лет супружеской жизни Петр охладел к Евдокии. По этому поводу существует много разных версий, хотя нет ничего удивительного в семейном разладе чрезвычайно активного, нацеленного на решительные преобразования во всех государственных и бытовых сферах, стремительного, прозападно настроенного супруга и тихой сторонницы русской старины, упрямой в своей кротости супруги, которая, в довершение ко всему, была еще и старше Петра. Удивительно другое: почему Наталья Кирилловна выбрала Лопухину?! Хорошо известно, что сама царица, вдова Алексея Михайловича, отличалась прогрессивными взглядами, да и супруг ее, царь, в последние годы жизни сделал многое для Петра I, заложил основу для будущих преобразований. Почему же она остановила свой выбор на Евдокии Федоровне? Видимо, ей показалось, что Лопухина сможет исполнить роль этакого отграничивающего, сдерживающего фактора в судьбе сына, а значит, и всей страны. Не исполнила. Буйная натура Петра не поддавалась никаким ограничениям.

Связь с немкой Анной Монс, вольные отношения между мужчинами и женщинами в Немецкой слободе, куда зачастил Петр, довершили дело. Петру нравились резвые, открытые иностранки. Можно себе представить, с каким чувством он читал письма Евдокии Федоровны, которая смиренно умоляла его вернуться в семью. Не вернулся царь всея Руси к своей законной жене.

В 1696 году он отправился за границу, ему там было интересно и хорошо. Он многому научился у чужеземцев. И послал из Лондона в Москву письмо, в котором царственно просил Льва Нарышкина и Т.Н. Стрешнева уговорить царицу постричься. Она отказалась.

Чуть позже уже из Амстердама Петр I писал в письме Ромодановскому, который в то время был его правой рукой: «Пожалуй, сделай то, о чем тебе станет говорить Тихон Никитич (Стрешнев. – А.Т.)». Но и Стрешневу не удалась сия акция.

Вернувшись в августе 1698 года в Москву, Петр первым делом отправился к разбитной иностранной бабенке Анне Монс. Любил он ласкаться с ней. Истосковался по ее немецким ласкам. Отдохнув от бурной встречи со своей любовницей, царь принял патриарха всея Руси. Тот, пряча глаза, доложил, что Евдокию так и не удалось добровольно отправить в монастырь, что этому важному государственному делу мешали некоторые бояре и священнослужители.

Недовольный монарх, как гласят легенды, призвал в дом почтмейстера Виниуса непокорную русскую жену и четыре часа говорил там с ней. О чем говорил – неизвестно, но явно не о высокой любви, не о разнице между аппетитными, во всем пластичными и подвижными, бойкими немками и закованными в кандалы обычаев и нравов старорусскими дамами. Высокая любовь политикам подобного ранга и нрава вообще не свойственна, а бить свою супругу, мать престолонаследника Алексея, грубыми словами Петр вряд ли бы решился. Впрочем, как знать!

Евдокию он не любил, это ясно. А когда нелюбимая стоит поперек дороги у такого норовистого супруга, то сказать ей он может любую гадость.

Норовистой оказалась и Евдокия Федоровна, и понять ее можно: как женщину и как представительницу русского старинного рода, а то и целой партии, несогласной с политикой, намерениями Петра I и самой манерой его жизни.

В противостоянии Петра I и Евдокии Лопухиной-Романовой, как в зеркале, отражается та напряженная борьба нового и старого, которая на рубеже XVII–XVIII веков приблизилась по накалу страстей к очередному апогею. Подобное противостояние является составной частью истории любой страны. Новое и старое, а между ними жизнь как форма сосуществования, сожительства старого и нового.

Евдокия Федоровна тем-то и значительна в русской истории, что она не только воспротивилась чисто по-женски произволу со стороны своего агрессивного супруга, но и показала яркий пример преданности идеалам старого, русского образа жизни. Усмешки здесь не уместны, и вот почему.

Значительная часть добропорядочных историков считает преобразования Петра своевременными и необходимыми, вполне обоснованно называя его Великим. Но есть историки, придерживающиеся противоположного мнения. Они обвиняют Петра в неоправданном западнолюбстве, в якобы ненужных для России преобразованиях, в чрезмерно суровых и даже жестоких методах, с помощью которых Петр Великий, первый официально признанный император, осуществлял «очередную в стране революцию сверху». Кто же из них прав?

Права история, которую, как и родителей, не выбирают и которая уже поэтому неподсудна и всегда права. Как не может быть и нет незаконнорожденных детей, так и нет и не может быть «неправильной» истории. История всегда права.

Российская империя совершила в XVIII веке огромный скачок, одержала прекрасные, самые великие в своей судьбе победы, приобрела и начала осваивать громадные территории… Восемнадцатый век в истории земного шара вполне можно назвать веком России. Сторонники Петра I имеют полное право называть своего кумира Великим. Но великие, фундаментальные преобразования и победы Российской державы в XVIII столетии стали возможны еще и потому, что Петру Великому не удалось стереть с лица земли русскую старину, уничтожить так называемый русский дух, превратить русских женщин в жалкое подобие всевозможных Мариномнишек и Анномонсих, а русских мужчин – в аналогичное подобие каких-нибудь шведов, поляков, немцев, датчан, англичан и так далее. Петр Великий победил. Но и Евдокия Лопухина не проиграла, хотя чисто внешне жизнь ее после охолождения к ней царственного супруга выглядит печальной цепочкой неудач, трагедий.

Через три недели после разговора царя и царицы в доме почмейстера Виниуса Наталья, сестра Петра, взяла у Евдокии сына ее, Алексея, и перевезла царевича в Преображенское. Мальчику в то время было 8 лет, очень чувствительный возраст, матерелюбивый, накрепко запоминающий все, что обижает мать.

В те же дни Евдокию насильно посадили в простую карету и повезли без свиты в Суздальский Покровский монастырь. Но и здесь она не предала себя и свои идеалы. Через десять месяцев Петр в отчаянии (а лучше сказать – по злобе) приказал насильно постричь непокорную, разлюбленную супругу. Постригли. Но не сломили могучий дух этой женщины! Она продолжала упорствовать. Царь оставил ее практически без средств к существованию, в то время как бабенка Монс иной раз появлялась в компании царя на роскошных праздниках, в которых участвовали иностранцы. Дипломатия – дело хрупкое. Стараясь ублажить богатеньких и умненьких чужеземцев, Петр выводил на приемы свою иностранную пассию, а Евдокия Федоровна посылала тайные письма брату своему Абраму Лопухину с просьбой прислать ей продуктов, а родственники немецкой бабенки получали в безвозмездный дар от российского монарха дома и вотчины для размножения своего чудесного немецкого потомства. Сильный он был человек и в силе своей – правильный. Потому что если царю нравятся немки, которых ему доставляли даже на воронежские верфи в изобилии, то и многим подданным они могут понравиться, хотя бы из чувства зависти, а коли так, то нужно и о них, о подданных, заботиться, размножая немецкую женскую масть на Руси. В этом деле Петр Великий проявил себя как большой патриот и большой демократ, понимающий человека обыкновенного и все его насущные потребности. Между прочим, его никак нельзя назвать женоненавистником. Расселяя Монсов на Руси, он прекрасно знал, что они будут рожать не только сексуально обалденных немок, но и талантливых, в семье крепких, трудолюбивых, пусть и слегка педантичных, с кем не бывает, мужчин, которых вполне могли полюбить в том числе и русские женщины. Петр I, даруя Монсам дома и вотчины, смотрел в далекое будущее.

Более того, по отношению к своей любовнице он поступил как рыцарь и как хозяин. Когда она ему поднадоела, когда появились у него другие женщины, иностранные, понятное дело, он не стал мешать браку Анны Монс и прусского посланника. Свадьба была у них прекрасная, жаль, что бедняжка Анна Монс вскоре после бракосочетания умерла.

Другое дело – Евдокия Федоровна! Упрямая, она, как насильно (а значит, незаконно!) постриженная, через полгода сбросила иноческое платье и стала жить в монастыре мирянкой. Относились к ней в монастыре хорошо, царица все-таки, а вдруг да вернутся иные времена!

Долгие годы Петр I словно бы не вспоминал о своей первой жене, дел у него было много, и самое главное дело – война со шведами во главе с Карлом XII, которого не зря называли Северным Александром Македонским – так хорошо он воевал.

Евдокия жила в монастыре мирно, хоть и мирянкой, до того момента, пока в 1710 году не появился в Суздале майор Степан Глебов, офицер Преображенского полка. Она знала его с детства. Лопухины и Глебовы жили в Москве по соседству, на Солянке. Были они почти ровесники, оба – в семье несчастные (у Глебова тяжело болела жена). Поговорили они о чем-то, Глебов передал по две шкурки песцов и соболей, отрез парчовый. Служебные дела нет-нет и возвращали его в Суздаль, встречи опальной царицы и неосторожного майора становились частыми и жданными. А там и любовь пришла, и письма полетели на тройках почтовых от него к ней, от нее к нему.

Евдокия, в иночестве Елена, в любви своей размечталась, стала уговаривать Степана Богдановича, чтобы он выпросил у монарха место воеводы в Суздале. Наивная женщина, опальная царица, не понимала, что из крутой воронки Петра Великого нет для нее пути, кроме одного – монастырь. Она любила и верила, что имеет право на любовь, на семью с любимым человеком. В конце концов, почему Петру можно жениться на Екатерине и заиметь от нее ребенка – Петра Петровича, а ей, Евдокии, замуж нельзя?!

В 1718 году погиб от пыток сын Лопухиной и Романова Алексей Петрович. Его похоронили. Петр Великий хорошо наградил тех, кто помог ему убрать с дороги, погубить собственного сына, который, по всей видимости, против своей воли и своего желания стал знаменем для тех, кто мечтал порушить дело отца. Вдовец, он влюбился еще при жизни супруги, Софьи-Шарлотты, в крепостную девицу Евфросинью, мечтал, по мнению некоторых историков, абсолютно не претендуя на престол, жениться на возлюбленной и жить в семейном уединении. Власть слишком обольстительна. А человек – слабое существо. Ему страшно быть слабым. Он верит в то, что власть делает людей, имеющих власть, сильнее. Да, в истории бывали случаи самовольного отречения от власти, но чрезвычайно редко. Петр I прекрасно понимал, что даже если сын Лопухиной очень захочет жить обычной семейной жизнью, то ему, человеку слабохарактерному, не дадут это сделать противники преобразований. Они заставят Алексея Петровича бороться за власть.

Петр Великий на вечную жизнь не рассчитывал. Более того, в слишком воинственное время жил он, и, часто воюя, он знал цену случая. А вдруг с ним что-нибудь случится? Царь не мог оставить свое дело без призора. Верные люди, преданные ему и его делу, тоже как огня боялись воцарения Лопухиных. Именно поэтому погиб Алексей Петрович. Жить бы ему и жить, не будь он самым законным наследником на престол.

Дело царевича Алексея не могло не коснуться его матери. Однажды в келью Евдокии неожиданно ворвался капитан-поручик Преображенского полка Григорий Скорняков-Писарев. Царица, в иночестве Елена, была в мирской одежде, но не это ее напугало до смерти, а решительные действия офицера, посланника царя. Капитан-поручик, сильный человек, распахнул сундуки, нашел два письма из переписки царицы с сыном. Были арестованы Евдокия, несколько священнослужителей, монахинь. Одна из них выдала тайну любви Глебова и Лопухиной. Затем раскололась еще одна монахиня. Глебов был арестован. При обыске у него нашли девять писем царицы Евдокии.

Началось расследование.

Глебов, понимая, что отпираться бесполезно, сознался в блуде с Евдокией-Еленой. От него же требовали того, чтобы он рассказал о связях Алексея с матерью, о ее участии в антипетровских делах сына. Глебов молчал. Начались пытки. Майора, голого, ставили на острые деревянные шипы, на плечи клали груз, тяжелое бревно, шипы медленно впивались в ступни пытуемого, а рядом стояла Евдокия.

Пытали в те века изощренно! Мы не будем в подробностях описывать все то, что видела Евдокия Федоровна, жаль ее – она-то тут при чем, мужчины дерутся за власть, а ей даже влюбиться нельзя!

Трое суток пытали Глебова на глазах возлюбленной. Тело испытуемого превратилось в кровавый ошметок, пропахший запахом паленого мяса. Потом еще некоторое время пытали его, но так и не допытались до главного. А когда поняли, что он ничего не скажет, зато может преждевременно умереть, учинили майору страшнейшую казнь: на Лобном месте в тридцатиградусный мороз Глебова, заботливо укрытого шубами, чтобы не замерз, чтобы не скончался преждевременно, медленно-медленно сажали на персидский неструганный кол. Почему медленно? Чтобы привык? Чтобы привыкла к этому ужасу Евдокия, около которой стояли рядом с Лобным местом два солдата-мордоворота, следивших за тем, чтобы инокиня Елена не потеряла сознания или от душевной усталости не закрыла глаза ненароком. А рядом в теплой карете, в теплых шубах сидел Петр I. Упорный он был человек. Пятнадцать часов ждал, пока умрет медленно насаженный на кол Глебов.

Как только майор испустил дух, по приказу Петра четвертовали еще четверых. Затем их истерзанные, быстро схваченные холодом тела посадили в кружок, в центре которого поместили тело Глебова. И только после этого уставший царь отправился по другим важным делам. Увезли и Евдокию. Но в тюрьму, а не в палаты царские. И даже не в отчий дом на Солянке, что в пятнадцати минутах ходьбы от Лобного места, да все вниз, под горку, легко идти.

Напуганная Евдокия Федоровна помирать казненной не хотела. Она написала царю-батюшке, давно уже не мужу ей, слезное письмо, в котором повинилась во всем, просила прощения и чтобы ей «безгодною смертью не умереть». Петр I остыл в тот хладный день казни Глебова, успокоился, повелел созвать собор священнослужителей для вынесения приговора и, вероятнее всего, подсказал судьям меру наказания.

Инокиню Елену публично высекли, сослали в Ладожский Успенский монастырь. Затем ее перевели в Шлиссельбургскую крепость, где во времена краткого правления Екатерины I она содержалась под особым секретным надзором. Екатерина I и Александр Данилович Меншиков боялись ее пуще прежнего, но их время вышло. Екатерина I умерла в 1727 году, а Меншиков был сослан императором Петром II в Березов, где и умер в 1729 году.

Евдокия Лопухина в 1727 году поселилась в Новодевичьем монастыре в Москве, а чуть позже перебралась в Воскресенский монастырь. Петр II, ее внук, относился к бабке хорошо, часто советовался с ней, но делал все по-своему. Он выделил ей особый двор, она ни в чем не нуждалась. В 1730 году внук Петра Великого умер, на престол взошла Анна Ивановна, племянница Преобразователя. При ней фактическим правителем страны был Э.И. Бирон, немец по происхождению, но это не мешало императрице относиться к Евдокии Федоровне Лопухиной как к царице.

Некоторые, имеющие много врагов и неспособные по разным причинам их победить люди мечтают только об одном: умереть после заклятых врагов, считая подобный исход своей главной жизненной победой. Евдокия Федоровна Лопухина умерла после тех, кто сделал ее жизнь несчастной (Петр I, Екатерина I, Меншиков), но вряд ли она считала себя победительницей в «споре жизни». Слишком уж доброй была эта женщина…

Она умерла в 1731 году.

Екатерина I

Хорошо известно, что золушек и прочих кухарок творят либо добрые сказочники (и только в сказках счастливо живется этим женщинам), либо социальные потрясения, точнее сказать, революции, которые предоставляют смелым либо отчаявшимся людям право, шанс, попытку взлететь над толпами людей, возглавить их, опередить, в худшем случае покрасоваться перед толпой. Этим случаем пользовались все девушки и женщины, попадавшие в поле зрения Петра I и его дружков, больших любителей великих государственных дел и столь же великих, то есть бурных, буйных оргий. Женщин у верных сподвижников-собутыльников Петра I было много. Относились они и сам царь к ним не по-мужски, а по-мужицки, и этого факта стесняться не надо: в оргиях даже самые величественные монаршие особы омужланиваются, потому что иначе просто быть не может: в оргиях ценны не регалии и побрякушки на мундирах, а обыкновенное мужское достоинство и столь же необыкновенные женские прелести. Чем прелестнее оргиянки, тем лучше.

Историки и бытописатели Петровской эпохи стараются не заострять внимания на этой линии сложной судьбы первого российского императора и, следует признать, поступают правильно, мудро. Петр Великий – слишком крупное явление в российской и мировой истории, чтобы, описывая его деяния, анализируя итоги жизни Великого преобразователя, останавливаться на неистребимой тяге этого человека к попойкам и оргиям, где он хоть и оставался всегда первым, но среди… мужичья, а не среди деятелей государства. В бане все равны. В оргиях, еще раз напомним, ценятся мужское и женское, а не социальное. Это – аксиома.

Оргия – это шанс для золушек и кухарок, волею судьбы оказавшихся в «воронках», в поле зрения монархов, особенно во времена революционные.

Но это не значит, что автор данных строк завидует тем, кто получает от судьбы возможность участвовать в подобных «сходках» как со стороны приближенных к владельцам «воронок» или полей зрения царствующих особ, так и со стороны кухарок и их детей. И дело тут не в обостренном чувстве брезгливости, а в историческом опыте.

Еще в Древнем Китае была оглашена чудесная мысль о том, что во времена смутные лучше не проявлять активности, отсиживаться в своем доме, ждать, терпеть. И судьбы многих оргиянок Петра Великого и К° являются яркой иллюстрацией этой древней, как мир людей, мысли.

Ничего хорошего не получила от первого российского императора его первая жена Евдокия Лопухина, которая хоть в оргиях и не участвовала, зато усилиями Натальи Кирилловны была венчана и приближена к телу и трону монарха, возвышена в революционное время, а значит, хотела она того или нет, была обязана быть активной. О печальной ее участи мы уже говорили.

Судьбу Анны Монс, немки (немок Петр обожал), тоже не назовешь счастливой, хотя «развратничала» она и с Меншиковым, и с Петром, а может быть, и с другими, залетевшими в «воронку». Когда же Анна Монс решила выйти замуж за прусского резидента Георга Иоганна фон Кайзерлинга (это нормальное желание для любой женщины земного шара, даже для особо страстных оргиянок!), то Петр Алексеевич и Александр Данилович чисто по-мужицки (не по-мужски) обозвали Анну Монс «подлой, публичной женщиной», а ее жениха спустили с лестницы. Пруссак-то был упрям. К тому же Петр Великий не мог применить к иностранцу других способов воздействия – дыбу, например.

Через четыре года дюже влюбленный Кайзерлинг женился на немке, очень аппетитной в юные-то годы, но спустя шесть месяцев умер. А еще через три года покинула сей мир Анна Монс, одна из первых женщин петровых оргий, так и не вкусившая радости семейной жизни, то есть того счастья, о котором мечтает любая добрая женская душа. Зато уж в любовницах у великих мира сего, мира российского, она от избытка чувств, страстей и материального благополучия не страдала. Но не все женщины позавидовали бы ей, далеко не все.

Не сложилась жизнь и у красавицы Марии Даниловны Гамильтон, участницы «всешутейших и всепьянейших соборов», видимо, очень дальней родственницы Петра Великого.

Она попала в поле зрения Петра I в 1715 году. Он уже три года был женат на Екатерине, но, ненасытный, имел в то время в любовницах, по сведению М.И. Семевского, Анну Кремер, Матрену Балк (сестру Анны Монс), Авдотью Чернышову, Марию Матвееву, княжну Марию Кантемир и Марию Гамильтон, влюбленную, на беду свою, в Ивана Михайловича Орлова, императорского денщика. Недаром люди говорят, что любовь зла. Действительно, злое это чувство, особенно для тех, кто обязан быть любовницами монархов. Полюбила Гамильтон Орлова не на шутку. Бил он ее и обзывал, а она льнула к нему, льнула душой и телом, не имея на это права, то есть монаршего разрешения любить и льнуть.

В 1717 году забеременила Марья Даниловна да в ноябре сына родила втайне. Испугалась она тайны своей пуще смерти и лишила дитя родного жизни. Оправдывать ее в столь гнусном преступлении никак нельзя. Грех это тяжкий. Смелость Марьи Даниловны не только пугает и душу щемит, но и ставит каверзные и страшные вопросы, на которые автор данных строк сам ответить не может, на которые ответить должны все сторонники и несторонники деяний и преобразований Петра. Хорошо известно, что пьяные оргии в петровом круге активно функционировали несколько десятков лет, и принимало в них участие едва ли не несколько сотен девушек, женщин, каждая из которых в любую опасную минуту могла забеременеть, причем от кого угодно. Женская медицина в те годы была в зачаточном состоянии. Так вот, неплохо бы узнать, сколько женщин и в какие годы беременели, сколько детей они родили и скольких задушили, либо раздали, либо втайне воспитали себе на радость?

Конечно же, отцовство этих деток установить будет невозможно. Все они были «оргиастовичами», детьми обезьяньих оргий, с точки зрения права незаконнорожденными, с точки зрения обязанностей – гражданами Российской империи со всеми вытекающими последствиями. Вычислить всех живущих на сей день «оргиастовичей» так же важно для науки и для государства, как, скажем, нарисовать родословное древо любого соотечественника, который, ко всему прочему, сам желает узнать своих предков, скажем, в тридцатом поколении до него… Эти знания, между прочим, напрямую касаются женской темы, и, главное, при современном уровне быстро развивающейся медицины и генной инженерии они могут выявить не просто потомков детей тех буйных оргий, но и… потомков Петра Великого! А это очень важно. В конце концов, из Иванов, не помнящих родства, пора перевоплощаться в Иванов, все знающих о себе и о своих предках.

Некоторые ученые не без оснований предполагают, что отцом задушенного Марией Гамильтон ребенка вполне мог быть сам великий император. Он, узнав о преступлении, рассвирепел, было назначено следствие. Во время обыска у Гамильтон нашли личные вещи императрицы. Подследственная призналась во всех грехах и преступлениях. Ее возлюбленный Орлов отрицал все, что мог: он, де, не знал о беременности Гамильтон, о том, что она задумала сделать с ребенком… Боялся царев денщик дыбы, оговаривал женщину. А кто она была ему? Никто. Зачем ему страдать из-за нее? Незачем.

В ноябре 1718 года приговорили Марию Даниловну Гамильтон к смертной казни. Многие во дворце надеялись, что Петр Великий помилует приговоренную. Вдова Ивана Алексеевича, уважаемая монархом, просила за Марию. Несколько месяцев Петр почему-то откладывал казнь. То ли сомневался в чем-то, всегда решительный? В марте 1719 года приговоренную в нарядном белом платье привели на эшафот, зачитали приговор. Мария Даниловна на коленях умоляла монарха простить ее. Он подошел к ней, царственно обнял, что-то тихо шепнул, она успокоилась, положила голову на плаху. В глазах детоубийцы была надежда. Мария увидела, как царь что-то шепнул палачу, и совсем успокоилась. Даже улыбнулась. Спокойствие овладело всеми любопытными: царь простил одну из своих оргиянок.

Палач поднял меч, и через секунду красивая голова Гамильтон упала на помост. Петр Великий все так же царственно поднял голову отсеченную, поцеловал ее в губы, будто она в этом акте нуждалась…

Петр Великий, весьма занятой человек, присутствовал далеко не на всех казнях, и больше он никогда не целовал в губы отрубленные головы. Быть может, этот посмертный поцелуй насторожил современников тех событий, и некоторые из них посчитали, что Мария Даниловна, фаворитка-оргиянка, умертвила дитя Петра.

И вновь напрашивается вопрос: как много было в том оргиастическом сообществе выживших детей Петра? Для нашей, женской темы это не праздный вопрос. Исследовать – так исследовать. Если, скажем, выяснится, что среди неумертвленных детей петровых оргий было то или иное количество девочек, то неплохо бы узнать о них побольше. В конце концов, они, дети родительских страстей, достойны были счастья, хотя бы потому, что их матери рассчитались за свои грехи перед Господом Богом сполна.

И эти неизбалованные жизнью женщины на своем опыте познали древнюю китайскую мудрость о том, что в смутные и революционные времена лучше не высовываться. Древние же китайцы, и греки, и индийцы, и египтяне, и представители других народов земного шара не раз в своих высказываниях сравнивали повелителей с огнем: он может согревать, он же может и спалить неосторожных людей, слишком уж приблизившихся к пламени, непредсказуемому, как вулкан. Это огненное качество повелителей хорошо прочувствовали женщины «поля зрения Петра I и К°», более того, многие из них догадывались об этом качестве еще до первой оргии, но, во-первых, ни одна из девушек не могла отказаться от предложенной чести быть царственно обесчещенной, а во-вторых, далеко не все претендентки на эту роль были против подарка судьбы, и практически все они принимали его как драгоценнейший дар, как шанс. И не стоит их за это корить, обзывать бранными словами, потому что мужики, участники петровых оргий, были в большинстве своем породистые, либо, как Александр Данилович Меншиков, дебелые, сильные, кровь с молоком, да перспективные. А уж о бесшабашности, веселости, щедрости, неугомонности, интимной ярости, языческой удали и говорить нечего!

Да и причастность к величайшим событиям в российской истории, пусть и на таком, оргиастическом уровне, грела души девушек и женщин, прекрасно понимавших, какую важную роль отвела им судьба в преобразованиях Петра, отдыхавшего в попойках душой и телом. Необходимо ему было сбрасывать с себя хоть на время тяжкое бремя государственных забот, расслабляться по полной программе, размагничиваться, как сказали бы в ХХ веке. Воистину великое дело доверила судьба оргиянкам петровых «соборов».

Эти рассуждения перед коротким очерком о судьбе и смысле жизни дочери литовского крестьянина Самуила Скавронского Марты – императрицы всероссийской Екатерины I, а также вытекающие из них горестные выводы о тяжкой женской доле, о якобы несчастных или, наоборот, якобы очень счастливых участницах монарших попоек сама лифляндская прачка, доведись ей прочитать нашу книгу, даже рвать бы не стала, и вряд ли она их вообще дочитала бы до конца. Потому что Марта-Екатерина была женщиной жизни, золушкой российской истории. А золушкам, выдуманным или реальным, некогда забавлять себя чтением книг и всевозможными рассуждениями на тему прочитанного или услышанного. Золушки не пишут, не теоретизируют. Они – живут, их «древо жизни пышно зеленеет», так заразительно и пышно, что никакими рассуждениями ни один мыслитель не способен, во-первых, до конца осмыслить их судьбу, во-вторых, сделать какие-то оргвыводы для других золушек и, естественно, для собственного прославления.

Первые годы жизни будущей императрицы Всероссийской окутаны тайной, густым туманом неизвестности, что, впрочем, понятно: пока она была золушкой и просто жила, ее биографией никто не занимался, а когда она стала сначала возлюбленной, а затем и женой Петра I, то ей как женщине государственной незачем было вспоминать и афишировать многие детали «кухаркиного» жития.

Не претендуя на роль всеобъемлющего исследователя, автор данной работы предлагает читателю штрихпунктирный абрис биографии преемницы Петра Великого, основанный на «Записках» француза Франца Вильбуа, дослужившегося на русском флоте до вице-адмирала, на работах современного историка и замечательного писателя В.Н. Балязина и других авторов.

В 1684 году в семье литовского крестьянина Самуила родилась дочь Марта. Через три года родители девочки умерли от чумы. Марту взял на воспитание пастор Даут из Мариенбурга. Вскоре чума свела в могилу и семейство доброго пастора. Девочку подобрал пастор Глюк. О других версиях рождения Марты мы говорить здесь не будем. В конце коцов, не в версиях суть, и смысл ее жизни – в другом!

Девочка оказалась не только живучей, но и живой, подвижной, быстро взрослеющей. Пастор Глюк заметил, к великому своему сожалению, что Марта ведет себя слишком уж фривольно, и нашел ей жениха, Иоганна Краузе, немца, трубача в местном гарнизоне. Так наша героиня получила одну из трех своих допетровых фамилий – Трубачева. Вскоре супруг Марты отправился в поход, а в Мариенбург вошло войско знаменитого русского полководца времен Северной войны Бориса Петровича Шереметева, и Марта оказалась в доме русского военачальника, не устоявшего перед ее чарами и женственностью. Некоторые ученые оспаривают «первенство» Б.П. Шереметева, утверждая, что сначала ее любовником из русской армии был небезызвестный генерал Боуэр, а уж потом только Шереметев. В этом щекотливом вопросе точку могла бы поставить сама Марта, но по известным причинам сделать это она не могла и не хотела. В конце концов, это ее личное дело.

В том же году в гостях у Шереметева в Мариенбургском доме оказался А.Д. Меншиков, большой знаток, ценитель женщин, попросту говоря, бабник. Ему очень понравилась Марта, он воспылал к ней тем неукротимым чувством, которое часто распаляет неистовым огнем подобных знатоков, и мудрый пятидесятилетний Шереметев передал свою пассию Александру Даниловичу, как эстафетную палочку. Меншиков дорожил новой служанкой, хвалился ею, но Петру I показывать разбитную бабенку не спешил, будто знал наверняка, что шестнадцатилетняя Марта не оставит равнодушным повелителя. Но жили они не на разных планетах, Петр I однажды увидел новую служанку Меншикова, в тот же день увез ее с собой, упрятал ото всех в небольшой избе, а через некоторое время ввел ее в окружение самых близких придворных.

Все заинтересованные лица быстро поняли, что царь влюбился не на шутку. Современники и позднейшие исследователи в один голос говорят об огромном душевном влиянии, которое оказывала Марта на русского царя, и, похоже, они не лукавят. Во взаимоотношениях царя, будущего императора Всероссийского, и бывшей прачки, будущей жены царя, а затем и императрицы Всероссийской, было нечто более глубинное, нежели примитивная животная страсть шестнадцатилетней секс-бомбы и тридцатидвухлетнего царствующего ловеласа, глубиннее даже самой любви, как бы не обижались на данный вывод всевозможные любители любовных историй типа истории Лейлы и Меджнун, Ромео и Джульетты и так далее. Во всех этих, сотворенных гениальными авторами историях о романтической любви слишком много искусства, искусственного, сказочного. Сказка – всего лишь намек на счастье, всего лишь мечта, а то и целительная ложь, которая так нужна слабым людям для мечтательного прозябания.

В жизни Марты до встречи с Петром I ничего сказочного не было, хотя намеки были. Два раза чума губила ее самых близких людей, а девочку одолеть не сумела. Может быть, потому, что природа вложила в нее слишком много жизненной силы. Эту мощь она не могла сдержать в себе. Да и был ли смысл сдерживать тягу к жизни женщине, дважды одолевшей чуму?! Следует напомнить читателю зафиксированные многими историками факты о потрясающей воображение демографической восстанавливаемости в странах Европы, куда чума начиная с середины XIV века налетала всесокрушающими ураганами с жуткой, леденящей кровь периодичностью до XVIII века включительно. Моровое поветрие (так еще называли страшную болезнь) уносила до семидесяти процентов жителей тех или иных стран, опустошая целые области. Казалось, чума должна была изничтожить род людской. Но нет! Мало того, что население европейских стран восстанавливалось в кратчайшие сроки, а затем быстро увеличивалось, но этот процесс проходил на фоне непрекращающихся разорительных войн, внутренних потрясений и регулярных нашествий чумы.

И корить Марту за фривольность, видимо, не стоит – не это ли качество, манящее мужчин, выработало в ее организме потрясающей силы иммунитет, способный успешно противостоять даже моровой язве?! Нет ли причинно-следственных взаимосвязей между описанными нами явлениями?! А вдруг эти цепкие связи действительно существуют и работают на нас, на человечество, на жизнь людей?! Чума или другие эпидемии приходят, губят сотни тысяч, миллионы людей, оставляя лишь самых сильных, способных быстро восстанавливать род людской…

Вскоре Марта родила российскому царю двойню, Петра и Павла. Мальчики умерли во младенчестве, но монарх уже не мог жить без Марты. Он предложил ей принять православную веру, и она не отказалась. Ее крестным отцом стал Алексей, сын Петра, а крестной матерью стала царица Екатерина Алексеевна, сводная сестра Петра. Марта получила новое имя – Екатерина и отчество – Алексеевна. Родственники царя относились к ней хорошо. Придворные и друзья-единомышленники Преобразователя, даже Александр Данилович Меншиков – с почтением и некоторым подобострастием.

Женился Петр Алексеевич на Екатерине Алексеевне не сразу. Перед этим она родила ему еще трех дочерей: в 1707 году – Екатерину, скончавшуюся через год, в 1708 году – Анну, и в 1709 году – Елизавету, будущую императрицу Всероссийскую. Почему монарх так долго ждал, почему вынудил Екатерину рожать внебрачных детей, сказать сложно. Вряд ли Петр проверял искренность своих и ее чувств, хотя и такое могло быть. Вряд ли у него не было на это важнейшее мероприятие времени, хотя работал он в те годы очень много – шла Северная война, российский монарх, образно говоря, подковывал коня на скаку, то есть создавал новую армию державы в условиях войны с выдающимся полководцем, шведским королем Карлом XII, которого не зря называли Северным Александром Македонским. Кроме этого, Великий преобразователь много сил и энергии отдавал переустройству государственного аппарата… И все же на женитьбу он бы мог выкроить неделю-другую, как выкраивал он время на свои оргии. Отменил бы пару-тройку гульбищ да вместо них закатил бы свадьбу. Не отменил. Не закатил. Восемь лет после знакомства с Мартой, служанкой Меншикова, терпел. Почему? Может быть, сомневался в себе и в Марте, ставшей после крещения Екатериной? Нет!

Петр I только с виду был великим и даже могучим, но факты из его биографии говорят о том, что в детстве и в юности он недополучил своей доли душевной нежности, родительского внимания, родительского же тепла, и в этом он похож на Ивана IV Грозного. Человек взрывной, с хрупкой психологической организацией, Петр I страдал эпилепсией, которая отнимает чрезвычайно много душевной энергии да и физических сил. Он чем-то очень напоминал семимесячных детей, а именно душевной уязвленностью, ранимостью, воспламеняемостью.

Его оргии можно осуждать. Тем более что они не прекратились после женитьбы на Екатерине Алексеевне. Но не будет большой натяжкой, если сказать, что сексуальная несдержанность, как и другие отклонения от нормального уклада жизни, имеет некое наркотическое свойство. Физически сильного и физиологически здорового человека, открытого по природе, легко «посадить на эту иглу», и выбраться из нее так же сложно, как из наркотической зависимости. Петр I увлекся женщинами в юном возрасте, это увлечение преследовало его всю жизнь. Человек мудрый, он прекрасно понимал, что «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор» не только расслабляет его, но и изматывает. И все же отказаться от них не мог, и никто (кроме Екатерины!) не в силах был угомонить его, прекратить очередную дружескую пьянку, увести монарха домой.

Она действовала на него магически. Она обладала энергией души, созвучной энергии Петра I. Современники не раз были свидетелями того, как Екатерина гасила надвигавшуюся душевную бурю, после которой нередки были приступы падучей. Она подходила к нему, говорила спокойным голосом спокойные слова, он быстро затихал, садился рядом, она почесывала волосы царя, он вскоре засыпал как младенец, положив буйну голову свою на ее большую грудь, и два-три часа он спал. Знатоки экстрасенсорики легко могут догадаться, что описанное выше явление очень похоже на сеанс гипноза. Видимо, Екатерина была «личным экстрасенсом» для Петра I, и, вероятнее всего, это качество врачевателя пришло к ней еще в раннем детстве, когда дважды на ее глазах гибли самые близкие ее люди. А может быть, она и родилась с ним. Ничего тут удивительного нет. Удивительно лишь то, что врачеватель Екатерина была слишком узконаправленный, только один человек быстро реагировал на энергию ее голоса, ее слов.

После короткого сна Петр I пробуждался бодрым и абсолютно здоровым. Очень удачная находка для российского царя, да и для его подчиненных. Известны случаи, когда в припадках бешенства Петр I причинял несчастья подчиненным.

Удачно завершив первый этап Северной войны со шведами славной Полтавской битвой, Петр I выполнял данные союзниками обещания воевать с Османской империей, в феврале 1711 года объявил в Успенском соборе об объявлении войны, а через некоторое время обвенчался с Екатериной, причем тайно, потому что против церкви даже он пойти не мог, то есть жениться при живой жене, постриженной насильно. В этом Петр Великий, упразднивший патриархию, не превзошел женатого семь раз, а то и больше, Ивана IV Грозного.

Так называемый Прутский поход был крайне неудачным для русской армии. Она продвигалась очень медленно, по пути Петр занимался в разных городах государственными мирными проблемами, в Луцке заболел, выздоровел, повел армию дальше. В Молдавии, при Пруте, русское войско в 38 тысяч штыков попало в окружение османско-крымского войска великого визиря Махмета Паши, у которого, по свидетельству русских историков, например Д.Н. Бантыш-Каменского, было 270 тысяч штыков. Прорваться из окружения русским не удалось, припасов оставалось немного, великий визирь организовал герметическую блокаду.

Петр I приказал главнокомандующему, уже известному нам Борису Петровичу Шереметеву, готовиться к решающему сражению. Главнокомандующий вечером созвал военачальников на совет. Поговорить им было о чем. Пробить оборону противника, с честью выйти из трудного положения было сложно. В тот же вечер в стан врага отправился барон Шафиров. Он выполнял план, предложенный Екатериной Алексеевной, которая выложила ему все свои драгоценности, подарки царя, обошла лагерь, собрала золото со всех. С этой взяткой шел к великому визирю Шафиров. Османский полководец принял дар Екатерины, согласился на мир, не зная, что в этот же вечер русские генералы решили в случае неудачной миссии барона сражаться насмерть.

Деньги сделали свое дело, Петру удалось спасти цвет российского воинства, безрезультатный с военной точки зрения поход завершился, а через три года после этой неудачи император Всероссийский учредил орден Святой великомученицы Екатерины. Его девизом являлись слова: «За Любовь и Отечество», в пояснительной записке говорилось, что им награждаются только женщины, которые «трудами сравниваются с супругами».

О дальнейших перипетиях совместной жизни Петра Великого и Екатерины скажем совсем коротко: жили они неплохо. В 1712 году Петр I вступил с ней в официальный брак, а в 1724 году состоялась коронация Екатерины, что явилось своего рода политическим завещанием первого российского монарха.

И тут-то случилось непредвиденное, неожиданное для Петра Великого. Он узнал о тайной любовной связи одного из братьев Анны Монс – Виллима – с Екатериной Алексеевной, а также об огромных взятках, которые брал Виллим.

Началось расследование. Царь знал, что взятки берут многие из его окружения. Но никто – так Петру казалось! – не мог покуситься на жену монарха, на Екатерину. Однако нашелся такой человек! В 1741 году Виллим Монс начал служить у Петра, в 1716 году – у Екатерины. Он был моложе супруги императора, продолжавшего, следует помнить, свои оргии. Екатерина не устояла. Любовная связь между ними продолжалась почти 13 лет, с первого дна знакомства. Большой срок.

Расследование велось строго, впрочем, Виллим Иванович чистосердечно сознался во всех своих грехах, утаив, быть может, количество встреч с Екатериной (да разве такое упомнишь за 13 лет, даже если очень любишь!), количество взяткодателей и суммы, полученные от них (это тоже трудно запомнить даже самому выдающемуся скряге). Не вдаваясь в подробности того двойного дела, скажем сразу: Монса приговорили к смертной казни, приговор привели в исполнение, голову бывшего возлюбленного, а для российских обывателей – страшного взяточника, повесили на кол, показали его специально доставленной на место казни возлюбленной. Как был зол Петр!

Некоторые биографы пишут о том, что император хотел казнить Екатерину, но его отговорили А.И. Остерман и П.А. Толстой, аргументируя это тем, что казнь супруги вызовет нежелательный резонанс за рубежом, чего Петр Великий не хотел, мечтая выдать дочерей своих за сыновей царствующих в Европе особ. Да, тяжелое это дело – монаршее. Захочешь порешить жену за измену – узнай, как на это посмотрят люди с коронами, которых ты знать не знаешь и не хочешь знать!

Пожалел царь Екатерину, но, умирая в 1725 году, не назвал официального престолонаследника, хотя Екатерина на это рассчитывала. Подвел ее Петр под монастырь в самом прямом смысле этого слова, а то и на эшафот. В ночь с 27 на 28 января собрались члены Сената, Синода и генералитет во дворце вопрос решать: кому править Российской державой. Для двух человек этот вопрос ставился так: жить или не жить. Для многих других россиян решение Сената тоже было важным, но не до такой степени. Собравшиеся «верховные господа» разделились на две партии: одна выражала интересы допетровской знати и мечтала посадить на троне малолетнего внука умершего монарха, Петра Алексеевича, другая, из «петровской волны», хотела сделать императрицей Екатерину. Спорили люди.

Незаметно в зал вошли гвардейские офицеры, они одобрительно зашумели во время выступления П.А. Толстого, представлявшего интересы Екатерины, а тут еще раздался гром барабанов гвардейских полков, подкупленных вдовою Петра.

Екатерина стала первой женщиной, официально возглавившей Российское государство, императрицей! Неоценимую услугу в этом ей оказал Александр Данилович Меншиков, которому победа противной стороны не сулила ничего, кроме смертной казни (за взяточничество, например).

О том, как в деталях происходил государственный переворот, в результате которого на российский трон воссела Екатерина, можно прочитать в многочисленных книгах. О том, почему мужчины смирились с тем, что руководить ими будет женщина, мы поговорим чуть позже.

Сейчас важно другое. Бывшие любовники, оба из «кухарок» из рода «золушек», встали у руля крупнейшего государства. Мечта многих завистливых людей сбылась. Мечта всех бедных проституток земного шара сбылась. Сказка стала былью. Золушка у власти. Ни один, даже самый добрый сказочник не додумался до такого изворота сюжета.

Могла ли Екатерина I править долго? Мог ли Меншиков тщеславный осуществить свои, очень уж далеко идущие планы, опираясь на поддержку бывшей любовницы, которая, как утверждают некоторые историки и очевидцы тех времен, почти не занималась проблемами государства, доверив хлопотное для женщины ее склада занятие преданным ей людям во главе со своим бывшим любовником и хозяином? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно помнить о том, что в истории великих держав, как и в судьбах великих людей, много логичного, в чем может убедиться любой трудолюбивый читатель, в том числе и женщина, внимательно ознакомившись с историей, например, Древнего Рима либо с судьбой того же Цезаря и его приемного Октавиана. Кстати сказать, в Петре Великом соединились обе эти выдающиеся личности Древнего мира. Убедившись в правомерности утверждения о том, что в жизни великих держав и в судьбах великих людей много логичного, читатель легко ответит на поставленные выше вопросы, причем отрицательно.

Не могла золушка-прачка долго управлять европейской державой (а тем более евразийской) в начале XVIII века н. э., не могла! Это было не логично. Этого не допустили бы ни европейские монархи, ни азиатские правители. Вспомним, как мыкался безродный Борис Годунов, царь, так и не пристроивший свою красавицу-дочь замуж за какого-нибудь европейского сынишку царственного рода. Случайно ли это? Нет, не случайно. Со свиным-то рылом да в калашный ряд.

Те, кто поддержал Екатерину и Меншикова в первые после смерти Петра Великого часы, о логике истории не думали. И, в конце концов, они проиграли.

Екатерина I не имела ровным счетом ничего для серьезной работы на новой высочайшей – монаршей – должности: ни образования, ни опыта, ни таланта руководителя столь высокого ранга, и, вероятнее всего, именно эти ее качества привлекали некоторых государственных деятелей, надеявшихся управлять государством, управляя Екатериной.

Около двух с половиной лет она была императрицей Всероссийской. Нельзя говорить вслед за некоторыми историками, что ее влияние на государственные дела сводилось к минимуму, что все эти тридцать месяцев страной управлял ее фаворит – Меншиков. Если бы это было так, то Александр Данилович смог бы, пользуясь неограниченной властью и огромными, в том числе и финансовыми, возможностями, обеспечить себе и своей семье, детям своим более достойное будущее. Не обеспечил. Потому что был он всего-навсего фаворитом императрицы и бывшим любимчиком Петра Великого.

Во времена правления Екатерины I российское правительство попыталось осуществить плавный переход работы государственного механизма и всего государства в целом из напряженнейшего состояния Петровых бурных преобразований в менее напряженное, но не менее конструктивное состояние. И надо признать, что в глобальном смысле в данном вопросе было сделано не мало, а значит, и работу Екатерины I, одной из самых удачливых золушек земного шара, на посту императрицы Всероссийской нужно признать положительной. Недеяние есть тоже деяние. Эту истину полезно знать некоторым правителям: не можешь – не мешай. Что и делала Екатерина I, не мешая, но подглядывая.

Экономическое состояние государства по оценкам высокопоставленных сановников было, мягко говоря, плачевным. «Испуганное всеобщим разорением страны, правительство не только не развивает дальше реформы Петра, но и многие из них уничтожает, многие искажает» (С. Вознесенский). Слишком большое ускорение задал Великий преобразователь, слишком много сил и средств потратила страна, устала. Нужна была передышка. Нужно было осознать содеянное Петром, чтобы спокойно, без напряженных рывков идти дальше. На эту передышку требовалось время. Правление Екатерины I тем-то и примечательно, что оно являлось началом «отдыха».

В международных делах правительство первой женщины на российском престоле не изменило традициям Петра и не сдало позиций, которые он завоевал.

В последние месяцы жизни императрица решала важнейший вопрос престолонаследия. В этом вопросе дела ее были плохи. Даже преданные люди не захотели, чтобы она объявила наследником престола ни дочь Анну, вышедшую замуж за герцога Голштинского, ни Елизавету – невесту князя Любского. Екатерина сдалась. Объявила наследником Петра Алексеевича, внука Петра Великого. Это решение не устраивало А.Д. Меншикова, который, как известно, играл в гонениях отца наследника, Алексея Петровича, не последнюю роль. Екатерина I не хотела иметь среди многочисленных своих врагов еще и Меншикова. Именно этим можно объяснить тот факт, что она согласилась на брак Петра Алексеевича и Марии, дочери Меншикова. «Кухаркин сын», выдающийся сподвижник Петра Великого, получил прекрасную возможность сделать еще шаг к престолу. Что из этого получилось, мы узнаем чуть ниже.

В апреле 1727 года состоялось обручение жениха и невесты. До свадьбы оставалось совсем не много. Но 6 мая того же года Екатерина I скончалась. Действительно, в жизни великих людей много логичного. Даже смерть сорокатрехлетней, одолевшей две чумы женщины была, как это не печально для нее и ее дочерей, очень своевременной, то есть логичной. Умри она чуть позже, Мария и Петр Алексеевич поженились бы, и Александр Данилович… Впрочем, произошло то, что произошло, но как же объяснить смерть совсем не старой, крепкой женщины в сорок три-то года?

Любители детективных историй могут, недолго думая, заявить: ей помогли умереть, потому что она, прачка, возвысилась да еще и возвысила Меншикова безродного, беспородного. Для исторических детективщиков эта версия представляет собой интерес. Но дотошным историкам нужны точные факты, доказательства, а не размышления, предположения, натянутые схемы.

Медики могут вполне обоснованно завить о том, что 43 года – не такой уж малый срок для начала XVIII века в России да для женщины, пережившей чуму, много раз рожавшей и так далее.

Быть может, и психологи скажут свое веское слово о том, что, пережив ужасную историю Виллима Монса, увидев его голову на шесте, пережив еще более напряженные дни, когда Петр I решал, жить ей самой или не жить, пережив, наконец, смерть мужа-монарха, Екатерина, как говорится, «надорвалась душевно».

Имеет право на существование и еще одна версия ранней смерти первой женщины на российском престоле. Екатерина, как сказано выше, являлась в своем роде уникальным врачевателем Петра Великого. Усмиряя гнев его, гася могучие ураганы, сотрясавшие впечатлительного монарха, Екатерина, по всей видимости, тратила часть своей внутренней энергии. Подобное часто происходит в так называемых «неравных браках», когда старый супруг (или супруга) буквально откачивает энергию юности у супруги (или супруга) молодой. Первый при этом омолаживается, второй быстро стареет. Екатерина была моложе Петра всего на двенадцать лет. Случай, в принципе, нормальный. Ни о какой «перекачке» жизненной энергии здесь речи быть не может.

Женщины Александра Даниловича Меншикова

В далеком Березове, в тишине стылого Севера, скопил Александр Данилович деньжат и срубил возле острога деревянную церковь. Сам рубил: выходил каждое утро с топором в руках к звонкому кедрачу и рубил с мужиками замки в косую лапу. Ладная получались церковь. Когда наступало время службы, он пел на клиросе, исполнял обязанности дьячка, читал собравшимся книги, успокаивал их души, мятущиеся в забытом Богом уголке, и свою душу тоже. День шел за днем, месяц за месяцем. Ссыльные, простолюдины, солдаты удивлялись силе духа этого человека, который окреп у них на глазах, посвежел.

Вдруг оспой заболела любимая его дочь, Мария, и тихо умерла без врачебной помощи.

Он вышел с топором и кайлом из острога, выбрал место у церкви, сам вырубил могилу, сам опустил в землю, накрепко схваченную тугим поясом вечной мерзлоты, гроб с телом любимой дочери, закопал могилу, сел подле нее и, не боясь слез своих, зарыдал в безутешном горе.

Совсем недавно было у него все, о чем может мечтать человек. Судьба относилась к нему благосклонно, как сказочная золотая рыбка, а он, не в силах остановить себя, требовал и брал у нее все больше, больше! И рыбка золотая, судьба его, обиделась, и даже корыта разбитого, жены любимой не оставила ему – и даже дочери!

Он сидел, содрогаясь в рыданиях, над холодной могилой любимого дитя, и тяжкая мысль зрела в сердце. Пришел домой и, пока силы не покинули его, сколотил при слабом свете лампады из рыбьего жира гроб, сказал детям о последнем желании быть похороненным рядом с Марией, успокоил их словами: «Вы невинно страждете за меня; обстоятельства переменятся…»

Затем исполнил положенные обряды и отказался от пищи, решив уморить себя голодной смертью.

Люди опытные не верили в это, но он был тверд в своем решении, угасал с каждым днем, а судьба, словно пытаясь воскресить его, скрепить в сердце ту струнку, которую называют люди волей, стремлением жить и которая оборвалась у него в трагический час у могилы дочери, воскрешала в памяти незабвенные годы, великие дела, великих людей, битвы, стройки и гульбища по поводу и без повода.

Александр Данилович Меншиков родился 6 ноября 1673 года в окрестностях Москвы. От родителей получил быстрый ум, смелый гордый нрав, красивую внешность, звучный уверенный голос и более ничего. Но распорядился он этим даром великолепно.

К юному Петру I попал от Лефорта, который увидел как-то на улице бойкого парнишку и взял в услужение. Петр I, еще не Великий, но великими планами уже взбудораживший себя, ближайшее окружение, нуждался в сильных людях и мог отыскивать их в толпах людей. Меншикова он взял к себе, и Алексашка стал ему не только верным слугой, но и сподвижником во всех делах. Удачливый бестия – Меншиков, а удачливость, часто повторяющаяся, – признак силы. Кроме того, Меншиков был другом Петра I, «младшим другом». Иначе не объяснишь покорность и терпение, с какими он выносил нередкие вспышки гнева вспыльчивого властелина, который заставлял «Алексашку» даже спать у своей постели.

Первую победу одержал Меншиков еще в роте «потешных», созданной юным царем якобы для мальчишеских забав. Проявил невиданную храбрость при взятии Азова в 1696 году. Через несколько месяцев раскрыл заговор против монарха.

Затем была поездка по Европе, где они с Петром I обучались многому, в том числе и корабельному делу. Каждый день с 30 августа 1697 года по 15 января 1698 года выходили с топорами за поясом на работу и под руководством опытных мастеров познавали секреты плотницкого и корабельного дела.

Первое воинское звание получил в 1698 году, став сержантом гвардии Преображенского полка, после чего звания и подвиги следовали непрерывной чередой в его бурной жизни. Войну со Швецией начал в армии Шереметева. Брал штурмом Нотебург. В критический момент поднял солдат и повел их под косым градом пуль. Стал губернатором Нетебурга, переименованного в Шлиссельбург. Император пожаловал вчерашнему безродному мальчишке достоинство графа Римской империи.

В 1703 году Меншиков – первый генерал-губернатор Санкт-Петербурга. Много сил и энергии уделял строительству города. Воевал со шведами. Осваивал завоеванные территории – царь назначил его губернатором всех новых земель. Получал награды иностранных монархов.

18 октября 1706 года Меншиков одержал блестящую победу над корпусом генерала Мардефельда под Калишем.

В 1707 году Александр Данилович пожалован князем Ижорским. Невиданный взлет простолюдина. Наверху почестей и славы Меншиков не страшился главных сановников государства: почти все они трепетали от страха перед ним. Шереметев да Голицын не преклоняли перед ним головы: тоже могучие были люди в окружении Петра Великого.

В битве под Лесным (1708 год) Меншиков вновь поразил всех своим мужеством. Затем, уже на Украине, свел на нет козни Мазепы, взял приступом город Батурин, где изменник собрал продовольствие, боезапасы, военное имущество для шведов…

27 июня в день Полтавской битвы Меншикову удавалось все. Это он сдержал стремительную атаку шведов на русские редуты, спас от разгрома конницу, которая под его руководством отступила организованно, практически без потерь. Это он налетел ураганом на генерала Рооса, отрезанного от своих, растрепал в клочья большой отряд врага, многих пленил, в том числе генерала Ренцеля. Это он уничтожил трехтысячный резервный корпус противника, вернулся в расположение русских с огромным числом пленных.

В «Истории Карла XII» Вольтер писал о начале Полтавской битвы: «Если Меншиков произвел этот маневр сам от себя, то Россия обязана ему своим спасением, если он исполнил приказание Царя, то Петр был достойный соперник Карла XII».

Под князем Ижорским было убито три лошади, шведские пули искали его в котле сражения, но он, неуязвимый, вскочил на четвертую лошадь и (уже началось главное сражение) атаковал позицию врага – шведы дрогнули. Полки Шереметева, осуществлявшего общее руководство войсками, опрокинули штыками пехоту шведов – и те бросились сломя голову на запад.

Отряды князя Голицына и генерала Боуэра кинулись вдогонку за беглецами. Их поддержал Меншиков – очень кстати. Его напористость сыграла решающую роль под Переволочной, когда десятитысячный русский отряд настиг четырнадцатитысячное войско шведов во главе с Левенгауптом. Воевать с раненным врагом сложно: он за жизнь свою будет драться как дикий зверь. Тем более на его стороне численный перевес. Нужна была дипломатическая хватка, уверенность в себе, чтобы убедить шведов сложить оружие без боя. Меншикову это удалось. Шведская сухопутная армия прекратила существование.

Петр Великий возвел его в чин российского генерал-фельдмаршала. На торжествах по случаю великой победы Меншиков стоял по правую руку от Петра Великого в мундире Преображенского полка с обнаженной шпагою.

Затем он участвовал в осаде Риги, воевал в Курляндии, Померании, Голштинии, участвовал во взятии важной стратегической крепости Тенингена. За мужество и героизм награждали его орденами иностранные владыки, а Фридрих IV подарил полководцу свой портрет, осыпанный бриллиантами. Военная слава Меншикова достигла апогея. В 1713 году он овладел Штеттином, собрал в пользу России много денежных средств и выехал в Санкт-Петербург.

Началась новая страница в жизни князя Ижорского. Петр I доверил ему ключевые должности в государстве, они приносили Меншикову не только славу, но и огромные деньги. А деньги губят многих, кто неравнодушен к блеску золотых побрякушек.

Царь неоднократно спасал верного помощника от суда, но Меншиков ничего с собой поделать не мог: золото кружило ему голову.

Богатство князя Ижорского росло, он стремился к роскоши – вызывающей, оскорбляющей.

«Дом Меншикова находился на Васильевском острову… Украшением комнат служили: обои штофные и гобеленовые, подаренные Государю в Париже; большие бронзовые часы с боем и курантами; люстры из цветного хрусталя с золотыми и серебряными ветвями; большие Венецианские зеркала в зеркальных рамах с позолоченными обручиками; персидские ковры; столы на толстых вызолоченных ножках с выкладками из разноцветного дерева, представлявшими всякого рода зверей и птиц; диваны и стулья, с высокими спинками, на которых изображен был герб хозяина с Княжеской короной. За домом простирался обширный сад, лучший в Петербурге после Царского с оранжереями, сараями фруктовых деревьев, птичками и небольшим зверинцем. Меншиков имел своих камергеров, камер-юнкеров и пажей, из дворян. Последние считались гвардии сержантами. В город ездил он с чрезвычайной пышностью: выходя на берег Невы с многочисленной свитою, любимец Петра садился, обыкновенно, в лодку, обитую внутри зеленым бархатом и раззолоченную снаружи. Они причаливали к Исаакиевской пристани, где ныне Сенат. Там ожидала Меншикова карета, сделанная наподобие веера, на низких колесах, с золотым гербом на дверцах, большою Княжескою короною из того же металла на империяле и запряженная шестью лошадьми. Збруя их состояла из малинового бархата с золотыми или серебряными украшениями. Впереди шли скороходы и служители дома в богатой ливрее; потом ехали музыканты и пахи верхом, в синих суконных и бархатных кафтанах с золотыми позументами по швам; у кареты шли шесть камер-юнкеров, из которых один держался за ручку дверец, отрядом драгун Княжеского полка заключалось шествие»[28].

Роскошью он хотел поразить весь белый свет, но роскошь требовала от него грязных дел. Петр I долго терпел проделки князя и в конце концов лишил его звания Президента военной коллегии, главного источника незаконного обогащения.

Вдруг Великий монарх скончался.

И открылась еще одна черта Меншикова – честолюбие. Он вступил в яростную схватку с чинами империи. С ротой Преображенского полка ворвался в царские покои, взломал двери и провозгласил императрицей Всероссийскою Екатерину I. Меншиков связывал с этой женщиной огромные надежды, и Екатерина I оправдала их. Он вновь Президент военной коллегии с еще большими, чем прежде, полномочиями. Но ему и этого мало!

Он рвался к высшей власти, пытался всеми способами добиться дерзких целей и стать на одну высоту с монархами Европы. Княжну Марию, любимую шестнадцатилетнюю дочь, он насильно хотел выдать замуж за одиннадцатилетнего Петра II… Но враги не сидели сложа руки, плели вокруг Меншикова сети, запоминали каждый его шаг, каждое действо.

В 1727 году скончалась Екатерина I, на трон воссел юный Петр II. В первое время правления нового императора казалось, что взлету Меншикова не будет конца. В тот же день князю Ижорскому присвоили звание адмирала, через пять дней он стал генералиссимусом, а 17 июня перевез императора в свой дом, где 25-го числа свершилось обручение Петра II и княжны Марии. Теряя бдительность и контроль над собой, Меншиков устроил пышные празднества в загородном доме в Ораниенбауме, пригласил царя. Тот отказался, сославшись на плохое самочувствие. И князь совершил роковую ошибку: занял на виду у всех место, приготовленное для императора. Вот о чем грезит в мечтах бывший уличный мальчишка!

Враги были тут как тут. Им наконец удалось уговорить Петра II низвергнуть этого человека, зарвавшегося в своем властолюбии.

Кара последовала незамедлительно. Меншикова лишили всех званий и почестей, сослали в Раниенбург, городок под Рязанью, который сам князь Ижорский когда-то отстроил. Княжна Мария должна была возвратить императору обручальное кольцо. Но и этого показалось мало врагам опального вельможи, сохранившего свои богатства, а значит, и надежду на воскрешение. Его лишили всех надежд.

Богатый кортеж князя был остановлен в Твери, его самого посадили в кибитку, удвоили стражу. Подрезали крылья орлу – не взлететь.

Но самые страшные беды Меншикова, сломившие его неукротимый дух, только начинались. В семи верстах от Твери умерла жена князя. Первая красавица Петербурга, женщина кроткая и мягкая, не вынесла тяжкого удара судьбы, в безутешных слезах потеряла зрение и, переплакав горе, угасла в тихой печали. Дарья Михайловна Арсеньева произошла от древнего дворянского рода, известного с XIV века. Ее уважали все, в том числе Петр и Екатерина, которая в письмах называла ее «дорогой невестушкой», «светом своим». Не вынесла кроткая душа такого потрясения. Ей бы мужа попроще, князя какого-нибудь потомственного, а ей выпало несчастье за уличного мальчишку выйти замуж… Еще ее не помянули, а уж враг подготовил новый удар: в Раниенбург прибыл статский советник Плещеев, провел следствие о злоупотреблениях князя и приговорил его к ссылке в Тобольскую губернию, в город Березов, за 4000 тысячи верст от Санкт-Петербурга.

И вот теперь князь умирал. Память тормошила его, звала на бой, но перед глазами стояли жена Дарья Михайловна Арсеньева, дочь Мария, которую он отдал на заклание своим властолюбивым планам. Она еще в 1726 году была обручена с графом Сапегою, к которому питала нежные чувства. Отец разрушил ее счастье. Она не вынесла тягот березовской ссылки, крушения – не по ее вине, она была чиста перед Богом и людьми! – светлых надежд. Князь искренно плакал над холодным холмиком земли, но искупил ли он, бывший генералиссимус, тяжкую вину перед дочерью? Нет! Он был повинен в страданиях и лишениях близких людей, детей, еще оставшихся в живых. Он обязан был умереть, потому что только после его смерти сильные мира сего могли пожалеть его детей. Только смерть князя Ижорского могла их спасти. Эта мысль сверкнула перед ним в горький час, когда он сидел у могилы княжны Марии. И теперь Меншиков умирал. Отказался от пищи, принимал только два-три глотка холодной воды в день и молчал в глубокой, никем не разгаданной печали.

22 октября 1729 года русский генералиссимус, сподвижник и друг Петра Великого, правая рука во всех начинаниях царя-преобразователя, скончался. Похоронили Меншикова рядом с дочерью у церкви, которую он сам срубил на берегу реки Сосвы.

Памятник герою битв и войн Петровых, организатору строительства русских городов, флота, конечно же, не поставили; разве можно и нужно ставить памятники уличным мальчишкам, посягнувшим на святая святых любого государства – на власть?!

Расчет А.Д. Меншикова оказался точным. Через два года после его смерти, в 1731 году, императрица Анна Ивановна вернула из ссылки семнадцатилетнего сына князя Ижорского – Александра, дочь – княжну Александру.

Сын его служил Отечеству исправно, умер генерал-аншефом в 1764 году, оставив по себе память храброго воина и благонамеренного гражданина.

Дочь на следующий день после приезда из Сибири стала женой Густава Бирона, но в 1736 году, в возрасте 24 лет, умерла.

О других женщинах А.Д. Меншикова говорить нечего: слишком много их было, слишком мал их вклад в российскую историю.

Небольшой житейский словарик

Бархатная книга – родословная книга русских боярских и дворянских фамилий, составленная в 1687 г. по приговору об отмене местничества в 1682 г. и после прекращения составления разрядных книг. Название получила от бархатного переплета.

Бахмутские казаки – казачье население Бахмутской станицы Войска Донского, основанного в XVI в. на р. Бахмуте, притоке Северного Донца. Здесь находились крупные соляные промыслы, куда стекались беглые крепостные. В 1707 г. правительство отправило для розыска беглых на Дон кн. Ю. Долгорукого. Бахмутские казаки с атаманом К.А. Булавиным разгромили отряд Долгорукого, положив начало Булавинскому восстанию 1707–1708 гг.

Великие географические открытия – открытия европейских путешественников XV–XVII веков, такие как открытие Колумбом Америки в 1492 году, открытие Васко де Гаммой Морского пути из Европы в Индию в 1497–1499 годы, и так далее.

Волонтер – доброволец на военной службе.

Гетман – 1) на Украине в XVI – XVII веках глава реестровых казаков, а с 1648 года правитель Украины и глава казацкого войска; 2) в Польше в XV – XVI веках гетманы возглавляли наемные войска, в последующие два века командовали всей армией.

Гетманщина – 1) полуофициальное название Левобережной Украины с центром в Киеве в составе России в 1667–1764 гг., управляемое гетманом. Пользовалась правами автономии; 2) диктатура на Украине, установленная ставленником австро-германских захватчиков в 1918 г. во главе с гетманом П.Н. Скоропадским.

Городничий – представитель местной администрации в России. В XVII в. осуществлял функции полиции в городе, наблюдал за состоянием учреждений. Могло быть несколько городничих, которые назначались воеводой из местных дворян и детей боярских.

Государев двор (дворяне от уездных служилых корпорации выбыли из состава Государева двора к середине XVII в.). Члены Государева двора имели исключительное право владения подмосковными поместьями, им отдавалось предпочтение при назначении на высшие должности. К началу XVII в. Государев двор включал ок. 1200 человек. Прекратил существование после 1713 г. в ходе реформ царя Петра I.

Десятая деньга – в XVII в. чрезвычайный налог на военные нужды с «животов и промыслов» торговых людей (гостей, с членов гостиной, суконной и черных сотен и слобод), посадских людей, захребетников и служилых людей, имевших торговые промыслы. Взимался «с рубля по гривне» в 1654, 1668, 1673, 1678, 1680 гг.

Династия – ряд правящих монархов из одного и того же рода, сменяющих друг друга по праву родства и наследования.

Житейская запись, жилая запись – частный акт в России XVII–XVIII вв., фиксирующий отношения найма на определенный срок (от 1 года до 15 лет, чаще всего до 5 лет) и взаимоотношения мастера и ученика. Работников по житейской записи держали в основном посадские люди, используя их в торговле, на промыслах, мануфактурах. Житейскую запись давали на себя вольные гулящие люди, разорившиеся тяглецы, а с последней трети XVII в. и отпускаемые на оброк феодально-зависимые крестьяне. Наиболее ранняя житейская запись относится к 1607 г. В них указаны имена и происхождение лица, дающего на себя житейскую запись, и нанимателя; сумма денежной оплаты труда, срок, на который дается житейская запись, и т. п.

Задворные люди – класс пашенных холопов в XVII в., по большей части составлявшийся из дворовых. Жили хозяйствами на особых участках, за оброк или барщину. Не входили в состав крестьянского мира. Подушная подать сравнила их с крепостным крестьянством.

Заповедь государева (или государева заповедная грамота) – всякого рода запретительный указ московского царя; так, в отписке лебедянского воеводы 1629 г. читаем, что стрельцам и казакам немногим он позволял курить вино к празднику, крестинам и поминкам, ибо «на Лебедянь о том твоей государевой заповедной грамоты не бывало».

Купецкая палата, приказ Купецких дел, Скорняжная палата, Разценная палата – государственное учреждение России XVII в. при Сибирском приказе. Ведала приемом, оценкой, хранением, продажей и раздачей товарной казны Сибирского приказа, состоявшей главным образом из пушнины. Во главе стоял ежегодно выбиравшийся гость или торговый человек гостиной сотни. Название, забытое к нач. XVIII в., было дано Петром I в 1711 г. вновь открытому учреждению, которое ведало монетным делом государства. Просуществовало до открытия в 1727 г. Монетной конторы.

Купечество в XVII в. С XVII в. заметно усилилась связь купеческого капитала с внутренним промышленным и сельхозпроизводством, что было обусловлено ростом городов, внутреннего рынка и развитием внешней торговли. Крупное купечество стало соединять торговые и ростовщические операции с предпринимательством в соледобывающей, винокуренной (до 50-х гг. XVIII в.) и др. отраслях, а с XVIII в. в металлургии, текстильной, бумажной, стекольной и др., т. е. начался процесс формирования русской буржуазии. Развитие торговли вне города привело к появлению слоя крестьян-купцов. Рост значения городского купечества в XVII в. нашел отражение в законодательстве (Торговый устав 1653, Новоторговый устав 1667 и др.). Происшедшие с XVII в. изменения отразили реформы 1-й четв. XVIII в. Корпорации гостей, торговых людей гостиной и суконной сотен ликвидированы, ибо правительство, опираясь на все купечество, могло обойтись без узкого круга привилегированного купечества. Члены корпораций включены в податное посадское сословие, получившее название купечества, права и обязанности его были такие же, как у посадских людей. Купцы составляли в нем по-прежнему меньшинство. Большинство же занималось ремеслом, мелочной торговлей и «черною работою». В 20-е же гг. XVIII в. правительство установило порядок записи в купечество для торгующих крестьян, стремясь сочетать фискальные интересы государства и интересы крепостников, владельцев торгующих крестьян: в купечество городов записывали крестьян, имевших капитал более 500 руб.; приобретая купеческие права, они оставались крепостными. В течение XVIII в. прослойка крестьян-купцов была немногочисленной (в 40-е гг. – 1943 чел. муж. пола, в 60-е гг. – 3380 чел.). Ее образованию препятствовали крепостники, не желавшие ограничения своих прав. Поэтому в XVIII в. большинство крестьян, фактически ставших купцами, не смогло перейти в разряд крестьян-купцов и не получило прав купеческого сословия. В XVII в. численность российского купечества выросла за счет украинских купцов, составлявших в городах Украины часть сословия мещан, а в 1-й четв. XVIII в. – за счет гильдейского купечества Прибалтики.

Монастырский приказ – центральное правительственное учреждение в России. Основан в 1650 г. для управления монастырскими вотчинами. Противником был патриарх Никон, требовавший его ликвидации. Под давлением высшего духовенства в 1675 г. упразднен, и его функции переданы приказу Большого дворца и духовному суду при патриархе. В 1701 Петр I восстановил монастырский приказ, который осуществлял сбор с монастырских и церковных земель денежных и натуральных доходов. В 1720 г. ликвидирован. С учреждением в 1721 г. Синода снова восстановлен под его контролем. В 1725 г. прекратил существование.

Отдаточные книги – приказные документы 2-й пол. XVII в. В них регистрировалось возвращение («отдача») правительственными агентами беглых крестьян их владельцам. Восходят к «свозным книгам» 1-й пол. XVII в. Состоят обычно из введения, определяющего повод, юридического основания, организаторов сыска («сыщиков») и т. п. и подневных записей об отдаче. Один из важнейших источников по истории крестьянства и крепостного права в России.

Пашенные солдаты и драгуны – служилые люди драгунских и солдатских полков, созданных на южных и северо-западных границах России в 40-е гг. XVII в. В их состав включены крестьяне ряда сел и деревень Воронежского, Лебедянского, Севского и др. южных уездов, на северо-западе – Старорусского и Олонецкого уездов. Сохраняли земельные наделы и вели собственное хозяйство, а за освобождение от тягла и части повинностей должны были служить на границе. Фактически в 50–60-х гг. использовались и в дальних походах во время войн с Польшей и Швецией. Это привело к разорению хозяйства. В 1666 г. пашенные солдаты и драгуны в Карелии снова превратились в крестьян, а на Юге в 1680 г. их приравняли к служилым людям по прибору.

Поверстные книги – рукописные книги, которые содержат перечисление городов России XVII в. с указанием расстояний их от Москвы и друг от друга. Составлялись для того, чтобы служители приказов могли определять количество прогонных денег при посылках. В поверстных книгах сначала перечисляется расстояние от Москвы до дворцовых сел, затем от Москвы до первых ямов. После этого следует перечень важнейших городов по 9 выходящим из Москвы дорогам. Первая поверстная книга составлена в 1606 г., но она не сохранилась. Из сохранившихся известно не менее 12 поверстных книг 30-х и 80-х гг. XVII в. Во 2-й пол. XVIII в. заменены путевыми дорожниками.

Подворное обложение – система обложения населения России прямыми налогами, при которой окладной единицей был двор. Переход к подворному обложению готовился постепенно. С 30-х гг. XVII в. двор периодически становился единицей разверстки некоторых прямых и чрезвычайных налогов. После переписи населения в 1676–1678 гг. и составления переписных книг правительство в 1679 г. заменило посошное обложение подворным обложением, что увеличило контингент налогоплательщиков за счет ряда категорий населения, ранее не плативших налоги (задворные и деловые люди, половники и др.). Высокие ставки налогов с двора платили посадские люди и черносошные крестьяне, значительно более низкие – частновладельч. крестьяне, т. к. правительство учитывало их платежи в пользу своих владельцев. Общую сумму налогов по подворному обложению определяло правительство, а крестьянская община и посад имели право раскладки налогов между дворами – членами общины, исходя из их состоятельности. Сохранялось до введения подушной подати (1724), а на Украине и в Белоруссии – до 2-й пол. XVIII в.

Подьячие площадные – составляли особый род вольных письменных дельцов, действовавших под надзором правительства на городских площадях. Площадь в Древней Руси – это место, где совершались всякие частные акты, писались челобитные, купчие, меновые и т. п. В Москве была, так сказать, главная контора; она помещалась на Ивановской площади в Кремле. В XVII в. здесь была палатка, в которой площадные подьячие совершали крепости и письменные акты. В состав подьячих поступали люди различных, даже тяглых классов, причем площадный подьячий из тяглых освобождался от тягла; но они не считались служилыми людьми. «Промышлять площадью» значило в старину «кормиться пером»; в челобитных иногда встречаются выражения площадного подьячего: «кормлюсь пером», «стою на площади». Площадные подьячие, составляя артель, ручались друг за друга; корпорация их в иных городах простиралась до 12 человек, а в Москве в конце XVII в. – до 24. В Москве они зависели непосредственно от Оружейной палаты, а в городах – от местной дворянской корпорации, так как там большею частью площадным подьячим приходилось писать поземельные служилые акты.

Потешные – отряды из детей и молодых людей, созданные царевичем Петром в 70-е годы XVII века для своих «военных потех». В 1687 году из них были сформированы Преображенский и Семеновский полки, ставшие гордостью русской армии.

Правеж – по древнерусскому феодальному праву способ исполнения судебного решения, принуждение к уплате долгов, пошлин и др. взысканий в форме ежедневного публичного наказания батогами. По Уложению 1649 г. продолжительность правежа определялась из расчета один месяц за каждые 100 руб. долга. В случае неуплаты после правежа имущество должника переходило к кредитору. Если имущества недоставало, должник выдавался кредитору «головой до искупу», т. е. должен был погасить долг работой на кредитора. Помещик-должник нередко выставлял на правеж крепостных. Как и многие другие виды наказания по Уложению 1649 г., правеж рассматривался и как средство устрашения («чтобы иным неповадно было»).

Приказ Большой казны, Большая казна – центральное финансовое учреждение Русского государства в XVII – начале XVIII века, созданное в 1621–1622 годах по инициативе патриарха Филарета. Ведал казенной промышленностью, торговлей и торговым населением. Ликвидирован в 1718 году.

Приказ тайных дел, Тайный приказ – центральное правительственное учрждение Русского государства 2-й половины XVII века, которое являлось одновременно личной канцелярией царя Алексея Михайловича. Создан в 1654 году. Имел очень широкие полномочия. После смерти царя Алексея Михайловича Приказ тайных дел ликвидирован.

Приказы – органы центрального управления в Русском государстве в XVI–XVIII веках. Так же назывались местные органы дворцового управления в XVI–XVII веках и стрелецкие полки.

Пушкари – русские артиллеристы XVI–XVII веков. Являлись служилыми людьми по прибору. Жили в городах, селились обычно слободами. За службу получали хлебное и денежное жалованье, иногда – землю. Ликвидированы в XVII веке после создания «полков нового строя».

Пятина, «Запросные и пятинные деньги» – экстраординарный налог в России, введенный правительством Михаила Федоровича для восстановления хозяйства в нач. XVII в. Следующий сбор пятины назначен в нояб. 1632 г. в связи с русско-польской войной 1632–1634 гг., 29 янв. 1634 назначена новая пятина. Для ее сбора создан специальный приказ. В годы русско-польской войны 1654–1667 гг. дважды взималась «пятая» деньга с посадских людей, а с др. групп населения – по полтине со двора.

Работные люди – рабочие промыслы и промышленные предприятия России XVII – 1-й пол. XIX вв. Термин «работные люди» («работный человек») встречается с XVII в. (происходит от слова «работа», первоначальное значение которого – рабство, неволя, а примерно с XV в. – работа, повинность, служба). В XVII в. работные люди продолжали называться также «ярыжными», «ярыгами», работники речного транспорта, рыбного, соляного и др. промыслов. С появлением мануфактур слой работных людей пополнился их работниками, а с нач. XVIII в. и посессионными крестьянами, которых часто также именовали работными людьми. Формирование кадров работных людей шло за счет как крепостных, так и наемных работников (примерно с 60-х гг. XVIII в. – преимущественно последних).

Раскол – отделение от Русской православной церкви части верующих, не признавших реформы Никона.

Реформация – общественное движение в Западной и Центральной Европе в XVI веке, принявшее форму борьбы против католической церкви. Началось в Германии выступлением М. Лютера. Под идейным знаменем Реформации в странах Центральной и Западной Европы проходили все социальные и религиозные волнения XVI–XVII веков. Реформация положила начало протестантизму.

Секта – религиозная группа, община, отпавшая от господствующей религии. В переносном смысле слова группа лиц, замкнувшаяся в своих личных интересах.

Сектантство религиозное – обособленные религиозные группы, настроенные против господствующей церкви. Возникли как форма социального и религиозного протеста в раннем Средневековье. Некоторые секты были (и остаются) активно враждебными по отношению к иноверцам, другие проявляют лояльность к инакомыслящим. Но практически все они отличаются фанатизмом, догматизмом. Первые секты в христианской религии появились в начале нашей эры. В настоящее время крупнейшими сектами являются адвентисты, баптисты, духоборы, молокане, пятидесятники. Часто деятельность сект принимает уродливые и опасные для их членов формы. Известны случаи, когда руководители сект призывали своих единоверцев к массовым самоубийствам, причем с детьми.

Серебряная палата – придворная производственная мастерская бытовых украшений и церковной утвари; находилась в Московском Кремле. Известна с 1613. С сер. XVII в. наряду с Золотой и Оружейной палатами становится своеобразной высшей художественной школой. Собранные из различных городов России и отчасти из-за рубежа лучшие мастера – знаменщики, резчики, черневых дел мастера, сканщики, басемщики и др. – наряду с производственной деятельностью обучали «записных» подростков «серебряному мастерству». Во 2-й пол. XVII в. штат мастеров превышал 40 чел. В 1700 г. по указу Петра I царские производственные палаты объединены в одну – Мастерскую и Оружейную палату, которая в связи с переводом мастеров в Петербург в 1711 г. утратила значение.

Слово и дело государево – в XVII в. государственные преступления. В Уложении 1649 г. называются «великими государевыми делами». Получили развитие в царствование Петра I, когда всякое словесное оскорбление величества и неодобрительное слово о действиях государя были подведены под понятие государственного преступления, караемого смертью. Под страхом смертной казни установлена обязанность доносить о преступлениях величества (сказывать слово и дело государево). Лиц, сказывающих за собою слово и дело, а также и тех, на которых сказывалось слово и дело, повелено было присылать и приводить из всех мест в Преображенский приказ. Затем последовал указ, чтобы посадских, сказывающих за собою слово и дело, расспрашивать предварительно в ратуше, в Преображенский же приказ посылать только тех, о коих по расспросу подлинно окажется, что они знают нечто, касающееся особы государя. Вследствие обременения лично государя доносами о государственных преступлениях Петру пришлось определить порядок сказывания слова и дела, а также точно определить, какие преступления разумелись под именем слово и дело. Только «по первым двум пунктам» дозволялось сказывать слово и дело караульному у дворца офицеру, который обязан был представить доносчика государю. Под первыми двумя пунктами разумелись два первых пункта указа 1713 г.: 1) ежели кто за кем знает умышление на его государево здоровье и честь; 2) о бунте и измене. По остальным преступлениям величества надо было доносить по команде. Оказывание слова и дела было чрезвычайно распространено в XVIII в.: никто не был спокоен даже в собственной семье, так как члены семьи, опасаясь за собственную жизнь в случае недонесения, часто сказывали один на другого слово и дело; политические доносчики сделались язвою того времени. Екатерина II указом 19 окт. 1762 г. запретила употреблять выражение слово и дело, «а если кто отныне оное употребит в пьянстве или в драке или избегая побоев и наказания (преступники, сказывавшие слово и дело, отсылались в Тайную канцелярию, а наказание отсрочивалось), таковых тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и бесчинники». Впрочем, обязанность доносить о политических преступниках не была отменена, но были приняты меры для ограждения лиц, против которых делается донос: доносчика спрашивали, знает ли он, что такое преступление против двух пунктов, имеет ли доказательства; если он не имел доказательств, то его следовало посадить под караул на два дня без пищи и питья; если и после того доносчик подтверждал показание, то он препровождался в губернскую канцелярию или Сенат.

Служилые люди – лица, находившиеся на государственной службе у русских князей или царей в XIV–XVIII веках. Делились с XVI века на служилых людей «по отечеству» (бояре, дворяне, боярские дети) и «по прибору» (стрельцы, пушкари, городовые казаки…). Первые из них владели землей с крестьянами и занимали высокие посты в государстве. Вторые набирались из крестьян и горожан, получали за службу денежное и продовольственное довольствие и освобождались от налогов и повинностей.

Собор – собрание светских и духовных чиновников в Русском государстве для решения важнейших дел. Также называются крупные христианские храмы, в которых богослужения совершают священнослужители высокого ранга.

Соборное уложение 1649 года – свод законов Русского государства, принятый Земским собором 1648–1649 годов. В нем впервые были выделены государственные преступления, законодательно оформлено крепостное право. Этот свод законов являлся Основным законом России до первой половины XIX века.

Станица – казачий отряд, находившийся рядом с засечной чертой для ее охраны в Русском государстве XVI–XVII веков. Позже – в Российской империи – станицей стали называть крупное казачье село.

Старообрядчество – религиозно-общественное движение в России лиц, не принявших церковные реформы середины XVII в. и ставших оппозиционными или враждебными официальной Русской православной церкви. Преследовалось правительством до 1906 г. Движение было неоднородным с момента зарождения и разделилось на поповцев, беспоповцев, беглопоповцев и др. течения. Религиозными центрами старообрядческих общин являются «Старообрядческая Белокриницкая архиепископия Московская и всея Руси», «Беглопоповская архиепископия» и «Высший старообрядческий (беспоповский) совет», расположенный в Литве.

Страна Московия – так называли Русского государство в XVI–XVII веках иностранцы.

Стрелецкий приказ – одно из центральных государственных учреждений в Русском государстве XVI–XVII веках, ведавшее московскими и городскими стрельцами.

Стрельцы – служилые люди в Русском государстве в XVI–XVII веках. Сначала набирались из свободного сельского и городского населения, позже служба стрельцов стала наследственной. Получали жалованье деньгами, хлебом, иногда – землей. Стрелецкое войско упразднил Петр I.

Торговый устав 1653 г. – закон о внутренней и внешней торговле России. Принят в интересах русского купечества и по его инициативе. Гости, члены гостиной и суконной сотен, торговые люди Москвы и др. городов подали царю челобитную с требованием реформы таможенного обложения. После этого прежнее дифференциальное обложение торговых операций множеством различных пошлин было заменено в 1653 г. единой рублевой пошлиной в размере 10 денег с рубля (1 деньга = 1/2 копейки), с продажи соли взималась гривна (или 20 денег); при продаже пушнины и рыбы сохранились особые пошлины. Новую пошлину брали как с местных, так и с иногородних продавцов. Правительство отменило ряд проезжих пошлин, сохранив сборы на гостиных дворах и на перевозах через большие реки. Иностранных купцов обязали платить более высокие пошлины. На основании торгового устава составлена Уставная грамота 30 апр. 1654 г., запретившая взимание проезжих пошлин во владениях светских и духовных феодалов. Положения торгового устава получили дальнейшее развитие в Новоторговом уставе 1667. Вместе с последним торговый устав действовал до сер. 50-х гг. XVIII в., когда был заменен Таможенным уставом 1755 г., по которому русские купцы внутри России торговали беспошлинно, в др. городах иногородние купцы могли торговать только оптом, а сельские торговцы продавали товары не ближе 5 верст к городу. Дворяне же получили право торговать и оптом, и в розницу, и в России, и на внешнем рынке.

Финансовая реформа 1679–1681 годов, по которой плательщики-горожане были связаны круговой ответственностью за сбор налогов, а сам их сбор возложен на выборных из числа горожан. В 1681 г. проведена неудачная попытка привлечь высшее московское купечество к ответственности за полноту казенных платежей во всем государстве. Причиной тому было желание московского правительства поручить сбор городских налогов гостям и людям гостиной и суконной сотен, которые могли бы ответить за недобор своим имуществом.

Царский двор (императорский) – название царской резиденции в Русском государстве (княжий двор, государев двор), а с XVIII до ХХ века – императорская фамилия со штатом придворных, с определенными обычаями и церемониями. Обслуживание царского двора находилось в ведении министерства императорского двора. Члены царской семьи могли иметь собственные дворы.

Царь – официальный титул главы государства (монарха) в России до 1917 года и в Болгарии до 1946 года. Первым царем в России был Иван IV Грозный. В 1721 году, при Петре I, титул царь был заменен титулом император, но существовал наравне с последним до 1917 года.

Шляхта – светские феодалы в Польше, Литве, в некоторых других странах Центральной Европы. Как сословие формировалось в XIV–XVI веках, являясь в те времена рыцарством.

Ямской приказ – центральное учреждение в Русском государстве в XVI–XVIII веках. Ведало ямской гоньбой, устройством и поддержанием ямов и ямских слобод, административно-финансовым контролем над ними, судом над их населением и выдачами подорожных. Упразднен в 1711 году.

Ясачные книги – описи волостей, плативших ясак, с поименным списком т. н. ясачных людей – нерусского населения, и сведениями о взимании с них ясака. Сохранилось более 1700 ясачных книг за период с 20-х гг. XVII в. по 20-е гг. XVIII в. Ценный источник социально-экономической истории Сибири.

Ясачные люди – плательщики гос. налога общего характера ясака, взимавшегося в царской России с народов Поволжья и Сибири. Со взятием Казани (1552) русские цари «перевели на себя ясаки», которые местное население уплачивало казанским ханам. Позднее эта практика была распространена и на народы Сибири. Ясачными людьми считались мужчины от 18 до 50 лет (позднее с 16 до 60), за исключением больных и увечных. Ясачные люди записывались в ясачные книги. Средством принуждения к ясаку, который являлся внешним выражением подданства, была шерть (присяга). Тяжесть ясака и злоупотребления при взимании его вызывали рост недоимок, обнищание ясачных людей и нередко приводили к волнениям и восстаниям. Кроме денежного ясака, ясачные люди несли различные натуральные повинности: дорожную, городовую, ямскую, военную и т. д. Постепенная замена натурального ясака – «мягкой рухляди» – деньгами сближала его с податью. Ясачные люди как категория населения просуществовали у народов Поволжья до 20-х гг. XVIII в., когда вместо ясака для них была введена подушная подать. В Сибири нерусское население приравнено в 1822 г. в правах и обязанностях к русским крестьянам. В отношении некоторых народов Сибири (якуты, тунгусы, чукчи и др.), причисленных к разряду «кочевых инородцев» или «бродячих», обложение ясаком сохранялось до 1917 г. В результате сокращения численности пушных зверей, особенно соболя, и в связи с развитием товарно-денежных отношений в кон. XIX – нач. XX в. «мягкой рухлядью» он взимался только с «носовых» чукчей, юкагиров и с майских тунгусов (эвенков), остальные ясачные люди платили его деньгами.

Из книги В.И. Даля «Пословицы и поговорки русского народа»

Бабенка не без ребенка. Не по-холосту живем: бог велел.

Бабьи враки – девичьи присухи; бабы врут, девкам присуху дают.

Баженый не с борка, а с топорка.

Батюшка Покров, покрой землю снежком, меня молоду платком (женишком).

Башмак бросают через ворота: куда носком ляжет, туда замуж идти.

Без солнышка нельзя пробыть, без милого нельзя прожить.

Без тебя заглох широкий двор.

Без тебя не цветно цветы цветут, не красно дубы растут в дубровушке.

Без тебя опустел белый свет. Без тебя пуст высок терем.

Без тебя, мой друг, постеля холодна, одеялочко заиндевело.

Белила не сделают мила. Подо нрав не подбелишься.

Бояться себя заставишь, а любить не принудишь.

В девках засиделась, так на том свете козлов паси.

В какой стороне в Святки звезда упадет, с той стороны жених.

В милом нет постылого, а в постылом нет милого.

Взяли ходины (бабку), не будут ли родины.

Влюбился, как мышь в короб ввалился.

Влюбился, как сажа в рожу влепился.

Вслед за милым не нагоняешься.

Втюрился, как рожей в лужу.

Выдергивают полено из поленницы: гладкое – бедный жених, неровное – богатый.

Где больно, там рука: где мило, тут глаза.

Где любовь, там и напасть. Полюбив, нагорюешься.

Где любовь, там и совет. Где советно, там и любовно.

Девка парня извела, под свой норов подвела.

Девки слушают под окнами и по разговору заключают о замужестве и о судьбе своей.

Деревенщина Ермил, да посадским бабам мил.

Для милого не жаль потерять и многого.

Дружка нет: не мил и белый свет.

Ей соломка назвала суженого (род гаданья: солома под сковородой, на которую наступают, издает шелест, скрип и называет суженого).

Жена, ты любить не люби, а поглядывай!

Женатого целовать не сладко.

Живот болит, а детей родит. Горьки родины, да забывчивы.

Завязывают лошади глаза, девка садится на нее: если пойдет за ворота, быть замужем.

Запекают иглу в хлеб, и если она девке попадется острием на язык – к замужеству.

Изнизал бы тебя на ожерелье, да носил бы в воскресенье.

Испортила девка паренька. Навела девка сухоту.

Как телята: где сойдутся, там и лижутся.

Кладут ночью руку в овинное окно, и если никто не тронет, в девках сидеть; голой рукой погладит, за бедным быть; мохнатою – за богатым.

Кладут под подушку хлеб и ножницы (или четырех мастей королей) и по сну заключают о будущем.

Когда меня любишь, и мою собачку люби.

Когда стала любовь сознавать, тогда стал и милый отставать.

Коли любишь – прикажися, а не любишь – откажися!

Коли не мил телом, не приробишься делом.

Коли петух в зеркало поглядит, то жених щеголь будет (на гадании).

Крестом любви не свяжешь.

Кто кого любит, тот того и бьет. Кого люблю, того и бью.

Куда сердце летит, туда око бежит.

Куры да амуры, да глазки на салазках.

Любви, огня да кашля от людей не спрячешь (не утаишь).

Любит (люби), как душу, а трясет (тряси), как грушу.

Любит, как волк овцу. Любит и кошка мышку.

Любит, как собака палку (редьку).

Любить друга – любить себя. В дружке себя любишь.

Любить не люблю, а отвязаться (отказаться, отстать) не могу.

Любовь – кольцо, а у кольца нет конца.

Любовь начинается с глаз. Глазами влюбляются.

Любовь не пожар, а загорится – не потушишь.

Любовь слепа. Любовь ни зги не видит.

Метут под Новый год под столом, и если есть зерно хлебное – к замужеству.

Миленок Ивашка в белой рубашке.

Миловались долго, да расстались скоро.

Милый не злодей, а иссушил до костей.

Милый ударит – тела прибавит. Милый побьет, только потешит.

Молодой дружок, да вешний ледок.

На Крещенье девки выносят сор под передний угол, садятся на него и, слушая, заключают о судьбе.

Насилу не быть милу. Насильно (силою, всилу) мил не будешь.

Не ешь до обедни, а то невеста щедровита будет.

Не мил и свет, когда милого нет.

Не мил телом, не угодить (неугодлив) и делом.

Не милое прялье, где милого нет.

Не по хорошу мил, а по милу хорош.

Не спится, не лежится, все про милого грустится.

Нельзя не любить, да нельзя и не тужить.

Несолоно хлебать, что немилого целовать.

Нет тяжеле на свете – зубной болести да девичьей сухоты.

Нет ценности супротив любви.

Новый друг, что не уставный плуг.

О девке худа не молви. Про девку не молви.

О ком сокрушаюсь, того нет; кого ненавижу, завсегда при мне.

Обнявшись, веку не просидеть.

Один, как перст, как маков цвет, как красное солнышко, как ясный месяц, как верста в поле и пр.

Он ей (она ему) вскружил голову.

Осолит разлуку нашу горсть сырой земли.

Откуда в кутью (или: в авсень) лай собаки, оттуда и свахи будут.

Откуда вред, туда и нелюбовь. Откуда худо, туда и остуда.

Первый кусок от ужина кладет девка под подушку, приглашая суженого, и он является во сне.

Победны (обидны, завидны, бедуют) в поле горох да репа, в свете (в мире) вдова да девка.

Подвешивают на ночь в сарае гребень: жених ночью чешется, и его узнают по масти оставшихся волос.

Поет кочеток, весть подает про милый животок.

Полно девкам чужое пиво варить, пора свое затевать (от праздника ссыпчин, 1 ноября, где девки выпрашивают припасы и ими же после угощают).

Полю, полю снежок, где мой женишок, там собака взлай.

Полюби нас в черненьких, а в беленьких и всяк полюбит.

Полюби-ко нас в черне, а в красне и всяк полюбит.

Полюбится сова лучше ясного сокола.

Поп руки свяжет и голову свяжет, а сердца не свяжет.

Приди, мой суженый, пить попроси (говорит девка, запирая замок над водою, и суженый приходит во сне).

Противна, как нищему гривна.

Равные обычаи – крепкая любовь. Одна думка, одно и сердце.

Ради милого и себя не жаль. За милого и на себя поступлюсь.

Разлучит нас заступ да лопата.

Сера утица – охота моя, красна девица – зазнобушка моя.

Сердце сердцу весть подает. Сердце сердце чует.

Слушают на гумне: дружный стукоток – идти в большую семью; один молотит – за одинокого.

Слушают на распутье, на перекрестке: колокольчик – к замужеству, колокол – к смерти.

Совет да любовь, на этом свет стоит.

Сталась двоечка (т. е. чета), так будет и троечка.

Суженый богатый, ступи сапогом: суженый бедный, лаптем (рассевают золу и по следу заключают на другой день о женихе).

Суженый, что бешеный. Суженый, ряженый – привороженный.

Сухая любовь (платоническая) только крушит.

Тоска западает на сердце глазами, ушами и устами (от взгляда, от речей, от беседы).

Тошно тому, кто постыл кому, а тошнее тому, кто мил кому.

Ты раскинул ей печаль по плечам, ты пустил сухоту по животу.

У кого детей много, тот не забыт от бога.

У моря горе, у любви вдвое. Полюбить, что за перевозом сидеть.

Хорошая невеста – худая жена. Девка не жена: порода не одна.

Что шелкова ленточка к стенке льнет (девица к парню).

Чьего корму петух с курицей наперед поклюют, той быть замужем.

Я в девках досыть, замужем до отвалу, а во вдовах – у печи погревшись (т. е. спокойнее).

Часть IV. Эпоха императриц

Век России

Период истории Российского государства с 1700 по 1815 год вполне можно назвать веком России. Он начался с обидного поражения под Нарвой в конце 1700 года от шведов во главе с королем Карлом XII и завершился трудной победой в Отечественной войне 1812 года и походом в Европу, расправившейся с Наполеоном I. В эти 15 лет российская армия практически не знала поражений. Неудачи в Прутском походе, о котором мы упомянули в рассказе о Екатерине I, в некоторых битвах в середине XVIII столетия, а также в наполеоновских войнах были чрезвычайно редкими, особенно на фоне блистательных многочисленных побед выдающихся полководцев от Б.П. Шереметева до М.И. Кутузова над самыми удачливыми военачальниками Европы, Османской империи.

Россия (да-да, мы говорим о женщинах, автор помнит об этом!) в то столетие надолго и прочно утвердилась на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, в Северном Причерноморье и Приазовье, на Северном Кавказе, в Зауралье вплоть до Тихого океана… Страна сделала огромный скачок в экономическом отношении. Поступления в казну были сказочными, хотя об этом многие историки, особенно промонархически да еще и проженски настроенные, робко умалчивают, потупив очи. А умалчивать об этом не надо, тем более в разговоре о женщинах – тем более в разговоре о периоде истории, который вполне можно назвать временем императриц.

Семьдесят один год кряду правили женщины Российской державой – уму не постижимо! Сказать об этом Петру I, или, например, Борису Годунову, или всем Иванам-Рюриковичам, да они за эти слова с любым сделали бы то, что Иван III Васильевич сделал с басмой хана Ахмета: истоптали бы и изорвали бы на куски. А тут на тебе – 71 год с малюсенькими перерывами правило на Руси женское племя мужским, и хоть бы что. Между прочим, мужикам, похоже, даже нравилось, что ими женщины управляют, почти как в далекие савромато-сарматские времена. Нет – точно нравилось. Вот ведь в чем дело, в чем вопрос, на который отвечать нужно всем россиянам честно, прямо и незамедлительно, потому что в стране с каждым годом все быстрее зреет взрывоопасная ситуация, которая при определенном стечении обстоятельств может действительно вернуть страну и весь российский народ во времена амазонские. Вероятность подобного исхода очень велика, и нужно точно знать, как мужчинам, так и женщинам, чем принципиально отличается женоуправляемое общество от более привычного, если не сказать, нормального для многих стран земного шара, и что ждет будущих подданных в этом обществе, то есть мужчин?

Конечно же, математически точного ответа на эти сложнейшие вопросы в данной небольшой работе мы не сможем сформулировать, хотя бы потому, что очерченный нами период российской истории (1700–1815) и время женского правления в нем (1725–1796) были чрезвычайно сложными во всех отношениях, в том числе и в вопросах государственного строительства.

Яростные сторонники женского правления, например, прочитав вышенаписанное о победах России в XVIII столетии, могут сделать опрометчивый вывод (с далеко идущими, надо сказать, последствиями для мужчин) о том, что все эти победы явились результатом благоразумного, конструктивного, монархического (!) правления женщин, особенно Екатерины II Великой. Но так ли было на самом деле?

А было… так и не так – вот в чем загвоздка, в чем своеобразие обозначенного в этой главе временного интервала, вот о чем мы попытаемся говорить ниже непредвзято и честно, то есть по-мужски.

В разговоре о женщинах, героях и героинях Российской державы XVIII столетия, нужно не забывать и о том, что жили в то время не только императрицы, их фрейлины да разные приближенные ко двору княгини да графини, но и так называемые «представительницы среднего звена» в социальной градации (чудо как хороши они были чисто внешне естественно!). Кроме этого, жили (чаще тужили, чем не тужили, к сожалению) и те, кого великие добрые сказочники назвали уже известным нам словом золушка.

Век золушек в России коротким был. Всего одной из них крепко повезло, да и то чужестранке-лифляндке Марте-Екатерине. Хорошо жилось ей при Петре Великом. Родила она ему дочек, уже не золушек, но внебрачных, то есть «незаконнорожденных» с точки зрения строгих людей, которые со времен первых потомков Адама и Евы никак не хотят понять, что рожденных незаконно Бог, первый и единственный законодатель, не пустил бы в жизнь – в тот Закон, который Он сотворил из беззакония. Люди возгордившиеся создали много условностей, обозвали их законами, и это хорошо. Но, поделив мир на законнорожденных и незаконнорожденных, они перешагнули за грань дозволенного…

Последней золушкой XVIII столетия была знаменитая Параша Жемчугова, актриса, женщина, способная любить, полюбившая, любимая, но – золушка, на которую почему-то так и не нашлось доброй волшебницы или доброго сказочника.

Видимо, это символично: век России в его женской составляющей начался с удачливой золушки, а завершился золушкой без доброго волшебника.

Нам же предстоит быстрое, но увлекательнейшее путешествие по дорогам женских судеб века России.

Анна Ивановна

Воцарение Анны Ивановны, внучки царя Алексея Михайловича, племянницы Петра I, наконец дочери Ивана Алексеевича, тоже ведь царя российского, сидевшего одно время на двойном троне вместе с будущим Великим преобразователем, было драматичным и для некоторых слишком доверчивых людей неожиданным.

Она родилась в 1693 году. Через три года умер ее отец, вскоре Софья окончательно проиграла единоборство юному Петру, и воспитанием Анны занялась ее мать, Прасковья Федоровна, в девичестве Салтыкова, а также сам царь Петр, который, круша старые и насаждая новые порядки в России, естественно, не мог оставить без присмотра свою племянницу. Оказалась дочь Ивана Алексеевича между двух огней.

Матушка Прасковья Федоровна русскую старину любила, понимала ее по-своему, обласкала в селе Измайлове, где они жили, богомольцев, юродивых, калек, нищих, кормила их да поила, а дочь на все это, очень русское и старинное, смотрела и, видимо, чему-то училась, как-то воспитывалась.

Петр, в свою очередь, приставил к племяннице гувернера и учителя немецкого языка Остермана (старшего брата известного в недалеком будущем политика, вице-канцлера, о котором речь впереди), а также француза Рамбуха, учителя танцев и французского языка. Кроме этого, Анна вместе со своими сестрами Екатериной и Прасковьей обучалась русскому языку, истории, географии и каллиграфии. Царь иной раз приезжал в Измайлово по делам. Прасковья Федоровна прятала всех своих нищих и калек, то есть старину свою русскую, по чуланам и другим укромным местам, Петр I, естественно, догадываясь о существовании этих учителей своих племянниц, относился к этому явлению спокойно: лишь бы на глаза не лезли. Огорчался он лишь слабыми успехами племянниц в науках. То ли учителя были плохие, то ли царевны ленивые, то ли старина им мешала, но языков они не выучили, танцевать не умели. Обидно было царю. К своему брату сводному, Ивану Алексеевичу, к племянницам он относился хорошо. И рассчитывал выгодно для России выдать их замуж за европейских монарших женихов. А тут – на тебе! Даже танцевать по-европейски не научились, одна морока с ними.

В 1708 году вдова Ивана Алексеевича с царевнами перебралась в Санкт-Петербург, жизнь девушек круто изменилась. Столичная круговерть закружила их. А в 1710 году усилия русских дипломатов и государственных деятелей увенчались успехом. Нашелся-таки жених для Анны. Осенью, в последний день октября, Анна обвенчалась с племянником прусского короля, герцогом курляндским Фридрихом-Вильгельмом, семнадцатилетним сверстником русской царевны.

Курляндское и Земгальское герцогство с резиденцией герцогов в Митаве (современный город Елгава), вассальное государство Польши в Латвии, было основано на территории южнее реки Даугавы в 1561 году после развала Ливонского ордена, и, понятное дело, российскому императору хотелось если уж не присоединить Курляндию к России, то включить ее в сферы российского влияния, что и удалось сделать этой женитьбой, а вернее сказать, ее быстротечным трагическим для юного жениха финалом.

Парень-то он был совсем молодой, к петровым пирам не привыкший. А уж Петр I на радостях такие пиры задал, что даже его верные, тренированные сподвижники устали. Два месяца беспробудных торжеств, шумных застолий. Благо, что зима была, почему бы не попировать. Семнадцатилетний муж Анны от такого шестидесятидневного пира заболел. Его, конечно, на ноги поставили, но слабый, он перед отъездом в Митаву простудился, не послушался старших, отправился домой и в тот же день, 9 января, умер. Вот незадача-то с этими пирами!

Смерть герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма, хоть и не любимого Анной Ивановной, потрясла ее, но ничего не изменила в планах Петра I на Курляндию, на политическую роль в этом деле юной племянницы. Анна отправилась в Митаву, «окружила себя немцами». Петр зорко следил за тем, чтобы Анна постоянно пребывала в Курляндии. Всякий раз, когда она приезжала на родину и гостила в Санкт-Петербурге у матери либо в Измайлове, император Всероссийский всякими способами поскорее выпроваживал ее обратно. Анна была ему нужна в Курляндии. Петр I назначил управляющим ее двора и имениями опытного дипломата Петра Михайловича Бестужева с заданием «добиться от курляндского сейма выделения Анне вдовьей части из имений герцога».

Анна и Бестужев в данном деле были равносильны целой армии. Но, конечно же, не осознание этого сблизило их полюбовно, а нечто другое, может быть, даже чувство, которое появляется у мужчины и женщины, волею судьбы заброшенных на островок житейского моря и вынужденных по воле рока (в нашем случае – Петра I Великого) встречаться по разным делам слишком часто, а может быть – обыкновенный флирт, а то и мелкое сексуальное хулиганство, а то и обыкновенная страсть.

Курляндия и герцогская резиденция в начале XVIII века не были похожи на необитаемый остров, отношения между Анной Ивановной и Петром Михайловичем не остались тайной. И, видимо, именно это обстоятельство сильно напугало Прасковью Федоровну, сторонницу русской старины. Она в этакой дипломатической форме попросила монарха заменить гофмейстера при дворе Анны Ивановны и управляющего ее имениями, потому, видите ли, что он «весьма несносен». Петр I быстро понял, для кого Бестужев несносен, а для кого очень даже сносен. Он оставил все на своих местах, надеясь, что Бестужеву удастся выполнить его задание.

Петр I за год до смерти Фридриха-Вильгельма содействовал будущему жениху Анны в деле вступления на герцогский престол. И теперь он был полон решимости получить причитающиеся ему дивиденды. Но бывший опекун Фридриха-Вильгельма, его дядя Фердинанд, ставший после смерти племянника официальным наследником герцогства, повел себя, мягко говоря, безответственно. Анне он предоставил дворец в Митаве, от правления герцогством отказался, уединившись в Данциге. Человеком он был набожным и очень старым, таким старым, что дела людей его интересовали совсем мало. А это, в свою очередь, оставляло проблему Курляндии нерешенной и делало жизнь вдовы Фридриха-Вильгельма в этой небольшой стране действительно несносной, то есть очень бедной.

Анна писала в Петербург письма с просьбами оказать ей материальную помощь, но царь решал эту проблему по-своему, пытаясь найти племяннице какого-нибудь европейского принца-жениха.

В 1718 или 1719 году он отправил в Митаву дядю Анны, Василия Федоровича Салтыкова, человека сурового. Герцогине Курляндской стало еще хуже жить. Она оказалась заложницей российских монархов (сначала Петра I, затем Екатерины II, Петра II), спешивших решить курляндскую проблему и не желавших понять древнейшую истину: всему свое время. Не желали ничего понимать и другие монархи Европы, стремившиеся заполучить небольшое герцогство. Несколько десятков лет шла из-за него дипломатическая борьба. В начале этой борьбы российская царевна Анна оказалась в центре событий. На свою беду.

В 1726 году у нее появился шанс выйти замуж за ловкого авантюриста Морица, графа Саксонского, незаконнорожденного сына Августа II, короля Польши. Он добился избрания себя герцогом курляндским, затеялось вполне приемлемое для России сватовство Морица и Анны, но в дело вмешался Меншиков, находившийся в зените славы и могущества, дело чуть было не расстроилось, упорный Мориц не стушевался в борьбе против выдающегося временщика, победил в этой схватке, о чем можно прочесть у того же Валишевского, Соловьева, других историков. дело пошло на лад, Анна отвела сыну Августа II в своем дворце богатые апартаменты, казалось, ее счастье женское так близко!

Но! Почему-то в тот век восемнадцатый далеко не всем высокопоставленным европейским мужчинам нравились очень толстые женщины, каковою и являлась Анна Ивановна. Конечно, по чисто русским стандартам она была совсем не толстой, может быть, даже и не полной, а нормальной, и в этой нормальности своей по-русски же очень привлекательной.

В конце концов, ни один знаток женских форм, толстых и тонких, не рискнет назвать грубым словом ни одну из запечатленных, например, Кустодиевым русских купчих. Сколько грации, непокоренного кокетства, неискоренимого обояния в этих, мягко говоря, не очень худых, но очень привлекательных женщинах! Между прочим, те же западноевропейские Данаи в исполнении Рембрандта и других живописцев говорят о том, что и там мужчины понимали толк в женских линиях, именно линиях, а не размерах, то есть объемах. Объемы для прекрасного не являются ни целью, ни средством… Главное – божественное сочетание разных форм, объемов, главное – неповторимые у каждого объекта исследования, в данном случае у каждой женщины линии форм и объемов и линии сочленения каждой формы и каждого объема. И душа, конечно же, и внутренний блеск, таинство мерцающий в глубинах любящих глаз. А уж потом и умение пользоваться этим даром Божиим, например походка, осанка, посадка и так далее. Удивительно! Эти прекрасные Данаи, судя по живописным полотнам тех же голландцев, еще не вышли из моды у западноевропейцев, и вдруг такое презрительное прозвище дали они российской царевне: толстая «Nan».

Мориц в те годы был известен не только как авантюрист (этим, кстати, страдали до и после него многие незаконнорожденные), но и как выдающийся даже по меркам того века, сексуально раскованного, ловелас. Собственно говоря, это второе качество помогало ему в курляндской авантюре: бывшие и небывшие любовницы сердцееда «выделили» будущему герцогу немалые средства. Решив свою задачу наполовину, получив Курляндию, он просто обязан был закрепить успех женитьбой на «Nan». Ему оставалось сделать всего один шаг. То есть потерпеть денек-другой, неделю-другую.

Но Мориц не вытерпел. В митавском дворце он моментально сошелся с самой, на его взгляд и вкус, «очаровательной из фрейлин герцогини», она стала бегать к нему на легких ножках по ночам, и Мориц, герцог Курляндский, граф Саксонский, жених царевны российской, чувствовал себя на вершине мужского блаженства. В его счастье, в его политическую карьеру вмешались ночь, снегопад и старуха с фонарем – то трагическое стечение обстоятельств, которое ни один человек, особенно авантюрно-ловеласного склада, предусмотреть не в состоянии.

Поздней зимней ночью герцог вышел из апартаментов, выделенных ему его же собственной невестой, с ее же собственной фрейлиной на руках и смело направился к дверям других апартаментов. Сильный холод и громкий скрип не пугали возлюбленных. Им было хорошо, то есть им было все равно, как хрустит снег, какой мороз навис над герцогским замком, кто там идет с фонарем навстречу. Нормальное состояние двух любовников после любовных забав! И вдруг морозную звонкую тишину разорвал дикий старушечий крик: «Привидение!» Мориц пытался успокоить ее, но только пуще растревожил бабку. Не понятно, откуда, куда и зачем шла одна в ту роковую для Морица ночь. Историкам такие персонажи, как правило, не интересны. Известно только одно: кричала она громко и от страха выронила фонарь. Кавалер, не выпуская красотку из рук, пытался ногой потушить фонарь, поскользнулся и завалился прямо на старуху. Та завизжала еще громче.

Анна Ивановна отказалась от такого неосторожного, неумелого в любовных забавах жениха, поднявшего во дворце переполох, и была права. В самом деле, что это за муж такой для российской царевны, который, по бабам шляясь, будит весь дворец. Людям поспать хочется…

В 1727 году умерла Екатерина I, надежды закрепиться на курляндском престоле у Морица рухнули, но оставим эту возню европейских государственных деятелей, авантюристов и ловеласов вокруг небольшой красивой страны. Пришло время, и во времена правления Екатерины II Российская держава спокойно поглотила Курляндию, не вызвав раздражения или зависти ни у одного европейского монарха!

В январе 1730 года умер император Ввсероссийский Петр II, и вновь в стране огромной встал со всей остротой главный вопрос для любого государства: «Кто будет править Россией?»

Решали эту глобальную задачу шесть человек, в число которых входили пять членов Верховного совета, а также губернатор Сибири. Чуть позже к ним присоединилось еще несколько самых высокопоставленных государственных деятеля Российской империи. Каждый из них был умен, деловит, опытен. Каждому хотелось, чтобы государство было сильным и процветающим. И это хорошо, когда есть такие умные, опытные и деловитые люди, тем более выходцы из родовой потомственной знати.

Однажды они уже проиграли борьбу за власть. Мы об этом упомянули в рассказе о Екатерине I. Тогда представители российской потомственной знати, действуя вяло, как Рюриковичи со времен опричнины, которая, мы повторимся, исторически необходима была Ивану IV Грозному, чтобы изничтожить разветвившийся древний род, мешавший русскому царю строить новую пирамиду власти, централизованное государство. Екатерине I, российской императрице нероссийского происхождения, к тому же безродной, прачке, золушке, помог воссесть на престол российский босяк, Алексашка Меншиков, сын придворного конюха. Знать достойно перенесла поражение, мудро. Через несколько лет она с лихвой отыгралась на победителе, сослав его в Сибирь, сломав душевно.

Теперь перед ней стояла задача сложнейшая! Уже несколько веков между тремя ветвями власти – царской, боярской, духовной – шла борьба за главенство. Пока, до царствования Петра II, верх одерживала власть царская. Но чрезвычайно живучая, постоянно подпитываемая «соками жизни», то есть материальными средствами, идущими от их владений, от даров тех же царей, от наград и так далее, она никогда не теряла своего политического веса и не забывала о своих конечных целях, далеко идущих, надо сказать.

Смерть Петра II дала российской аристократии прекрасный шанс победить.

Несколько человек, «верховников», собралось в Лефортовском дворце. Все они ощущали давление времени. Политический цейтнот. Решать нужно было быстро. Мгновенно. Так решать могут только монархи. Но не олигархи, числом около десяти человек, за каждым из которых стоят семья, клан, интересы клана. В первые же минуты заседания стало ясно, что быстро принять решение Верховный совет не сможет.

Потому что каждый из присутствующих думал больше о себе, чем о государстве, решал, умный, опытный и деловой, свои задачи – дело олигархово такое, ничего тут не поделаешь!

Дмитрий Михайлович Голицын сказал сурово, что завещание Екатерины I не действительно, так как оно было сделано девушкой из «подонков общества». Дочерей Петра I Великого он назвал «ублюдками Петра». Далее в своей речи он отдал должное «некоторым правам» еще здравствующей Евдокии Федоровны Лопухиной, но выразив свое мнение о том, что по справедливости трон должен перейти к старшей линии царя Алексея Михайловича – к линии царя Ивана Алексеевича, то есть к одной из его трех дочерей.

Мы уже говорили о логичности истории крупных держав на фоне движения истории земного шара, а также о логичности судеб великих людей. А значит, такое важное для России заседание «верховников» и принятое ими решение не может быть нелогичным, хотя… что же это, в самом деле за логика – посадить на престол крупнейшей Евразийской державы, быстро развевающейся, оказавшейся в сложнейшем политическом да и экономическом кризисе, ничего в управлении государственным механизмом не смыслящую, «умную, но легкомысленную, толстую и очень некрасивую, склонную к вину и любви, никогда не бывающую верной» Анну Ивановну, герцогиню Курляндскую?! Ее предложил оратор Д.М. Голицын, закончив свою речь словами: «Нам надобно себя полегчать, воли себе прибавить». И весь сказ. И вся олигархова логика. Им воли прибавить, а государству каково при такой-то императрице?! А это – не ваша забота, не вопросозадающих. Мы, олигархи, себя сделали и государство сделаем. Мы люди дела, а не болтовни. Так мыслили олигархи всех времен и стран, и были они во многом правы и сильны. Сила их давала им многие права, почти все, но не все.

Непросто было верховникам принять это решение, хотя бы потому, что Анна Ивановна на троне удовлетворяла только Голицыных и ставила крест на политической карьере Екатерины Долгорукой, невесты скончавшегося монарха. Но всех пугала возможность воцарения дочери Петра I, Елизаветы Петровны. Голицын нашел хорошее средство защиты. В последний перед окончательным принятием решения момент он вновь повторил: «Мы против незаконнорожденных». И решение было принято, Анна Ивановна, дочь слабоумного Ивана Алексеевича, стала императрицей Всероссийской.

Важно отметить, что «верховники» радели в данном случае не о чистоте и законности монаршей крови, а преследовали сугубо личные интересы. Хорошо известно, что красавицу Елизавету Петровну окружали люди, близкие к Петру Великому, активные участники его великих дел. Они бы не дали «верховникам» ни той власти, ни воли, ни возможностей обогащаться беспредельно.

Избрав Анну Ивановну, члены Верховного совета поспешили составить «пункты», ограничивающие монархию.

«Императрица должна была обещать:

Иметь наиглавнейшее попечение не токмо о содержании, но и о крайнем и всевозможном распространении православной веры.

В супружество не вступать и наследника не определять.

Верховный Тайный Совет из восьми уж избранных персон содержать, войн без его согласия ни с кем не вести.

Мира не заключать.

Верных подданных никакими податями не отягощать.

В знатные чины, выше полковничьего ранга, не жаловать, ниже к знатным делам не определять.

У шляхтства живота, имения и чести без суда не отнимать.

Вотчины и деревни не жаловать.

В придворные чины как русских, так и иностранцев не производить.

Государственные доходы в расход не употреблять»[29].

Вот о чем мечтали верховники! Даже не об ограниченной монархии, а о полной власти в стране Верховного совета. «Это будет царство десяти», – писал в те времена казанский губернатор Волынский. Но, не вдаваясь в теоретическую полемику со сторонниками «пунктов» и предложенного ими в этих «пунктах» способа правления в России, а также их противниками, можно сказать коротко: в мировой истории не было еще случаев, чтобы империей правили коллегиально, и вряд ли это вообще возможно для государства имперского типа, находящегося на стадии роста.

Мы не будем пересказывать перипетии борьбы «верховников» с их соперниками, борьбы, в которой каждый из участников верил, что отстаивает интересы Российской державы. Было в этом динамичном противостоянии много из приключенческого жанра, была победа самодержавия. Но даже если бы партия «верховников» одолела своих соперников, то вряд ли они бы долго наслаждались радостью победы и безраздельно пользовались бы политическими и экономическими дивидендами от своего положения победителей. Потому что в империи должен править император, самодержец.

Смирившись с этой мыслью, любой думающий читатель может задать вполне законный вопрос: «Но почему же женщина? Почему в России три четверти века правила женщина, существо не постоянное, как весенний ветер, не логичное во многих вопросах, личных и государственных? Как ее величество История могла допустить такое?! Разве можно назвать время женщин на троне логичным, коль скоро автор неоднократно повторяет мысль о том, что история великих держав удивительно логична на фоне логики движения истории земного шара?!»

Отвечать на эти вопросы нужно честно и прямо.

1. Именно женское непостоянство, женская увлеченность, женский фаворитизм, женская щедрость по отношению к очередным своим фаворитам, женский патриотизм, женская откровенная тяга к эффектам, некая женская бесшабашность, а также женская некомпетентность в полководческом искусстве, в вопросах управления государством (в конкретных делах!) и другие качества прелестных созданий нужны были российскому трону в тот период истории. Только женщина!

2. Самодержицы на престоле, как это ни странно звучит, демократизировали самодержавие. Смена фаворитов, особенно во времена Екатерины II Великой, освежала обстановку не только во дворце, но и в стране в целом, причем с наименьшими для державы и для мужского населения потерями. Вспомним времена Ивана IV Грозного. Он тоже был Царь! А вокруг него тоже были подданные, которые, возвышаясь, приближаясь к трону, не могли сдержать себя от очень человеческого стремления постоянно и все быстрее обогащаться, усиливаться политически, мешая это же делать другим. Всем остальным, нависая над страной мощной глыбой. Иван IV Грозный боролся с этим злом известными методами. Много людей стало жертвами грозного метода оздоровления государственного аппарата.

3. В условиях XVIII века, когда Россия находилась на подъеме, объективно появилась необходимость в самодержавном неограниченном правлении. Я царь – а вы мои подданные. Кого хочу, того и выдвигаю. Монарху-мужчине в подобной ситуации было бы гораздо сложнее периодически менять команды, не пользуясь методами Грозного. У женщин – тому свидетельствует история! – получалось это элегантно, красиво, почти бескровно. Опала по-женски – это не опала по Ивану IV.

Уже вышесказанное обосновывает логичность «женского выбора» историей, а значит, и необходимость для России «периода женского правления», во время которого у каждого безродного был шанс стать графом Разумовским, а у каждого мелкопоместного дворянина Потемкина, исключенного из гимназии «за леность и нехождение в классы», была возможность стать генерал-фельдмаршалом, государственным и военным деятелем огромной державы, получить титул «светлейшего князя Таврического».

Надежда! Вера в сказку, которая может стать явью. Вот то главное, что дали стране и народу российские императрицы в те три четверти XVIII века, когда они безраздельно занимали трон. И если «верховники», избирая на царство Анну Ивановну, а не двухлетнего Петра III, сына Анны Петровны и герцога голштейн-готторпского Карла Фридриха, догадывались о великом женском предназначении, о роли женщины в российской истории XVIII века, то, согласитесь, они были гениальными государственными деятелями, которым вполне можно простить сочинение «пунктов», ограничивающих самодержицу, самодержавие. В конце концов, если они и не были гениальными и даже талантливыми, то им нетрудно было догадаться, что страна, издревле тяготеющая к отцам-батюшкам на престоле, быстро подправила бы эти «пункты», которые, по всей вероятности, играли в том эпизоде роль пробных шаров либо роль красной тряпки. И то, и другое при любом исходе дела не могло повлиять на главное – на воцарение женщины, руководить которой мечтал каждый верховник.

Женщину! Они хотели женщину. Они ее получили.

Анна Ивановна приехала в Москву, несколько дней прожила в селе Всехсвятском (ей не хотелось участвовать в похоронах Петра II), затем въехала в Первопрестольную, и 20, 21 февраля высшие сановники, шляхетство и весь «московский народ» присягнули ей на основании «пунктов», или «кондиций», сочиненных членами Верховного совета. Целых четверо суток огромная страна «жила» по новому закону, в новой системе государственной власти. Целых четверо суток могли радоваться авторы ограничений монархии. Но вряд ли они радовались. Их противники не сидели сложа руки.

Сначала подали голос представители шляхетства во главе с князем А.М. Черкасским, пытаясь сочинить свою форму правления государством. Анна покорно выслушала челобитную и разрешила выборным от шляхетства удалиться для ответственного дела. Затем оставшиеся с императрицей гвардейские офицеры зашумели, составили челобитную во главе с фельдмаршалом И.И. Трубецким, и гвардейский офицер, князь А.Д. Кантемир, зачитал документ, в котором была изложена просьба к императрице оставить прежний способ правления. Радостная Анна надорвала список с сочиненными верховниками «пунктами», прошло еще трое суток. 28 февраля императрица приняла у подданных новую присягу, и все вернулось на круги своя. В стране было восстановлено самодержавие, русская армия в лице офицеров гвардии, то есть высших офицеров, одержала блистательную победу, Анна, абсолютно не готовая к выполнению монарших обязанностей, распределила их между Остерманом (внешняя политика), Феофаном Прокоповичем (церковь), Миних и Ласи (военное дело), Остерманом, а затем Бироном (внутренняя политика) и так далее.

В государственном аппарате ключевые посты заняли иностранцы, в чем историки-русолюбы упрекают императрицу совершенно напрасно! Немецкое десятилетнее правление было не таким уж и плохим, как может показаться неискушенному читателю. Да, «бироновщина» на десять лет оттеснила русскую знать от главных постов. Но тем самым она помогла этой же самой русской знати, во-первых, не окрепнуть в очередной раз до такой степени, чтобы вновь осуществить попытку изменить государственный строй в России. Благое дело, ничего не скажешь!

Да, Бирон организовал гонения, ссылки, пытки, казни врагов единодержавия и лично Анны Ивановны (естественно, не без ее молчаливого согласия), но совершенно ясно, что эту грязную работу (необходимую в той ситуации!) российские «бироны» делали бы грубее и ожесточеннее иноземцев, что в конечном итоге ухудшало бы положение не только внутри страны, но и во дворе императрицы. Чужестранцы приняли огонь на себя, спасли российскую знать от позора. Разве это плохо, когда есть возможность сваливать вину на чужих?! Хорошо.

С другой стороны, победы русской армии во главе с иноземцами Минихом и Ласси (прекрасных полководцев, честно служивших России!) можно было «присвоить» себе, то есть героизму российских солдат, что и делала Анна Ивановна при всяком удобном случае. А отдельные промахи этих полководцев, естественно, относились только на их счет. Опять хорошо для русского народа и для росссийской императрицы!

Не-ет! Не правы те, кто обвиняет ее в том, что она приблизила немцев к себе и поставила их на вершину пирамиды власти. Не так страшны иностранцы, как их малюют. Если, естественно, есть хороший догляд за ними.

Анна Ивановна, правда, поглядывать за ними не собиралась. Она с первых же дней царствования занялась утехами. Еще бы ей этим не заниматься! Двадцать лет она была на роли герцгоствующей золушки, испытывая крайнюю нужду во всем, страдая от этой нужды и в страданиях неутешных полнея год за годом. Митава для Анны Ивановны была хуже ссылки сибирской. Воцарившись на всероссийском престоле, дочь Ивана Алексеевича решила наверстать упущенное и делала это по-женски яростно, бесшабашно, как богатейшая наследница.

Дочь Ивана Алексеевича? Некоторые дотошные исследователи, любители покопаться в интимных делах, выражают искреннее сомнение в том что «высокая ростом и смуглая, с прелестными руками и величественной фигурой, полная, но не отяжеленная, нельзя сказать, что красивая, но приятная» (герцог Лирия), «любезная, оживленная, хорошо сложенная» (Берхольц) Анна Ивановна была дочерью Ивана Алексеевича, «хилого, глупого, полугосударя-получеловека» (Валишевский), считая ее отцом Василия Юшкова, дворянина, здорового малого, которого не без задней мысли назначили спальником к жене царя. Как относиться людям серьезным (или, например, чистоплотным в делах семьи и брака) к подобного рода сомнениям и высказываниям, сказать трудно.

Наверстывая упущенное в Митаве, Анна Ивановна тратила громадные деньги на всевозможные празднества, балы, роскошные увеселительные мероприятия, и в этом она была очень похожа на Петра I.

Иностранцы, участники или зрители тех праздничных представлений с восхищением описывали их, дивясь размаху и богатствам русского двора. Но и ежедневная, будничная жизнь требовала значительных материальных средств.

Много фрейлин, сказочниц, сплетниц, гадальщиц, шутов, шутих, диковинных зверей, уродцев, карликов постоянно находилось при дворце, в каждом углу которого были заряженные ружья – императрица очень любила пострелять по птицам прямо из окон. В ее конюшне было 379 лошадей…

О роскошной жизни российских царей и императоров знали и знают многие любители русской старины. Действительно, почти все Романовы получали вместе с престолом громадное наследство – богатейшую страну с ее бездонными кладовыми, которые позволяли государству иметь в качестве балласта таких императриц, каковыми являлись все женщины на российском престоле.

«В Москве она вставала между семью и восемью часами и проводила часа два в рассматривании нарядов и драгоценностей. В девять часов начинался прием министров и секретарей. Она подписывала бумаги, большей частью не читая их, и отправлялась в манеж Бирона, где у нее было помещение. Она осматривала лошадей, давала аудиенции, стреляла в цель. В двенадцать возвращалась во дворец, обедала с Биронами, не снимая утреннего костюма… После обеда она ложилась отдыхать рядом с фаворитом, – госпожа Бирон с детьми при этом скромно удалялась. Проснувшись, она открывала дверь в смежную комнату, где ее фрейлины занимались рукоделием:

– Ну, девки, пойте!»[30]

Бирона, а значит, и госпожу Бирон с детьми, она отблагодарила по-царски.

В 1737 году после смерти последнего курляндского герцога из династии Кетлеров она добилась у польского короля и австрийского императора признания Бирона герцогом курляндским. Это была прекрасная дипломатическая победа Анны, любовницы Бирона. Но она на этом не остановилась.

В 1740 году племянница Анны Ивановны принцесса мекленбурская Анна Леопольдовна, жена герцога Брауншвейг-Люнебургского Антона-Ульриха, родила сына Ивана, наследника российского престола. Любовница Бирона сделала все, чтобы ненавистный многим россиянам иноземный фаворит был официально признан регентом Ивана VI Антоновича. 16 октября ей преподнесли манифест, она подписала его, двухмесячный мальчик под регентством курляндского герцога был провозглашен императором Всероссийским, а на следующий день Анна Ивановна, до конца исполнив свой долг верной любовницы, скончалась.

Да, быть может, в этом и было ее предназначение: влюбиться в Бирона, восседать на троне, иной раз подписывая государственной важности бумаги, стрелять из окон дворца по птичкам, кататься на лошадях, ждать наследника, обязательно не по линии ненавистного ей Петра, подписать манифест и…

И то немало для женщины сомнительного, по мнению некоторых неблагожелателей, происхождения, о котором, следует помнить, «верховники», сторонники Голицына, даже не упомянули, обзывая дочерей Петра I незаконнорожденными, да еще и ублюдками.

Завершая рассказ об Анне Ивановне, мы специально вернулись к исходному рубежу ее счастья, к 1730 году, когда началась история другой русской женщины – Натальи.

Наталья Борисовна Долгорукая

Рассказ об этой чудесной женщине мы начнем с 17 февраля 1719 года, когда умер ее отец, великий человек!

Первый русский граф Борис Петрович Шеремеев.

От дома на Фонтанке (что напротив Летнего сада) потянулась к Лазаревской церкви Александро-Невской лавры траурная процессия.

Не скрывая глубокой печали, шел за гробом Петр I. Его окружали приближенные русского двора, иностранные дипломаты, генералы. Гвардейские – Преображенский и Семеновский – полки открывали шествие. Санкт-Петербург провожал в последний путь славного воина, первого русского графа, генерал-фельдмаршала, человека блистательного ума и удивительно доброго для тех жестоких времен нрава, человека, который притягивал к себе всех: от Петра I и других высочайших особ Европы до простолюдинов и солдат, от заносчивых молодых офицеров до нищих старцев, бедных вдов, несчастных сирот, и все находили в его щедром сердце душевный приют.

То был граф Борис Петрович Шереметев.

Родился он 25 апреля 1652 года. Боярский сын. Потомок воеводы Никиты Васильевича Шереметева, который бился, не щадя живота своего, за Отечество еще во времена Ивана IV Грозного. С молодых лет воевал под началом отца. Был верен царю, правду любил и любил знания, они помогали ему не только побеждать в сражениях, но и на дипломатическом фронте.

В 1686 году заключил мир с Польшей, подписал союзный трактат с королем польским и римским императором. Назначен начальником над войсками в Белгороде, которые прикрывали границы растущей державы Петра I от крымских татар. Проявил мужество и полководческое искусство. Во время первого похода русских войск на Азов отвлекал турецкие силы на Днестре, разрушил много вражеских крепостей, вместо них возвел новую – на острове Тамань.

Имя Шереметева стало известным в России, перед ним открылись двери во дворец, к славе и почестям. Но Борис Петрович к ним не спешил, его тянуло в Европу, к знаниям, особенно к военным. Петр I разрешил ему отправиться в длительное путешествие, снабдив письмами к высочайшим особам: императору Леопольду, папе римскому, дожу Венецианской республики и великому магистру Мальтийского ордена.

Шереметев отправился по дорогам и столицам Европы. Непросто ему было! Он проявил себя и как разведчик – вырвался из замка Радзивилла, и как тонкий дипломат, понимающий хитромудрости дворцовых интриг, способный, никого не обижая, но и не угождая никому, отстаивать интересы Отечества, и как щедрый вельможа. Встречали его и польский король Август II, и император Леопольд I, и папа Иннокентий XII. Последний оказал ему отличный прием (даже шпагу и шляпу у дверей аудиенц-зала не отобрали, согласно ритуалу, у посланника Петра I); допустил Шереметева к своей руке, сам поцеловал его в голову – почесть, которую оказывали только венценосцам. С неменьшим уважением он был принят и великим магистром Мальтийского ордена Раймундом-Переллос-Рокафуллом.

9 мая 1698 года на обеде великий магистр возложил алмазный Мальтийский командорский крест на грудь Шереметева, обнял его три раза и вверил русскому посланнику, согласно желанию, командование двумя галерами, которые должны были выступить против турок.

Затем Шереметев вновь взял курс на Европу. Неаполь, Флоренция, Венеция, Вена, приемы, восторги, обещания поддерживать русского царя в священной борьбе с иноверцами. Блистательная поездка русского боярина (графом он будет позже) закончилась 12 февраля 1699 года в кабинете Петра Великого. Царь был в восторге. Шереметев очаровал Европу, что было чрезвычайно важно накануне войны со шведами – изнурительной, долгой, кровопролитной, войны, которая в полной мере раскрыла военные таланты Бориса Петровича.

Высокий, с крупными, но приятными, мягкими чертами лица, крепко сложенный, но спокойный в движениях, мыслях и словах, он готов был в любую минуту отдать жизнь за царя и Отечество – и за обыкновенного русского солдатика.

Русские попали в западню, начали отступление. Шереметев находился в арьергарде – на главном в данной ситуации участке, следил за дисциплиной, поддерживал боевой дух солдат. Один из них раненый, изнемогший от усталости, отстал от войска. Турецкий всадник бросился с кривой саблей к нему. В этот миг генерал-фельдмаршал Шереметев оглянулся и, забыв об опасности, кинулся на помощь солдату, остановился, поднял пистолет и выстрелил. Турецкий всадник рухнул с коня.

Но до Молдавии было еще долгих одиннадцать военных лет.

Первая Нарва. Год 1700. Шереметев – еще не граф и не фельдмаршал, а начальник нерегулярной конницы в войске де Крои – известного в Европе полководца, которого Петр I назначил главнокомандующим.

У Шереметева был неплохой план. Он доложил о нем главнокомандующему, посоветовав обложить Нарву небольшим отрядом, а с основными войсками идти навстречу Карлу, выбрать удобное место и дать бой. Де Крои не внял мудрому совету, шведы разбили его армию, сам полководец попал в плен.

Петр понял свою ошибку, возвел Шереметева сначала в генерал-аншефы, затем в генерал-фельдмаршалы, приказал ему открыть боевые действия в Лифляндии. Борис Петрович оправдал надежды. 30 декабря 1701 года он атаковал отряд генерала Шлиппенбаха – неудачно! На следующий день, подперев кавалерию пехотой, словно рычагом подтолкнул, помог коннице, русский полководец повторил атаку и выиграл бой за деревню Эрестфер. Очень важная победа была одержана для всей компании, русские поверили в силу своих штыков, в счастливую звезду своего генерала, которого и царь наградил по-царски – орденом Святого Андрея Первозванного.

Война бурлила и на море. В июле шведская эскадра пыталась прорваться через озеро Пейпус в Псковскую и Новгородскую губернии. С треском провалился план врага. Чуть ли не полностью истребили корабли шведов войска Шереметева. Через несколько дней разведка донесла, что Шлиппенбах со свежими силами движется в расположение русских войск, мечтает о реванше за зимнее поражение. Шереметев действует на опережение. Неожиданно он появляется с крупным отрядом у селения Гуммельгоф, атакует противника, и вновь победа! Лифляндия в руках русских. Шведы в растерянности, а Шереметев, не давая покоя врагу, взял города Вольмар, Мариенбург, Нетебург – в 1702 году и Ниеншанц, Ям – в 1703 году. В 1704 году, правда, русские долго топтались у города Дерпта, но Петр I вовремя подправил действия Шереметева, овладел крепостью штурмом.

Летом следующего года была еще одна осечка – поражение от опытного Левенгаупта у деревни Муро-Мызи. Не хватило опыта у Шереметева, не сумел он организовать войска. Как лебедь, рак и щука, действовали пехота, кавалерия и артиллерия – в результате русские отступили, оставили на поле боя тринадцать пушек. Петр отнесся к осечке полководца великодушно, написал ему: «Не извольте о бывшем несчастии печальны быть (понеже всегдашняя удача много людей ввела в пагубу), но забывать, и паче людей одобрять». После чего отправил Шереметева в Астрахань усмирять мятеж стрельцов.

Сложное это дело – воевать против своих же, соотечественников. Но и с этим заданием Шереметев справился с присущей напористостью и добротой: свои ведь, русские были люди – стрельцы, поднявшие бунт в Приволжских степях, возмутившие калмыков и казаков. Решать задачу нужно было быстро. Отечество находилось в кольце врагов. Фельдмаршал предложил стрельцам достойные условия мира: всем помилование. Те бросились в бой. Десять тысяч вояк против трехтысячного отряда. Шереметев встретил атакующих залпом орудий, ряды мятежников расстроились. Повторный залп заставил стрельцов повернуть назад, броситься в бегство. Вслед за ними двинулось прекрасно организованное войско Шереметева.

Стрельцы сдались на милость победителя, выставили у ворот города плаху и топор: руби, генерал, головы мятежников, царь будет доволен. Шереметев отставил плаху в сторону и принял у безоружных бунтовщиков присягу верности царю и Отечеству. Своих на плаху нельзя, они России нужны живыми.

Петр I пожаловал фельдмаршала графом: первый человек в России получил это достоинство от российского монарха (до Шереметева Головину и Меншикову посчастливилось стать графами Римской империи).

Но шла упорная война с Карлом XII.

На военном совете Шереметев изложил план боевых действий. Не новинка то была в военном деле. Скифская царица Томирис так победила царя Кира, затем Дарий чуть не оставил войско в Причерноморье, воюя тех же скифов, оседлавших теплые берега Азовского и Черного морей. Фабий Максим успешно боролся с Ганнибалом. Знал об этом способе войны и Шереметев, начитанный был человек, мудрый. Он предложил не давать генерального сражения шведам в Польше, «ибо не везде полагаться можно на обывателей, а лучше противустать шведам на собственной границе и, не вступая с ними в главное сражение, стараться мало-помалу их обессиливать лишением всех способов получать в пути провиант через реки и во время похода».

Русский военный совет и сам Петр одобрили план Шереметева.

И потащили шведов во главе с непобедимым королем русские войска по Польше и южным окраинам Прибалтики, по Белоруссии и Украине к Полтаве. Измотали врага в стычках, поморозили его голодом, погубили лошадей, отбили много орудий, поморили голодом, а заодно и поучились воевать! И 27 июня 1709 года дали шведам такую трепку под Полтавой, что ни сам король, ни войско его, ни Шведское королевство так и не смогли восстановить свою былую мощь.

Проиграв рано утром начало битвы, шведы передислоцировали войска, подготовились к главному сражению. Петр I тоже не дремал, но вдруг, когда в девять часов утра армии сошлись на пушечный выстрел, осенил крестообразно войска русские своим мечом, передал управление армией Шереметеву, хотя под рукой у него было много прекрасных полководцев и его любимчик князь Меншиков. С ними он мог делать все: строить корабли, возводить города, руководить страной, пить и кутить на праздниках. Любил он их как талантливых, беззаветно преданных Отечеству детей своих. Шереметева он не просто любил – уважал! Фельдмаршал не любил шумные пирушки, которые часто устраивал царь, а тот, в свою очередь, никогда не заставлял его – участь всех, кто был близок Петру, – осушать кубок большого орла…

Петр Великий уважал и дорожил Шереметевым, всегда встречал и провожал его до двери своего кабинета, и в этот решительный для страны час он доверил армию Борису Петровичу, который командование принял, но попросил царя беречь себя.

Сам же Петр не отстранился от участия в битве, следил за ней зорко и в критическую минуту помог Новгородскому полку, на позиции которого шведы двинули лучшие батальоны. Царь видел, как сжимается пружина нервов, воли и физических сил русских солдат, понял, что не выдержит она, лопнет под неистовым напором врага, и во главе батальонов Преображенского полка пошел в бой, спас положение. В это время конница русских, поддержанная пехотой и артиллерией, окружала шведское войско, дробила его на части.

Враг не выдержал накала боя, удара полков Шереметева и побежал: всего два часа длилась битва. Лучшая армия Европы была повержена в прах. План Бориса Петровича Шереметева успешно завершили Меншиков, Голицын и Боур, пленив останки совсем еще недавно непобедимого войска у Переволочны.

После неудачи в прутском походе царь приказал Шереметеву двинуть войска в Польшу, Померанию и Мекленбургию, где тот одержал много побед. В конце 1717 года граф вернулся в Россию, здоровье его было заметно ослаблено.

Траурная процессия приблизилась к Александро-Невской лавре. Гроб опустили в могилу, грянул троекратный залп из ружей. Петр Великий приказал водрузить на могиле знамя с изображением фельдмаршала, обещал поставить герою монумент в Невском монастыре, но смерть помешала ему выполнить свое обещание.

Пришли на землю Русскую другие цари, вельможи, генералы, другие люди. Как-то очень скоро забыли они о желании Петра Великого увековечить память об одном из лучших полководцев российских, память о первом русском графе – Борисе Петровиче Шереметеве. Некогда им было, свои, куда более важные задачи решали они.

Борис Петрович Шереметев, потомственный боярин, оставил молодую вдову, шестерых детей, огромное богатство и нечто большее, чем богатства, чем непрочная память соотечественников! Он детям своим оставил то «шереметевское», что так ценил в нем самом Петр I Великий: преданность высшим идеалам справедливости, гражданскому долгу и долгу человеческому. Эти слова могут вызвать улыбку у скептиков, но судьбы потомков этого выдающегося в русской истории человека являются ярким подтверждением сказанного.

Наталья Борисовна родилась в 1714 году от второго брака Шереметева с Анной Петровной Салтыковой. Чтобы понять, в какой духовной и душевной атмосфере воспитывалась Наташа и другие дети графа, нужно вспомнить, что «дом графа Шереметева был прибежищем для всех неимущих: за стол его, на котором не ставилось менее пятидесяти приборов, даже в походное время, садился всякий, званый и незваный, знакомый и незнакомый, только с условием не чиниться перед хозяином. Обеды его, приготовленные лучшим образом, не обращались никогда в шумные пиры: фельдмаршал ненавидел излишество и не любил бесед… в которых кубки с вином играли главную роль».

«Несмотря на малое просвещение того времени, молодые люди считали за честь и славу, если могли попасть в вечерние собрания фельдмаршала. Не было человека вежливей и ласковей его в обращении… Последние годы жизни своей посвятил он благотворительности: бедные семейства толпились вокруг дома его. Вдовы с детьми, лишенные надежды к пропитанию, и слабые старцы, потерявшие зрение, получали от него всевозможное пособие. Герой был отец сирот, принимал их в свое покровительство…»[31].

Б.П. Шереметев умер, когда дочери Наташе исполнилось всего 5 лет. Анна Петровна, мать ее, воспитывала детей (а родила она еще пятерых) в том старинном русском духе, который снизу, из глубины, удерживал все русское в народе, сопротивляясь… нет, не новому, это же бесполезно, это понимает даже самый яростный приверженец старины, но тому гадостному, грязному, мерзкому, что тянуло страну и народ в аморальную пропасть, в духовное разложение нации.

Автор данных строк не является яростным антимонархистом и не ставит своей целью порочить и поливать грязными словами династию Романовых, которая, что бы о ней не говорили, исполнила-таки свое историческое предназначение. Более того, автор с пониманием относится ко всякого рода отклонениям в поведении и в быту в царских дворцах. Действительно сложно, имея все в неограниченном количестве (деньги, драгоценности, дворцы, прислугу, леса, поля, реки, моря, озера, женщин или мужчин, если речь идет о царствующих женщинах, лошадей, собачек, ружья… и чего там еще нужно царям и царицам для счастливой жизни), отказываться от своего счастья и просиживать днями и ночами над государственными бумагами, ходить на заседания, что-то там решать, говорить – зачем все это хлопотное, суетное, когда существуют разные опытные Остерманы, Бироны, Минихи либо Шереметевы, Меншиковы?! Да, когда пишешь умные книги, тогда нужно все это – грязное, аморальное – ругать, клеймить позором. А когда ты император (или императрица), когда любая женщина во дворце (любой мужик) мечтает хоть разок переспать с монаршей особой и при этом очень понравиться императору (или императрице)?! Как это все сложно, в самом деле!

Как сложно отказаться от соблазна просто мечтать, если ты, скажем, еще не император (или императрица), а уж как сложно отказаться от этого дьявольского соблазна, когда переспать с тобой мечтают тысячи, сотни тысяч соотечественников (или соотечественниц), весьма пригожих на вид! Серьезное это дело. Особенно во времена распущенные, каковым XVIII век и являлся.

И какими же воистину великими предстают пред взорами потомков такие Наташеньки Шереметевы, в замужестве Долгорукие, которые, имея все возможности сделать себе семейное счастье легким путем, отказывались от него!

Летом 1728 года умерла Анна Петровна, мать Натальи Шереметевой.

В своих позднейших «Записках» она старалась быть честной и рассудительной. «Я очень счастлива была женихами». Она хотела выйти замуж, но «не имела привычки сегодня любить одного, завтра – другого», отказываясь от соблазнительных излишних гуляний.

Князья Долгорукие, усилившиеся после ссылки Меншикова в Березов, так же, как и их главный противник совсем недавно, потеряли контроль над своими амбициями и желаниями. А тут еще юный царь Петр II потрафил им, обручился с дочерью Алексея Долгорукого восемнадцатилетней княжной Екатериной. Свадьбу назначили на 19 января 1730 года.

Вслед за императором обручился и Иван Алексеевич с прелестной княжной Натальей Борисовной Шереметевой. Предложение сына Алексея Долгорукого обрадовало и саму будущую невесту, и всех ее родственников, но если они, радуясь, мечтали об очередном возвышении своего рода, то Наталья, зная о любовных похождениях Ивана и Петра II, повергших в уныние многих добропорядочных россиян, мечтала о счастье женском, и вскоре эта юная душа покажет миру свое понимание женского счастья, удивит всех.

Обручение было роскошным. Оно состоялось в самом конце 1729 года. Еще жив был князь Меншиков. Гости завалили молодых людей богатыми подарками. Гуляли по этому случаю с размахом. Народ собрался радостный. Самая счастливая пора в жизни дочери великого полководца и политика началась шумно. Но продолжалась она так мало!

В начале января Петр II заболел, и 19 января, в день двух свадеб (вот погулял бы русский народ на славу!), пятнадцатилетний император умер своей смертью, сокрушив мечты Долгоруких и Натальи Шереметевой.

Неосторожный Иван Алексеевич на заседании «верховников» предложил кандидатуры невесты Петра II на императорский престол. Поговаривают даже, что существовало подложное завещание, подписанное им за царя. Голицыны перехватили инициативу, на престол, как было сказано выше, воссела Анна Ивановна, и над кланом Долгоруких нависла смертельная опасность. Громогласный клич Ивана поставил клан вне закона. Все знающие об этом, то есть все «верховники», понимали это. Да и другие высокопоставленные люди, даже не слышавшие предложения лучшего дружка скончавшегося императора, что дни Долгоруких сочтены.

Знали об этом Шереметевы. Они уговаривали юную Наталью отказаться от брака с Иваном Алексеевичем, нашли ей нового жениха. Они заботились о ее счастье и о своем благополучии. В «своеручных записках княгини Натальи Борисовны Долгорукой» зафиксирован ответ невесты. Он может показаться слишком уж морализированным, но автор имел на это полное право!

«…Честная ли это совесть, когда он был велик, так я с радостью за него шла, а когда он несчастлив, отказать ему. Я такому бессовестному совету согласиться не могла».

И в апреле 1730 года в Горенках, подмосковном имении князей Долгоруких, справили они свадьбу, которую вполне можно было назвать поминками по ушедшим счастливым временам. Плакали на свадьбе не от радости, такое иной раз бывает с добрыми людьми, а от беды тяжелой, надвигавшейся. Наталья Борисовна Долгорукая, заплаканная, приехала в дом могучего древнего клана, а через три дня началась новая полоса в жизни молодой семьи и старого рода, печальная полоса.

Явился в Горенки сенатский секретарь, зачитал указ Анны Ивановны: в ссылку весь род отправить, в пензенские деревни. Опечалился отец и сын, а жена молодая, не понимая грозной сути происходящего, поехала в Москву в надежде что-то разузнать. Пока мыкалась по знакомым, теперь уже будто и незнакомым, еще один приказ пришел от повелительницы: три дня всего дала она на сборы. Мало!

Не верила юная душа, что мир так жесток и стремителен именно в своей жестокости, собралась кое-как, много нужных вещей не взяла с собой, от денег, которые брат прислал ей, только часть взяла, сплоховала, неопытная. А как в путь-дорогу дальнюю собрались, погрустнела Наталья Борисовна – никто из рода Шереметевых не приехал проститься с ней! Замуж вышла, как подобает дочери великого полководца, никогда ни перед кем не ломавшего шапку, но, глупенькая, не понимала, что время ее отца, Бориса Петровича Шереметева, безвозвратно кануло в Лету, что ушло надолго время душевных подвигов, что никогда таких времен на Руси и на всей Земле не было, что подобные подвиги ни один из близких, из современников не похвалил бы, ну разве что юродивый, да и юродивые перевелись на Руси могучие, такие, которые самому царю, хоть бы и Грозному, могли правду-матку в глаза говорить.

Ничего этого не знала и знать не могла юная душа. Трудной была дорога в пензенские деревни, много приключилось страшного по пути – муж чуть в болоте не погиб. Да что там Пенза! У Москвы под боком. Добрались они до деревень своих, отдохнуть не успели, обвыкнуться, как новый указ прислала дочь полоумного Ивана Алексеевича, а может быть, и не его дочь, зато – полноправная теперь единодержица всероссийская, Анна Ивановна.

Еще в VI–V веках до н. э. во многих странах земного шара великие мудрецы той замечательной эпохи повторили замечательную мысль: «Не делай другому того, что ты не хочешь, чтобы сделали тебе».

Года не прошло после смерти Меншикова – вслед за ним в Березовскую ссылку отправился род Долгоруких, сделавших все, чтобы ближайший соратник Петра I провел остаток дней на стылом Севере. Как узнала об этом Наталья Борисовна, так и покинули силы ее, разболелась она, думали, умрет. Супруг ухаживал за ней, выходил, прибыли они в Березов, поселились там же, где и Меншиков живал-доживал, морил себя голодом с отчаянья.

Недолго прожила княгиня Прасковья Юрьевна. В 1734 году не выдержал тягот ссылки и супруг ее, князь Алексей Григорьевич. Но дети держались. Человек привыкает ко всему. Не быстро, не медленно шло время. К Долгоруким стали привыкать. Охранники, нарушая установленный указом режим, разрешали ссыльным ходить из острога в город. Уж лучше бы не разрешали!

Человека можно проверить разными способами и режимами. Ивана Алексеевича Долгорукого отпускать в город никак нельзя было, потому что хвастуном он родился и болтуном, не мог хранить в себе тайны великие. Выпивая с офицером, он давал волю словам, не понимая, чем это может закончиться для него.

А тут еще «случай» с местным подьячим произошел, с Тишиным. Понравилась ему, понимаешь, бывшая царская невеста, княжна Екатерина Алексеевна Долгорукая, стал он, по пьяному делу, конечно, ластиться к ней. Она заартачилась, пожаловалась офицеру Овцыну, тот избил любвеобильного подьячего. Его бы убить надобно было, гадкого человека, да рука у Овцына не поднялась. Тишин с обиды донес сибирскому губернатору о нарушениях режима ссыльных.

В Березов прислали человека хитрого по хитрому делу: он говорил всем, что Анна Ивановна интересуется положением ссыльных, хочет улучшить его, вошел в доверие ко многим, и те ему сдуру всю правду и рассказали, подтвердив донос неудовлетворенного сексуально подьячего Тишина.

Затем последовал указ, Ивана посадили в землянку, подержали там его немного, потом последовал еще один указ, и однажды ночью поздним летом 1738 года Ивана Алексеевича, двух его братьев, воеводу, губернатора березовского, Овцына, и слуг, и трех священников, и некоторых жителей Березова посадили на корабль и увезли следствие чинить, то есть пытать как следует.

Конечно, в этом деле Тишин сыграл свою роль, но не главную, а вот винить-то нужно во всем Ивана Алексеевича, не в меру болтливого. После того, что произошло в день смерти Петра II, ему и всем Долгоруким нужно было либо бежать из страны куда-нибудь в Америку, либо в первый же день воцарения Анны Ивановны падать ей в ножки, признаваться во всем, просить помилования… Ни того, ни другого они по разным соображениям сделать не могли. Тогда хоть бы язык за зубами держали, вели бы себя поскромней.

Тишина винить в беде клана Долгоруких нельзя. Его могли и подослать в острог со спецзаданием возмутить ссыльных. Но самому бахвалиться, да рассказывать сцены из монаршей жизни, да обзывать императриц и цариц мог только сумасшедший.

Пытали подследственных по обыкновению хорошо. Особенно Ивана. За нарушение режима, «за послабление» майору Петрову отсекли голову, остальных били кнутом, записали в рядовые сибирских полков. Иван Алексеевич, которому Наталья Борисовна родила двух сыновей, сломался на пытках, некоторые считают, что он сошел с ума и в этом неспокойном состоянии рассказал следователям тайну подложного завещания.

Четверо представителей рода Долгоруких поплатились за это жизнью, в том числе и сам Иван. Случилось это в 1739 году, в ноябре. А через два года и 17 дней на российский престол вступила Елизавета Петровна.

В 1741 году Наталья Борисовна Долгорукова была возвращена из ссылки и обласкана новой императрицей. Вероятно, дочь графа Шереметева могла при желании сделать карьеру при дворе дочери Петра Великого, создать новую семью, родить других детей. Никто бы ее за это не укорил. Но она воспитала старшего сына, уехала с младшим, душевнобольным, в Киев. А когда он умер, княжна Долгорукая пришла на берег Днепра в черном одеянии, сняла с пальца обручальное кольцо и бросила его в воду, после чего дочь Б.П. Шереметева приняла схиму.

А записки свои она написала по просьбе сына Михаила, однажды посетившего ее в монастыре. Умерла она в 1771 году.

Анна Петровна, цесаревна и герцогиня Голштинская (1708–1728)

Вторая дочь дочь Петра Великого и Екатерины I. Будущий супруг Анны Петровны, герцог Гольштейн-Готторпский, Фридрих-Карл, приехал в Россию в 1720 г. в надежде при помощи Петра возвратить от Дании Шлезвиг и приобрести снова право на шведский престол. Ништадтский мир (1721 г.) обманул ожидания герцога, так как Россия обязалась не вмешиваться во внутренние дела Швеции, но зато герцог получил надежду жениться на дочери императора, цесаревне Анне Петровне. 22 ноября 1724 г. был подписан давно желанный для герцога брачный контракт, по которому, между прочим, Анна Петровна и герцог отказались за себя и за своих потомков от всех прав и притязаний на корону Российской империи. Но при этом Петр предоставлял себе право по своему усмотрению призвать к сукцессии короны и империи Всероссийской одного из рожденных от сего супружества принцев, и герцог обязывался исполнить волю императора.

В январе 1725 г. Петр опасно заболел и незадолго до смерти начал писать: «отдать все…», но далее продолжать не мог и послал за Анной Петровной, чтобы продиктовать ей свою последнюю волю; когда цесаревна явилась, император уже лишился языка.

Есть известие, что Петр, очень любивший Анну, хотел ей передать престол. Бракосочетание герцога с Анной Петровной совершилось уже при Екатерине I – 21 мая 1725 г. в Троицкой церкви на Петербургской стороне. Вскоре герцог был сделан членом вновь учрежденного Верховного тайного совета и стал пользоваться большим значением. Положение герцога изменилось по смерти Екатерины в 1727 г., когда власть перешла всецело в руки Меншикова, вознамерившегося женить Петра II на своей дочери. Меншиков поссорился с герцогом Гольштинским, супругу которого не желала видеть на престоле противная Петру II партия, и добился того, что герцог с Анной Петровной оставили Петербург 25 июля 1727 г. и уехали в Гольштинию. Здесь Анна Петровна умерла 4 марта 1728 г., едва достигнув двадцатилетнего возраста, разрешившись от бремени сыном Карлом-Петром-Ульрихом (впоследствии император Петр III). Перед кончиною Анна Петровна выразила желание быть похороненной в России близ могилы ее отца в Петропавловском соборе, что и было исполнено 12 ноября того же года. По свидетельству современников, Анна Петровна очень походила лицом на отца, была умна и красива; очень образованная, говорила прекрасно по-французски, по-немецки, по-итальянски и по-шведски. Известно также, что Анна Петровна очень любила детей и отличалась привязанностью к своему племяннику Петру (сыну несчастного царевича Алексея Петровича), остававшемуся в тени в царствование Екатерины I.

Елизавета Петровна

В «Соборном уложении 1649 года», в своде законов Русского государства, являвшемся основным законом в России до 1-й половины XIX века, в том числе сказано: «А будет тот, кто того выблядка у наложницы прижил, на той наложнице и жениться, ему того выблядка в законные дети не причитати же, и поместий его и вотчин тому его выблядку недавати потому, что он того выблядка прижил у наложницы своей беззаконно до женитьбы».

Какая оказия приключилась в Русской державе в начале 1-й половины XVIII века! Царь Великий «ублюдков» (по Голицыну), «выблядков» (по основному закону страны) нарожал. Да в открытую, никого не страшась, всеми согражданами и законами, и обычаями пренебрегал. Человеком он был очень сильным. Ни люди, ни обычаи, ни законы не могли совладать с его страстной любовью к Екатерине, бывшей прачке, безродной, а то и незаконнорожденной, есть и такое мнение историков.

Понравилась – ложись – рожай. Такое даже Цезарю не снилось. До такого даже Конфуций не додумался. Древний китайский мыслитель, разрабатывая свою теорию государства, создал этакую «добродетельную пирамиду власти», в которой монарх должен быть монархом, чиновник – чиновником, крестьянин – крестьянином, отец – отцом, сын – сыном, в которой роль мудреца сводилась к воспитанию, к формированию настоящих, то есть очень мудрых, добродетельных, профессионально подкованных и так далее правителей и всех остальных сограждан, занимающих положенные им ступеньки и места в социальной пирамиде. Нелишним было бы заметить, что Конфуций выступал за дифференцированные законы: для каждой социальной ступени – свои «путеводители жизни», то есть свои права и обязанности.

Казалось бы, подобная теория должна была понравиться ванам (правителям) многочисленных царств, но ни один их них не взял к себе в советники великого Конфуция, мечтавшего проверить свою теорию в деле. В конце III века до н. э., то есть спустя 2,5 века после его смерти, Цинь Шихуанди, создатель громадной державы на территории Поднебесной, приказал закопать живьем 460 ученых-конфуцианцев. Он был сторонником школы фацзя, представителей которой гораздо позже в Европе назовут легистами, или законниками. Они ратовали за то, чтобы закон был един для всех.

В результате какого же закона родилась и получила императорскую корону Елизавета Петровна? Ее рождение явилось прямым следствием любовной и беззаконной страсти одного из величайших правителей России. А на трон она воссела в результате государственного переворота. Ни то, ни другое лично Конфуций не приветствовал бы, но он жил за двести пятьдесят – триста лет до того момента, когда в Поднебесной созреют социально-политические причины создания империи. А вот Цинь Шихуанди, пожалуй, одобрил бы, хотя бы потому, что Петр I крушил пирамиду власти, созданную первыми Романовыми вместе с боярами и духовенством, создавал основу… новой пирамиды, то есть находился приблизительно в тех же условиях, что и основатель Цинь.

Император – это звучит грозно. Слишком большая власть. Слишком много обязанностей. Слишком много богатств. Чтобы подчиняться каким-то законам, обычаям, нравам, чтобы ставить себя на равных с подданными, даже самыми высокопоставленными.

Да, человек не может родиться незаконно, мы уже говорили об этом, и Петр I, видимо, исходил именно из этого постулата, когда спал с Мартой-Екатериной, когда радовался рождению детей от бывшей прачки. Только Бог может определить незаконность рождения.

Читателю или читательнице может показаться излишней увлеченность автора темой незаконнорожденных, но судьба прекрасной Елизаветы Петровны, которую многие историки и ее современники не без оснований считают счастливейшей женщиной своего века, во всяком случае в России, говорит о том, что эта тема, это обстоятельство сыграло в ее жизни роковую роль.

Мы не оговорились – именно роковую. Счастливейшей женщиной назвать Елизавету Петровну могли только весьма ограниченные люди, плененные ее красотой, ее феерической натурой, веселостью, бесшабашностью и смелостью и не разглядевшие в ее облике даже тени страдания. А не страдать Елизавета не могла!

Автор данных строк живьем Елизавету Петровну не видел, фотография возникла позже смерти этой дочери Великого преобразователя, и все же мы постараемся обосновать утверждение о том, что она была по-бабьи несчастна, и виною тому было ее «незаконное рождение».

18 декабря 1709 года Петр I въезжал с войском и шведскими пленными в Первопрестольную. Русская армия одержала блистательную победу под Полтавой, явившейся своего рода чудесным завершением сложнейшего этапа Северной войны. За девять лет российская армия буквально переродилась. Из мальчиков для битья под «первой Нарвой», когда Петр I не мог даже доверить русским военачальникам управление войском, она превратилась в сильнейшую армию Европы, возглавляемую прекрасными отечественными офицерами и генералами, имена которых с уважением и страхом произносили европейские специалисты военного искусства.

По такому случаю Москву ожидали великие торжества. Но счастливый Петр I узнал о том, что Екатерина родила ему дочь, и отложил на некоторое время празднества, дав в селе Коломенском, где жила семья, богатый пир. Девочка родилась здоровая, живая. Царь на радостях не поскупился, много было выпито, съедено, многих Петр в те дни обласкал, даже шведских пленников.

Елизавета была на диво хороша. Ее вместе с Анной Петровной обучали танцам, языкам, этикету. А что еще нужно царевнам для полного счастья? Девочкам нравилась такая жизнь. Младшая, Елизавета, легко осваивала французский язык, отец радовался, мечтая отдать ее замуж за малолетнего Людовика XV. Часто царевнам устраивали прогулки: летом – по Неве, на лодках, зимою – в санях. Публику девочки приводили в восторг. За спиной у них трепетали крылышки, так одевали в те времена девочек до совершеннолетия.

Время, однако, летело быстро. В 1722 году Елизавета была объявлена совершеннолетней, крылышки легкого детства ей обрезали. Еще раньше, во времена Северной войны, Петр I заявлял через князя Куракина французским дипломатам о своем желании отдать дочь за короля Франции. Опытные французские дипломаты ловко увильнули от прямого ответа, сославшись на сложность международной ситуации в Европе. Война кончилась в 1721 году Ништадским миром, российский монарх, человек хоть и великий, но очень наивный, попытался было продолжить переговоры с французами, но королю этой страны уже нашли невесту в Испании.

Петр Великий, желая породниться с французами, предложил поискать Елизавете мужа рангом пониже, например герцога Шартрского, сына герцога Орлеанского, или герцога Бургундского Кондэ… И эта затея не удалась. Упрямый император Всероссийский занимался проблемой замужества Елизаветы до своей смерти. Некоторые люди считают, что поживи он подольше, французско-русская свадьба состоялась бы обязательно. Но мы так не считаем!

Петр I умер в 1725 году. На престол вступила Екатерина I. С помощью Меншикова она продолжила дело Петра Великого, пыталась довести его до конца. Трудно себе представить состояние породистого французского короля, доверенным людям которого отличившийся при Петре I сын конюха предлагает в качестве невесты дочь прачки Марты, причем весьма сомнительного происхождения даже для ливонского крестьянина, по случаю оказавшейся на тропе богатой евразийской державы!

Родословные линии тех же Бурбонов, представителей знаменитого французского рода уходят в IX–X века. В 1589 году Генрих IV основал династию французских королей Бурбонов. И тут какие-то прачки, конюхи, незаконнорожденные дети. Полноте, господа! Да ни один уважающий себя знаменитый европейский царствующий род не согласился бы по доброй воле породниться с Елизаветой-красавицей!

Да, Петру кое-как удалось выдать замуж Анну за герцога Гольштейн-Готторпского, но следует помнить, что Германия после Тридцатилетней войны 1618–1638 годов представляла собой лоскутное одеяло, а муж Анны Петровны владел небольшим, хотя и не бедным совсем уж и хорошо расположенным на севере страны между Северным и Балтийским морями имением. Только в раздробленной Германии Петр I мог найти женишка для Анны Петровны. Но Екатерина I со своим верным другом Меншиковым не могли сделать и этого.

Елизавета Петровна сразу после смерти отца счастливой считать себя не могла, а внешний лоск, блестящие маскарады, балы, торжества, в которых она представала перед людьми безукоризненно веселой, красивой, здоровой, счастливой, говорят лишь об огромной внутренней силе этой женщины, наверняка быстро понявшей, что хорошего жениха ей не найдут, а за плохонького выйти замуж не дадут.

Мы не будем перечислять всех женихов Елизаветы Петровны и перипетии всех неудачных сватовских дел. Это утомительное занятие, которое тем не менее может навести читателя на почти сенсационное умозаключение: если самые разные потенциальные женихи красивейшей, «счастливейшей» Елизаветы Петровны по разным мотивам отказывали русским сватьям, то вполне возможно, что у всех у них (даже у персидского Надир-шаха!) была одна и та же причина, отталкивающая их от невесты. Какая? Мы не навязываем читателям своего мнения, но высказываем свою точку зрения: потому что никто не хотел породниться с незаконнорожденной дочкой прачки сомнительного происхождения.

Между прочим, никого винить в этом не стоит, потому что данное качество высокопородных особ свойственно подавляющему большинству людей всех времен и стран, причем всех социальных слоев: от незаконнорожденных нищих до представителей царствующих особ, родословные дерева которых прописаны на многие десятки поколений. Удивительно! Даже глубоко верующие в Господа Бога – создателя, творца всего и всех, в том числе Адама и Евы – никак не хотят понять, что родословные всех нищих и королей исходят из одного корня, и уже поэтому родовитое чванство, казалось бы, не должно иметь основы и столь заметного влияния на жизнь людей. Основы-то оно не имеет, зато оказывает на жизнь даже таких замечательных женщин, какой безусловно являлась Елизавета Петровна, огромное влияние.

Грубо говоря, каждый безродный сын кухарки мечтает заполучить родословную монархов, а получив ее, думает о том, как бы не запачкать эту родословную кухаркиными фамилиями. И ни законы, обычаи, ни вера, ни другие условности жития не в состоянии справиться с этим «слишком человеческим» в людях.

В мае 1727 года умерла Екатерина I. Согласно ее завещанию, Елизавета должна была сочетаться браком с епископом Любским. И если бы это случилось, то все разглагольствования автора по поводу несчастной участи дочери российского царя и лифляндской прачки могли бы показаться ненужными в данной работе. Но! «В жизни великих людей много логичного»! В июне 1727 года принц епископ Любский умер в Петербурге. А еще через год умерла Анна Петровна. Восемнадцатилетняя Елизавета осталась одна.

Очередное сватовство (Мориц, принц Саксонский) не состоялось. Некоторые ученые считают, что виною тому была Елизавета, отказавшая принцу, у которого, кстати, тоже было не все в порядке с рождением. Следующим просил руку красавицы герцог курляндский Фердинанд, такой старый, что российская царевна напрочь отказалась от сделанного ей предложения.

К этому времени, по рассказам очевидцев, Петр II привязался к Елизавете Петровне, своей тетке. Могла ли у них получиться семья, сказать непросто, но высокопоставленные придворные, князь Алексей Долгорукий и сын его Иван не могли допустить этого. Они уже знали, что Елизавете одного мужика не хватает, что она, то ли обидевшись на мужчин – законодателей нашей жизни, то ли почувствовав в себе яростный огонь желаний, то ли поддавшись моде времени (оно было, мягко говоря, сексуально неспокойным), стала приближать к себе молодого камергера Бутурлина, понятно с какими целями. Бутурлину с ней было неплохо, но в дело опять вмешался мужчина, по-мальчишески ревнивый и по-царски сердитый Петр II. Он охладел к прекрасной тетке, чуть не сорвал ей именин, затем без ее ведома сорвал еще одно сватовство (мы уж не будем перечислять всех претендентов Елизаветы, так много их было!) и в довершение ко всему отослал молодого камергера на Украину с войсками.

В это время, то есть в последний год жизни Петра II, Елизавета жила в селе Покровском. Она часто собирала сельских девушек, они пели песни, водили хороводы, и царевна со своими фрейлинами кружилась в хороводах вместе с крестьянками. Зимою санки да коньки, а летом еще и охота – любила охотиться за зайцами Елизавета Петровна! И нечто совсем уж древнее, даже дорюриковское, было в этом опрощении, в этой приземленности. Политолог ХХ – XXI веков назвал бы поведение дочери Петра Великого популистским, но вряд ли она думала, хороводя о политике. Она подолгу жила в Александровской слободе, где для нее построили зимний и летний дворцы и церковь во имя Захария и Елизаветы. В окрестностях Александровской слободы царевна «занималась соколиною охотой и ездила в пригородное село Кручаниху, где был большой лет; там производили ей в забаву травлю волков» (Н.И. Костомаров). И здесь были хороводы, и песни девичьи, и грусть девичья. «У некоторых жителей она воспринимала детей от св. купели, и были такие, что ей в угоду переменяли свои родовые прозвища». Люди до глубокой старости вспоминали о том, как жила в российской глубинке царевна Елизавета Петровна.

Некоторые, с позволения сказать, историки в своих опусах пытаются представить россиянина, обитавшего в глубинках великорусской земли, этаким ленивым, спившимся, оязыченным, сексуально несдержанным человеком. Но это не так. Достаточно вспомнить русский фольклор, сказки, былины, обычаи, российские законы, чтобы убедиться в моральной опрятности русской деревни во все времена и при всех правителях. Об отклонениях как о болезненном состоянии души, ума, сердца, тела мы не говорим. Болезни – это дело врачей. А мы в данной работе рассказываем о людях здоровых. Мы уверены, что если бы Елизавета Петровна вела себя в Покровском, в Александровской слободе, в пригородном селе Курганихе так же, как вела она себя позже (да и раньше, до размолвки с Петром II) во дворцах да в стольных градах, то народная память сохранила бы в своем крепком генофонде совершенно иной образ дочери Великого преобразователя. И вряд ли она была жданной на троне! А народ ее ждал.

Сразу после смерти Петра II ее придворный врач Лесток, уроженец Ганновера, советовал Елизавете заявить о своих правах на престол. Она этого не сделала, уступила дорогу Анне Ивановне. Ход крупного государственного деятеля, просчитавшего события на 10 лет вперед? Либо трусость девчонки, испугавшейся борьбы за власть? Логика дальнейших событий говорит о том, что Елизавета Петровна будто бы все учла, провидела и вела себя так, как может вести себя беспечная красавица, хоть и обиженная судьбой, но все-таки монаршьего рода.

В 1730 году, когда в среде российской знати, да и в среде простолюдинов было немало людей, натерпевшихся от крутых дел Великого преобразователя, когда экономика страны переживала не лучшие времена и далеко не всем хотелось жить по петровым меркам, даже одна только фраза Елизаветы «Хочу на трон!» погубила бы ее как политика, а то и сгубила бы вовсе.

Елизавета отказалась от борьбы, несколько лет во время царствования Анны Ивановны жила в своей подмосковной деревне, но императрица почему-то приказала ей переселиться в Санкт-Петербург, где Елизавета, хотела она того или нет, вынуждена была вести светскую жизнь, принимать участие в балах, маскарадах, торжествах. Иностранные гости, например китайский посол, жена английского посла, леди Рондо, называли ее первой российской красавицей. Всех поражала природная естественность Елизаветы, слегка пугала ее грубоватость, а великолепное знание французского языка делало ей честь.

Если коротко оценить поведение Елизаветы за «отчетный период», то есть за десятилетнее правление Анны Ивановны, то ей вполне можно поставить отличную оценку. Она всем нравилась. Для политического деятеля, пусть и не очень хорошо воспитанного, также плохо образованного, слабо разбирающегося во многих тонкостях искусства государственного управления, во время предвыборной кампании главное – всем понравиться. В ХХ – XXI веках эту истину знают почти все школьники. Елизавета Петровна жила в XVIII веке. Именно поэтому ее «деятельность» в 1730–1741 годах вызывает уважение и достойна самого пристального внимания крупнейших политологов.

Нельзя не отметить и другого качества Елизаветы Петровны, ее любвеобильности. Российские историки стараются не говорить об этом, не понимая, что сексуальная сила и раскованность будущей императрицы сыграли одну из главных ролей в политической карьере дочери прачки и царя. Иностранцы же были честнее в этом вопросе. Посол Марффельд писал прусскому королю Фридриху II о том, что «родившаяся под роковым созвездием, то есть в самую минуту нежной встречи Марса с Венерой, она (Елизавета. – А.Т.) по нескольку раз приносит жертву на алтаре матери Амура, превосходя такими набожными делами супруг императора Клавдия и Сигизмунда», и далее посол дает весьма обнадеживающий список любовников царевны. Обнадеживать этот перечень приближенных к телу Елизаветы мог всех тех, кто мечтал использовать суперсексуальные наклонности ее в своих корыстных, да не любовных, а государственных целях.

Надо сразу оговориться – ничего у этих иностранцев не вышло. Елизавета Петровна была настоящей, хоть и незаконнорожденной, дочерью Великого преобразователя. Да, любила она это дело, не отказывала себе в удовольствии, но чтобы амурные утехи повредили ей, чтобы кто-то из мужиков, толпившихся в невидимой, правда, очереди возле ее роскошной юбки, использовал царевну, а затем и императрицу не только как аппетитную разбитную бабенку, но и как государственного деятеля… Нет, такого не бывало, об этом нет ни иностранных, ни иных свидетельств.

Внимательные иностранные получатели посланий из России, а также отечественные заинтересованные лица могли бы еще в 30-х годах понять, что не найти им такого суперсекс-гиганта, который мог бы превратить дочь Петра в куклу, покорно исполняющую его политическую волю. И более того, Елизавета Петровна была женщиной, способной влюбляться глубоко, вдохновенно и ответственно. Такие чувства царевна испытывала, по всей видимости, к одному человеку: бывшему пастуху хутора, расположенного неподалеку от города Глухова, что находится между Черниговым и Киевом. Звали пастуха Алеша Розум. В 1731 году его приметил возвращавшийся из Венгрии в Санкт-Петербург полковник Вишневский. Он вез для Анны Ивановны венгерские вина, остановился на хуторе. Вечером зажгли костер, собралась хуторская молодежь. Завели хороводы, запели чудные украинские песни.

Полковника поразил голос пастуха Алеши Розума. Вишневский понял, что пастух понравится Анне Ивановне, державшей певческую капеллу, и привез Алексея Розума в Санкт-Петербург. Певческие данные пастуха из Украины действительно поразили императрицу, он стал певчим при дворе. Мужчиной он был видным, красивым, сильным. Это качество певчего не могло остаться незамеченным. Первой обратила на него внимание Анастасия Михайловна Нарышкина, будущая статс-дама Екатерины II. Однажды Елизавета Петровна случайно увидела Нарышкину, возвращавшуюся от Алеши Розума. Лицо молодой женщины выражало столько счастья, что царевна, выпытав у той все о бывшем пастухе, быстренько привязала его к себе. Случилось это в 1731 году.

Последующие 10 лет она вела себя безукоризненно, как политик, оказавшийся в сложной и опасной ситуации, когда одно неосторожное движение могло привести ее и в застенки, и даже на плаху. Она не высовывалась, не подавала врагам и соперникам повода обвинить ее в стремлении воссесть на престол. Можно ли назвать безукоризненным ее поведение как женщины? Страстная, она не пыталась даже загонять свою страсть в жесткие рамки, но к Алексею Григорьевичу Разумовскому царевна относилась с чувством, которое иначе, как любовью, не назовешь.

Бывший пастух, а теперь влиятельный придворный, остался в новой роли самим собой: скромным, умным, независтливым и независимым. Он не участвовал в интригах двора, заботился о своих родных и земляках, смог не заиметь себе врагов среди знати.

В ноябре 1741 года Елизавета Петровна осуществила государственный переворот и воссела на российский престол. Время Бирона, регента младенца-императора Ивана VI, закончилось. России не нужны были регенты, России нужна была на престоле женщина. Опять – женщина. Но почему? Только потому, что она была дочерью Великого Петра, о котором все чаще стали вспоминать россияне, уставшие от засилья немцев, занимавших в течение 10 лет ключевые позиции в государстве? Да, и поэтому. И по другим причинам. Но, по мнению автора данных строк, одной из главных причин успешного бескровного государственного переворота, совершенного Елизаветой Петровной, являлось то, что она была женщиной.

Мы вынуждены повторить свою версию: на данном этапе истории России стране нужна была, в качестве государственного устройства, этакая слегка демократизированная монархия, и женщины на престоле являлись своего рода носителями и хранителями этой идеи. Не случайно же все мужчины в период с 1725 по 1796 год легко слетали с трона, как-то очень быстро умирали, были вялыми бойцами. Случайного в таких важнейших делах бывает очень мало, о чем, кстати сказать, говорит и судьба Карла-Петра-Ульриха, внука Петра I, о чем мы поведаем читателю в очерке о Екатерине II. Сейчас нам важна сама Елизавета Петровна.

После коронации она обвенчалась с графом Разумовским в небольшой церкви подмосковного села Перово, призвала к себе мать законного своего супруга, его родственников, обласкала их. Это был жест ее доброй души, конечно же. Но это был в то же время и великолепный политический ход, на который способна была только женская добрая душа и который очень нужен был стране в тот момент, когда Россия, скорректировав за 17 послепетровых лет свое движение по дорогам истории, приготовилась к новому рывку вперед в экономическом и военном отношениях.

Обыкновенная малороссийская деревенская женщина, мать Алеши Розума, быстро поладила с императрицей Елизаветой Петровной, и это чисто бабье взаимопонимание, душевная расположенность друг к другу не изменились даже после того, как дочь Петра Великого сразу после коронации узнала о своем бесплодии. (Именно данный факт и явился причиной вызова в Санкт-Петербург Карла-Петра-Ульриха, сына Анны Петровны.) Впрочем, любовь к Алексею Разумовскому у Елизаветы Петровны все же ушла. Сначала Иван Шувалов, затем Никита Бекетов, потом вновь Шувалов были фаворитами императрицы. Слегка демократизированная монархия! Каждый достойный самец имел возможность полюбиться императрице, возвыситься и сказать свое слово в истории державы. Иван Шувалов, например, прославился как один из создателей Академии художеств, а также Московского университета. Елизавета Петровна подписала указ о создании в Первопрестольной университета в день именин Татьяны Семеновны Шуваловой, матери своего фаворита – до сих пор студенты страны в этот день отмечают студенческий праздник. А если бы, к примеру, страной в 1755 году правил Иван VI, значит, страшно подумать, не было бы у российского студенчества Татьяниного дня!

Если коротко говорить о Елизавете Петровне как о государственном деятеле, то можно сказать следующее: она не мешала мужчинам работать, и они работали неплохо. П.И. Шувалов с начала 1750-х годов фактически руководил внутренней политикой. Крупными государственными деятелями России тех времен являлись канцлер А.П. Бестужев-Рюмин, обер-прокурор Я.П. Шаховской, братья Воронцовы и другие. В конце царствования Елизаветы Петровны был подготовлен и издан ряд указов, усиливавших на местах власть помещиков. Они, например, в 1760 году получили право ссылать крестьян в Сибирь.

Во внешней политике Елизавета Петровна придерживалась линии Петра Великого. Апофеозом внешнеполитической деятельности времен ее царствования можно было бы считать итоги Семилетней войны, если бы эти итоги были бы подведены!

Семилетняя война началась в 1756 году, когда прусский король Фридрих II напал на Саксонию. Он одержал несколько важных побед, в 1757 году чуть не взял Прагу. Пруссию в той войне поддержала сильная Англия. Им противостояли Австрия, Франция, Саксония, Швеция и Россия.

В декабре 1757 года при Лейтене в Нижней Саксонии Фридрих II, построив прусскую армию «косым фронтом», полностью разгромил австрийцев, превосходивших противника по численности в полтора раза.

К этому времени уже заявила о себе русская армия. Она вступила в дело в мае 1757 года, а в августе в битве близ деревни Гросс-Егерсдорф одержала во главе с генерал-фельдмаршалом Апраксиным прекрасную победу над пруссаками. Здесь отличился генерал Л.А. Румянцев, внезапно контратаковавший левый фланг неприятеля.

В январе 1758 года русские взяли Кенигсберг. В августе 1758 года при Цорндорфе состоялось крупное сражение – русские выстояли, Фридрих II утром не решился повторить атаку.

В 1759 году у селения Пальциг русская армия во главе с Салтыковым приняла бой с прусской армией генерала Веделя и разгромила ее.

Фридрих II, мечтая о реванше, совершил стремительный марш-бросок к Кунерсдорфу, но подчистую проиграл сражение, чуть не попал в плен. Развивая успех, русская армия в 1760 году взяла Берлин. Этого никто не ожидал! В Европе переполошились. Россия, которая по задумке союзников должна была исполнять роль заготовителя «пушечного мяса», вдруг взяла Берлин!

Союзники-австрийцы не поддержали победителей, русские вынуждены были выйти из Берлина и отправиться во Франкфурт на соединение с главными силами. А какую же роль сыграла в этом эпизоде европейской истории императрица Всероссийская? Никакую. Мягко говоря, она прошляпила выгодный для России момент, не затребовав для страны сатисфакции. Дальше было хуже и для России, и для Елизаветы.

В 1761 году П.А. Румянцев наперекор всему, даже близкой зиме и приказу главнокомандующего Бутурлина, после великолепно спланированной и проведенной операции взял стратегически важный город-крепость Кольберг. 13 тысяч пленных, 33 тысячи ядер, 20 знамен – богатые трофеи! Пруссия вместе с королем Фридрихом II Великим была поставлена на колени.

Елизавета Петровна потребовала в качестве главного условия переговоров отречения Фридриха II, но за день до переговоров, 25 декабря 1761 года, императрица скончалась, на российский престол вступил Петр III, поклонник Фридриха II, что и спасло прусского короля.

«В жизни великих много логичного!» Елизавета Петровна, никогда серьезно не занимавшаяся государственными проблемами, вдруг дала мужчинам сложную задачу: отречение Фридриха II Великого, талантливого в делах мирных и военных человека! Разве Европа могла принять такое условие от дочери Петра Великого?! Да нет, конечно же. А значит, Елизавета просто обязана была заболеть и умереть. Что и случилось.

Петр III вывел Россию из войны, страна не получила за победы своих чудо-воинов ни гроша. Началась новая страница русской истории.

Дело Екатерины Великой

Именем великая история не разбрасывается. Она наградила этим именем Екатерину II Алексеевну не потехи ради, а за ее безусловные заслуги в деле государственного правления Российской державой. Но чтобы в коротком очерке по достоинству оценить дело Екатерины II, нужно вспомнить одно, серьезными учеными пока не исследованное, качество Российского государства во временном интервале, приходящемся на годы правления этой нерусской, не имеющей никакого права на российский престол женщины. Это качество можно определить временем накопления.

Известно, что Петр I выдвинул и частично реализовал новую для России концепцию государственного устройства. Екатерина I, Анна Ивановна, Елизавета Петровна завершили в целом реализацию этой идеи. В 1762 году Россия находилась на подъеме. Государственный механизм работал исправно и в хорошем, напряженном ритме. Казна богатела, демографическая ситуация была завидной, что, в свою очередь, давало возможность русской армии получать прекрасных воинов. Великолепная эпоха для людей смелых, энергичных, но не революционно настроенных. Периодически, один раз в 80–120 лет, любое государство переживает подобное время – время накопителей, и Екатерина II Великая являлась в ряду русских и российских монархов-накопителей фигурой далеко не последней. А среди них были такие выдающиеся государственники, как Дмитрий Иванович (Донской), Иван IV Грозный, Алексей Михайлович, Н.С. Хрущев и ранний Брежнев… Серьезные политики!

Помнится, Н.С. Хрущев на съезде партии во всеуслышание завил о том, что он есть накопитель богатств, что его правительство, его страна создаст в 1980 году материально-техническую базу коммунизма. Это было смелое слово сильного государственника, точно определившего свое место накопителя, создателя базы в истории огромной страны. Аналогичную базу, только не коммунизма, создавали в поте лица подчиненные Екатерины Великой. Естественно, накапливая для страны в целом, они не забывали о себе, и надо сразу оговориться, что императрица внимательно и чутко следила за тем, чтобы свои личные богатства накапливали только те, кто много и с пользой работает на государство в целом. И в этом ей, забегая вперед, отметим, очень помогала любвеобильность, которой помогли позавидовать и Екатерина I, и Елизавета. Частая и регулярная смена фаворитов давала возможность взрыхлять управленческую почву государства, а также военное руководство…

В 50–60-е годы ХХ века московская и подмосковная молодежь (от студенческой до уркаганской) любила смаковать скабрезные анекдоты с Екатериной II в главной роли. На рубеже XX–XXI веков на книжных прилавках появилась разнообразная литература, в том числе и о жизни и деятельности великой императрицы, а также ее сочинения. Пишут о ней по-разному. Некоторые русофилы сводят значение этой великой женщины в русской истории к нулю – и это не логично. Другие говорят больше о ее амурных делах – и это тоже однобокий взгляд, хотя некоторым женщинам он может и понравиться.

Кто-то взахлеб рассказывает о ней как о писателе, а то и о философе (каковым она, естественно, не являлась). Кому-то кажутся безукоризненными все ее шаги политика и государственника… То есть мнения самые разные, и подходы к исследованию жизни и деятельности Екатерины II различные. И главное, все забывают о том, что этой женщине прежде всего крупно повезло, так крупно, как не везло ни одному русскому князю, царю, императору российскому, генсеку, президенту!

Именно – очень крупно повезло! Всю свою жизнь она была самой собой, не сделала ничего против своей воли, правила как жила, жила как правила, меняла мужиков, писала от нечего делать всякую (небесталанную!) ерундистику и стала Великой. Вот как бывает!

Она родилась в 1729 году в семье младшего брата маленького немецкого княжества «фюрста». При рождении получила имя Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская. Мать ее из дома Гольштейн-Готторп приходилась двоюродной теткой будущему императору Петру III. На этом родственные связи новорожденной с Россией заканчивались.

В 1743 году Елизавета Петровна вызвала ее с матерью в Санкт-Петербург. Императрице понравилась худородная девица германских кровей, а сама Софья Фредерика Августа, поняв, на какую роль ее прочит дочь Петра Великого, бесплодная императрица, сделала все возможное, чтобы понравиться российской повелительнице и ее двору. Благо, способностей и трудолюбия у нее для этого важного дела было в избытке. Ее крестили по православному обряду, она получила имя Екатерины Алексеевны. С первых дней на новой родине, а Россия действительно стала для нее родиной, будущая императрица упорно занималась русским языком, много читала: философию, художественную литературу, историю.

В 1745 году она была обвенчана с великим князем Петром. Через девять лет, в 1754 году, у нее родился сын Павел. Свою главную задачу она исполнила – дала Российской империи законного наследника престола.

Елизавета Петровна отняла у родителей сына, и этот факт стал еще одной причиной охлаждения между супругами. Екатерине Алексеевне со дня замужества не нравился Петр III, физически слабый, малоразвитый, чудаковатый, с лицом, обезображенным оспой, и с упрямым характером.

Жизнь разводила этих людей все дальше друг от друга, чему, естественно, сопутствовали развращенные нравы во дворце. Петр III, то ли по любви, то ли в отместку законной супруге, то ли потому, что без этого никак нельзя было, увлекся Елизаветой Воронцовой. У Екатерины, спокойно отнесшейся к этому, «предметов увлечений» было куда больше. Елизавета, внешне не проявляя свой царственный интерес к похождениям матери наследника российского престола, лишь однажды возмутилась, когда узнала о страстной любовной связи с поляком Станиславом Понятовским и с английским послом Вильямсом, признав эти романы государственной изменой.

Над Екатериной нависла серьезная опасность. Однако после двух ночных рандеву с императрицей тучи рассеялись, Елизавета простила ее, но и Екатерина после этого стала осторожней в выборе партнеров. Секс – сексом, а государственные интересы блюсти надо. После бесед с императрицей Екатерина Алексеевна стала чуть осторожней и разборчивей, больше времени уделяя самообразованию, чтению и вдумчивой работе над книгами.

Естественно, давно настроенный на любовные потехи могучий организм ее сдаваться не хотел, да этого от нее и не требовалось: живи с кем хочешь, только не с иностранцами, от них в любой момент можно ждать какой-нибудь каверзы! Родишь еще от какого-нибудь Понятовского сына, а поляки предъявят свои законные требования на российский престол – разбирайся с ними, что, да как, да с кем, да когда!

Долгие годы фаворитом Екатерины Алексеевны был граф Григорий Григорьевич Орлов. Любила она этого человека! Так любила, что решила втайне ото всех родить от него сына. В книге В.Н. Балязина «Романовы. Семейная хроника», в трудах других российских ученых об этом можно узнать подробнее. Нам важен факт: Екатерине удалось организовать это тайное, почти безнадежное дело! В апреле 1762 года она родила сына Алексея. Мальчика увезли из дворца, воспитали добрые люди в Епифанском уезде Тульской губернии, в селе Бобрики, купленном счастливой мамашей для сына.

Счастливая мамаша? Да ведь это с какой стороны посмотреть. Счастлива кошка, если ее котят взяли добрые люди. И собака счастлива, если ни одного ее щенка не утопили в близлежащем от будки хозяина водоеме. И кошкам, и собакам для полного счастья этого вполне хватает: дети пристроены, детей кормят, дети при деле.

Но человеку нужно гораздо больше. Имела ли это больше Екатерина? Трудно ответить на данный вопрос положительно, хотя стоит отметить, что Алексей, получивший фамилию Бобринский, прожил жизнь, в меру насыщенную, достойную графов Орловых, не сделав людям зла и зла от них не претерпев. До тридцати трех лет он служил, затем при Павле вышел в отставку, вел жизнь спокойного, доброго помещика, много читал, занимался астрономией, умер в 1813 году, оставив после себя троих сыновей и дочь. Екатерина по-царски наградила своего слугу Шкурина Василия Григорьевича, который, во-первых, сделал все, чтобы императрица втайне родила сына, а затем в Бобриках вскормил и воспитал его. Повелительница Российской державы сделала фрейлинами дочерей Шкурина, а затем сам он получил крупную должность при дворе.

Однако, возвращаясь в тот день, когда Екатерина рожала сына, нужно вспомнить о Елизавете Петровне и задать самим себе далеко не праздный вопрос: «Неужто императрица, опытнейшая женщина, прекрасно ориентировавшаяся если не в делах государства, то в делах двора, проморгала беременность Екатерины?» Вряд ли подобное могло случиться.

Несмотря на то что в последние два года жизни дочь Петра Великого чувствовала себя плохо, она наверняка имела преданных людей и знала о состоянии дел в семье престолонаследника, об амурных делах Екатерины. Но патриотка Елизавета не усмотрела в действиях жены Петра III измену родине, и Алексей Бобринский родился. Впрочем, надо помнить, что Елизавета Петровна умерла в конце декабря 1761 года, а Екатерина Алексеевна родила сына 11 апреля 1762 года. То есть по внешним признакам императрица и ее люди могли и не догадаться о беременности жены Петра III.

После воцарения Петра III разрыв между царствующими супругами стал неизбежным. Елизавета понимала, что император пойдет на развод, добьется своего, отправит ее в монастырь. Это в лучшем случае. Она не хотела в монастырь. У нее было много сторонников во дворце, в российской армии. Ее любовники, в том числе и те, с которыми она рассталась к 1762 году, прекрасно понимали, что с падением Екатерины они окажутся у разбитого корыта. В лучшем случае!

У Петра III был шанс победить в той схватке. Но, как упоминалось выше, уже первыми своими действиями на троне (бездарными переговорами во время Семилетней войны) он показал себя безвольным, слабым, прогермански настроенным императором. Такие России были не нужны. С каждым днем это впечатление усиливалось в народе, в армии, среди знати.

Положение обострялось. Сторонники Екатерины торопили ее, призывая к решительным действиям, и 28 июня 1762 года, опираясь на гвардейские полки, Екатерина осуществила государственный переворот и узурпировала власть в Российской державе.

Опять женщина на престоле! Да еще и чужестранка! Не имеющая никаких прав на должность, которую она занимала почти 34 года! Разве такое возможно? Разве существуют объективные обоснования этому феномену в истории Российской державы? Некоторые очень уж явные женолюбы считают, что Екатерина II Алексеевна всего добилась исключительно благодаря собственным личным качествам выдающегося политика, философа, писателя. Мы, как ясно из вышесказанного, не придерживаемся данной версии успешной миссии принцессы Ангальт-Цербстской на российском троне, хотя и не отрицаем некоторых личных заслуг этой великой женщины перед Россией.

Конечно же, она была политически мудрой. Во время коронационных торжеств ее фавориту Г.Г. Орлову, главарю недавно совершенного переворота, недвусмысленно дали понять, что его ждет смерть, если он решится обвенчаться с императрицей. В тот же день представители другой оппозиции хотели вернуть на престол Ивана Антоновича. И тех, и других наказали. Но! Екатерина II Алексеевна и Г.Г. Орлов не обвенчались, хотя и имели к этому времени общего ребенка, сына Алексея Бобринского. Сильная женщина, страстная, по всем показателям превзошедшая Елизавету Петровну, в том числе и по любовным, фаворитским делам, с изумительной легкостью меняла мужиков, при этом почти со всеми оставаясь до конца своей жизни в хороших отношениях, доведя «постельную демократию» при монархическом государственном устройстве до совершенства, до высот недосягаемых.

Все ее фавориты были прекрасными организаторами, либо военачальниками, либо дипломатами. Многие из них (Г.Г. Орлов, Н.И. Панин, А.Р. Воронцов, Г.А. Потемкин и так далее) сыграли выдающуюся роль в истории отечества, а этот факт говорит не только о незаурядных сексуальных потенциях Екатерины II Алексеевны, но и о ее выдающихся способностях организатора-кадровика. Кадры решают все. Эту мысль, известную с давних времен, но растиражированную в ХХ веке, хорошо чувствовала Екатерина Великая. В кадровой политике она не промахнулась ни разу. И ни один фаворит по-крупному не подвел ее.

Пожалуй, самой яркой была судьба Г.А. Потемкина. Мы коротко поведаем о ней.

Судьба фаворита

Великий гетман Казацких, Екатеринославских и Черноморских войск, князь Тавриды, Потемкин Григорий Александрович открыл в 1790 году военные действия с Турцией. Русский флот под командованием Ушакова успешно действовал на Черном море, генерал Герман разбил на Кубани войско сераскира Батал-Паши, Гудович овладел Килиею, Суворов взял Измаил… Но сам главнокомандующий русской армией был неожиданно мрачен и задумчив. Много лет баловала его слава, много лет ходил он в фаворитах у Екатерины II, первенствовал в России, купался в роскоши, вершил дела великие, побеждал на полях брани, поражал всех жизнерадостностью. И вдруг уныние надолго омрачило его чело.

В 1756 году он получил за успехи в науках золотую медаль Московского университета, но вскоре остыл к учению и был исключен из числа студентов, замкнулся, общался только с монахами. Двадцатилетний юноша роста величественного, лика мужественного обладал беглым умом, великолепной памятью, и казалось, что он готовит себя к служению церкви, но неуемная энергия и жажда славы и власти привели его в Петербург, где Потемкин вступил в конную гвардию.

В 1762 году на престол вступила Екатерина II. Потемкин находился в ее свите. Однажды на войсковом смотре он услышал, что императрица желает иметь темляк[32] на шпаге. Недолго думая, юноша поскакал к государыне и поднес ей свой темляк. Смелость мужественного вахмистра понравилась Екатерине – и начался взлет будущего князя Таврицы.

В 1769 году в очередной войне с Турцией он служил под началом Голицына, затем – Румянцева, участвовал во всех знаменитых сражениях той кампании, пожалован в генерал-майоры. За храбрость и мужество в Ларгской и Кагульской битвах награжден орденами Святой Анны и Святого Георгия. Во время мирных переговоров в 1772 году, уже генерал-поручик, Потемкин отсыпался на софе, поражая приближенных задумчивым, строгим видом, но как только боевые действия возобновились, он моментально преобразился, дрался с турками не за страх, а за совесть: в числе первых форсировал Дунай, штурмовал Силистрию. И вдруг остался без награды!

Это оскорбило его до глубины души. Он написал Екатерине II письмо и поехал в Петербург. Письмо было страстное, с мальчишеской горькой обидой, с перечислением своих подвигов и с неожиданной просьбой пожаловать его за преданную службу императрице и Отечеству в генерал-адъютанты императорского величества. То был рисковый шаг.

Спустя семнадцать лет Потемкин тоже пишет письмо Екатерине II, в котором он так же по-мальчишески страстно, запальчиво говорит ей о своей преданности, об особой своей привязанности к государыне. Как ответит могущественная императрица сейчас, когда в число фаворитов ее буквально ворвался Зубов Платон Александрович, который в возрасте двадцати трех лет стал генерал-майором, кавалером самых почетных государственных наград? Потемкин думал об этом. Он покинул Яссы и направился в Петербург с глубокой печалью в сердце.

В 1773 году Екатерина II пожаловала ему генерал-адъютанта, наградила орденом Святого Александра Невского, другими почетными орденами. В 1775 году Потемкин назначен генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний с властью и преимуществами царского наместника. В 1776 году он стал князем Римской империи с титулом Светлейшего.

Царский наместник огромной по площади степи, приграничной полосы крепнущей державы, Потемкин оправдал надежды императрицы, проявив незаурядные качества организатора поистине великих дел. Ему удавалось в те годы все. Хлебнув несколько ложек ухи с кошевым атаманом, батькой Грицко (так называли его запорожцы), он договорился с казаками Запорожской Сечи, и они с тех пор перестали беспокоить пределы России, влились в сословие черноморских казаков. Затем князь Тавриды основал город Херсон, активно заселял необжитые пространства Причерноморья и Приазовья, убедил Шагин-Гирея уступить без кровопролития Крым России, к которой перешли вслед за тем Тамань и Кубань.

Став президентом военной коллегии, Потемкин, уже генерал-фельдмаршал, написал новый воинский устав, сменил одежду солдат, заставил командиров постоянно проводить учения, поддерживать боеготовность армии.

В 1787 году Екатерина II посетила Херсон и Тавриду, осталась довольна деятельностью своего любимца, который в кратчайшие сроки сумел превратить дикую степь в благодатный край с богатыми деревнями и многолюдными городами. Князю Потемкину присвоено звание – Таврический.

Но турки не смирились с поражением и потерей своих северных территорий. Получив от Англии и Пруссии вооружение, они заключили русского посла Булгакова в замок, потребовали возвращения Крыма – война стала неизбежной.

Румянцев и Потемкин возглавили Украинскую и Екатеринославскую армии. 28 июня 1788 года русское войско приступило к осаде Очакова в устье Днепра. Осада была долгой, Потемкин не хотел губить солдат в решительном штурме, обложил город системой укреплений, расставил артиллерию, и 7 сентября пушки открыли огонь. Между тем русский флот одержал важную победу над противником, а отдельные отряды Потемкина вели успешные действия за Кубанью, заняли Березанский остров. Но Очаков не сдавался – янычары сражались с невиданным упорством: восстанавливали разрушенные артогнем стены, делали вылазки из крепости, тянули и тянули время, надеясь на зиму. Пришел ноябрь, покрылся льдом лиман. Потемкин решился на штурм, обещав солдатам отдать в случае удачи город на разграбление на три дня.

Бой был жестоким. Солдат гнали в крепость стужа, усталость, накопившая за месяцы осады. Турецким воинам нечего было терять в битве, кроме собственной жизни. Они сражались очень хорошо. Потемкин стоял на возвышенности, видел всю панораму боя, чувствовал как опытный солдат и командир, что сопротивление турок тает с каждой минутой, а отчаянность и решимость русских растет, и беспрестанно повторял: «Господи, помилуй!»

Очаков был взят. Генерал-фельдмаршалу пришлось выполнить свое обещание и отдать город солдатам на разграбление…

В 1789 году князь Таврический заложил между реками Ингул и Буг город Николаев с корабельными верфями и вскоре получил от Екатерины II приглашение посетить Петербург. Какой блистательный ожидал покорителя Очакова прием! Благодарная Екатерина посетила князя в его дворце, потом на балу во всеуслышание объявила, что пришла от князя Потемкина. А уж какие праздники давали царедворцы в честь фельдмаршала, как лебезили перед всемогущим фаворитом!

Сто тысяч рублей, фельдмаршальский жезл, осыпанный бриллиантами, орден Святого Александра Невского и пять миллионов рублей на продолжение военных действий получил Потемкин. Новые победы над турками при Галаце, Фокшанах, Рымнике, взятие Бендер завершили 1789 год. Армия расположилась на зимние квартиры. Пятидесятичетырехлетний Потемкин был в зените славы.

И вдруг объявился юный Зубов, и затосковал князь Таврический. Не боялся он в эти годы никого и ничего, дело сделал великое, в почестях ходил. Но взлет Зубова его поверг в уныние. Потемкин написал императрице, «матушке родной» письмо и поехал в Петербург. Внешне все выглядело, как прежде: императрица подарила ему дворец (Таврический), платье, украшенное алмазами, двести тысяч рублей. Князь устроил в ее честь сказочный по великолепию бал-маскарад. Она пробыла на нем до одиннадцати часов, как никогда и ни у кого долго, словно бы боялась ранним уходом обидеть хозяина, а когда выходила императрица из дворца, Потемкин пал пред ней на колени, схватил за руку и несколько минут со слезами горькими держал ее. Он прощался со своей благодетельницей.

Князь не спешил покидать столицу, а на Дунае Репнин разбил при Мячине верховного визиря Юсуф-Пашу, подписал 31 июля предварительные статьи мирного договора с турками.

Потемкин с тяжелым сердцем уехал-таки из Петербурга. Ничто не могло его развеселить. Условия мирного договора ему не понравились, он выдвинул более суровые требования к Турции, которая ответила на это новой войной. В Яссах Потемкин заболел лихорадкой, не слушался врачей, давал роскошные обеды, работал много, как бы желая осилить недуг физический и, главное, душевный, вел переписку со многими монархами и влиятельными особами Европы, встречал посетителей, отдавал распоряжения, но оставался при этом мрачным – внутренняя скорбь не покидала его.

27 сентября 1791 года князь простился с окружающими, выехал в Николаев. Но не доехал, болезнь усилилась. 5 октября он приказал остановиться: «Будет. Теперь некуда ехать: я умираю. Выньте меня из коляски, хочу умереть на поле».

Его положили у дороги на плащ. Через сорок пять минут князь Потемкин-Таврический скончался.

Суворов говорил, что был он «великий человек и человек великий, велик умом, велик и ростом…».

Во времена Екатерины II русская армия одержала величайшие победы на суше и на море. Императрица щедро награждала полководцев, оказывала им невиданные почести, превзойдя в этом отношении даже Петра Великого. Имена Румянцева, Потемкина, Ушакова, Кутузова, других полководцев и флотоводцев взошли на небосводе воинской славы именно в годы правления Екатерины Великой. В истории государства Российского нет такого тридцатипятилетнего интервала, в котором было бы так много выдающихся побед русской армии. Сама императрица в полководицы не рвалась, но она умело и талантливо поддерживала боевой дух в войске, не жалея для этого ни времени, ни средств.

Хорошо известно, например, как относилась Екатерина II к лучшему полководцу России тех времен, графу Петру Александровичу Румянцеву, чьи воинские подвиги до сих пор достойно не оценены отечественными специалистами военного искусства. Следует оговориться, что Л.А. Румянцев ее любовником не был, хотя, высокий, крепкий, величественный, пылкий, он отвечал ее понятиям мужской красоты.

За успехи в Семилетней войне, за дипломатическую хватку и организаторский талант Екатерина назначила Л.А. Румянцева генерал-губернатором Малороссии. Это была высокая и ответственная должность. В 1769 году началась очередная Русско-турецкая война, в которой главную роль сыграл наместник Малороссии. Екатерина II говорила о нем: «Он великий человек, человек государственный; имеет воинские достоинства; не двояк и храбр умом, а не сердцем».

16 сентября 1769 года Румянцев принял у Голицына армию, стал освобождать от турок Валлахию. Морозная зима принесла на поля сражений моровую язву, но эпидемия не остановила русского генерала, который не мог «видеть неприятеля, не атакуя его». Бои следовали один за другим. Русские били и били турок, хотя у тех был значительный перевес в живой силе. В 1770 году взята крепость Журжея, 17 июня разбит крупный отряд у Рябой Могилы. 6 июля армия Румянцева вышла к речке Ларга, за ней, на высотах, стояла восьмидесятитысячная армия турок и крымских татар, защищенная складками местности, системой траншей, пушками. Любой другой генерал подумал бы хоть денек-другой, разработал план сражения, но Румянцев действовал иначе.

В полночь началась атака. Соединения Репнина и Боура двинулись на сопки, за ними следом шли еще три ударные колонны. До рассвета русские были уже на склонах. Противник шквалом огня пытался спасти положение. Румянцев послал Репнина и Боура на левый фланг, а сам, выстроив ударную группу в каре, повел солдат вперед. Турки ответили атакой конницы. До этого дня самым надежным заслоном против кавалерии считались деревянные рогатки, которые солдаты выставляли перед строем. Так действовали многие армии Европы. Румянцев крикнул солдатам: «Не рогатки, а огонь и меч – защита ваша». Страшно было солдатушкам: кони резвые летят, у янычар сабли острые. Хоть чем-нибудь прикрыться. Нет, кричит бравый генерал, не прикрываться надо, а стрелять из ружей! И держать строй, держать. Огонь и сплоченность в строю – и атака конницы отбита! А в это время с левого фланга донеслись звуки пушечных залпов – сигнал ко всеобщей атаке. Румянцев оставил армию генералам Олицу и Брюсу, а сам поскакал к Репнину и Боуру. Солдаты, увидев генерала на высоком коне, ободрились и в строгом строю двинулись по склону наверх.

В двенадцать часов дня для турок и татар все было конечно: они оставили свой лагерь, бежали с поля боя, но затаили злобу на удачливого победителя, и через две недели после Ларгской битвы стопятидесятитысячная армия османов зажала в клещи семнадцатитысячный корпус Румянцева, перекрыла дороги, надеясь уничтожить русскую рать, двинуться в Польшу.

Русские оказались в тяжелом положении. У них было: вооружение и боекомплект – но только для быстрой, стремительной операции, опыт и задор победителей – но изрядно подуставших, прекрасные генералы Репнин, Племянников, Боур, Брюс, Олиц – но военачальники у противника тоже были замечательные, к тому же жажда реванша делала их очень опасными, неустрашимый Румянцев – но почти десятикратный перевес у турок. Что делать?

Атаковать! Румянцеву даже в голову не могло прийти иное решение. Он поделил армию на пять частей, построил их в каре на незначительном расстоянии друг от друга, расположил в центре конницу и по знаменитой Траянской дороге двинул полки в бой. Перекрестный огонь артиллерии не подпускал к русской коннице ни пехоту, ни кавалерию противника, быстрое продвижение армии Румянцева шокировало турок, но, надеясь на огромный численный перевес, они смело приняли бой. Граф зорко наблюдал за маневрами врага. Янычары пытались зайти в тыл атакующим, он резко повернул влево, угрожая отрезать от стана турок их конницу, не забывая о главной цели битвы – о ставке крымского хана. Турки поначалу не поняли задумки Румянцева, а тот, не теряя боевого порядка, все ближе продвигался к сопке, на которой расположился турецкий стан.

Весь день шел упорный жесткий бой.

Ночью визирь приказал укрепить сопку тройными рвами, заполнил их янычарами, расставил пушки – не подойдешь. А русские шли и шли к лагерю визиря, ничто не могло остановить их. Румянцев был в центре событий, не страшась ни пуль, ни снарядов. И вот настал решающий момент, каре Племянникова вплотную приблизилось к стану визиря! Победа?

Нет! Из лощины вылетела конница турок и врезалась в правый бок каре Племянникова. Десять тысяч турок на три тысячи уставших, измотанных боем пехотинцев. Русские солдаты не выдержали натиска, бежали к каре генерала Олица. Румянцев, понимая, что побегут и другие каре, что страх хуже эпидемии, пришпорил коня и помчался в гущу боя.

«Стой, ребята!» – крикнул генерал отступающим в смятении солдатам, и те остановились, сдвинулись в каре и, увлекаемые командующим, рванулись вперед, преодолели трехъярусные рвы, погнали турок к Дунаю. Могучая река сотнями глотала обезумевших турок. Визирь спасся чудом. Сорок тысяч убитыми потеряли в тот день османы.

2 августа Румянцев стал генерал-фельдмаршалом. Война продолжалась еще несколько лет. Турки и татары Крыма сопротивлялись отчаянно, сил у них было очень много. И только в 1774 году, когда войско Румянцева заперло верховного визиря Махмета Мусун Заде с двухсоттысячной армией в котле, перерезало все пути к Андрианополю, второй столице Османской империи, когда моральный дух янычар был сломлен окончательно и началось повальное бегство турок и татар, визирь признал поражение и согласился на все условия победителей. Россия получила Азов, Керчь и Эникале в Крыму, Кинбурн в устье Днепра, свободный выход в Черное море и четыре с половиной миллиона рублей за военные расходы.

Екатерина II наградила Румянцева, как никого ранее:

1) наименование Задунайского за форсирование Дуная; 2) грамоту с прописанием побед его; 3) за разумное полководство: алмазами украшенный фельдмаршальский жезл; 4) за храбрые предприятия: шпагу, алмазами обложенную; 5) За победы: лавровый венок; 6) за заключение мира: масличную ветвь; 7) в знак монаршего благоволения: крест и звезду ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, осыпанные алмазами; 8) в честь его и для поощрения примером его потомства: медаль с его изображением; 9) для увеселения его: деревню с пятью тысячами душ в Белоруссии; 10) на постройку дома: сто тысяч рублей из Кабинета; 11) для стола: серебряный сервиз; 12) на убранство дома: картины.

Очень рада была Екатерина славной победе.

Румянцев-Задунайский вернулся в Малороссию. Вскоре императрица послала его сопровождать наследника престола в Европу, где фельдмаршала принимали с невиданными почестями как знаменитые полководцы, так и властители государств.

Находясь в зените славы, обласканный императрицей Румянцев по возвращении на Родину занялся мирными делами. Как многие полководцы всех времен и эпох он обладал удивительной памятью на лица, знал имена солдат, хотя был к ним строг в бою и на частых маневрах, учениях. Спустя десять лет после Кагульской битвы он однажды увидел в провинциальном городе обыкновенного сторожа, вспомнил, что тот сражался с турками в его полках, подошел к бывшему солдату, назвал по имени и поцеловал. Воины любили его, а в те минуты, когда он с мальчишеским задором мчался на резвом коне в бой, говорили с восхищением: «Ты прямой солдат!»

В 1787 году вновь возгорелась война с турками. К этому времени во дворце и в армии вознесся Потемкин, напористый политик, хороший полководец, фаворит Екатерины II. Румянцеву трудно было ладить и уживаться с любимцем императрицы, дружбы между полководцами не получалось (а именно им вверены были войска в той войне), и тогда, сославшись на возраст и больные ноги, Задунайский сдал свою армию Потемкину, удалился в деревню, где вел жизнь тихую: ловил рыбку, занимался сельским хозяйством, часто беседовал о житье былом и настоящем с поселянами, с гостями, много читал. Ходил в простой одежде. Ничем не выделялся внешне от жителей села.

Прошло несколько лет отдохновения. В 1791 году скончался Потемкин. Румянцева эта смерть поразила – он плакал. «Чему удивляетесь вы? – спрашивал Задунайский домашних. – Потемкин был моим соперником, но Россия лишилась в нем великого мужа, а Отечество потеряло усерднейшего сына».

Через пять лет скончалась Екатерина II. Император Павел I часто спрашивал советов у победителя Кагульской битвы, но смелость суждений славного полководца не нравилась новому императору, и отношения между ними становились все холоднее. 8 декабря, пережив Екатерину на месяц и два дня, ушел из жизни Румянцев-Задунайский. Павел I «в память великих его заслуг Отечеству» объявил по стране военный траур на три дня.

Судьбы и взаимоотношения Г.А. Потемкина и А.П. Румянцева и отношение к ним Екатерины Великой являются очень точной иллюстрацией жизни выдающихся деятелей государства Российского 1762–1796 годов. Почти все, обласканные императрицей (не обязательно из числа ее фаворитов!), были преданы ей либо молчаливо уступчивы. Нельзя сказать, что Румянцев, полководец от Бога, был доволен своей вынужденной самоотставкой. И вряд ли его отстранение от дел сыграло положительную роль в Русско-турецких войнах. Но этот эпизод противостояния Потемкина и Румянцева, в котором выиграл фаворит, не является причиной для возведения хулы на Екатерину Великую как кадровика. Это всего лишь эпизод, «издержки», без которых не обходился в своей жизни ни один великий государственник. В целом же, следует повториться, Екатерина II в кадровой политике сработала практически безукоризненно, и целый каскад побед русской армии, плеяда блистательных полководцев, взращенных этими победами, подтверждает мысль о недюжинных способностях иностранной принцессы – российской императрицы. Ничего не понимая в военном искусстве, она хорошо понимала и поддерживала тех, кто мог побеждать.

В государственном управлении Екатерина II оставалась приверженцем неограниченной монархии. В 1767 году она созвала Комиссию об Уложении, составив для нее «Наказ». Этот труд, во-первых, компилятивный, во-вторых, проевропейский («Россия – европейская держава»), в-третьих, малосодержательный. Комиссии предстояло сделать невозможное: создать законы для неограниченной монархии! В 1768 году Комиссия прекратила свою деятельность. Ограничивать неограничиваемое ни к чему.

Екатерина II продолжала заигрывать с дворянством, укрепила указами помещичью власть над крестьянами, осуществила ряд мероприятий по улучшению экономических возможностей дворянства. Она щедро раздавала населенные земли, оставляя за собой право в любой момент возвращать казне даренное в случае, когда дворянин чем-то проштрафился перед короной.

Существует мнение о том, что Екатерина II сурово расправилась с участниками так называемой крестьянской войны под предводительством Е.И. Пугачева, полыхавшей на юге европейской части державы, в Поволжье и Подолье в 1773–1775 годах. С этим мнением можно и поспорить. По-крупному Е.И. Пугачев и другие вожди восстания были государственными преступниками. Они посягнули на царский трон, взбаламутили народ в ответственный момент Русско-турецкой войны, заявили о своих притязаниях на власть. Какие ответные меры должна и могла была предпринять власть? Екатерина II Алексеевна? История любого бунта в любой стране дает один ответ на этот вопрос: восстание погасить, всех руководителей казнить, остальных наказать так сурово, чтобы другим неповадно было.

Что и сделала Екатерина II.

Завершая краткий разговор о ней, нельзя не вспомнить ее игру с Вольтером, Дидро, другими энциклопедистами. Чисто женское желание щегольнуть кое-какими познаниями в области философии, литературы и истории было, конечно же, чистой воды профанацией, сыгравшей большую роль в создании образа очень культурной императрицы Всероссийской. И уже один этот факт оправдывает «дружбу» Екатерины с великими французами и ее упрямые занятия гуманитарными дисциплинами. Да-да, образ она создала. Царедворцы льстиво называли ее «Семирамидой Севера». Для Российской державы подобный образ монарха был большим плюсом. Не более того.

В своих записках Екатерина II не родила ни одной глубокой первозданной (а не вторичной) мысли, не говоря уже о философской системе, или уж хотя бы строгого изложения философских систем… Значит, ее никак нельзя назвать философом или историком философии.

В художественных произведениях она не создала ни героев своего времени (или иных времен), ни образов времени. Обычное женское переливание из пустого в порожнее. Ее вполне можно назвать человеком писавшим. Но так и не написавшим.

Ее мемуарные строки, конечно же, представляют кое-какой интерес для историков, но ни дают ей права называть себя историком.

В разные времена о ней писали очень разные литераторы, историки. Почитайте их повнимательнее, может быть, вы и согласитесь с нашими оценками.

Умерла Екатерина II Алексеевна 6 ноября 1796 года. И эпоха женского правления канула в вечность.

Жемчугова (Ковалева) Прасковья Ивановна

Она родилась в семье крепостного крестьянина в 1768 году, когда в России взошла звезда Екатерины II Великой, а скончалась в 1803 году, когда в Европе бушевали страсти Наполеоновских войн, которые к ее судьбе не имели никакого отношения. 35 лет прожила эта чудная женщина, отмеченная Богом актриса, певица. О ней писали немало, и до сих пор пишут серьезные вдохновенные труды ученые, писатели, исследователи женской души, хотя далеко не все авторы, появившиеся в настоящее время в изобилии сборников «женских историй», включают в свои труды ее биографию. Почему? Неужто она не достойна пера любого исследователя женской линии в российской истории, а если не достойна, то почему?

Потомственных графинь, княгинь, герцогинь, принцесс, царевн, приближенных ко двору, к телам таких породистых высокопоставленных особ, эти авторы и авторитессы пишут с большой охотой, с частыми томными придыханиями, наделяя своих героинь качествами прямо-таки божественными. Может быть, они действительно обладали этим качествами; наверняка обладали, зачем обижать женщин! Но почему уважаемые дамы, авторы женских сборников, частенько забывают о Ковалевой-Жемчуговой?! Правы ли они? Да, правы, если смотреть на жизнь по-женски строго.

Дело в том, что Прасковья Ивановна Ковалева (Жемчугова) родилась золушкой в тот период российской истории, когда золушки ей, России, были не нужны, может быть, и вредны. Крепостное право к тому времени окончательно оформилось, стало своего рода доминантой государственного строя, и любое отклонение от него, естественно, вызывало крайне отрицательную реакцию у всех власть имущих. Реакцию объяснимую и вполне понятную…

Параша Ковалева попала в дом Петра Борисовича Шереметева совсем юной девушкой. Она должна была стать актрисой уже известного на всю Москву театра в усадьбе Кусково.

Как «подмосковная» боярина Василия Андреевича Шереметева усадьба упоминается еще в XVI веке. В следующем столетии ею владел Петр Васильевич Шереметев, получивший от современников имя Большой за удачи в военных делах во славу Отечества, а также за властную руку в воеводстве. Имение Кусково, живописное, но малопригодное для хозяйственных дел, было использовано Шереметевым Большим для «охотных забав». Сюда не раз приезжал царь Алексей Михайлович. В 1715 году Кусково перешло к Борису Петровичу Шереметеву, человеку, государственному деятелю и полководцу, наиболее крупному из этого славного рода. Выдающийся сподвижник Петра Великого перенес сюда свою резиденцию и стал активно облагораживать Кусково. Его сын Петр Борисович превратил имение в роскошный «летний загородный увеселительный дом». Женившись в 1743 году на самой богатой невесте России Варваре Алексеевне Черкасской, удвоив свое состояние, он выделил на благоустройство Кусково огромные средства, собрал сотни крепостных и наемных мастеров – и они в 1750-е годы построили чудесный комплекс, замечательный образец усадебно-паркового искусства. Работы, впрочем, продолжались еще двадцать лет после завершения основного строительства. Мы не будем описывать многочисленные шедевры русских и заграничных мастеров, трудившихся здесь. Об этом лучше прочесть в специальной литературе. Скажем лишь одно: основой уклада жизни Кускова стали во времена Петра Борисовича театральность и зрелищность. На карнавалах в Кусково бывало до 25 тысяч человек.

В 1787 году А. Миронов построил здесь Новый театр, который отвечал самым современным техническим и эстетическим требованиям той поры (до этого здесь был театр небольшой). Играли в нем крепостные актеры. Лучшими из них были Прасковья Ивановна Ковалева (Жемчугова) и ее подруга Т.В. Шлыкова (по сцене Гранатова). Через год после окончания строительства театра Петр Борисович Шереметев умер.

К этому времени любовь графа Н.П. Шереметева и лучшей крепостной актрисы знаменитого театра полыхала ярким, страстным пламенем. Внук сподвижника Петра Великого, представитель древнего российского боярского рода влюбился в крепостную, безродную актрису, у которой – дело-то между ними приключилось не в сказке! – была лишь Богом даренная ей красота тела и чудесность души. Маловато для счастья влюбленных.

Сразу же после первой случайной встречи с Парашей Николай Петрович взял ее из отцовского дома (сам-то сын жил в Останкине, наезжал в Кусково частенько), поместил во флигель, где обитали актрисы, приставил к ней иностранных и отечественных учителей. Его возлюбленная, робкая, тихая душа, впитывала в себя секреты сценического искусства, на сцене преображалась, поражала своей игрой ценителей и знатоков театра. Среди них был австрийский император Иосиф, польский король Станислав Понятовский, другие монаршие особы. Хороша была Параша, но была она крепостной!

Просвещенная императрица Екатерина II, заигрывая в письмах с Вольтером, Дидро и другими французскими энциклопедистами, желая предстать пред западным миром этакой мудрой, не окованной путами всевозможных условностей императрицей, четко следила за тем, чтобы во вверенном ей судьбой государстве никто ни при каких обстоятельствах не преступал грани той пирамиды власти, которую начал создавать Петр Великий. В этой системе государственного устройства монархам, высшей знати, дворянству позволялось делать многое. Хорошо известно, что многие актрисы (да что там скромничать – все!) в усадьбе Кусково и в других аналогичных культурных центрах Первопрестольной и Российской державы были неузаконенными наложницами своих хозяев. И ничего в этом зазорного не было, хотя и не было такого закона на Руси, согласно которому крепостная приравнивалась бы к наложнице или уж во всяком случае она, то есть любая крепостная, обязана была беспрекословно отдаться хозяину по его «праву первой ночи». Не было такого права. И обычая такого на Руси, например, времен Рюриковичей, не было. Но в XVIII веке он уже процветал.

Оно, конечно, что ни делает Бог, все к лучшему. Хоть таким способом в Российском государстве происходило перемешивание сословий. Этот неузаконенный обычай первой и последующих ночей сделал великое дело для всего великорусского, а также и других народов России.

Но в случае с Н.П. Шереметевым и П.И. Ковалевой (Жемчуговой) произошло непредвиденное: они влюбились друг в друга то ли по неосторожности, то ли по какой-то иной оказии. И любовь у них была высокой! Они ничего не могли поделать с собой: ни прыгнуть, взявшись за руки, с какого-нибудь утеса-великана или в какой-нибудь чертов омут, потому что любовь была выше этих театральных эффектов. Они любили, и терпели, и Николай Петрович не раз обращался к императрице Екатерине II, а позже к Павлу I с просьбой разрешить ему обвенчаться с Парашей Жемчуговой, и получал он отказы, и шло время. Время шло, но любовь не уходила.

Между прочим, и снизу, то есть от простолюдья, влюбленные ощущали мощное, неотпускающее давление. Местные, кусковские жители очень правильно понимали суть происходящего, деструктивное для всего государства значение высокой любви породистого графа и крепостной актрисы и чисто по-народному (нельзя сказать, чисто по-русски, потому что подобные истории случались во всех странах земного шара) травили беззащитную Парашу.

Однажды она гуляла по парку. Вдруг к ней подбежали дети и стали кричать: «Где тут Кузнечиха живет? Есть ли дети у Кузнеца?» Параша, тихая, посмотрела на злобные ухмылки взрослых, змеино кривляющихся детей и убежала в свои покои.

Узнав об этом, граф тут же дал распоряжение о переезде в Останкино. Он не пожалел шедевр садово-паркового искусства, знаменитый театр. Он пожалел свою возлюбленную.

После переезда незамужней пары в Останкино здесь, в Кусково, дела пошли все хуже и хуже. Это случилось в 1799 году, а на следующий год был запечатан театр, который радовал зрителей более пятнадцати лет, да и специально отстроенный Николаем Петровичем дом остался без должного призора, и парк, и усадьба.

Театр волшебный подломился,

Хохлы в ней опер не дают,

Парашин голос прекратился,

Князья в ладоши ей не бьют…

(Из стихотворения И.М. Долгорукого.)

В Останкине граф огородил Парашу Жемчугову от всякой возможности тяжелых напоминаний о жизни в Кусково. Моральные страдания великой актрисы усугубились и тяжелой болезнью, которая развивалась хоть и не стремительно, но упрямо. Без театра она жить не могла. Н.П. Шереметев перевел сюда труппу, начались представления, устраивались гулянья, катания по прудам с песнями, фейерверками… Николай Петрович зорко следил за тем, чтобы среди приглашенных либо среди зрителей не нашелся ни один горлопан, способный встревожить робкую душу слабеющей Параши.

Павел I навещал Останкино, остался доволен хозяйкой, но вряд ли правы те люди, которые утверждают, что император признал тем самым «совершившийся факт», что, «посоветовавшись с добрым своим другом, митрополитом Платоном, с апробации и благословения его» граф вступил в брак[33]. Да, император Павел I мог оценить некоторые качества Прасковьи Ивановны Ковалевой (Жемчуговой), да, ее мог любить и уважать московский митрополит Платон, да, бракосочетание в Москве могло быть торжественным, но не таким уж и торжественным оно было, если учесть, что при сем акте в церкви Симеона Столпника на Поварской присутствовали лишь самые близкие люди графа и подруга невесты – Т.В. Шлыкова, что брак их долго сохранялся в тайне, что… совершился-то он 6 ноября 1801 года, то есть спустя 8 месяцев после смерти Павла I! Нет, не признал этот сын Екатерины II «совершившийся факт»! Он и не мог признать то, что совершиться в его государстве просто не могло.

И совершенно безосновательно некоторые историки пытаются возвысить полюбившихся им монархов или монархию в целом до высот высокой любви. Монархия вполне может обойтись без любви, во всяком случае, культа из нее монархи никогда не делали и делать не собираются. У них и без этого забот по горло. История российских монархических браков, история влюбления некоторых монархов российских говорит прежде всего о том, что эти люди, достойные высочайшего уважения, были людьми долга. Любая корона не терпит пренебрежительного отношения к себе со стороны монархов, которые обязаны хорошо жениться, дать короне здоровых породистых наследников, достойно воспитать. Это – главное. Буйство Петра Великого, правление женщин не могло поколебать это главное. И Павел I как император, как человек, поставленный на вершину пирамиды власти Российской империи, не мог открыто благословлять, разрешать брак представителя славнейшего дворянского рода с крепостной Парашей, как бы хороша она не была. Надо помнить, что любая пирамида власти очень обидчива и уже поэтому очень неустойчива. В любой момент она может перевернуться на 180°, встать острым углом вниз, и попробуй-ка удержи ее в этом состоянии!

Н.П. Шереметев, замечательно влюбленный человек, совершил по отношению к П.И. Ковалевой подвиг. Он женился на ней, она родила ему сына Дмитрия в феврале 1803 года, а через двадцать дней Параша Жемчугова скончалась, морально раздавленная вышеупомянутой пирамидой.

Век России – XVIII век – начался с потрясающего воображение взлета золушки – Екатерины и закончился смертью ненужной Российской империи золушки – Параши Жемчуговой.

Николай Петрович хоть и знал, что милая жена его не проживет долго, хоть и мог подготовиться к ее смерти морально, да так и не подготовился. До последних дней своих он не мог без слез вспоминать о своей любимой жене. В память о ней Н.П. Шереметев построил в Москве Странноприимный дом с больницей и богадельней. Согласно завещанию П.И. Ковалевой (Жемчуговой), дочери кузнеца, ежегодно выдавалась крупная сумма денег сиротам, беднякам, убогим, а также церкви.

Любовь, если кому-то повезло испытать это чувство, не терпит никакого вмешательства извне. Ей безразличны любые условности, придуманные людьми, любые ограничения. С другой стороны, любовь – чувство ограниченное. Если это любовь настоящая. Любовь дипольна. Он и она. И больше никого. И разорвать этот влюбленный диполь не в состоянии ни царь, ни герой, ни законы – ничто и никто, даже смерть.

Шесть лет маялся душой Николай Петрович Шереметев. Сильный он был человек, ответственный, когда надо – решительный. Он прекрасно понимал, что ему нужно жить, растить и воспитывать единственного сына – частицу его любви, его жены. Но прожил он после смерти Прасковьи Ивановны всего шесть лет и умер в январе 1809 года. Потому что был он частицей «влюбленного диполя» и жить не мог без жены любимой.

Дмитрий Николаевич, сын Прасковьи Ивановны и Николая Петровича, прожил достойную жизнь и умер в 1871 году, оставив после себя двух сыновей.

Салтычиха

Обожая в женщине все женское и, конечно же, все «слишком человеческое, мы, однако, не можем не поведать о судьбе Дарьи Николаевны Салтыковой, помещицы Подольского уезда Московской губернии, получившей у современников хлесткое прозвище Салтычиха, которое люди добрые без содрогания не произносят.

Родилась она в марте 1730 года, в положенное для девиц того века время вышла замуж, но овдовела. Ее муж принадлежал к самым знатным людям Российской державы, жила она безбедно, и, казалось, у нее не было причин для свирепой озверелости, с которой она относилась к крепостным крестьянам.

По свидетельству современников, она раздражалась чаще всего, если видела нечисто выстиранное белье или плохо вымытые полы. Дарья Николаевна набрасывалась на виновного и била его (или ее) палкой, скалкой или поленом, что попадалось под руку. Била, быстро злея, свирепея. Устав от тяжкой работы, она призывала на помощь конюхов или гайдуков, и те у Салтычихи на глазах добивали несчастную жертву. Крепостные, бесправные, тихие люди умирали, молчали, устали молчать.

Законопослушные и страшно напуганные, они пытались найти защиту у Елизаветы Петровны, но все эти попытки пресекались, как говорится, на корню. Помещица, видимо, была прирожденным начальником тюрьмы, она зорко следила за своими «пожизненными арестантами», перешедшими к ней по наследству, и только злее становилась и дичалее.

Чудом удалось кому-то из крепостных пробиться, как гласят легенды, к другой женщине – императрице Екатерине II. Началось следствие. Салтыкова вела себя гордо и независимо. Она не хотела менять свои московские хоромы, расположенные на перекрестке «Кузнечного моста и Лубянки», и была уверена, что выиграет дело. Хорошо известно, какие профессионалы служили в те годы у российских монархов, какие изощренные пытки они применяли, невзирая на положение подследственного в обществе. Знатный или не очень знатный, богатый или не очень богатый – безразлично, лишь бы царь приказал или царица.

Салтычиха упрямо отказывалась от всех обвинений, говорила, что ее оклеветали враги, и дело долго стояло на месте, видимо, еще и потому, что потерпевшие боялись эту страшную особу (не хочется называть ее женщиной!). А потерпевших было много! «Загублено ею было крестьян и дворовых людей до 138 душ», – пишет М.И. Пыляев в книге «Старая Москва». А доказать это судьи почему-то не могли. Почему же? Потому что страх великий обуял потерпевших, «вечных арестантов» салтычихинской тюрьмы. В этом деле существуют неясные моменты, причиною которых являются еще и «недоработки» в законодательстве Российской империи. Почему-то судьям очень важно было для вынесения окончательного приговора признание Салтыковой. Она, естественно, не признавалась.

Судья обратился к императрице с просьбой разрешить пытки. Екатерина II почему-то в просьбе отказала. Почему? В России пытали женщин царских кровей, а тут какая-то вдова, пусть и знатная по мужу. В конце 60-х годов XVIII столетия Екатерина II уже уверенно восседала на троне, дело Салтычихи при любом его исходе вряд ли могло поколебать положение императрицы. Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что в данном деле Екатерина II вела себя больше как человек, как «личность в себе», нежели как повелитель огромной державы, заинтересованный в накоплении политических дивидендов. Наверняка она знала о «самой нежной, сердечной любви» Дарьи Николаевны к некоему инженеру Ткотчеву, и может быть, это обстоятельство в какой-то степени мешало императрице дать добро на пытки? Любовь – чувство доброе, хоть порою и агрессивное в ласках и в самой себе, в любви. Тут ведь все зависит от темперамента. Взрывной человек и любит взрывно, яростно. Но если человек способен любить нежно, ласково, то может ли он быть одновременно злым, убийцей? В предыдущих рассказах мы вынуждены были, опираясь на исторические реалии, признать, что и такое случалось в жизни людей, и случается по сию пору, к сожалению. Но, запрещая пытать Салтычиху, Екатерина II, женщина любвеобильная, мягко говоря, любовь познавшая, видимо, верила в любовь как в некое доброе начало. Она разрешила судьям пытать на глазах у Салтычихи кого-нибудь из осужденных.

Дарью Николаевну пытки над арестантами не взволновали: мало ли подобных изуверств она видела в своих поместиях?!

Императрица поняла: любовь и злость могут сосуществовать в одном человеке независимо друг от друга, и Салтычихе зачитали приговор.

А вскоре палач вывел помещицу на Лобное место. В саване, со свечой в руках, с листом, на котором было написано «Мучительница и душегубица», стояла Дарья Николаевна на эшафоте, смотрела отсутствующим взором на робких и смелых, добрых и злых, равнодушных и потрясенных ее видом людей и о чем-то, спокойная, думала: то ли о бывшем муже, то ли о Тютчеве, то ли о недобитых ею крепостных и дворовых, которые наверняка за шесть лет следствия совсем разучились стирать белье и мыть полы. В некоторых армиях земного шара в той или иной исторической ситуации появляется то и дело нужда в командирах младшего звена, очень похожих по внутренней зверовидности на Салтычиху. Но даже в самых критических моментах повелители и военачальники высокого ранга, как правило, не решаются нанимать таких Дарьюшек на эти важные, скрепляющие армию изнутри должности. Это уж слишком. Даже для армии, даже для тюрем, в которых содержатся самые оголтелые урки.

После стояния на эшафоте «душегубицу и мучительницу отправили в подземную тюрьму, расположенную под церковью Ивановского монастыря, основанного в XVI веке на территории Белого города в местности Кулишки – совсем рядом от того места, где в московских хоромах жила-была недавно Салтычиха.

Пищу подавал ей в окно солдат вместе со свечой. После принятия арестанткой пищи свечу гасили, и жила Дарья Николаевна в полной темноте, хотя и не без женского интереса! Если верить тюремным легендам, то Салтычиха родила от своего «кормильца» – солдата ребенка. Это, конечно же, являлось вопиющим нарушением тюремно-монастырского режима, но жизнь сильнее всех режимов, она рушит все законы.

Легенда о рождении тюремного ребенка Салтычихой поучительна еще и тем, что (если ребенок-таки родился!) никто из обитателей Москвы и ее окрестностей, ближних и дальних, не осмелился назвать себя дитем этой женщины (а она ведь богатой была!), никто не решился назвать себя «Лжесалтыченком». Никто.

Шли годы. Память людская хранила жуткую историю женщины-помещицы, которая, по народным поверьям, питалась женскими грудями убитых ее крепостных и дворовых девиц, а заодно и их младенцами. Москвичи и москвички приходили в Ивановский монастырь к склепу, в котором отбывала вечный срок губительница 138 душ, одергивали плотную зеленую занавеску ее окошка, открывавшегося в летнюю пору, и смотрели на нее, как на диковинного зверя. Салтычиха злилась, плевалась, тыкала в людей палкой, и это тоже являлось нарушением тюремного режима: кто-то ей палку дал, кто-то разрешал устраивать смотрины! Безобразие, да и только.

А годы все шли и шли, неторопливо. С годами Дарья Николаевна потолстела (опять нарушение режима: или кормили их там хорошо, или болезнь у нее приключилась какая-то?), но не подобрела.

Тридцать три года сидела в подземной темнице Салтычиха, пережила она Екатерину II, не дождалась от Павла I освобождения, а может быть, и не ждала его, смирилась, привыкла, человек-то ко всему привыкает, и умерла в 1801 либо в 1800 году. Похоронили ее в Донском монастыре.

На рубеже XX–XXI веков во многих высокоразвитых странах отменили смертную казнь, дав губителям человеческих душ возможность «умирать» всю свою жизнь в тюрьме. Приговор, вынесенный Д.Н. Салтыковой не без «подсказки» Екатерины II в 1768 году, говорит о том, что российская императрица на два столетия раньше опередила законодателей ХХ века, проявив при этом высочайший гуманизм по отношению к «мучительнице», загубившей самолично 138 человеческих душ и пережившей свои жертвы, как минимум, на 39 лет. Жизнь, конечно, самое дорогое для любого живого существа, ей цены нет. Ее беречь надо. В этом гуманные законодатели, последователи высокогуманой Екатерины II, пожалуй, правы.

Но если вспомнить вышеописанную историю Салтыковой Дарьи Николаевны с начала следствия по ее делу, то можно задать себе и следователям, и Екатерине II, и судьям, выносившим приговор женщине, способной любить нежно и сердечно обыкновенного инженера, один каверзный, но совсем не бестолковый вопрос: «А что, если Салтыкова никого не губила, что, если действительно ее оклеветали некие заинтересованные люди, и она, так и не сумев доказать свою невиновность, отсидела за это свое неумение 33 года?!»

Говорят, будто история не терпит сослагательного наклонения. Никаких «если бы…». Как было, так и должно было быть. Но… как же было-то?

Законы, нравы, обычаи

Призрение государственных младенцев

Считается, что создание большой регулярной армии в XVIII в. увеличило и количество «незаконнорожденных» детей. Петр I издал указы о запрете детоубийства «незаконнорожденных» (1712, 1715) и их воспитании. В крупных российских городах были открыты госпитали для зазорных («незаконнорожденных») детей. Чтобы снизить количество детоубийств, здесь ввели практику «тайного приноса» младенцев через окно. Повзрослевших «незаконнорожденных» детей отдавались в гарнизонные школы, после чего пополняли российскую армию. Вскоре, однако, «гошпитали» переполнились «незаконнорожденными», и мальчиков с 10 лет стали определять в матросы или на фабрики. Екатерина Великая открыла специальные приюты для подкидышей. И. Бецкой разработал программу воспитания и социализации «приносных детей».

Близ Новгорода, в Холмово-Успенском монастыре, учрежден был митрополитом Иовом в 1706 году первый в России приют для незаконнорожденных, или «зазорных», младенцев; на содержание этого приюта Петр Великий определил доходы с некоторых монастырских вотчин. В 1715 году Петр приказал в Москве и в других городах, подле церковных оград, устроить госпитали, в Москве каменные, а в других городах деревянные и «объявить указ, чтобы зазорных младенцев в непристойные места не отметывали, но приносили бы к вышеозначенным гошпиталям и клали тайно в окно через какое закрытие, дабы приносимых лиц не было видно».

Сведения о результатах деятельности таких домов петровского периода до нас не дошли; известно только, что при преемниках Петра они стали закрываться один за другим. Екатерина II вскоре после своего воцарения, 10 января 1763 года, утвердила «генеральный план Императорского Воспитательного дома в Москве», составленный знаменитым Бецким. 21 апреля 1764 г. состоялось открытие Воспитательного дома, которое сопровождалось особым торжеством, а 15 марта 1770 г. Бецкому разрешено было открыть Воспитательный дом в Петербурге, первоначально в виде отделения московского. Государственных средств на содержание Воспитательного дома не было назначено, и он должен был довольствоваться «доброхотными подаяниями» благотворителей, которым за это предоставлялись некоторые привилегии.

Кроме того, Воспитательному дому указаны были специальные источники доходов (налог на привозные карты) и разрешено было учредить сохранную и ссудную казны, доходы которых впоследствии достигли громадных цифр и дали возможность поставить дело призрения на широкую ногу. Чтобы упрочить благосостояние нового учреждения, ему предоставлены были значительные по тому времени привилегии: Воспитательные дома получили значение самостоятельного ведомства, имели свою собственную юрисдикцию, были освобождены от пошлин при заключении контрактов, могли покупать и продавать деревни, дома, земли и т. п., не входя в сношение ни с какими присутственными местами, заводить фабрики, заводы, мастерские, не испрашивая ничьего разрешения, устраивать лотереи и получать четвертую часть доходов от театров, общественных балов и всякого рода игр на деньги. Особенно важные привилегии предоставлены были питомцам Воспитательных домов, а именно:

1) все питомцы и питомицы, дети их и потомки навсегда остаются вольными и ни под каким видом закабалены или сделаны крепостными быть не могут; если питомец женится на крепостной, то жена его делается свободной; если питомица выйдет за крепостного, то она лично всегда остается вольной;

2) все питомцы и питомицы, дети их и потомство имеют право покупать себе дома, лавки, устраивать фабрики и заводы, вступать в купечество, заниматься всякими промыслами и вполне распоряжаться своим имуществом.

Эти весьма важные привилегии стояли в связи с надеждами, которые возлагались на В. дома их учредителями. Установив тайный прием детей без всяких удостоверений личности приносящих, они прямо объявляли, что В. дома открываются не только для детей, вне брака рожденных, но и для законных детей, оставляемых своими родителями по бедности. Из этих безродных и бесприютных детей, воспитанных в В. домах, они надеялись создать в России недостававших третьего чина и нового рода людей. Все эти мечты самым беспощадным образом рассеяны были действительностью. Принос детей в В. дома начал быстро возрастать. В то же время начал быстро возрастать недостаток в кормилицах, стали увеличиваться духота и теснота в грудных отделениях, а с тем вместе непомерно усиливаться и смертность. В московском воспитательном доме:

в 1764 году принято детей 523, умерло 424;

в 1765 году принято детей 793, умерло 597;

в 1766 году принято детей 742, умерло 494;

в 1767 году принято детей 1089, умерло 1073.

Тогда опекунский совет признал самою лучшей мерой для предупреждения такой смертности детей раздачу их на воспитание по деревням. После принятия этой меры смертность в московском В. доме уменьшилась вдвое, а потом даже втрое и уже не доходила до процента первых 5 лет (в 1768 г. она составляла 61,67 %, в 1769 г. – 39,12 %, в 1770 г. – 24,65 %), но смерть, значительно ослабев в самом доме, последовала за детьми в деревни (развозка детей В. дома по деревням самым неблагоприятным образом отражалась на местном населении).

Правила приема «незаконнорожденных» в воспитательный дом

Тем, кто приносил ребенка, задавали один лишь вопрос: крещено ли дитя и какое ему дано имя. За каждого ребенка платили 2 рубля. Караулы оказывали всяческое содействие приносящим детей ночью. При каждом воспитательном доме был открыт секретно-родильный госпиталь, где роженицы имели право не называть свое имя. Позволялось даже рожать в маске. Но жизнь «незаконнорожденных» в воспитательных домах была очень тяжелой. Многие из них умирали в течение года из-за нехватки кормилиц. Например, в первые четыре года существования московского Воспитательного дома выживал лишь каждый 5-й ребенок. Так, в Архангельске из 417 принятых детей умерли 377.

Уже с 1821 года из-за недостатка средств правительство стало ограничивать устройство воспитательных домов в провинции. Начались и поиски путей ограничения приема детей: установили прием только младенцев; отменили плату за принос безродного ребенка. Большинство же детей стали отправлять на вскармливание и воспитание в благонадежные крестьянские семьи, сначала до 9 месяцев, потом до 5 лет, затем до 7 лет. В конце концов, «казенный ребенок» оставался в крестьянской семье до совершеннолетия, и в 17 лет мальчиков причисляли в казенные крестьяне.

Денежное вознаграждение доставившему ребенка в воспитательные дома явилось вполне ожиданной причиной возникновения промысла по торговле детьми. Торговки скупали в деревнях у многодетных матерей новорожденного и отвозили его в воспитательный дом как котят: в кошелках и корзинах под скамьями вагонов. Смертность в таких случаях была семь из восьми. Часто под видом «зазорнорожденных» нередко попадали и законные дети. Поэтому тайный прием детей прекратился.

В 1867 г. приюты для подкидышей перешли в ведение губернских земств от Приказа общественного призрения. Незаконнорожденные дети, брошенные родителями, передавались полицией в богоугодные заведения, где они вскармливались кормилицами, а затем раздавались желающим или безвозмездно, или с платой по 1 рублю 50 копеек в месяц до 5 лет и по 70 копеек до 12 лет. В отчетах врачей указывалось, что часто в отделениях отсутствовало белье, «если не считать ужасных рубашечек и тряпок, в которые скручивали детей. Детское белье шилось из обрезков и остатков больничного полотна и имело рубцы, врезавшиеся в тела несчастных. Ребят отдавали в те семьи, где не было своих детей, при наличии у приемных родителей земельного надела.

Указами XVIII–XIX вв. «незаконнорожденных» детей рассортировали по ведомствам в зависимости от состояния и сословной принадлежности матери: одних приписывали в посады и цехи, других прикрепляли к помещикам, к фабрикам, заводам, третьи отбывали рекрутскую повинность – зачислялись в кантонисты или солдаты. «Незаконнорожденные» дети солдаток часто принадлежали помещикам и были приписаны к ним. Если помещики действительно содержали кого-нибудь из этих детей, то законодательство разрешало им закрепощать такого ребенка, если родители или родственники не обеспечивали его пропитание.

Иногда фамилия незаконнорожденного образовывалась от имени деда или крестного отца. В данных о крещении до конца 1880-х гг. фиксировался факт незаконного происхождения ребенка. Даже у женщин, состоящих в браке, ребенок мог быть записан «прижитым блудно». В случае рождения ребенка, свадьба матери которого состоялась менее чем за 9 месяцев до его рождения, вносилась запись, что он незаконнорожденный, поскольку мать «венчалась, будучи беременною девицей». Таким образом, венец не покрывал греха. При этом ребенку впоследствии чаще всего давалась фамилия мужа матери, но отчества у него не было.

Небольшой житейский словарик

Бабничать – принимать роды.

Бажа(е)ть – сильно хотеть, желать. Баженая – милая, желанная.

Божатка – крестные мать или отец. Божатко – крестный отец, божатушка – крестная мать.

Борушка – головной убор замужней женщины.

Брань – узорчатая льняная или с бумагой и шерстью ткань домашнего изготовления.

Вал – толстая пряжа из оческов, употребляемая для изготовления сетей, ряден, попон и т. д.

Веретье, веретея – полотнище из грубого холста, тканое полотно из конопли.

Взвар, отвар – компот, сушеные плоды и ягоды, вареные и подслащенные изюмом или медом.

Городьба – всякого рода загородка, ограда, забор.

Девичья – комната в помещичьих домах, где жили и работали крепостные дворовые девушки.

Девствовати – хранить девство, целомудрие.

Девушка сенная – служанка.

Дежа – квашня, кадка, в которой квасят и месят тесто на хлебы.

Дружник – любовник.

Жавораты, жаворонки – булочки в виде птичек, испеченные из теста ко дню 40 мучеников – 9 марта.

Женитва – бракосочетание; супружество; брак.

Женонеистовый – похотливый; блудный; сластолюбивый.

Жира – жизнь, спокойное, привольное житье.

Засятки – посиделки. (На Семенов день начинались «засятки», собирались девушки, вышивали рушники.)

Знакомитый – ласковый, вежливый, обходительный.

Золотой платок – шелковый платок темно-коричневого, темно-синего или темно-красного цвета с вышитыми цветами золотого цвета (техника – гладь).

Исподка – женская рубашка, сорочка.

Качулька – качель.

Кашник – пирог с кашей.

Кизяк – сухой навоз, формованный навозный кирпич, для топлива. (Кроме этого, зимой из навоза лепили круглые «кызяки» и катались на них с гор).

Кика – старинный праздничный головной убор замужней женщины, род повойника.

Кисныки – куски материи, которые вплетались в косы вместо лент.

Колгуши – самодельные сани из коровьего навоза; санки из спрессованного помета, облитые водой и затем замороженные.

Колобышка – небольшой хлебец из остатков теста; оладья, лепешка, небольшая пышка.

Коты – женские теплые башмаки, обшитые красной тесьмой. Котики – уменьш.

Крашенинник – сарафан из крашенины, окрашенного холста.

Кросна – ручной ткацкий станок; нитяная основа при тканье на ручном станке; полотно, вытканное на кроснах.

Крояно – свадебные гостинцы, сласти.

Круги – хоровод; круга (круги) водить – водить хоровод.

Кружало, крутилка – катание вокруг столба на санках, которые соединены посредством жерди с вертушкой, надетой на столб.

Кружилка – карусель.

Крутель, крутелки – длинный шест, с одной стороны толкали мужчины, на другой стороне – домашние деревянные сани, карусель.

Кубыряться – кувыркаться, перевертываться через голову.

Кулага, кулащ – 1) сырое соложеное тесто, замешанное на кипятке из ржаной муки и солода; 2) закваска для браги или кваса – мука, сваренная с солодом.

Кутья – обряд приготовления каши из отварной пшеницы с медом или изюмом перед Рождеством.

Куч(ь) – угол около печки, отделенный от остальной избы занавеской или перегородкой, маленькая кухня.

Ледник, ледни, ледянка – санки-ледянки, вылепленные из свежего коровьего навоза, облитые водой и замороженные.

Лубянки – корзины, облитые водой, для катания с горок.

Мазнушки – санки-ледянки.

Молодуха – молодая замужняя женщина; замужняя женщина, еще не родившая.

Монисто – ожерелье из бус, монет или разноцветных камней, бисера.

Настольник – скатерть.

Наянливый, наянлив – наглый, нахальный, навязчивый.

Несподобные – несдобные, постные булочки.

Обаянник – красноречивый человек; колдун.

Обаять – оговорить, сглазить; очаровать, околдовать.

Окрутить – одеть, нарядить; одеть к венцу; снарядить, снабдить; обмануть.

Пацаловки – поцелуйные игры.

Плант – прямая широкая улица; площадь; часть села.

Поезжане – гости на свадьбе; участники свадебного поезда.

Покрестник – ржаная лепешка, украшенная крестом из теста, которую пекли на средокрестной неделе.

Попрядушки – супрядки, посиделки, вечерки, помощь на пряжу.

Присучить – впутать, втянуть; присушить, притомить; приворожить; навести сухоту.

Ребятница – женщина с грудным ребенком.

Сдарье – денежные подарки невесте от родных и гостей, свадебные дары.

Скрута – одежда, наряд, приданое одеждой. Скрута – сряда. Скрутная (прил.) – нарядная, имеющая много одежды.

Славутная – пользующаяся известностью, богатая, нарядная.

Спорина – рост, изобилие, прибыль, удача.

Сугрева – родной, милый, дорогой (ласкательное обращение).

Сухота – тоска, печаль.

Сыта – вода, подслащенная медом, медовый взвар на воде.

Танок, танки – хоровод, игровые пляски, круг, улица.

Титешный – грудной.

Хлебины – угощение для новобрачных у родителей невесты на второй или третий день после свадьбы; хлебовать – угощать новобрачных.

Чарки – женская обувь. Чарочки – уменьш.

Челпан – каравай хлеба.

Чепурной, чупорной («если подойдет петух к зеркалу, муж будет «чупурной», к деньгам – богатый») – 1) щеголь; 2) опрятный, чистый, чистоплотный.

Чесало – гребень.

Чуни – пеньковые лапти, валенки, катанки.

Чуприны – чуб, хохол на голове.

Шамшура – женский головной убор.

Шанежка, шанечка – род ватрушки, сочня или простой лепешки.

Щекатая – зубастая, бойкая на язык, сварливая.

Словарик терминов

Оброк и барщина. В XVII – 1-й пол. XVIII в. среди владельческих крепостных крестьян преобладала барщина, среди дворцовых, патриарших и государственных крестьян – натуральный и частично денежный оброк. Ко 2-й пол. XVIII в. определяются р-ны преобладания оброка и барщины: к первым относится нечерноземная, промысловая полоса, ко вторым – черноземная губ. Формируется и категория оброчного крестьянства, поглощающая бобылей, детенышей, задворных людей и др. Во 2-й пол. XVIII в. в связи с развитием крестьянских промыслов и торговли получает распространение денежный оброк. Государственные, дворцовые (с 1797 – удельные), экономические крестьяне, помимо налогов, платили оброк. В великоросских губерниях, по данным В.И. Семевского, во 2-й пол. XVIII в. было: в нечерноземных губ. – 55 % оброчных, 45 % барщинных крестьян, в черноземных – 26 % оброчных и 74 % барщинных. Денежный оброк тесно связан с отходничеством. Ускорял процесс расслоения крестьянства.

Однодворцы – одна из категорий государственных крестьян. Образовалась из служилых людей по прибору, оборонительная функция которых на южной границе оказалась ненужной в связи с созданием регулярной армии в 1-й четв. XVIII в. Облагались подушной податью и 4-гривенным оброком. К однодворцам применялся обычай круговой поруки, но землевладение их осталось специфическим. Мелкие земельные участки, розданные в XVI–XVII вв. служилым людям, увеличивались за счет купли и пожалований. Земли однодворцев составляли две группы. В одной из них были поместные участки предков однодворцев, участки, данные казной для ликвидации малоземелья, захваченные однодворцами в дикой степи и купленные волостью или селением. Межевая инструкция 1766 г. запрещала их продажу, в XIX в. они считались казенными, если даже их владелец стал дворянином. 2-я группа – земли, лично купленные и лично жалованные в вотчину. Принцип распределения общих земель был не подушным, а подворным (возможно, отсюда и название одноворцы). По традиции их можно было продать лишь однодворцам. Землевладение однодворцев в XVII–XVIII вв. подвергалось сильнейшему сокращению под натиском помещиков. В 30-х гг. XVIII в. насчитывалось 453 тыс. душ муж. пола однодворцев, в 30-х гг. XIX в. – более 1 млн. Владели ничтожным числом крестьян (ок. 11 тыс. в 1833–1835) и селились с ними одним двором. Крестьяне однодворцев несли те же повинности, что и их владельцы.

Переселенчество – перемещение главным образом сельского населения в малонаселенные окраинные р-ны России на свободные земли, вызванное аграрным кризисом. В дореформенное время происходило стихийно, без разрешения властей. Многие р-ны страны (Новороссия, Ниж. Поволжье, Юж. Приуралье) были быстро заселены благодаря в первую очередь «дикой», официально недозволенной колонизации. Уже в 70-е гг. XVIII в. правительство принимает меры к организации регулируемого переселенчества. Сенат и Министерство внутренних дел (с 1802) в центре и казенные палаты (с 1775) в губерниях уделяют значительное внимание ускоренному заселению неосвоенных р-нов. С 50-х гг. XVIII в. к заселению привлекаются иностранные колонисты (немцы, болгары, молдаване, греки и армяне). В предреформенные годы переселенчеством гос. крестьян занималось Министерство государственных имуществ, которое переселило на новые земли ок. 170 тыс. ревизских душ (ок. 400 тыс. чел.). В пореформенное время темпы переселенческого движения возрастают. Сохранение временно обязанных отношений бывших помещичьих крестьян первое время препятствовало этому.

Подлые люди – термин, применявшийся в законодательных актах в России XVIII в. по отношению к неподатным сословиям. Так, Регламент Главного магистрата (1721) называл подлыми людьми низшие слои городского населения, «обретающиеся в наймах и черных работах», т. е. «нерегулярных» граждан, не входивших в состав мещанства.

Посадские люди. Во 2-й пол. XVII–XVIII в. рост численности посадских людей происходил за счет приписки в посадское тягло бывших казенных ремесленников, «служилых людей по прибору» и др. категорий горожан. В 20-е гг. XVIII в. насчитывалось посадских людей ок. 183 тыс. чел. муж. пола, в 40-е – ок. 212 тыс., в 60-е – ок. 228 тыс. В 20-е гг. правительство назвало посадских людей купечеством, но старое название оставалось более распространенным. С зарождением и развитием в России 2-й пол. XVII–XVIII в. капиталистических отношений среди посадских людей усилилось имущественное и социальное расслоение. Верхушка посадских людей начала вкладывать капиталы в промышленные предприятия, возросло число посадских людей, продававших свою рабочую силу. Развитию этого процесса препятствовало господство феодально-крепостнических отношений, в частности рост налогового и служебного бремени, ложившегося на посады, и он происходил замедленно. Посадские люди боролись против усиления феодально-крепостнического гнета. Городские восстания произошли в Москве в 1662, 1682 и 1771, в Астрахани в 1705–1706, часть посадских людей участвовала в крестьянских войнах. С целью расширения социальной опоры самодержавия, а также в фискальных интересах пр-во в 1775 разделило посадских людей на гильдейское купечество и мещан. По Жалованной грамоте городам 1785 посадские люди стали наз. горожан одного из 6 разрядов, к-рые занимались промыслами и ремеслом, но по имущественному положению не были отнесены к первым пяти разрядам (т. е. к купечеству, мещанам и цеховым). Постепенно эта категория посадских людей слилась с мещанами.

Приказы общественного призрения – губернские административные органы в Российской империи, созданные в 1775 г. Ведали местными школами, больницами, сиротскими домами и некоторыми тюремными учреждениями. Получали от правительства и частных лиц средства на благотворительные цели. Ликвидированы в результате реформ 1860–1870 годов.

Сиротский суд – сословный орган, ведавший опекунскими делами купцов, мещан, цеховых ремесленников и личных дворян (если они не имели земельной собственности). Созданы в 1775 г. при городовых магистратах. Председателем сиротского суда был городской голова. Существовали до 1917 г.

Сказки – разновидность делопроизводственной документации в России XVII–XVIII вв. Представляют собой записи в учреждениях устных показаний несудебного характера (в отличие от «распросных речей») – отчетов должностных лиц о выполнении служебных поручений, заключений специалистов по отдельным вопросам, сообщений купцов о торгах и промыслах и т. д. В гражданском судопроизводстве имели место ставочные, или срочные, сказки, т. е. подписки ответчиков с указанием желаемого срока разбора дела, пересрочные, или полюбовные, сказки, т. е. совместные подписки истцов и ответчиков о прекращении дела. В XVIII в. появляются ревизские сказки. Не имели строгой формы. Обычно начинались с даты, затем указывались имя подателя сказки и название учреждения, в котором она записывалась. В тех случаях, когда сказка подписывалась, она называлась заручной.

Совестный суд – губернский суд России в 1775–1862 гг. Рассматривал гражданские дела в порядке примирительной процедуры и некоторые уголовные (малолетних, невменяемых и т. п.).

Станица – казачий отряд, с XVIII в. казачье поселение. С присоединением населенных казаками территорий к России станицей стал именоваться центр административно-территориальной единицы, объединявшей несколько казачьих поселений (хуторов и поселков). Все казачье население станицы, исключая лиц, не принадлежавших к казачьему сословию (иногородних), составляло станичное общество, органом которого был станичный круг (сбор). Последний избирал должностных лиц станичного управления, распределял казачьи земли и повинности, заведовал казенными хлебными магазинами, школами и пр. Основным административно-полицейским учреждением станицы – станичным правлением заведовал станичный атаман. В станице был суд, рассматривавший мелкие уголовные и гражданские дела. Высшей инстанцией для станичных органов являлось областное или войсковое правление.

Из книги В.И. Даля «Пословицы и поговорки русского народа»

Бей жену до детей, бей детей до людей!

Бил жену денечек, сам плакал годочек.

В девках приторно, замужем натужно, а во вдовьей чреде, что по горло в воде.

В стары годы бывало – мужья жен бивали, а ныне живет, что жена мужа бьет.

Вдоветь – вдовье (вдовью честь) терпеть.

Вдову взять – спокойнее спать.

Вдовье дело горькое. Вдовье сиротское дело. Сирая вдова – круглая сирота.

Вдовьи сени не стоят. Вдовий обиход не уход.

Видена девка медяна, а не видена золотая.

Вот худо, как муж дьякон, а жена попадья (т. е. владеет им).

Все мужья добры, покупили женам бобры, а мой муж неуклюж: невидаль, корову купил.

Все, как козы, вверх (через тын) глядят.

Всем бита, и об печь бита, только печью не бита.

Всяк бы про девку слышал (ведал), да не всяк бы ее видел.

Вянет и красный цвет. Христова невеста (засидевшаяся).

Горько, что беда, а мило, что жена.

Грудь лебедина, походка павлина, очи сокольи, брови собольи.

Девица в терему, что яблочко в раю.

Девичий стыд до порога: переступила, так и забыла.

Девичье нет – не отказ. Девичье нет дороже естя.

Девичья краса до возрасту, молодичья до веку.

Девка не курица, парень не кочет; не жениться им, где кто захочет.

Девка пляшет, сама себя красит.

Девка хороша, да слава не хороша. Хороша девка, не хороша славка.

Девушка не травка, не вырастет без славки.

Девушка, что тень: ты за нею, она от тебя; ты от нее, она за тобой.

День ворчит, ночь верещит – плюнь, да сделай!

Держи девку в кувшине, а выглянет, так пестом.

Держи деньги в темноте, а девку в тесноте.

Доброю женою и муж честен.

Жена без мужа – всего хуже. Жена без мужа – вдовы хуже.

Жена верховодит, так муж по соседям бродит.

Жена мужа не бьет, а под свой нрав ведет.

Жена не горшок, не расшибешь (а расшибешь – берестой не перевьешь).

Жена не сапог (не лапоть), с ноги не скинешь.

Жена ублажает – лихое замышляет.

Жена, что лебедь-птица, вывела детей станицу (вереницу).

Жених на двор, а пяльцы на стол.

Женский обычай – не мытьем, так катаньем (а свое возьмет).

За ревнивым мужем быть – не в корысти свою молодость износить.

Замок да запор девки не удержат.

Заневестилась девка, так в переборочку играть.

Заневестилась дочь, так росписи готовь.

Знают бабу и не для пирогов.

И дура-жена мужу правды не скажет.

И рада б идти (замуж), да зад в дегтю.

Из милости ступает, травы не мнет; ненароком взглянет, что рублем подарит.

К милому другу круг (крюк) не околица.

К милому и семь верст не околица.

Казаное – олово, неказаное – золото. Стекло да девку береги до изъяну.

Красна пава пером, а жена нравом.

Красная девка в хороводе, что маков цвет в огороде.

Кто любит девушек – на мученье души; кто любит молодушек – на спасенье души.

Лакома овца к соли, коза к воле, а девушка к новой любови.

Лучше в утлой ладье по морю ездить, чем жене тайну поверить.

Любит жена и старого мужа, коли не ревнив.

Любить – чужое горе носить; не любить – свое сокрушить!

Любить тяжело; не любить тяжелей того.

Мать плачет, что река льется; жена плачет, что ручей течет; невеста плачет – как роса падет; взойдет солнце – росу высушит.

Миловаться, так и целоваться. Целовать в уста нет поста.

Милого побои на кости.

Мое дело – сторона, а муж мой прав.

Молодой дурит, старый пакости творит.

Муж грызет на свой на хребет.

Муж задурит, половина двора горит; а жена задурит, и весь сгорит.

Муж комельком (т. е. палкой), жена язычком.

Муж пьяница, да жена красавица – все хорошо.

Муж стар, а жена молода – дожидайся детей; муж молод, а жена стара – дожидайся плетей.

Мужа чтут за разум, жену по уму (т. е. за доброе поведение).

Муженек хоть всего с кулачок, да за мужниной головой не сижу сиротой.

Мужик клином, баба блином, а тож доймет.

Мужнин грех за порогом остается, а жена все домой несет.

На вдовий дом (двор) хоть щепку брось, и за то бог помилует.

На злой жене одна только печь не побывает.

На молодой жениться – с холостыми не водиться.

На прохожей (битой, торной) дороге трава не растет.

На что корова, была бы жена здорова.

Настя-Настенька, шубейка красненька: сама черноброва, опушка боброва.

Не берись, девка, за лапту (т. е. будь скромна).

Не видал беды, кто не сватал молодой вдовы.

Не видена – девица, а увидена – девушка.

Не всяку правду жене сказывай!

Не всяку правду муж жене сказывает, а и сказывает, так обманывает.

Не надобен и клад, коли у мужа с женой лад.

Не наряд девку красит, домостройство.

Не наряд жену красит – домостройство.

Не прядет мужик, да без рубахи не ходит; а баба и прядет, да не по две вдруг носит.

Не скот в скоте – коза, не зверь в зверях – еж, не рыба в рыбах – рак, не птица в птицах – нетопырь, не муж в мужьях, кем жена владеет.

Не столько муж мешком, сколько жена горшком (сберегает, приносит в дом).

Не та счастливая, что у отца (счастлива), а что у мужа.

Не так бы ты ходила, не иных бы ты любила.

Не то смешно – жена мужа бьет; а то смешно, что муж плачет.

Нехваленая девка дороже хваленой.

Не хвали жену телом, а хвали делом!

Нелюбому детищу (на нелюбое детище) и смерти нет.

Ночная кукушка денную перекукует.

Нужа, нужа! нет ее хуже, а лучше худого мужа.

Обронила ненароком слово ласковое, да и то спокаялася.

Одному с женою горе, другому вдвое.

Она уже (другого, третьего) мужа донашивает.

Опричь мужа всяк знает, что жена гуляет.

От плохой жены состареешься, от хорошей помолодеешь.

Отец был Флор, а детки Миронычи.

Отец про походы, мать про расходы (толкуют).

Пей вино, да не брагу; люби девку, а не бабу.

Платье сундуками, да кожа лафтуками (лафтук – оторванный лоскут. Говорится о вышедшей за богатого, но драчливого мужа).

По старом муже молода жена не тужит.

Покрасуйся, девушка, до святой воли батюшкиной.

Пора козу на торг вести (пора девке замуж).

После Покрова не будет такова (будет бабой).

Поутру был хорош, а к вечеру стал непригож.

Привенчанный сын того же отца, матери. Поп все покроет.

Распишут тебе ворота дегтем (что считается поруганием).

Робкий муж и лестовок боится (ременных четок).

С доброй женой горе – полгоря, а радость вдвойне.

Смиренная, как агнец; делова, что пчела; красна, что райская птица; верна, что горлица.

Смиренье – девичье ожерелье. Девичье терпенье – жемчужно ожерелье.

Солдаткиным ребятам вся деревня отец.

Сорок лет – бабий (женский) век. Девке век обыденный (сутки).

Стар муж, так удушлив; молод, так не сдружлив.

Старый друг лучше новых двух. Старая любовь помнится.

Стужа да нужа, а лучше худого мужа.

Тогда девка родится, когда ей замуж годится.

Три друга: отец, да мать, да верная жена.

Трудно выносить девку, а раз перевабишь, так сама на руку летать станет. (Вабило для ловчих птиц – состоит из двух крыльев какой-либо птицы, сшитых папоротками вместе, или же из одного крыла, оторванного от туловища птицы с грудным мускулом).

У девушки нрав косою закрыт, уши золотом завешаны.

У доброй девки ни ушей, ни глаз.

У кобылы хоть семеро жеребят, а хомут ей свой (о работе).

У мужа полтина, и у жены половина.

У нее муж по ниточке ходит (т. е. она им помыкает).

У плохой бабы муж на печи лежит, а хорошая сгонит.

Умная жена, как нищему сума (все сбережет).

Хмелинушка тычинки ищет, а девица парня.

Хорош соболек, да измят. Береги дочь до венца.

Хорошая жена метла, и худая метла (та в дом, эта из дому метет).

Хороши марьяны (бусы), да девки не скрасят.

Хороший товар не залежится. Некалась девка, а спорить не стала.

Хоть пловом плыть, да у милого быть.

Хоть топиться, а с милым сходиться.

Худ мой мужилка, а завалюсь за него – не боюсь никого.

Чего жена не любит, того мужу век не едать.

Чем больше жену бьешь, тем щи вкуснее (тем наваристей щи).

Чужая жена – лебедушка, а своя – полынь горькая.

Чужого мужа полюбить – себя погубить.

Чужой муж бы и мил, да не жить мне с ним; а свой постыл – волочиться с ним.

Вместо заключения. Женщины идут!

Эту фразу я услышал летом 2015 года от своего прекрасного друга В.Н.С., бизнесмена, сильного человека, мудрого – слов на ветер он не бросает. Меня поразила его реплика, но более всего – едва скрытая обреченность в голосе, повторюсь, очень сильного мужчины. Мой друг в свои 65 лет все еще занимается спортом, проигрывать не любит, проигрывает чрезвычайно редко. Во всех делах. Но в этом убийственном для сильных мужчин откровении почудились мне нотки безнадежно проигрывающего и осознающего безнадежность положения человека.

Мне давно хотелось написать о женщинах, которые вели меня по жизни, которых я встречал на разных житейских перекрестках, и сложить из своих сочинений этаких «женский портрет». Преградой к столь серьезной работе было то, что я не знаю, не понимаю и чувствую женщин, женщину. А разве можно писать портрет даже одной женщины, не зная ее, не чувствуя и не понимая и используя при этом лишь то внешнее, что я видел?!

Пожав друг другу руки, мы разъехались по своим домам, по своим делам, и уже в метро я вспомнил один грустный эпизод в моей жизни, который зафиксирован в рассказе «Запрещенный удар».

Дело было в начале 1960-х годов, когда ни один мужчина, даже не взрослого возраста не рискнул бы сказать такое: «Женщины идут!» А уж тем более никто бы не сказал это о женщинах подмосковного поселка.

Они, конечно же, ходили: на стройки и на разные вредные предприятия, на которых работали в большинстве своем лимитчицы. Подчеркиваю, не лимитчики, а именно лимитчицы 1950–1970-х годов. Лимитчицы, у которых война отняла – нет, не мужиков, но – мужей. Лимитчицы, рожавшие без мужей. Лимитчицы, брошенные мужьями, которые обладали, особенно в первые послевоенные десять лет, очень большим правом выбора.

Лимитчицы (и, конечно же, молодые женщины из местных сел и деревень) брались за любое дело, являясь очень хорошим кадровым резервом для начальников-мужчин. На стройках этим женщинам доставались «должности» чернорабочих, потом их повысили до разнорабочих. Они брались за любое дело, даже работали золотарями, то есть ассенизаторами, лишь бы удержаться в Подмосковье и получить комнатку. А то и выйти замуж, что удавалось сделать единицам из десятков тысяч.

Они целыми днями (по шесть дней в неделю), неделями, месяцами и годами таскали носилки с кирпичом и раствором на первый, второй, а то и на третий этаж строящегося, тогда еще низкорослого Подмосковья. Вручную сгружали кирпич с грузовиков, а затем садились на кирпичные горочки и обедали, чем бог послал. На десерт иной раз бог им посылал конфеты-подушечки, густо обсыпанные сахаром. Других десертов у них не было, потому что у них были мы.

А еще ходили эти женщины в сараи, рубили на зиму дрова (у моей мамы был очень тупой колун, и я долгое время не понимал, почему она его не наточит). Они ходили на картофельные огородики в километре от поселка: сажали, пололи, копали, затем переносили урожай к сараям, сушили и бережно укладывали картошку в погреба. Они ходили в конце октября в овощные магазины за капустой, резали ее, выделяя нам кочерыжки, солили в больших бочках.

Я не помню, чтобы моя мама хоть раз сходила в кинотеатр. Она не плясала по субботам около нашего подъезда под музыку баяниста Леньки, нашего соседа и моего первого баянного учителя. Девушки помоложе стучали каблуками по асфальту.

Иной раз ходили наши матери в церковь села Домодедово.

Мужчины из-за романтических, но искренних иллюзий, либо по каким-то иным причинам, писали об этих женщинах странные произведения, снимали фильмы типа «Москва слезам не верит», в которых главные героини добивались относительно больших высот в жизни. Я ни в коем случае не обвиняю этих романтиков. Более того, я уверен в том, что такие художественные произведения создавать было необходимо.

Но справедливости ради стоит отметить, что в 1950–1980-е годы женщины не имели никакой возможности для того, чтобы не просто ходить, но идти, идти вверх по социальной лестнице. Да, бывало и такое. Но очень редко.

Женщины, женщины, женщины

В Жилпоселовской коммуналке жили три взрослые женщины, одна девушка, один мужчина, юноша и два пацана.

В школах (я учился в пяти школах и в шести классах) доминировали женщины.

Лечили меня практически одни женщины.

На хлебозаводе № 7 мужчины работали только в ремонтном цехе. И целый улей женщин: от работниц и разных общественниц до директора и всего директората.

В МИЭМе превалировали женщины. В частности, все они являлись кураторами курсов, то есть нашими, если так можно сказать, воспитателями.

В армии женщин не было. Это – 25 месяцев в мужской компании.

На Московском радиозаводе, на участке пропитки – 60 женщин, плюс начальник участка и мастер. В цехе – 200 женщин, плюс начальник цеха и три мастера.

На телецентре «Останкино» начальниками смен у меня были только женщины. А в аппаратных их работало до 70 %.

Даже на студенческих и других шабашках самыми нужными людьми для нас являлись женщины: практически все главбухи, экономисты, а то и начальники участков и мастера.

В Литературном институте мне, правда, повезло на руководителей семинаров (С.А. Иванов и Р.С. Сеф), а также на прекрасных педагогов. Но и здесь, пусть и слегка, превалировали женщины.

В детской литературе, которой я профессионально занимаюсь с 1990 года, доминируют женщины. Детских писателей-мужчин до последнего времени было больше, но «женщины идут» и здесь. А в издательствах, специализирующихся на детской и юношеской литературе, работают сплошь одни женщины. Мужчины у них на подхвате и на ролях самых главных начальников, что, впрочем, не мешает женщинам вести в этой сфере свою, очень женскую политику.

На семинаре по детской и юношеской литературе – 90 % девушек.

Чиновниц в детском деле подавляющее большинство. Мужчинам там вроде бы и делать нечего. Библиотекари – сплошь женщины. С теми и другими мне приходится работать регулярно.

После войны из детей моего деда в живых осталось только двое мужчин: один умер от ран в начале 1950-х, другой – в конце 1960-х годов. Все шесть дочерей деда, мои тетушки, выжили. Они нас и воспитывали.

Зачем людям понадобились литература и искусство?

Вчера я задал этот вопрос на семинаре в Литературном институте. Ответы меня не удивили, но и не огорчили. Ответы были из школьного курса. Правильные ответы.

Но одного, для меня очень важного ответа я не услышал. Может быть, потому, что передо мной сидели только девушки. И я им сказал приблизительно следующее:

Да, вы, конечно же, правы. Но вы забыли о женщине. О том восторге, который испытывает любой мужчина, даже нешибко влюбленный, увидев женщину. О той радости, которая трепещет в его груди всякий раз, когда ему удается, нет-нет, не потрафить любимой, но отобразить ее, женщину, в своем произведении. О той бесконечной красоте, которая и внутри, и снаружи вас, бесконечной, непонятной, необъятной, непостижимой. Писать, например, портрет березы (именно портрет березы, а не просто якобы бездушное дерево березу) очень сложно. Писать женщину многократно сложнее.

Это – радость творчества.

Женщина! Посмотрите произведения живописцев, скульпторов, почитайте великих поэтов и прозаиков, творивших женщину. Разве можно сравнить лучшие их шедевры с лучшими произведениями о мужчинах?! Нет, сто раз нет! Вспомним живописные изображения женщин мастерами Древнего Египта и статуэтки скульпторов Древней Греции. Это даже не радость творчества, но преклонение перед женщиной, перед тайнами ее красоты, к познанию которых можно только приближаться, но абсолютно познать их нельзя.

Вспомните, как смотрит на свою кралю кустодиевский купец, подаривший ей знатный платок. Она-то, краля, и оком не ведет в его сторону, она смотрит на себя в зеркало, примеряя обнову, а он-то, он-то в дверь подглядывает, волнуется (вдруг не понравится подарок), и гордится главным своим даром, кралей своей. А в глазах-то у него уже и радость пробивается, и подобострастие светится. Ах, такие мы все!

Вроде бы физически мы сильнее женщины, вроде бы силушка эта и помочь нам просто обязана, ан нет, не в силе тут дело, в чем-то другом, изначальном, Богом дарованном нам, мужчинам. Бог нам даровал это счастье… Какое? Можно ответить на данный вопрос очень коротко: Бог даровал нам счастье любить женщину. Но, уверен, одной любви маловато будет. Хотя бы потому, что есть и другие чувства, которые испытывает мужчина, увидевший, пусть еще и не разглядевший, женщину. А еще и потому, что женщина многолика: она и бабушка, и мать, и жена, и дочь, и внучка. И соседка, и прохожая…

Примечания

1

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1–4. Калуга, 1993. С. 40–41.

2

Там же. С. 41.

3

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 490.

4

Карамзин Н.М. С. 182.

5

Флоровская К. Начало ХХ века // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

6

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1–4. С. 178.

7

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1–4.. Калуга, 1993. С. 165–166.

8

Цит. по: Хрестоматия по истории государства и права России. М., 2001; Русская Правда. Краткая редакция. Текст по Академическому списку / перев. Б.Б. Кафенгауза. С. 4–8.

9

Цит. по: Русская Правда. Пространная редакция. Текст по Троицкому списку / перев. В.Н. Сторожева. С. 22–24.

10

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1–4. С… 205–206.

11

Мудрое слово Древней Руси. XI–XVII вв. М., 1989. С. 47.

12

Там же. С. 48.

13

Там же. С. 146.

14

Указ. соч. С. 170.

15

Литература Древней Руси: хрестоматия / пер. Л.А. Дмитриева. М., 1990. С. 223.

16

Басма (тюрк. – отпечаток) – один из видов техники тиснения рельефных рисунков с помощью специальных матриц – басманных досок. Басмой также назывался особый знак, или пластинка, выдававшаяся татаро-монгольскими ханами в XIII–XV веках в качестве верительной грамоты. – Прим. ред.

17

Карамзин В.Н. История государства Российского. Т. 8. Гл. 1.

18

Ист. 13. С. 442.

19

Литература Древней Руси. Домострой. М., 1991 / подготовка текстов В.В. Колесова и Т.П. Рогожниковой, Редакция Сильвестра. С. 44.

20

Там же. С. 64–65.

21

Там же. С. 187.

22

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 9, 12. С. 111.

23

Карамзин Н.М. История государства российского Т. 20. С. 204–205.

24

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 9, 12. С. 505–506.

25

До конца XVII – начала XVIII в. так назывался в России десерт. К заедкам относились сахар, пряники, сахарные изделия (леденцы), варенье, засахаренные фрукты, изюм, чернослив, сушеная вишня, винные ягоды, орехи, а также фрукты и некоторые засахаренные овощи. – Прим. ред.

26

Старинная волнистая шелковая ткань. – Прим. ред.

27

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 28. С. 288.

28

Бантыш-Каменский Д.Н.

29

Валишевский К. Царство женщин. М., 1989. С. 169.

30

Валишевский К. Царство женщин. М., 1989. С. 209.

31

Бантыш-Каменский Д.Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. М., 1991. Ч. 1. С. 58, 59.

32

Тесьма с кистью на эфесе ручного холодного оружия (у сабли или у пики). Темляк в виде петли надевается на кисть руки и служит для предотвращения потери оружия при его выпускании из рук. – Прим. ред.

33

Пыляев М.И. Старая Москва. С. 137.

Content

Александр Торопцев
Женщина в Древней Руси

Введение

Часть I. От скифских жен до Рогнеды

Жены рабов

Управляемые женщинами

Сунильда

За что били дулебок

На перепутье

Ольга

Рогнеда Рогволодовна

Без женщин сыту не сваришь (Легенда Белгорода на Ирпени)

Царевна-лягушка

Елизавета-Элисив. Старшая дочь Ярослава Мудрого (Ярицлейва)

Анна Ярославна – королева Франции

Коротко о других женщинах XI века

Законы

Краткий житейский словарик

Краткий мифологический словарик

Часть II. От Улиты до Ксении Годуновой

Улита, дочь боярина Кучки

Откуда пошел город Зарайск

Евдокия, жена Дмитрия Донского

Марфа Борецкая

Софья Палеолог (Зоя Палеолог) и Иван III

А был ли Георгий, сын Соломонии и Василия III Ивановича?

Елена Глинская

Немного о «Домострое»

Женщины и Иван IV Васильевич (Грозный)

Женщины и русская Смута

Ксения Годунова

Законы, нравы и обычаи

Небольшой житейский словарик

Из книги В.И. Даля «Пословицы и поговорки русского народа»

Часть III. От Марии Нагой до Екатерины I

Мария Нагая и другие женщины

Женщины и «век боярского правления» (или «бунташный век»)

Марфа Романова и Мария Хлопова

Евфимия Всеволжская

Невесты Милославские

Наталья Кирилловна Нарышкина

Женщины и Федор Алексеевич

Царевна Софья

Евдокия Федоровна Лопухина

Екатерина I

Женщины Александра Даниловича Меншикова

Небольшой житейский словарик

Из книги В.И. Даля «Пословицы и поговорки русского народа»

Часть IV. Эпоха императриц

Век России

Анна Ивановна

Наталья Борисовна Долгорукая

Анна Петровна, цесаревна и герцогиня Голштинская (1708–1728)

Елизавета Петровна

Дело Екатерины Великой

Судьба фаворита

Жемчугова (Ковалева) Прасковья Ивановна

Салтычиха

Законы, нравы, обычаи

Небольшой житейский словарик

Словарик терминов

Из книги В.И. Даля «Пословицы и поговорки русского народа»

Вместо заключения. Женщины идут!

Женщины, женщины, женщины

Зачем людям понадобились литература и искусство?

Примечания