Александр Щелоков

Стреляющие камни

Горький вкус смерти

Машина летела по шоссе легко и напористо. Положив руки на руль, лейтенант Сергей Доронин вполголоса напевал нечто собственное, веселое. Временами в такт мелодии он резко нажимал на педаль акселератора, двигатель мгновенно схватывал посыл, и машина буквально вырывалась из-под ноги, бешено устремляясь вперед. Разогнавшись, Сергей сбрасывал газ, и «жигуленок» еще долго летел по инерции, не теряя наката. На ровных участках Сергей легко покачивал обод руля, и машина, словно послушная партнерша в танце, повторяла его движения.

С утра Сергей пребывал в состоянии радостном и беззаботном: в его руках впервые в жизни оказалась собственная, новенькая машина — «жигуль»-восьмерка, такая послушная, такая блестящая, вся пахнущая свежим пластиком, лаком, резиной.

Шоссе, недавно покрытое асфальтом, черной лентой лилось с увала на увал, по прямой пересекая редколесье. По обе стороны дороги стояли отливавшие позолотой сосны, высокие, звонкие. Ветерок, дувший с реки, посвистывал в их кронах, заполняя все вокруг терпким запахом разогретой хвои.

Машина шла легко и напористо. Жизнь на много лет и километров вперед казалась Сергею прекрасной и светлой.

У бетонного километрового столба Сергей слегка притормозил. Крутанув руль, повернул направо. Осторожно провел машину через кювет и по едва различимой колее, по подушке из мягкой хвои, по пологому травянистому спуску съехал к тихой полноводной реке. Берег был чист и пустынен. В этом месте только по выходным дням появлялись горожане и заполняли пляж шумными семьями. В будни река отдыхала.

Заглушив двигатель, Сергей вышел из машины и первым делом разулся. Потоптался на месте, давая возможность ступням привыкнуть к колючей подстилке. Снял форму, аккуратно сложил ее на переднем сиденье. Потом с разбегу, расплескивая каскады брызг, ворвался в холодную воду. Фыркая и махая руками, выскочил на берег, побежал по песку на косогор, к лесу. Молодая сила рвалась наружу, требовала выхода.

Он побежал по мягкой тропинке, усыпанной хвоей, чувствуя в каждой клеточке тренированного, крепкого тела легкость и силу.

Неожиданно в стороне от стежки за негустыми кустами орешника Сергей увидел людей. Несколько человек занимались каким-то делом. Сергей свернул с тропы и теперь уже осторожным неустойчивым шагом, боясь поколоть ступни, двинулся к людям. Он разглядел, что двое из них орудуют лопатами, а третий, сунув руки в карманы брюк, наблюдает, стоя чуть в отдалении.

Что понадобилось землекопам в лесу, зачем они роют яму — это меньше всего интересовало Сергея. Ему просто хотелось хоть с кем-то разделить хорошее настроение, поделиться радостью, улыбнуться кому-то, получить улыбку в ответ, переброситься парой пустых, ничего не значащих слов. В тот момент он был добр и расположен к людям. Он знал — попроси его незнакомцы, и он с охотой отвезет их хоть в город, хоть куда-то подальше, поскольку сейчас для него проехать лишних десять-пятнадцать километров всего лишь удовольствие. Труд ли крылатому летать, если полет доставляет радость?

— Салют! — Сергей вскинул руку, приветствуя незнакомцев.

Те молча оторвались от дела, удивленно и сумрачно уставились на человека в плавках.

— Привет, мужики! — повторил Сергей, думая, что его не расслышали.

В это время некто, чьего приближения он не заметил, вышагнул из-за куста и оказался за спиной лейтенанта. Его нож, острый и узкий, направленный сильной рукой под левую лопатку, безошибочно нашел сердце. Лейтенант Сергей Доронин умер, не осознав своей смерти, не утратив радостного настроения, в котором жил весь последний, самый короткий в своей биографии день. И лишь в минуту, когда его безжизненное тело упало на землю, доброжелательная улыбка сошла с лица и губы исказила гримаса боли.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Особо срочно.

Совершенно секретно. Серия К.

Янтарь. Начальнику отдела военной контрразведки полковнику Кузнецову В. П. 14 мая в 11.20 местного времени в районе дикого пляжа на реке Светлая отдыхающим рабочим судоремонтного завода «Пролетарий» Акимовым Н. Г. обнаружена автомашина «жигули» госномер И28-14 ПС, принадлежавшая лейтенанту Доронину Сергею Васильевичу, который должен был вернуться из отпуска в свой полк 12 мая. В машине найдены комплект офицерского обмундирования, обувь и документы. Розыск тела, по предположению, утонувшего в реке, проведен на протяжении восьми километров от места обнаружения автомашины до плотины колхоза «Радостный». Положительных результатов поиск не дал. На следующий день, 15 мая, в глубине леса лесник Конобеев Р. А. с собакой обнаружил труп лейтенанта Доронина С. В., заваленный ветками орешника.

Учитывая принадлежность погибшего офицера к штабу ракетной дивизии стратегического назначения (воинская часть 74398), по режиму отнесенной к оборонным объектам особой важности и высшей секретности, для проведения оперативно-розыскных мероприятий просим направить в гарнизон опытного следователя-криминалиста.

Подписал майор Шарков.

Топаз.

ТЕЛЕГРАММА

СРОЧНАЯ. П/О СОСНЫ. В/Ч 74398 С. ШАРКОВУ А. Т.

ВСТРЕЧАЙ БРАТА. РЕЙС 375. ОТЕЦ.

Шарков узнал «брата» без особого труда. От самолета, небрежно помахивая черным, изрядно потертым кейсом, к домику аэропорта местных линий шагал однокашник Шаркова по высшей школе госбезопасности — Коля, а теперь уже полковник Николай Ильич Прасол. В годы учебы он числился курсантом среднего уровня — никогда не вырывался вперед, хотя, правда, ни от кого резко не отставал. Зато в первый же год самостоятельной работы сумел зарекомендовать себя проницательным аналитиком, который способен раскручивать туго замотанные клубки, казалось бы, неразрешимых дел. Пожилой начальник отдела, пробивший руководящую должность силой чугунного зада, чтобы раз и навсегда указать место высокообразованному юнцу, подкинул Прасолу два «глухаря» — нераскрытые дела, камнем висевшие на отделе из-за их заведомой безнадежности.

Прасол, ничего не знавший о намерениях шефа, взялся за работу всерьез, вытряс из собранных досье все возможное, составил программу, ввел исходные данные в машину и в итоге собрал воедино недостающие звенья в таких же «глухарях», висевших на соседних отделах. В результате операции ему удалось распутать сразу пять дел, в течение нескольких лет остававшихся неразрешимой загадкой для контрразведки. Они вывели на крупного резидента, о существовании которого до тех пор никто не догадывался. Прасола затребовала Москва, и он, как стали считать однокашники, «вознесся».

Товарищи, отдавая дань традициям, потискали друг друга в объятиях.

— Как долетели, Николай Ильич? — Шарков начал разговор с вопроса, который обычно задают всем, приезжающим издалека.

Прасол удивленно вскинул брови.

— С каких это пор мы на «вы»?

Шарков смущенно замялся. Ответил, стараясь не глядеть Прасолу в глаза.

— Все же вы полковник… А я вот застрял в майорах…

— Кончай, Андрей! — оборвал его Прасол с явным раздражением. — По русской военной традиции однокашники — будь один генерал, другой — капитан — во всех случаях обращаются друг к другу на «ты».

— Как бы не так! — горячо возразил Шарков. — Был я в Москве, в главке. Встретил в коридоре Володю Макеева. В порыве радости раскрыл хлебало: «Володя!» Как-никак четыре года за одной партой. А он меня цап за локоть и втянул в кабинет: «Извините, майор Шарков, но прошу вас обращаться ко мне на «вы». Я себя почувствовал так, словно лягушку сожрал…

— Ладно, оставим Володю. Тем более что из главка его уже поперли. За самомнение в том числе. Ну, здравствуй, Андрей!

Они еще раз обнялись, теперь уже совсем с другим настроением, чем минуту назад.

— Сперва заедем ко мне, — предложил Шарков. — Вместе позавтракаем. И уж потом — за дело.

— Принимается. Только в обратном порядке. Сперва — за дело. Потом позавтракаем и пообедаем сразу. Лады?

— Куда бедному майору податься? Прислали бы капитана, я его бы поставил по стойке «смирно» и скомандовал: «На завтрак, шагом марш!» А вот на полковника у меня прав маловато.

— Тогда поехали. И рассказывай, что тут у вас определилось?

— Тебя интересует моя версия?

— Ради бога, не надо! — махнул рукой Прасол. — Знаю, версия у тебя есть. Иначе не запросил бы подкрепления. Но с ней погодим. Я, знаешь, легко поддаюсь чужому влиянию. Поэтому сначала факты. Версии сверим потом. Идет?

— Факты так факты. Доронин убит ударом ножа с левой руки под левую лопатку. Удар профессиональный, точный.

— Что собой представлял Доронин?

— Прекрасный специалист. Электронщик. Не пил. Холост.

— Как он оказался в лесу?

— Купил машину. Возвращался из города и заехал на пляж, искупаться.

— Из машины что-то исчезло?

— Нет, ничего. Багажник закрыт. Запаска на месте. В салоне чемоданчик с вещами и деньгами. Двадцать пять тысяч — целы. Документы в кителе. Короче, видимых пропаж нет.

— Выходит, убийство с целью ограбления исключается?

— Похоже, так.

— Отпечатки пальцев?

— На машине и внутри только доронинские. На дверной ручке есть пальцы Акимова. Того, который обнаружил машину.

— Как далеко от машины обнаружили труп?

— Метрах в двухстах.

— На самом пляже?

— Нет, в лесу.

— Следователь из военной прокуратуры принял дело?

— Да, конечно. Я думаю, тебе надо с ним встретиться.

— Обязательно, но не сейчас. Кстати, почему ты решил подключить к этому случаю контрразведку?

— Мне кажется, дело далеко не уголовное.

— Стой, Андрей. Дальше я порассуждаю сам. Ты сверяй свои посылки. Чуть что не так — останови.

— Давай, это даже интересно.

— Если бы убийца или убийцы видели машину, они не оставили бы ее без внимания. Так? Инсценировать убийство с целью ограбления — проще простого. Больше того, произойди нападение на лейтенанта близ воды, его бы бросили в реку. «Концы в воду» — это классика. На мой взгляд, Доронин вошел в лес и что-то увидел. Его и убрали. Как опасного свидетеля.

— Что можно увидеть в нашем лесу? Он обычно пуст. До города — тридцать пять кэмэ. До гарнизона — восемь. За рекой лес и болота. В болотах граница…

— В том и вопрос, Андрей, что мог увидеть лейтенант. Тебя ведь обеспокоило то, что недалеко госграница, верно? Хреновая, русско-чухонская, но все же граница. Так или нет?

— Как в воду глядел. И ключ в том, чтобы понять, за что убили Доронина. Узнаем — полдела сделано.

— Надо постараться понять, что лейтенант увидел. Поскольку труп оттащили в сторону, надо поискать место, где совершено убийство. От этого места и начнем танцевать. Кстати, следы волочения трупа обнаружены?

— Его не волокли. Несли. За руки и за ноги. Несли крепкие мужики. Остались синяки на левом запястье и на правой лодыжке. Сжимали — сил не жалели.

— Вот и едем к месту, где обнаружен труп. Мысленно проведем окружность через две точки — машину и труп. Тщательно обследуем все, что окажется внутри круга.

— Почему именно внутри?

— Доронин шел от машины в лес. По нужде или зачем еще, не станем гадать. Во всяком случае, бросить новенький «жигуль», не заперев его и уйти далеко в чащу — это не в духе молодых владельцев машин.

— Поиск на такой площади… вдвоем… Это, скажу, работка…

— Что предлагаешь?

— Я вызову солдат. Развернем роту цепью. Прочешем каждый сантиметр. Если потребуется, просеем землю сквозь пальцы…

— Идея, Андрей, что надо. Хорошо, она никому не пришла в голову раньше. Лес был бы уже на себя не похож.

— Больше глаз — больше шансов найти что-то…

— Вот именно что-то, когда знаешь, что именно. А мы с тобой в положении тех, кого царь послал пойти не знаю куда, принести не знаю что.

Через сорок минут они были на месте. Лес, обычно светлый, приветливый, может быть, от того, что они знали — здесь недавно произошло убийство — выглядел хмурым, зловещим. Шарков невольно тронул пистолет, проверяя — на месте ли.

— Так все же, что ищем? — спросил он Прасола.

— Все, что можно отнести к делу.

— Люблю конкретность, — съязвил Шарков, и они разошлись.

Полчаса спустя в стороне от еле заметной тропки среди травы Прасол заметил небольшую кучку песка. Всего-то горсточку, которая невесть каким образом оказалась поверх хилой травки. Из-под песка торчал тонкий, слегка подвядший стебелек калгана с резными листиками.

Прасол внимательно пригляделся. Кротовых нор в этих местах не было, да и не любят кроты песчаных почв. Откуда же песок попал на траву?

Прасол в раздумье присел на невысокий бетонный столбик, торчавший из земли. Его что-то встревожило, но что именно, он пока и сам понять не мог. Ах, вот что. Густая зелень травы с южной стороны небольшого бугорка выглядела так, словно ее расчертили желтоватыми линиями на прямоугольники.

Прасол опустился на корточки, потрогал траву рукой. Грунт мягко спружинил. Здесь недавно рыли землю. Сперва почвенный слой вместе с травой порезали на дернины, вынули их, потом, зарывая яму, уложили дерн на место. По краям пластов, где корни растений рассекла лопата, зелень пожелтела, пожухла. Прасол осторожно воткнул пальцы в разрез, пошевелил ими и без труда подсунул ладонь под дернину. Да, здесь недавно рыли. На бетонном столбике, где он только что сидел, красовались сделанные по трафарету красной краской ломаная стрелка молнии и слово «кабель».

Поднявшись с колен, Прасол отошел в сторону, постоял, думая. Потом крикнул:

— Андрей Павлович, будь добр, подойди!

Шарков приблизился, остановился, сбив фуражку на затылок.

— Тепло…

— По-моему, горячо. Гляди сюда…

Прасол кончиком прутика показал следы раскопа.

— Что за кабель здесь?

— Линия телефона. От городской сети. Есть силовой кабель, но он в стороне.

— Давно здесь ваши рылись?

Шарков пожал плечами.

— Что-то не припомню. Как положен кабель, так его на моей памяти и не трогали.

— Но вот явные следы. Причем свежие.

— Я вызову связистов. Надо проверить.

— Подожди со связистами. Сейчас пройдем к машине. Позавтракаем. У меня есть вареные яйца. Заодно подумаем. Надо ли спешить?

— Тебя что-то обеспокоило? — спросил Шарков, догадываясь, что приглашение позавтракать — всего лишь попытка отвлечь его от мысли вызвать связистов.

— Если честно, то голод. Последний раз ел в Москве. Брюхо подвело, как у волка.

— Если так, давай перекусим, — с неохотой согласился Шарков, но от своего не отступил. — Все же я кликну связистов? Пока мы пожуем, они подъедут.

— Не обижайся, Андрей, но когда ты в последний раз видел людей, разобранных на части? Чтобы голова в одной стороне, руки-ноги в трех остальных? Лично я — неделю назад…

— Ты имеешь в виду…

— Именно. Если здесь копались те же специалисты, что убрали Доронина, то для любопытных, вроде нас с тобой, они могли оставить в раскопе нечто не очень приятное. Такое, от чего руки-ноги летят в разные стороны. Поэтому для начала здесь нужен хороший сапер.

Шарков с завистью подумал, что опыт Прасола куда обширнее, чем его собственный, и это болезненно укололо самолюбие.

— Не будем выглядеть дураками? — спросил он так, словно заботился только о репутации Прасола. — Вызовем, а там ничего не будет.

— Не волнуйся, — успокоил его полковник. — Тебя здесь знают, поэтому поймут, что дурак-перестраховщик приехал из столицы. Так что подумай о сапере. Причем пусть он будет не от ваших ракетчиков. Идет? Лучше, если с собачкой. Давай, давай к машине. Связывайся. Я тут еще помаракую.

Когда Шарков ушел, Прасол стал внимательно осматривать траву и кусты, прилегавшие к месту раскопки. У большого куста орешины заметил надломанную ветку с подвялившимися листьями. Похоже, что совсем недавно на куст падало что-то громоздкое и тяжелое. Осторожно, стремясь ничего не задевать, Прасол присел на корточки. На гладком, в руку толщиной стебле лещины увидел маслянистый бурый потек — засохшую кровь.

Вскоре вернулся Шарков. Доложил:

— Сапер будет. Капитан из десантной дивизии.

— С опытом, надеюсь?

— Других не держим, — похвалился Шарков. — Афганский опыт. «Красная звезда» за разминирование. И собственный пес-минер.

— Отлично, — оценил Прасол. — Теперь, будь добр, аккуратно срежь ветку. Для проверки на кровь. А я еще похожу возле места, где копали.

Продвигаясь вдоль жухлой травы, Прасол добрался до вековой сосны. У самого ее корня он обнаружил едва заметную жилку синего провода. Она как маленький червячок выползала из-под земли и исчезала под корой дерева.

Прасол осторожно поддел кору лезвием перочинного ножа. Она приподнялась, обозначив ровную линию разреза. Все было предельно ясно — кору сперва подрезали, затем осторожно приподняли и внутрь заделали проводок. Под корой он уходил вверх к кроне.

Прасол снова придавил кору ладонью. Она легла на место, не оттопыриваясь. Должно быть, ее держал слой синтетического клея. Отойдя от дерева, Прасол достал из кейса бинокль, подогнал его по глазам и стал метр за метром изучать ствол, уходивший вверх. Что-то высмотрел, удовлетворенно хмыкнул. Позвал Шаркова, протянул бинокль.

— Взгляни наверх. Там явно просматривается директор.

— Что? — не поняв сразу, переспросил Шарков.

— Антенна.

— Направленная?

— Судя по всему, остронаправленная.

— Интересное кино, — сказал Шарков. — Мы эту заразу быстро срежем.

— И что?

— Кто-то придет проверить, в чем дело.

— А если не придет? В общем, рисковать не будем. Такие опухоли сразу не удаляют. Мы тут еще посидим, помаракуем, как быть и что делать. Хочешь яйцо?

Сапер прикатил к лесу на собственном мотоцикле. Съехал на обочину и остановился за машиной Шаркова. Небрежно козырнул Прасолу. Представился:

— Капитан Астахов. А это, — он указал на песика, сидевшего с важным видом в коляске, — мой помощник. Боёк.

Песик махнул хвостом.

К месту раскопа они подошли вместе.

— Боёк, ищи! — приказал Астахов.

Кобелек опустил голову и, помахивая хвостом, стал ходить кругами. Временами он приостанавливался и чутко принюхивался. Неподалеку от столбика с надписью «кабель» он замер, выразительно взглянул на хозяина и громко тявкнул.

— Есть? — спросил Шарков возбужденно.

— Будем посмотреть, — сказал Астахов, и Прасол понял: за шуткой он скрывает волнение, которое перед началом дела свойственно даже профессионалам.

Астахов сходил к мотоциклу, принес две лопаты — саперную и деревянную, сделанную, должно быть, им самим.

— Теперь прошу вас отойти подальше, — предложил он Прасолу. — Хотя бы вон за ту сосну.

— Мы должны все видеть, — возразил Шарков.

— Я не начну работать, пока вы не уйдете, — в голосе капитана звучало нескрываемое раздражение. «Волнуется», — еще раз про себя отметил Прасол.

— Отойдем, — сказал он Шаркову. — Сейчас для нас капитан стал генералом.

Когда они укрылись за стволом огромной сосны, Астахов опустился на четвереньки и принялся за дело.

Время тянулось медленно. Шарков нервничал.

— Как он копается, черт возьми! — прошипел он. — Как копается!

— Успокойся, — урезонил его Прасол. — Помни: сапер ошибается только один раз.

— Два раза, — подал голос Астахов, услышавший эти слова. Он встал и стряхнул с колен песок и травинки. — Во всяком случае, я уже один раз ошибся, когда избрал эту хренову службу. И вот все еще жив. Идите сюда.

В неглубокой яме, отрытой в песке деревянным совочком, покоилась желтая пластмассовая лепешка, опутанная сеткой из тонких проволочек. Нажми или потяни любую из них — прогремит мощный взрыв.

— Вот, — сказал Астахов и раскрыл ладонь. На ней лежал тонкий стерженек взрывателя.

— Что скажете о нем? — спросил Прасол.

— Изделие хитрое. Италия. Мину ставил специалист. Классом не ниже, чем мой.

— Глубже сюрпризов нет?

— Не думаю. Одного этого хватило бы на все про все.

— Тогда будем искать, что они упрятали под миной.

Астахов взялся за саперную лопату, и они быстро отрыли синюю жилу кабеля. На его оболочке сидела мощная черная муфта.

— Все ясно, — сказал Прасол. — Они посадили «клопа». Можно зарывать.

— А что с «клопом»? — спросил Шарков.

— Пусть пока живет. Я приглашу нашего эксперта, он найдет время и во всем разберется. А вас, товарищ капитан, прошу воздержаться от бесед с кем-либо на темы о том, что мы здесь делали и видели.

Астахов усмехнулся.

— Один вопрос, товарищ полковник. Когда в вашу систему запускали Бакатина, его тоже предупреждали, чтобы он не трепался о том, к чему допущен?

Боёк уловил в голосе хозяина драчливые нотки, поднял хвост и зло гавкнул.

— Ниже пояса, капитан, — спокойно встретил вопрос Прасол. — Что поделаешь, система позволяет сажать подонков и нам и вам на шею без нашего на то согласия. А вот за помощь спасибо…

— Прошу прощения, полковник, — вдруг смирился Астахов. — Накипело.

— Я вас понимаю.

Прасол протянул капитану руку.

— Что скажешь, Андрей? — спросил Прасол, когда они проводили сапера. — Убитый офицер. Мина. И все только для того, чтобы посадить «клопа» на линию городской связи? Не слишком ли все это?

— Может, кто-то решил, что имеет дело с кабелем оперативной связи?

— Вряд ли. Судя по почерку, работали люди серьезные. Такие без точного знания обстановки действий не предпринимают. Кстати, много городских телефонов в гарнизоне?

— Всего шесть. У комдива, начальника штаба, зама по тылу, в Военторге, на КПП и общий таксофон в жилой зоне.

— А у тебя?

— Обхожусь без номера. Теперь предстоит узнать, кто их у нас интересует?

— Вот в этом и попробуй разберись сам. Постарайся выяснить, кто чаще других выходит на межгород. Не ведется ли служебных переговоров по открытой линии. Если «клоп» имеется, то есть и тот, чьи звонки из гарнизона в город очень интересуют.

— Ты где остановишься? В гарнизоне или в городе?

— Тут рядом есть деревня, так?

— Тюрино.

— Вот и определи меня в ней на постой.

На следующий день с утра пораньше Прасол с охотничьим ружьецом — тулкой шестнадцатого калибра — вышел в лес на прогулку. Охота в это время года запрещена, но Прасол предпочел выглядеть браконьером, нежели вызвать у кого-то вопрос, что ему надо в лесу. Ружье в руках без слов объясняло, почему человек продирается через заросли украдкой, подолгу таится за деревьями, высматривает, где безопаснее пересекать опушки и полянки.

Двигаясь по азимуту, который был взят от антенны, где-то к обеду Прасол вошел в хмурый, густо обомшелый лес. Здесь в незапамятные времена прошелся ледник, оставив на земле огромные гладко обкатанные валуны. Одна из таких глыб громоздилась прямо на пути Прасола. Ее бока покрывали серо-зеленые наросты лишайников. Рядом с валуном росла молоденькая сосенка с ветками, устремленными вверх, как свечи. Впереди рядком стояли еще шесть старых сосен разной толщины с нижними, давно отмершими ветвями. По их стволам со стороны, обращенной к камню, вверх тянулись зеленые полосы лохматого мха.

Прасол пригнулся и залег у корней молодой сосенки. Прислушался. Где-то неподалеку скрипела сойка. Посвистывал ветер в хвое. Метрах в десяти впереди высился второй валун, размерами еще больше первого, за которым залег Прасол. Возле камня на мшистой подстилке что-то белело. Прасол взялся за бинокль. Вгляделся и понял — это яичная скорлупа. Кто-то здесь, в этой глухомани, совершал трапезу. Кто и когда?

На всякий случай Прасол взвел курки ружья, положил его рядом с собой и стал терпеливо вглядываться в заросли, теснившиеся впереди. Неожиданно у подножия сосны с сухой вершиной он заметил легкое движение тени. Чтобы разглядеть, что там скрывалось, Прасол изменил позицию — переполз к сосне, стоявшей впереди валуна. И оттуда сразу увидел человека. Бинокль позволил разглядеть его во всех подробностях. Это был мордастый парень лет двадцати пяти, со вздернутым носом и озабоченным выражением лица. Рыжие, постриженные ежиком волосы перехватывала черная скобка наушников. Тонкий синий проводок тянулся от них к земле. Парень явно нервничал. Он то и дело оглядывался по сторонам, за пять минут раза три его левая рука непроизвольно касалась бедра. Подобным движением мнительные люди легко выдают карманным ворам место расположения своего кошелька, а неопытные бандиты подсказывают сыщикам, где они держат оружие.

Появление в глухом лесу вооруженного человека, — а в том, что парень вооружен, Прасол нисколько не сомневался — вызывало серьезные подозрения и требовало предельной осторожности. Понаблюдав минут десять, сыщик понял, что парень городской и вести себя в лесу не умел. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, которое закрывало большой сектор обзора. Его расчет был прост и наивен: человека, сидящего за деревом, с тыла не разглядишь, а с фронта он сам первым заметит кого угодно. Заметит обязательно, если человек бредет по лесу открыто. А если нет?

Сделав порядочный крюк, Прасол вышел к цели именно с той стороны, за которую парень меньше всего опасался. Только тут стало ясно, почему тот не ждал внезапного появления людей со спины. Сосна, к которой он притулился, стояла на самом краю невидимого от валунов оврага. Метров пять Прасолу пришлось ужом ползти на левом боку над глубокой промоиной, по дну которой журчал ручей. Оказавшись неподалеку от нужного места, Прасол поднял с земли увесистый камень и швырнул его далеко вперед. Голыш с глухим треском ударился о ближний валун.

Парень рванулся, пытаясь вскочить, но Прасол прыжком преодолел разделявшие их метры и стволами ружья что было сил толканул противника между лопаток. Тот потерял равновесие, упал на землю, раскинув руки.

— Лежать!

Ударами каблука Прасол заставил парня раздвинуть ноги во всю их ширь и обыскал его. В правом кармане куртки-ветровки обнаружил гранату-лимонку, слева на бедре пистолет Макарова, заткнутый под брючный ремень. Защелкнув наручники на широких загорелых запястьях, Прасол заставил парня перевернуться на спину и продолжил обыск. Из внутреннего кармана на груди вынул паспорт советского образца, из кармана на рубашке извлек национальный эстонский паспорт.

Прижав стволы тулки к широкой груди парня, Прасол снял с рыжей головы наушники и, перебирая провод пальцами, добрался до черной пластмассовой коробки, прикрытой пластом дерна.

— Любишь музыку? Молодец! — Убрав ружье от груди, милостиво разрешил: — Можешь сесть.

Парень сопя сел и привалился к дереву. Он еще не отошел от испуга.

— Теперь давай потолкуем, — предложил Прасол. — Расскажи, кто ты такой, откуда и что тут делаешь?

— Я тселловек…

Парень ответил задиристо, но выговорить «ч» ему оказалось не по силам.

— Фамилия человека?

— Арнольд Ныым.

— Ты крутой парень, Арнольд. Так?

— Нет, не крутой. Нормальный.

— Нож, пистолет, два паспорта, граната. Нет, ты крутой!

— Нормальный, — упрямо возразил Ныым.

— Я понимаю, оружие ты нашел в лесу. Верно? Хотел отнести в милицию. Но не решил, в какую — в эстонскую или российскую. И против тебя ничего не докажешь. Так?

— Да, я нашел.

— И паспорта тоже?

— Паспорт мой.

— Какой из двух? Советский или эстонский?

— Оппа мои…

— Верю. Эстонский у тебя законный. Ты же теперь гражданин великой Эстонии. Так? Советский на всякий случай, если тебя задержат на российской земле. Верно?

— Не т-такк.

— Ладно, к этому мы еще вернемся. А теперь скажи, ты служил в армии? В Советской?

— Слушшил.

— В каких местах?

— В Казахстане. Гарнизон Маленький Париж. Вы не знаете, да?

— Значит, в Сары Шагане?

— Вы знаете?

— Я многое знаю, Ныым.

— Вишшу.

— Скажи, тебе русские так насолили, что ты теперь работаешь против них?

— Нет, не насолили. Я нормально служил.

— Почему же стал боевиком?

— Я не пойевик.

— А пистолет, граната, нож?

— Я не пойевик…

— Ладно, оставим это. Меня мало интересует твоя психология, Ныым. Меня интересует другое. К твоему сведению, я контрразведчик. Знаешь, что это такое? Наверное, детективы читал?

— Шиттал.

— Так вот, учти, в детективах, особенно в советских, много лукавства. В них немецкие контрразведчики всегда люди страшные. А наши — добрые, умные. Очень умные. Они противника заставляют сознаваться в плохих делах обычными уговорами. Я тебя, Ныым, разочарую. Я не добрый. Может, даже не умный. Для вас, эстонцев, русские не умные. Пусть будет так. Но я, Ныым, такой, какой нужен для дела. Сейчас моя задача добиться от тебя правды. В самый короткий срок. — Прасол поднял руку и взглянул на часы. — У меня на это не более десяти минут. И ты мне правду скажешь. Верно?

— Я сказал правду. Я ниссего не знаю. Клянусь, вы ошибаетесь.

— Ладно, заткнись. Слушай, что буду говорить я. Ты любишь жизнь? Любишь, хотя и сам не знаешь, до какой степени. Придется тебе показать. Встань, ну!

Ныым поднялся и стал во весь рост у сосны.

Прасол взял нож, выбросил, нажав на кнопку, длинное острое лезвие и на стволе дерева чуть выше головы Ныыма сделал затес. Убрал нож, отошел на десять шагов, достал пистолет.

— Сейчас я выстрелю и попаду в эту отметину. Хочешь жить — не двигайся. И не бойся. Убивать тебя еще рано. Но, клянусь, это поможет тебе понять, что такое жизнь. Потом мы еще поговорим.

Прасол вскинул оружие и почти не целясь нажал на спуск. Раздался выстрел. Ныым на подогнувшихся ногах кулем сполз к земле. Прасол подошел к нему. Тряхнул за плечо.

— Вставай, вставай. Ладно дурью маяться. Ты сейчас живее, чем минуту назад. И башка у тебя светлее, потому что лишняя дурь отошла. Ты лучше взгляни, как я влепил пулю в отметину. Да открой глаза, ну!

Ныым, пошатываясь словно пьяный, поднялся.

— Теперь ты ответишь на мои вопросы, — сказал Прасол. — Верно?

— Нет. — Трудно объяснить, почему, но испуг парня вдруг превратился в тупое упрямство. — Не путту. Вы нарушаете права тселовека. — В голосе Ныыма звучала нескрываемая злость. — Я грашштанин Эстонии. Вы обясанны доставить меня к консулу. Без него говоритть не путту.

— Ай, молодец! — засмеялся Прасол и взглянул на часы. — Только учти, парень, у тебя осталось четыре минуты. За этот срок к консулу мы не поспеем.

— Все равно вы меня не уппьете!

— Тьфу! — Прасол брезгливо поморщился. — Жаргон у тебя бандитский: «убьете». Как некрасиво, Ныым! Азиаты в таких случаях более поэтичны. Японец сказал бы: «Не погасите мое дыхание». Красиво, верно? А я его погашу. Эстонский бандит мне совсем не нужен. Своих, русских, хватает. Ты все обдумал? Тогда ждать не будем.

Прасол подсечкой опрокинул Ныыма на спину. Падая, тот ударился головой о корень сосны и застонал.

— Потерпи, — успокоил Прасол. — Через минуту у тебя не будет болеть ничего.

Он взял гранату, разогнул усики чеки взрывателя, привязал к кольцу шнур наушников. Сунул гранату под брючный ремень Ныыма у самого его пупка. Тот смотрел на смертоносный заряд, вытаращив глаза.

— Зачем?

— Не стрелять же в тебя, — спокойно объяснил Прасол. — Это было бы глупо. Придут твои сообщники, увидят и все поймут — прокололись. И прекратят операцию. А мне их повязать надо. Понимаешь? Поэтому сделаем все по-иному. Ты играл с гранатой и доигрался. Она взорвалась.

Пощупав гранату, Прасол чуть подтянул Ныыму пояс.

— Теперь лежи, не дергайся. Ты умный, все понимаешь, верно?

— Комар! — с нескрываемым ужасом произнес Ныым.

— Что?!

— Меня ест комар, — повторил Ныым, и на его лбу Прасол заметил нахального кровососа.

— Это, конечно, плохо, — сказал он философски, — но ты немного потерпи. Я сейчас встану за дерево и дерну шнур. Прощай, Ныым!

— Не натто! — закричал Ныым истерически. — Я все скажу! Все!

Прасол присел, разогнул усики чеки, вынул гранату из-под ремня. Подкинул ее на ладони. Потом хлопнул Ныыма по лбу, убил комара.

— Вставай! Кровь ты пролил героически.

Ныым сел.

— Вы меня — как это будет по-русски? — заверповалли?

— Нет, Ныым, я тебя не завербовал. Ты в крестьянском деле разбираешься? Так вот, я тебя запряг. Как коня. Надел узду, хомут. Ты не хотел работать — я тебя кнутом. Бежать тебе от меня некуда. Я понимаю, Эстония великая мировая держава. От речки до самого моря. Но тебя в ней всегда найдут. Весь наш разговор я запишу на пленку. В случае чего кассету подарю эстонской службе безопасности. Это и будет кнут. Если поведешь себя хорошо — уйдешь с миром. Тебе жить не надоело, верно? Это будет для тебя пряник. Согласись, я с тобой до конца откровенен.

— Та, — качнул головой Ныым.

— Теперь подумаем, как мне быть с тобой после того, когда ты мне все расскажешь.

— Меня будет натто отпустить.

— Это слишком просто, Ныым, и потому опасно. Сейчас мы отсюда уйдем. Потом будем беседовать. Долго и серьезно. Ты опоздаешь вернуться к сроку. Он ведь тебе назначен боссом? Верно? Значит, если босс не дурак, у тебя возникнут неприятности. Ни мне, ни тебе они не нужны. Второй выход — я могу тебя арестовать за нарушение госграницы, за попытку проникнуть в закрытую военную зону. Тебя подержат под следствием, ты наговоришь чепухи, тебя отпустят. Но для твоего босса это будет подозрительней, чем опоздание. Так? Поэтому лучше выбрать третий путь. Тебя положат в больницу. И вырежут аппендикс. Дело неприятное, но верное. Больше у меня предложений нет.

— Я не хочу аппендицит.

— Спокойно, парень. Вопрос не стоит так — хочу, не хочу. Все куда проще: надо или не надо. Я говорю: надо. Значит, так будет.

— Я здоровый совсем. У меня нормальный живот.

— Не бойся, в живот к тебе не полезут. Хирург сделает надрез и наложит шов. Будешь лежать в больнице по советскому паспорту. Ты знаешь, что такое алиби?

— Это когда преступник говорит, что он никого не убивал?

— Почти угадал. Операция даст тебе право говорить боссу: у меня алиби, шеф. Меня прихватило в лесу, я вышел на дорогу. Ехала машина. Отвезла в больницу. Мне сделали операцию. Операция — твое алиби.

Ныым несколько раз резко откинул голову, стукаясь в ярости затылком о сосну.

— Ой, я поппался!

— Да уж, — согласился Прасол. Он заметил, что, ударяясь головой о дерево, эстонец делал это не во всю силу — берегся. Значит, хотел жить; значит, вынужден будет смириться с положением, в котором оказался. — Хватит дурить! Побереги башку! Вставай!

Ныым поднялся, шевельнул плечами, расправляя их.

— Сейчас мы отсюда отчалим, — сказал Прасол. — Оставаться здесь нельзя. Говорить будем в другом месте. И учти, я все время стану проверять, говоришь ты всю правду или что-то скрываешь. Будешь врать — знай, твой аппендицит окажется смертельным.

— Понимаю.

— Тогда начнем. У тебя есть связь со своими?

— Та.

— Где рация?

Ныым обошел валун и носком кроссовки показал на куст можжевельника. Прасол без труда обнаружил тайник — зеленую пластмассовую коробку, врытую в грунт у валуна. Портативная рация «моторолла», запасные батарейки, патроны к «Макарову» россыпью, несколько плиток шоколада, две банки пива «Скол»…

Оставив тайник нетронутым, Прасол поднялся с колен.

— Теперь пошли.

Они расположились километрах в двух от места, где был задержан Ныым, на противоположной стороне шоссе. Новая позиция позволяла Прасолу контролировать обстановку и давала возможность загодя увидеть людей, которые могли появиться со стороны границы.

— Теперь, Ныым, ты будешь отвечать на мои вопросы. — Чтобы заранее предупредить рецидив упрямства, Прасол вынул из кармана гранату и понянчил ее на ладони. — Помнишь наш уговор?

— Да.

— Кто возглавляет вашу банду?

— Мы не пантта.

— Банда, Ныым, банда, но об этом поспорим потом. Сейчас отвечай: кто командир?

— Господин Рауд. Значит Железный. Это его псевдоним.

— Имя, фамилия?

— Хуго Мерри.

— Кто он, откуда?

— Я не все знаю. Только немного. Он из Таллинна. Приехал из Штатов. Американский эстонец…

— Сколько человек у Железного?

— Восемь.

— Кто это?

— Разные люди.

— Называй.

— Один Ныым. Это я.

— Псевдоним?

— Мой? Хальяс — Зеленый. Потому что самый молодой.

— Я бы назвал тебя Рыжим. Как это по-эстонски?

— Пруунпунане. Только так нельзя. Будет сразу видно — это я.

— Согласен. Перечисляй дальше.

— Дальше Халл — Серый. Это Курт Соо. Из Тарту. Валге — Белый. Георг Лиллевяле. Из Пярну…

— Кто же у вас Красный?

— Красный значит советский. Таким никто не хочет. И голубым…

— Эстеты, — заключил Прасол.

Выяснив состав банды, он перешел к другим вопросам.

— Где расположена ваша база?

— Недалеко. От границы пять километров. Метса талу. Как это? Лесной хутор, вот. Три дома, сарай…

— Где переходите границу?

— Можно где хотим. Никакой охраны.

— Я спросил не где можно, а где переходите.

— Через турбасоо — торфяное болото. Кто не знает, тот там не пройдет. Мы знаем…

В какой-то момент Ныым почувствовал, что настороженность русского ослабела. Он увлекся допросом, и дотоле суровое лицо стало мягче, голос — менее жестким.

Тряхнув за спиной скованными руками, Ныым попросил:

— Снимите с меня, как это, кёерауад. — Он все же вспомнил слово. — Наручники…

Прасол пристально поглядел на Ныыма. Тот не выдержал взгляда, отвел глаза.

— Подождешь. Надо привыкать к тому, что ты на привязи. Меньше свободы — меньше глупостей сделаешь. Постепенно привыкнешь. Лошадь тоже к седлу не сразу привыкает…

— Я не лошадь…

— Ты хуже, Ныым. Ты осел.

— Зачем так говоритте?

— Не дошло? Объясняю. Когда ваши политики и интеллигенты куражатся, стараются показать, что им наплевать на Россию, на интересы русских, живущих в Эстонии, — это даже нормально. У ваших интеллигентов давно мозги деградировали. Но ты из простой трудовой семьи, так? Твой хлеб в твоих руках. И все же ты с оружием полез в Россию. Ради каких интересов? Во имя родины? А кто ей угрожает?

Слово «родина», произнесенное русским, будто укололо Ныыма. Он нервно дернулся, опустил голову. Два дня назад почти такой же разговор о родине шел в другом месте: на базе отряда Железного.

Вечером, после дня напряженных военных занятий, боевики устроились за грубым деревянным столом в просторном деревянном доме и отдались национальному эстонскому развлечению — по-черному пили. Белый — Георг Лиллевяле — всегда был суур исамаалане — большой патриот. Он поднял свой стакан повыше и, обрывая разговоры, предложил тост:

— Пусть стоит надо всеми наша прекрасная великая родина — кодумаа… Выпьем, друзья!

— Иди ты! — оборвал его Железный. — Лучше выпьем за баб!

— Родина — это святое, — пытался возражать Белый.

— Кодумаа, кодумаа — родина, родина, — вновь оборвал его Железный. — Вам долбят эти слова, а вы верите, что в них большой смысл. Теперь скажу я, а вы все подумайте. Что лучше — жить на родине с дыркой в кармане или с открытой кредитной карточкой в Штатах? Только ты, Серый, не разевай рот. В Тарту, я знаю, вы все патриоты. Но ни один из вас не держал в руках кредитной карточки. Для тебя болото возле хутора — граница мира. А я вам скажу, мне плевать на то, что вы зовете родиной! Дурак тот, кого распирает гордость, что он эстонец. Однажды в Оклахоме меня спросили, откуда я. Ответил: «Из Эстонии». У янки глаза как у рака вылезли. «Эстонь? Где это? На Аляске?» Я тогда еще был патриот вроде Белого. Сказал: «От нас недалеко Финляндия». Янки башкой закрутил: «Ай доунт ноу — не знаю». Тогда я переступил через себя и сказал: «Россия». — «О, Раша, Раша! — и он меня тут же по плечу похлопал. — Гуд, вери гуд!»

— Конечно, — согласился Серый, — Россия — огромная страна.

— Великая, — поправил Железный. — И мне смешно, когда наши политики залупаются против Москвы. Это все одно, что мартышке лежать в одной постели со слоном и дразнить его: не возьмешь меня! А если он ей палку бросит, мартышка лопнет. Не захочет слон, отвернется, заснет и придавит к стенке — от мартышки останется мокрое место. А вы «великая родина, великая родина»!

— Все же ты не прав, Железный, — Серый не зря учился в пединституте. — Русских мы прижали. Кто такой русский в Эстонии? Мигрант. Для меня вообще таракан. Хлопну ботинком — раздавлю.

За столом прокатился веселый гогот. Серый жестом лихого гусара расправил сивые усы и потянулся к бутылке.

— Давай, давай! — поддержал его Железный. — Вот мы свое дело обтяпаем, я уеду. Потом сяду на берегу и стану смотреть, как вы русских давить начнете.

— И задавим. — Серый не терял гонора.

— Кам он! Давай, давай! — подбодрил его Железный насмешливо. — Потом русские разозлятся, придут и устроят из Эстонии футбольное поле. Одни ворота у Нарвы, другие в Таллинне. А повсюду только зеленый газон…

— Америка не позволит! — вступил в разговор Белый, уже основательно закосевший. Для убедительности он стукнул по столу кулаком. Стаканы подпрыгнули и зазвенели. Железный спокойно закинул голову, плеснул в рот самогон. Острый кадык на худой жилистой шее два раза двинулся — вверх, вниз. Рукой взял из миски соленый огурец и задвигал челюстями. Утер губы ладонью.

— Навалить Америке на вас большую кучу! Политики поорут и утихнут. Америка всегда сильна криком. Там, где ей врезают по сопатке, она мгновенно поджимает хвост. Ты, Белый, вспомни Вьетнам. Или последнее — Сомали. Выдали американцам боевики генерала Айдида, и великая держава утерлась.

— Вы же сами, господин Железный, недавно хвалили Америку, — робко влез в разговор Ныым. Он хотя и побаивался шефа, все же не желал прощать ему противоречий в суждениях.

— Сынок! Хвалил-то я ее за другое. Америка хороша тем, что в ней человек свободен от морали. Если есть деньги, он может делать все, что душа пожелает. Вы здесь этого не понимаете. Всех вас социализм превратил в телят. Настоящий мужик должен пить, есть мясо и тискать баб. А вас все время держали на веревочке. Для строителя коммунизма выпивка — зло. Пили все. Пили по-черному, но дышали в кулак. Чтобы сосед не унюхал и не донес в партком. Хотели бабу — но нельзя. Аморально. Деньги порой жгли ляжки, и хотелось швырнуть их на кон, но такой возможности у вас не было. Азартные игры социализмом запрещены. И никто из вас не думал, что настоящий мужик вырастает только тогда, когда он с детства не боится делать то, что захочет.

— Я всегда делал то, что хотел, — возразил Ныым упрямо.

— Это тебе так казалось, мальчик. Делать то, что хочется, может только тот, у кого в кармане миллион или по крайней мере заряженный пистолет. Пистолет я тебе дал. Теперь у тебя появился шанс стать самостоятельным. Так не упусти его. Запомни — настоящий мужчина всегда волк. И вообще, социализм — строй для баранов, капитализм — для хищников. Сильных, смелых…

— Мне твои разговоры не нравятся, — Белый, покрасневший до синевы от выпитого, громко икнул. — Ты, по случаю, не коммунист?

— Я реалист, — Железный ответил без всякой злобы. Что-что, а держать чувства в руках он умел. — Я точно знаю, что сто баксов больше десяти и этим измеряю все — от выпивки до политики…

Прасол не спеша приближал разговор к главному вопросу, который его волновал больше всего: какую цель ставили боевики, прорвавшиеся на землю России? Однако задавать его он не спешил. Надо было посильнее раскрутить Ныыма, заставить его выложить побольше мелочей, которые он был готов отдать без опасения провалить операцию Железного.

Чем дольше тянулась беседа, тем сильнее нарастало внутреннее напряжение Прасола. Он знал — к главному предстоит подойти осторожно и в то же время решительно. Если Ныым снова заупрямится, как в прошлый раз, или начнет врать, поиск правды может затянуться.

С Ныымом происходило обратное. С момента задержания, ставшего для него шоком, он не оставлял надежды на освобождение. Главное — добиться, чтобы с него сняли наручники. Сила, которую он все еще ощущал в себе, быстрые ноги, густой лес вокруг и, наконец, главное — острое желание смыться, — все это сулило шансы на успех. Однако русский не внял просьбе и наручников не снял. Теперь оковы давили не столько на руки, сколько на моральное состояние Ныыма, угнетали его. Влияла на настроение и погода. По мере того как солнце катилось по небосводу, забираясь все выше и выше, воздух прогревался, и на лес опускалась липкая, тягучая духота. Хотелось пить. От пережитого потрясения Ныыма начало знобить. Временами ему не удавалось сдерживать унизительную дрожь в коленях, и русский мог заметить, что он запугал пленника. Монотонность допроса, дотошность, с какой выспрашивались несущественные мелочи, притупляли настороженность. Желание сопротивляться медленно угасало. Ныым все острее ощущал, как на его плечи ложится страшная усталость. Одно желание все больше одолевало его: лечь бы на траву и заснуть, чтобы, проснувшись, узнать — все происшедшее было всего лишь сном. Мучительным, страшным, но исчезающим в момент, когда открываются глаза.

— Где Железный набирал людей? — Голос Прасола был монотонен и спокоен.

— Меня пригласил принять участие в деле Черный. Это Як Лаар. Мы с ним были на учебных сборах ополчения. Рядом спали. Он сказал, что можно быстро и хорошо заработать…

— Ты согласился сразу?

— Нет, только когда узнал, что заплатят тысячу баксов. Это большие деньги.

— Учитывая риск?

— Железный говорил, что риска не будет.

— Русские глупые и беспечные лопухи. Так?

Ныым пожал плечами. Ответить утвердительно он не рискнул. Зачем злить человека, у которого ты в плену?

— Ладно, оставим. А как ты думаешь, Ныым, я тебя нашел и взял случайно? Пошел в лес по грибы и наткнулся на тебя…

Ныым задумался. Вопрос резко выпадал из ряда тех, на которые он уже дал ответы, и потому сбивал с толку. В самом деле, неужели во всем виноват случай? Нет, такого не может быть. Выходит, русский бродил по лесу не случайно и знал загодя, что ищет? Значит, их планы не такая уж тайна? И вопросы, судя по всему, задаются не случайные. Похоже, русский только уточняет детали, интересуется незначительными мелочами. А раз так… Значит, Железный и вместе с ним все мы под колпаком. И теперь скрывай, не скрывай факты, дело обречено на провал. Черт с ними, с тысячей баксов! Куда хуже, если посадят в тюрьму или…

Это «или» пугало особенно.

— Ну что? — спросил Прасол. — Дошло? Скорее всего, Ныым, в твоем роду были чукчи… Теперь ответь, какую задачу перед бандой ставил Железный?

— Я…

— Не спеши, Ныым. Вопрос контрольный. Хочу проверить, насколько ты честен со мной.

— Я точно задачи не знаю. Честное слово. Железный нам не все говорит. — И тут же, наморщив лоб: — Почему вы мне про чукчу сказали?

— Обычно до эстонцев все туго доходит. Ты не типичный. Врубаешься в суть мгновенно. Замечаешь?

— Да-а, — согласился Ныым уныло. — Я хорошо соображаю.

— Это по всему видно, — усмехнулся Прасол. — Теперь давай соображать вместе. Если верить тебе, то Железный послал своего человека в лес и приказал: «Иди и сиди там, Ныым». И ты просто сидел. Так?

— Нет.

— Что же приказал тебе Железный?

— Следить за дорогой от гарнизона. Записывать, куда и сколько машин едет. Их номера. Отмечать время, когда проехали. Особенно когда едет смена караула. Когда военная автоинспекция…

— Теперь о главном. Не из простого любопытства вы следите за дорогой. Верно? Так за чем ваша банда охотится?

Ныым тяжело вздохнул.

— Я туммаю, вы меня теперь упьетте. Скажу все, и мне конец. Я не хочу умирать.

— Долго думал?

— Все время туммаю.

— Молодец, парень! Думать всегда полезно. Теперь подумай о другом. Ты мне помогаешь. Через силу, вопреки своим желаниям, но помогаешь. Мы сотрудничаем. Так вот, тех, кто мне помогает, я никогда в обиду не даю. Не только гарантирую тебе жизнь, но и буду заботиться о твоей безопасности. Мне совсем не нужно, чтобы твои дружки свели с тобой счеты…

Произнося эти слова, Прасол не лицемерил. Он был русским до мозга костей — ответственным, охочим до дела, с врожденными чувствами совести и чести.

Русский человек по природе вынослив и крепок. Он одинаково хорошо чувствует себя в суровом Забайкалье, где зимой студеные ветры валят с ног; в ледяном безмолвии Верхоянской тундры, в которой от морозов лопаются стальные конструкции; но столь же терпеливо переносит жару Кызылкумов и влажную, душащую европейцев парилку тропиков. Эти крепость и выносливость сделали характер русских доверчивым и простодушным. Сильным людям чуждо коварство. Выносливому не надо ловчить, облегчая ношу или свою участь за счет других. Русский ум прост, не изощрен в коварстве и обмане. Русским почти несвойственно вероломство. Все эти качества жили в Прасоле с детства, и он не обманывал Ныыма, ни тогда, когда обещал ему погасить дыхание, ни сейчас, когда гарантировал жизнь и безопасность.

— Как я могу вам верить? — спросил Ныым после томительного раздумья.

— Я тебя в чем-то обманул?

— Нет, но я был нужен…

— Будешь нужен и дальше.

— Правда?

— Слово офицера.

— Хорошо, скажу все. Железному нужен генерал Деев. Командир ракетной дивизии…

Прасол на миг онемел. Он смотрел на Ныыма и молчал. Еще не зная, в чем дело, он перебирал варианты возможных действий банды. Со всех сторон обдумал вероятность хищения оружия и боеприпасов к нему. Оценил шансы на захват ракетно-пусковой установки, выводимой к стартовой позиции на боевое дежурство. Но вот то, что банда нацелилась на самого комдива, в голову Прасола не приходило. Слишком неожиданным оказался пассаж.

— Повтори, — сказал он, не сумев до конца скрыть растерянности.

— Железному нужен генерал. Роман Деев. Как у вас говорят — собственной персоной.

Чтобы осмыслить новость, Прасол увел разговор в сторону.

— Зачем убили лейтенанта Доронина?

— Кто такой? Я не знаю.

— Человек в лесу, где выставили «клопа» на кабель.

— Я не уппивал…

— Ныым, я не спрашиваю кто убил. Спрашиваю, зачем и почему?

— Это голый человек? Он пришел туда, где мы копали. И Серый…

— Он знал, что это офицер?

— Он голый. Никто не знал, кто он. Просто ненужный свидетель…

— Значит, убил Серый?

— Да.

— Ты сам видел?

— О да, я копал яму.

— Теперь вспомни все, что знаешь о похищении генерала. Где, когда собирается это сделать Железный? Кто ему платит? Чей заказ? Какие деньги? Не спеши, подумай. Вспоминай все подробности. Вы об этом в своем кругу говорили?

Да, они говорили. И совсем недавно. Тихим белым вечером на базовом хуторе.

В тот раз они много и лихо пили. Серый в одиночку высадил две бутылки водки и пришел в состояние возбуждения. Ныым заметил, как постепенно менялось его настроение. Лицо Серого покраснело, в глазах без труда прочитывалась злость, которая в трезвом состоянии скрывалась от постороннего взора в темных глубинах души.

Серый — Курт Соо — был огромен ростом: без малого метр девяносто и одинаково широк от плеч до бедер. При этом брюхо его не висело, переползая через брючный ремень, а бугрилось рельефом мышц, которые булыжниками проглядывали из-под загорелой кожи. Какое-то время назад Соо баловался с железом, получил первый разряд во всесоюзной классификации в тяжелом весе, потом увлекся выпивкой («спирт — сила, спорт — могила»), бросил занятия штангой к чертовой матери и стал заядлым игроком в литрбол. В пьяном виде он сатанел, становился злым, драчливым и опасным. Как давно приметил Ныым, только одного Соо Железный держал за человека и считался с его мнением.

— Слушай, Железный, — неожиданно сказал Соо и потянулся к бутылке. — Думаю, пора тебе открывать карты. Команда собрана. Все вместе уже пять дней. Друг друга узнали. Проверили. Кровью спаяли, — Ныым понял, что Соо намекает на русского, убитого в лесу. — Дальше играть втемную нет смысла. — Соо замолчал и замотал головой, будто конь, отгоняющий мух. — Обещанные деньги остаются не нашими, если точно не знаешь, получим мы их или нет…

— Ты мне не веришь? — вскипевшая ярость Железного плеснула через край. Стараясь ее задавить, он что было сил хряснул огрызок огурца об пол. Огурец разлетелся во все стороны, забрызгав скользкими семечками штаны Ныыму. Тот отряхнулся и успокаивающе сказал:

— Кончайте, отцы! Был уговор: не горячиться.

— Ты прав, — сказал Железный. Он уже овладел собой и говорил спокойно. — Так чего ты хочешь, Серый?

— Чтобы ты сейчас, вот прямо сию минуту, объяснил нам все и до конца — что нам предстоит сделать, зачем и почему? Играть, не зная правил, не в моих привычках.

— Хорошо, парни, — Железный смирился окончательно, и хмель стал заметен в его словах. — Сперва объясню, ради чего мы пошли на дело…

— Главное, — пробурчал Соо, — на какое дело? Остальное — семечки…

— Ну, нет Серый, — возразил шеф. — Даже торговля семечками дает неплохую прибыль. А наше дело обещает куш каждому. Начну с денег. Без грошей, — Железный состроил гримасу, отчего его лицо стало похоже на морду барсука, — мы в этом мире ни хрена не значим. Навозные жуки, копошащиеся в дерьме. И каждый старается скатать свой шар, чтобы уволочь в свою норку…

Железный нацедил стакан, посмотрел сквозь него на свет, шумно выдохнул, открыл рот и лихо плеснул туда спиртное, как в пустоту. Посидел молча, прижмурив глаза то ли от удовольствия, то ли от отвращения — у пьяницы поди разбери, что он испытывает. Взял рукой из миски картофелину, стрелку лука и стал смачно жевать. Ныым уже подумал, что Железный забыл вопрос, с которого начался разговор, но тот вдруг продолжил:

— Все в этом мире делается из-за денег. Они и проклятье и благо. Проклятье — когда карман пуст. Благо — когда можешь швырять сотенные налево и направо, не считая их и не боясь, что те на исходе. Нам, чтобы обеспечить себе такой куш, надо украсть русского племенного бычка и продать его на кавказской толкучке…

— Кто этот бычок?

— Животинка важной породы, — Железный довольно заржал. — Генерал-майор Деев. Командир ракетной дивизии…

Судя по тому, как вытянулись лица у членов команды, как все сразу отставили жратву и стаканы, Ныым понял — известие явилось для всех неожиданностью.

— Ты не шутишь, Железный? — спросил Серый с подозрением.

— Какие шуточки! Ты хотел знать задачу. Я ее назвал.

— Кому же потребовался этот… — Серый замялся и вдруг принял определение шефа, — этот… бычок?

— Есть просто богатые люди, есть очень богатые. Так вот, у очень богатых людей русские на чем-то подловили и повязали друзей. Бросили их за решетку, избави бог нас от такой участи. Очень богатые люди хотят своих друзей выручить. Получив генерала, они сделают простой ход: верните наше, мы вернем ваше.

— Почему именно генерала?

— Ха! Господина Ельцина не украдешь. Этого быка пасут десять тысяч сторожей. Украсть народного артиста — так клоунов у русских от Москвы до Владивостока в ряд не переставишь. Кто за артиста выкуп даст? Пошумят и забудут. Комдив-ракетчик — фигура. Прежде всего, вокруг похищения власти не станут шуметь. Все будет делаться втихаря. Представляете, какой в мире поднимется шухер, если в Америке узнают, что в России можно украсть ракетного генерала и увезти на Кавказ?

— Значит, у нас заказ с Кавказа? — сделал вывод Серый.

— В очко! Там у них в горах денег — навалом. И зеленые, и деревянные. Греби мешками.

— Что-то мне не очень понятно, — вступил в разговор Белый. — Почему они сами у себя на Кавказе генерала не прихватили? Нет ли в этом какой-то покупки?

— Никакой! — Голос Железного звучал воодушевленно. — Знаешь, что такое лес непуганых зверей? Это где олени нисколько не боятся человека. Потому что отродясь охотников не видали. На Кавказе русские военные настороже. Там можно генерала ухлопать, схватить труднее. На том и строится план…

— Шеф, — сказал Соо, — а денег у заказчика хватит?

— С деньгами забито железно. Я лично провентилировал это с черными.

— Кто они?

— Генерал Умар Яндарбиев. Друг президента Дудаева. Сам Дудаев тоже был российским генералом. Наши места знает. Служил где-то рядом. Скорее всего, даже знаком с Деевым. Умар точно назвал, кого пасти и кому скрутить копыта.

— Нас не подставят? От этих черных можно всего ожидать.

— Не подставят. Меня на заказчика вывел Витаутас Мацкявичус. Из Литвы. Мы с Витом не один день провели рядом. Еще там, — Железный махнул рукой в сторону, и все поняли: имел в виду заграницу. — Вит мужик крутой и верный. Чечены сперва ему это дело предложили, но он бычков живьем брать не привык. У него другой профиль, — Железный полоснул себя пальцем по горлу. — Чик, и пожалуйста! Потому Вит направил гостей ко мне. Миллион зеленых стоит на кону…

— Баксы — дело доброе, — сказал Серый. — Однако есть одно «но». Когда на кону большие деньги, каждый старается сорвать куш в одиночку. Спеленать генерала одному не под силу. Вместе мы сможем. А вот где гарантия, что мы получим свою долю? Что ты со своим дружком Витом, который, как я понял, может хлопнуть кого угодно, от нас не избавитесь? Чтобы не платить.

— Я бы в другом случае за такое дал в морду, — сказал Железный обиженно и потянулся к бутылке. — Но ты сейчас прав, когда задал такой вопрос. Учти, Железный не погань. Я привык платить по своим счетам честно. Мне не платили. Было такое. Но вам я отдам все сполна. Слово чести.

Когда Ныым рассказал бóльшую часть из того, что знал о готовящемся похищении, Прасол взглянул на часы.

— Теперь скажи, кто работает на Железного в гарнизоне?

Уверенность, с которой был задан вопрос, показала Ныыму, что о существовании такого человека контрразведчик знает точно, и он даже не пытался что-либо отрицать.

— Точно не знаю, Железный его не называл.

— Как он его завербовал?

— Разве русские не любят деньги? — ответил вопросом Ныым. — Любят. И водку…

— И закуску, — добавил Прасол. — Связь вы как поддерживаете?

— Этот человек звонит нам по телефону.

— В город?

— Нет. В кабеле телефона несколько пар свободных проводов. От распределительной коробки в гарнизоне сделана отводка. Наш человек звонит оттуда по трехзначному номеру. Никуда этот звонок не идет, только на приемную муфту. Ту, что поставлена в лесу. Мы ждем только одно сообщение.

— Какое?

— Железный говорил, что наш человек сообщит ему, когда генерал поедет с важными документами. Тогда нам его брать выгодней. Генерала сдадим чеченам. На бумаги у Железного свой покупатель.

— На этом пока окончим, — сказал Прасол. — Тебе уже пора лечиться.

— Зачем? Я здоров.

— Нет, Ныым, у тебя приступ аппендицита.

— Не натто опперации. Я поюсь уколы.

— Надо, Ныым, надо. Мне важна твоя безопасность…

Шарков с машиной ждал Прасола на шоссе в условленном месте. Увидев Ныыма с руками, скованными наручниками, он удивленно вскинул брови.

— Это наш друг, — представил пленного Прасол. — Очень плохо себя чувствует. Его бы в больницу определить…

— Ты всерьез?

— Конечно. Ах, да. Наручники. Перед операцией снимем…

За обедом в тесной однокомнатной квартире Шаркова Прасол инструктировал хозяина:

— Сегодня вечером ты должен встретиться с Деевым. Его надо предупредить о готовящемся похищении. Сообщение сделай в самой общей форме при трех обязательных условиях. Первое, ни моей фамилии, ни о моем присутствии здесь упоминать нельзя.

— Почему?

— Обязательно объясню потом. Второе, ни в коем случае не говори, что генерала пасут на шоссе.

— Почему? Это ты можешь объяснить?

— Деев способен наломать дров. Вдруг он организует патрулирование трассы и вспугнет Железного? От покушения тот не откажется, но выяснять, где он проведет операцию, будет труднее.

— Аргумент веский. Что третье?

— Если Деев не придаст предупреждению значения, не нажимай. Я знаю, генералов словами пронять бывает трудно. Это надо учитывать.

— Логично. Поедим, я направлюсь к комдиву.

С генералом Деевым у майора Шаркова были сложные отношения. Человек властный, самоуверенный, противоречивый, Деев был о себе самого высокого мнения и для него майор, хотя тот и являлся офицером службы безопасности, был всего лишь майором. Однако положение Шаркова заставляло генерала при определенных обстоятельствах считаться с ним.

На «ты» они перешли в день первого знакомства. Возвращаясь с совещания в штабе армии, генерал-майор Деев подсадил в машину только что прикрепленного к дивизии майора Шаркова. Тронулись. Немного проехали молча. Потом невесть с чего Деев положил руку на колено майора и спросил: «Ну, как служба?» Обычно выдержанный, Шарков в этом случае совладать с собой не сумел. Он тут же положил руку генералу на колено и спросил: «А как у тебя служба?» Деев опешил от такой фамильярности: «Ты что это со мной так?» — «А ты?» — спросил Шарков.

Превращая стычку в шутку, Деев громко захохотал:

— Ну, майор, ну, молодец!

Когда они приехали в гарнизон, улучив момент, водитель генерала подошел к Шаркову и сказал:

— Спасибо, товарищ майор. Хоть вы нашего генерала на место поставили. Он у нас всем тычет, а ему скажи…

Несмотря на то, что инцидент закончился смехом, Деев принял непочтительность контрразведчика как вызов, и отношения их не сложились.

Деев встретил Шаркова, сидя за столом. Сделав вид, что они уже встречались, не поздоровался, не предложил сесть.

— Что там у тебя? Докладывай.

— Есть необходимость, мой дорогой генерал, предупредить тебя о том, что стало известно нашей службе.

В слова «мой дорогой генерал» Шарков вложил ровно столько иронии, чтобы Деев понял, сколь невежливо «дорогому» не предлагать своему почитателю присесть. И генерал понял.

— Да ты садись. И в другой раз давай без приглашений. Так что у тебя, дорогой майор, за новость?

— Готовится похищение. Тебе покажется невероятным…

— Уже показалось. У меня что-либо похитить трудно. Самое большое — могут ограбить склад с портянками. Однако и это потребует жертв. Ты знаешь о моем приказе стрелять на поражение при любом нападении на посты.

— Не думаю, что прицел взят на портянки.

— Тогда на что? Нападение на ракетно-пусковые комплексы мог задумать только сумасшедший…

Деев встал. Громыхнуло отъехавшее на колесиках кресло. Генерал прошелся по ковровой дорожке вдоль ряда стульев. Остановился, круто повернулся на каблуках.

— Не напускай на себя вид прорицателя. Что?

— Тебя, генерал. Персонально.

— Все, Шарков. На этом окончим. Испугать меня трудно. Особенно тем, что ты мне поведал. Могли бы в своей конторе придумать что-то получше.

— Не понял.

— Брось, все ты понял. Докладную о нашем разговоре пойдешь строчить сразу или отложишь на завтра? Смотри, не опоздай.

— Разве в докладной дело?

— Твое во многом в докладных. Писать — это твоя, так сказать, священная обязанность. Будто не знаю — писал ты на меня, и не раз. Кто из вашей конторы держит под рентгеном генерала Деева? Конечно, ты. Много мне анекдотов в строку вставил?

— Докладные не я придумал.

— Суть не в том, кто что придумал. Куда важнее знать, старался ты на меня накапать побольше или все же соблюдаешь меру?

— Если только так, то какая тебе разница?

— Разница в том, в какой мере я могу доверять твоим сообщениям. Пугаешь всерьез или так, для прощупывания?

— Все же объясни неразумному, что тебя смущает?

— Хорошо, только без обиды. Потом пиши по своим инстанциям. Я не боюсь.

— Договорились.

— Многие мои предшественники, Шарков, когда к ним приходил уполномоченный КГБ, а чуть раньше — НКВД, втягивали головы в плечи, как черепахи. В них жил врожденный инстинкт страха перед вашей конторой. Вроде бы мы все одному делу служим, одному государству, но до войны и во время ее старший лейтенант НКВД был равен армейскому майору или даже подполковнику. Каждый из ваших майоров мог сломать шею любому генералу. Стоило только капать на того повседневно. Теперь из вашей службы выпустили дух. Вы стали менее надутыми. Но, чтобы доказать свою нужность, утвердить прежнее значение, вы стараетесь нас, не посвященных в ваши дела, испугать. А в натуре твоя работа и сейчас сводится к составлению досье, к беседам с осведомителями и к писанию бумажек. На меня, на других офицеров.

— Тебя не заставляет задуматься о серьезности моего предупреждения судьба лейтенанта Доронина?

— Рука ЦРУ? Не смеши, Шарков. Следователь прокуратуры убежден — обычное уголовное дело. Так что для начала найди общий язык с ним. Что касается похищения, то страха на меня ты не нагнал. Меня не украдут. Как говорят, бог не выдаст, свинья не съест. И кончили. Все. Будут новости, заходи. Милости прошу…

Уже по виду Шаркова, вернувшегося домой и небрежно швырнувшего фуражку в угол, Прасол понял — разговор с Деевым оказался не из приятных. Это нетрудно было предвидеть.

— Три к носу, — посоветовал Прасол и улыбнулся. — Где наша не пропадала?

— Знал бы ты, как все надоело, — в сердцах признался Шарков. — Поговорил, будто дерьма нажрался. Брошу все к чертовой матери, уйду в пасечники…

— Сядь, налей чайку. Успокойся и выкладывай. Чувствую, Деев уязвил твое самолюбие, по-генеральски нахамил. За ним такое водится. Но ты должен описать мне все, вплоть до интонаций, до выражения его лица. От того, насколько точно изложишь, будет зависеть успех моего разговора с ним. Не в том дело, наговорит он мне гадостей или смолчит. Для нас сейчас важнее заставить его сотрудничать.

Шарков не мог успокоиться:

— Не проще ли перевести дело на официальные рельсы? Сообщить наверх. Пусть этому мудаку врежут где положено. Заставят принять наши условия. И дело, Николай, не в моем самолюбии. Главное, мы не свои интересы блюдем.

— Не выйдет. Деев упрямец. Конечно, начальство заставит его пойти на уступки. Но куда лучше, если сделать то же самое его убедим мы. Потом, я очень боюсь, о втыке комдиву просочатся слухи. А нам малейшая утечка информации грозит срывом операции. Не забудь — кто-то из гарнизона информирует Железного. Кто? Мы и гадать пока не можем…

— Согласен.

— Теперь рассказывай о вашей беседе во всех подробностях.

Шарков, не упуская мелочей, изложил все, что происходило в кабинете генерала.

— Я именно это и предполагал, — сказал Прасол, выслушав коллегу.

— Даже так?

— Вплоть до интонаций. А теперь объясню, почему не остановился в гарнизонной гостинице и просил Дееву о моем появлении не сообщать. Роман Константинович — мой родной брат. По матери. Он старше, я — младше. У нас разные отцы. У него генерал-майор Деев, у меня — полковник Прасол. Деев погиб в авиакатастрофе, когда Ромке было четыре года. Сказать, что мы примерные братья, не могу. Последние четыре года мы с ним не виделись. Переписки не ведем. Если честно, у нас нелады. Мать, конечно, чувствует, но всего не знает. А началось, когда я поступил в высшую школу КГБ. «Значит, — сказал Ромка, — подался в жандармерию? Поздравляю! Можешь считать, что Деев и Прасол — фамилии разные». Ты, Андрей, поймешь, какой обидой стали для зеленого курсанта слова старшего лейтенанта. Мы, конечно, иногда встречаемся у матери, но сердечности в отношениях нет…

— Да, — протянул Шарков, — дела-а…

— Не журись, я его обломаю. Как говорят, вдарю по самолюбию. Ты мне завтра достань рабочий комбинезон, форму прапорщика и принадлежности телефонного мастера. Сумеешь?

— Что за вопрос!

На другой день с утра Прасол засел неподалеку от железнодорожной ветки, которая связывала гарнизон с узловой станцией. Одноколейка шла через лес. Насыпь от кюветов до самых шпал поросла высокой травой. Местами поверхность рельсов покраснела от ржавчины. В последнее время поезда сюда приходили редко и нагрузка на пути была небольшой.

Поезд составляли две цистерны, заляпанные мазутом, цистерна желтого цвета с надписью «меланж» на боку и четырехосный товарный вагон с распахнутыми на обе стороны дверями. Выждав подходящий момент, Прасол выскочил из кустов, пробежал по откосу за последним вагоном, вскочил на ступеньку тормозной площадки.

Тепловоз шел медленно. Колеса мерно постукивали на стыках. Облокотившись на ограждение, Прасол со скучающим видом смотрел по сторонам.

Приблизившись к запретной зоне, тепловоз подал визгливый гудок, дал тормоза и поезд, скрипя всеми сочленениями, остановился. Запахло горелым маслом и тормозными колодками.

Из караульной будки лениво выполз мешковатого вида солдат. Он подошел к тепловозу, о чем-то поговорил с машинистом. Они, должно быть, уже не раз встречались и обычные пропускные формальности сводились к минимуму: солдат сел на тепловоз, поезд тронулся. Когда состав подходил к бетонной разгрузочной площадке, Прасол спрыгнул с поезда и неторопливо двинулся к зданию котельной. За штабелем остро вонявших креозотом шпал снял с себя комбинезон и остался в потертой форме старшего прапорщика. Шагая неторопливо, прошел к зданию штаба. Никто на него ровным счетом не обратил внимания.

Вошел в здание, поднялся на второй этаж. Открыл дверь приемной комдива. За столом с телефонами сидел лакированный капитан с кокетливыми черными усиками.

— Ты куда? — спросил он небрежно, бросив беглый взгляд на прапорщика.

Прасол показал трубку с нумераторным диском, которую держал в руке.

— Дальняя связь барахлит у командира. Сам вызывал.

— А-а, — протянул капитан с видом, будто он в курсе всех дел генерала, даже таких малых, как барахлящая дальняя связь.

Прасол отворил наружную дверь, обитую дерматином, и на миг оказался в полутемном тамбуре. Быстрым движением сдернул из-под фуражки на лицо капроновый паголенок и вошел в кабинет. Плотно притворив дверь, выдернул из-под кителя пистолет, направил на Деева. Голосом, полным злости, скомандовал:

— Руки на стол, генерал! И спокойно. Без лишних движений!

Деев помрачнел, глаза гневно сузились, но испуга, обычного для подобных случаев, Прасол на его лице не заметил.

— Ты понимаешь, прапор, что уйти отсюда не сможешь?

— Смогу, — ответил Прасол. — Без проблем. Шпокну тебя, и концы в воду. Выйду и скажу: генерал четверть часа не велел беспокоить. Тебя найдут с дыркой в голове, когда я уже буду далеко.

— Не упрощай, — устало сказал генерал. — Клади оружие, и кончим. Пока не наделал глупостей. На выстрел среагируют сразу. Будь уверен…

Прасол двинул пистолетом и нажал на спуск. Бутылка с нарзаном, стоявшая на столе на металлическом подносе, с треском разлетелась осколками. Привычного выстрела не прозвучало. Раздалось лишь тягучее шипенье, словно старенький паровоз стравил пар.

— Смотри на часы, полководец, — предложил Прасол. — Когда сюда сунется твой порученец. Жди…

Он подошел к открытому сейфу, вынул из него две кожаные папки с бумагами, три опечатанных сургучными печатями пакета. Положил на стол. Сгреб в кучу бумаги, лежавшие перед генералом. Швырнул их на папки.

— Так где же подмога, господин генерал?

Деев нервно дернулся.

— Спокойно, начальник! Теперь лицом к стене. И руки, руки повыше подними…

Деев неохотно выполнил приказание. Прасол сдернул с лица чулок и сказал:

— Теперь повернись ко мне. Ты все же силен, Ромка!

Узнав брата, Деев шуганул отборным матом и яростно хряснул кулаком по столешнице. Зазвенели на подносе осколки бутылки.

— Колька, гад! Ты хоть понимаешь, в какое положение меня поставил?

— Ну, не совсем же дурак. Если хочешь, доложи моему начальству. Пожалься. У меня возьмут объяснения. Проведут совещание. Объяснят всем, что русских генералов пугать нельзя. Посмеются. Я даже знаю, кто станет хохотать больше всех. Потом выпустят бумагу, запрещающую контрразведчикам проникать в кабинеты военачальников без санкции прокурора…

— Оставь, Колька! Ты же понял, о чем я. Если эта дурацкая история станет известной в гарнизоне, мне как комдиву — конец.

— Вот что тебя больше всего беспокоит.

— Положим не больше, но и не меньше…

— Тогда пойми: история эта никуда из этих стен не выйдет. В пьесе, которую мы разыграли, два действующих лица. Все так и умрет между нами. Главное, чтобы ты понял — все, о чем тебя предупреждал Шарков, включая нашу встречу — совсем не шуточки. Ведь чужой мог тебя шлепнуть и уйти отсюда без шума. Удалось же мне добраться до тебя без мороки. Вы тут верите, что, отгородившись от мира колючкой и спецзаграждениями, живете в полной безопасности; все, кто хочет попасть в твои владения, даже начальство, должны пройти мимо бдительных часовых, показать пропуска и допуски. Так ведь?

— Раз ты здесь, значит, не так.

— Слава богу, один урок извлек.

— Могу присягнуть, завтра ты уже такого не проделаешь.

— Стоп, Ромка! Стоп! Никаких шевелений. Будешь усиливать бдительность охраны, когда я разрешу. Нельзя давать повод нашим противникам стать осторожнее.

— Позволь мне самому решать, что делать в дивизии.

— Валяй. Тогда сегодня же я предам огласке все, что здесь случилось. Мне, в конце концов, наплевать на твое самолюбие.

— Ты сегодня отсюда не выйдешь. Я запру тебя на губе.

— Уверен в этом? Зря. Посмотри на брюшко. Я против тебя куда сильнее. И потом, ты понимаешь, чтобы комдив предстал во всем великолепии перед гарнизоном, мне достаточно вывести тебя отсюда с наручниками, уткнув пистолет в затылок. И ты пойдешь как миленький, братец. Я уже нарушил законы. Теперь, как говорят: семь бед — один ответ. Загудим с должностей вместе.

— И ты сумеешь?

— Ради дела? Да.

— Такое вторжение ты называешь делом?

— Угадал.

— Чего ты добиваешься?

— Сотрудничества, Роман Константинович. Я прекрасно понимаю, ты тут сидишь и решаешь глобальные стратегические задачи. Ядерная мощь. Межконтинентальные ракеты. Все серьезно, внушительно. По гарнизону офицеры ходят во весь рост. Вальяжные. Не пригибаются, не перебегают через плац. А я последний год только и вижу, как страну, надежно укрытую ядерным зонтиком, со всех сторон втихаря обгрызают крысы, будто головку сыра. А ваш главнокомандующий, не стоявший ни дня в строю, насилует армию с тем же цинизмом, с каким привык в строительных бытовках валить на пол малярш и штукатурщиц.

— Ты что-то слишком смело говоришь на такие темы, полковник. Я даже не знаю, как себя при таких разговорах вести.

— Брось куражиться, Ромка. В тебе все играет молодая моча. Тебе кажется, что на каждом шагу надо демонстрировать смелость и мужество, неустрашимость и волю. А это желание такой же опасный синдром, как и безрассудство. Если для безопасности государства комдивы должны быть только смелыми, их не надо учить в академиях. Краткосрочные курсы рукопашного боя и выживания — все, что им бы потребовалось. Дешево и сердито.

— Как ты предполагаешь прикрывать меня от похитителей?

— Прежде всего, я не собираюсь тебя прикрывать. Моя цель — уничтожение банды. Мы очень похожи. Я надену генеральский мундир…

— Нет.

— Но это…

Прасол умолк, осененный неожиданной догадкой:

— Слушай! Тебя оскорбляет то, что твои погоны нацепит простой полковник? Вот оно что!

Деев посмотрел на брата, прищурив глаз, будто прицеливался.

— Ты скажи, голова, какая матери разница, если ухлопают тебя, а не меня?

— Разница большая. Меня не ухлопают. Тебя — да. Я уже это доказал. И не спасут тебя ни личная смелость, ни дивизия, которая будет стоять на ушах. У каждого дела свои особенности. Учти, — Прасол пристукнул ладонью по столу, — тебя, мой дорогой генерал, я бы и дня не стал держать на такой большой должности. В тебе от пацана, заводилы, каким ты был на Покровке, куда больше, чем от государственного деятеля. Что тебя, оказывается, волнует!.. Что?! Не сочтут ли тебя офицеры трусом — так? Тогда ходи по шоссейке пешком. И покрикивай: «Вот он я, Деев. Кому я нужен? Выходи один на один!» И все поймут — ты смелый. И похоронят под музыку.

— Хорошо, ты вынуждаешь меня дать согласие.

— Значит, ты еще не потерянный человек.

— Ладно, что мне делать?

— Прямо сегодня ставь свой «уазик» в ремонт. Пусть машину готовят к покраске. Надо нанести на борта яркие пятна шпаклевки. Необходимо, чтобы машина комдива стала более заметной.

— Это все?

— Нет. Освободи один из боксов в ракетном ангаре. Дай личному составу понять, что ожидается прибытие новой мобильной системы. Освобожденное место предназначено для нее. Система особо секретная…

— Какой смысл в этом?

— Мне под надежным прикрытием надо ввести в гарнизон группу захвата. Появление новой системы привлечет внимание моих партнеров.

— Как ты им сообщишь о новой системе?

— Не беспокойся. Это сделают без нас. В гарнизоне у банды осведомитель. Мне его надо вычислить и нейтрализовать. Перед заключительным этапом операции.

— Сколько на это уйдет времени?

— Пока не знаю. Но постараюсь вынудить противника поспешить. Буду ездить по району с утра до вечера.

— Мне что же, придется сидеть все время в гарнизоне? Это исключено.

— В ангаре поселится моя команда и будут машины. Когда тебе надо ехать, заходишь к нам, берешь нашу машину — и езжай. Мне нужна твоя.

— Тебе не кажется, что твой замысел — авантюра? Прасола прихватят в таком месте и в такой час, когда твоей группы не окажется рядом?

— Древние говорили: «omnia mea mecum porto». Все мое ношу с собой. Группа всегда будет со мной. А место, где меня можно прихватить, я им назначу сам.

— Нахал ты, братец! — Деев громко засмеялся. — Таких наглецов, признаюсь, встречал редко.

— И не встретишь, — серьезно ответил Прасол. — У военных давно отбили уверенность и самостоятельность. «Чего прикажете-с», — вот ваш девиз.

Вернувшись из гарнизона, Прасол доложил об успехе предприятия Шаркову весьма коротко:

— С братцем я договорился. Начинаем подготовку операции.

Майору очень хотелось узнать подробности переговоров, но тайны, особенно семейные, выспрашивать неприлично. Расскажет Прасол сам — хорошо, не расскажет… Он не рассказал, а сразу перешел к делу:

— Мне потребуется три-четыре офицера. Смелых, решительных, боевых. Только не от Деева.

— В десантной дивизии есть заштатный резерв, — предложил Шарков. — Одни представлены на увольнение, другие ждут должностей. Такие тебя устроят?

— Надо посмотреть людей. Это не проблема?

— И комдива, Лисова, и кадровика майора Червякова я хорошо знаю.

— Червяков? Знакомая фамилия.

— Его отец генерал-полковник — служит в Москве, в Арбатском военном округе…

— Припоминаю. А сын?

— О, мальчик он колоритный. Безбожно пил. Потом лечился. Теперь примерно служит и блюдет чужую нравственность.

— Придется знакомиться.

Майор Червяков выглядел щеголем. Трудно сказать, как он успел обернуться, но к тому времени только три человека в дивизии — генерал-комдив, полковник — начальник тыла и майор-кадровик — носили новенькую российскую военную форму, возвышавшую их над остальными офицерами куда заметней, нежели размеры и число звездочек на погонах. Всем другим офицерам, как это водится в русской армии, приходилось донашивать тертые-перетертые в трудах и ученье обноски.

Положив руку на стопку личных дел, майор доложил Прасолу:

— Вот список тех, кого в ближайшее время представим на увольнение в запас. А этих — на выдвижение…

Червяков говорил тоном, каким во времена давние суровые люди в форме, возвышавшей их над остальными, докладывали своим начальникам: «Вот списки тех, кого нынешней ночью надо взять, а вот — которых надо пустить в расход». Что поделаешь, тон и интонации чиновников мало зависят от определения, которое себе присваивает государство — «демократия» или «диктатура». Все определяется только тем, сколько прав власть от своего имени предоставляет сидящим за столами бюрократам.

Пробежав глазами списки, которые подал майор, Прасол сказал:

— Начнем с увольняемых. Давайте старшего лейтенанта Пермякова.

По вызову в кабинет вошел офицер. Подтянутый, крепкий, с обветренным лицом и мозолистыми руками. Вскинул руку к пилотке:

— Старший лейтенант Пермяков.

— Садитесь, — предложил Прасол и указал на стул.

— Может, не надо? — возразил офицер. — Вряд ли моя кандидатура вас заинтересует. Я нежелательный элемент, товарищ полковник.

Старший лейтенант смотрел Прасолу прямо в глаза, и уголки его рта кривила ехидная улыбка.

— В дивизии, — с необъяснимой поспешностью вступил в разговор Червяков, — формировалась специальная группа для миротворческой службы в Абхазии. Старшему лейтенанту Пермякову было предложено место, он категорически отказался…

— Спасибо, товарищ майор, — прервал его Прасол и посмотрел на Пермякова в упор. — Струсили или что?

Старший лейтенант напрягся, непроизвольно сжал кулаки, сверкнул глазами.

— Я бы, товарищ полковник, в ответ мог просто выйти и хлопнуть дверью. У вас в столице иные взгляды на все. Разве не так?

— Может быть, — миролюбиво согласился Прасол.

— Военную службу я выбрал сознательно. У меня на счету двести прыжков. Свое дело люблю. Но мне не по душе быть миротворцем с автоматом. Не могу стоять в оцеплениях, где тебе в морду плюют, а ты только утираешься. Я присягал защищать Отечество, но никогда бы не стал стрелять в Белый дом или бить резиновым дрыном по головам стариков. Мне не по душе изображать миротворца в Грузии, где орут, что Россия все время держала их в кабале. Отделились, получили самостоятельность, пусть наслаждаются, сожительствуют с Шеварднадзе. И свои дела решают сами. Нет защитников? Пусть пошуруют по российским базарам. Или вырубят в Кахетии рощи ананасов и бананов, чтобы грузинские патриоты взялись за оружие, а не везли фрукты на наши рынки…

— Вы язва, — сказал Прасол. — Слава богу, не желудка.

Старший лейтенант усмехнулся.

Прасол прекрасно понимал, какие чувства гложут Пермякова, что заставляет его злиться и нервничать. Юношу, который выбрал себе цель на пороге жизни, успешно сделал первые шаги на избранном поприще — окончил училище, проявил себя честным самостоятельным командиром, вдруг поставили в дурацкое положение, показав, что ни он сам, ни его знания и опыт уже не нужны государству. И оказалось, что человек, призванный защищать других ценой постоянного риска, а возможно, и пролитой крови, сам оказался социально не защищенным. Он ощутил дыхание угрозы быть выброшенным на обочину в тот момент, когда начинать жизнь сначала будет очень трудно, либо невозможно вообще. В этом его убеждал пример майоров и подполковников, семейных, но бесквартирных; обремененных никому не нужными в наше время качествами — чувством долга, ответственности, порядочности. Их просто выбили пинком из привычного круга дел, бросили на произвол судьбы без средств к существованию, без крыши над головой. Чтобы обезопасить будущее от такой судьбы, Пермяков решил сам хлопнуть дверью, пока мудрые кадровики не сплавили его вон под улыбки, цветы и марш «Прощание славянки».

Людей с подобными судьбами и настроениями Прасол видел и в своем кругу. Честных, преданных делу бессребреников, отдававшихся службе не за щедрую плату (когда на Руси она была щедрой?), а во имя идей государственных, гнали из кадров разведки и контрразведки во цвете лет, не взирая на добродетели и заслуги. Некоторые сжимали зубы, уходили в коммерческие структуры на должности штатных горилл при людях с толстыми кошельками, другие становились консультантами по безопасности в банках и богатых фирмах, возглавляли частные охранные агентства и бюро. Третьи, потеряв веру во все и вся, озлоблялись и смыкались с преступными структурами.

— Хорошо, Юрий Иванович…

Пермяков даже замер от неожиданности. За время службы ни один начальник не обращался к нему так. «Старший лейтенант», «Пермяков» — на большее его командиры не шли, да и устав иного не требовал.

— Слушаю вас, товарищ полковник…

— Что вы скажете, если я предложу вам настоящее дело? Когда-то, во времена Павла Первого, на рублевых монетах писали: «Не нам, не нам, а имяни твоему». Имелся в виду Бог. Не знаю, сколь уместно упоминание Бога на деньгах, но дело, которое предлагаю — ни мне, ни майору, — Прасол кивнул на кадровика, — а Отечеству, армии…

Пермяков усмехнулся:

— Вы же солидный человек, товарищ полковник, а слова у вас… Извините, как у нашего бывшего замполита Резника. В прошлом он на всех собраниях был самым большим партийцем. Как Волкогонов. Теперь несет коммунистов на чем свет стоит. Опять же, как Волкогонов. Отечество, армия… Разве вы не видите, как в стране грабят людей под разговоры о благе родины? Громят армию, а говорят о ее укреплении…

Чем отчаяннее сопротивлялся Пермяков, тем более крепло желание Прасола заполучить его в свою команду. Честность, умение без боязни говорить то, о чем думаешь, присущи только людям капитальным, знающим, чего они хотят, во имя чего готовы тратить силы.

— Не будем разводить дискуссий, Юрий Иванович. У меня просто мало времени. Вы свободны. Уговаривать вас не собираюсь. Однако, если все же решитесь испытать судьбу, милости прошу. Я буду здесь еще часа два. Входите без очереди. Если не придете, то прощайте…

Пермяков круто повернулся через левое плечо и вышел из комнаты.

Червяков брезгливо посмотрел ему вслед и сказал с презрением:

— Вот такая у нас молодежь. Ни авторитетов, ни святого. Анекдотики про министра обороны, про лично президента… Видите ли, он не хочет служить в армии по принципиальным соображениям…

— Товарищ майор, — прервал Прасол. — Кто у нас следующий?

— Я бы предложил человека из списка на повышение. Вы увидите, какой это будет контраст с Пермяковым.

— Кто он?

— Лейтенант Чижов Иван Павлович. Окончил училище. С красным дипломом. Круглый отличник. Отец, между прочим, крупный генерал. Там, у вас в Москве…

— Спасибо, товарищ майор, но скажу прямо: круглые отличники меня пугают. Если круглый дурак, здесь все ясно. Круглый отличник — это человек без пунктика. Без точного интереса. Офицеру не обязательно отлично знать зоологию. Классный стрелок может не увлекаться поэзией.

— Но мы всегда обращаем внимание на отличников.

— Ничего не имею против. Обращайте и впредь. Впрочем, Чижова я поспрошаю. На предмет сообразительности. Мой отец говорил, что военный — это математик, который решает задачи под разрывами снарядов. Представьте, на контрольной по алгебре я буду делать по выстрелу каждую минуту. Соображать, когда гремят выстрелы, не так-то просто. Стрелять я здесь не стану, но проверить, как соображают люди, мне просто необходимо…

Чижов оказался крепышом с красными щеками и щеголеватыми белесыми усиками. Щелкнув каблуками, он представился:

— Лейтенант Чижов на предмет беседы прибыл.

— Садитесь, Иван Павлович.

Демонстрируя высокое уважение к начальству, Чижов не сел на стул, а только умостился на самом его уголочке. Прасол открыл кейс и выложил на стол раскладную папку, в которой были наклеены небольшие фотографии.

— Здесь тридцать снимков. У вас три минуты. Потом я уберу все и дам другую подборку. Вы должны узнать лица, которых не было на первом монтаже.

— О’кей, — сказал лейтенант. — Задание понял.

Через три минуты Прасол положил перед Чижовым вторую папку.

Еще через минуту тот признал поражение.

— Не помню ни старых, ни новых.

— Хорошо, задам вам вопрос. Вы, Иван Павлович, пилот самолета. Летите из Новосибирска в Тулу. На борту груз — двадцать пассажиров и гуманитарная помощь Красного Креста. Сколько лет пилоту?

Лейтенант взглянул на полковника с видом, с каким смотрят на людей шизанутых, чья умственная свихнутость во всем блеске проявляется неожиданно, но очевидно. Чуть не съязвил, но сдержался. Спросил:

— Это из серии «в огороде бузина»?

— А если все же подумать? — поинтересовался Прасол.

Лейтенант усмехнулся.

— Ловите?

— Свободны, Иван Павлович. Простите за беспокойство.

Когда дверь закрылась, Червяков хмыкнул.

— Мощный вопрос. Я бы и то не сосчитал. Какой же ответ?

— Двадцать три года.

Кадровик погладил макушку.

— Ни за что бы не догадался. Надо запомнить тест.

— Пригласите следующего.

— Вы здесь отметили фамилию капитана Тесли, товарищ полковник. Обязан предупредить, — голос Червякова наполнился любезной вкрадчивостью, с которой царедворцы обращаются к владыкам, стараясь показать свою преданность. — Тесля фигура одиозная. И аттестации у него неважные.

— Что такое? — спросил Прасол, опасавшийся брать на серьезное дело профессиональных пьяниц.

Червяков понизил голос на полтона, что по его представлению соответствовало разговору на уровне «совершенно секретно».

— В аттестации подчеркнут опасный недостаток: «дерзок и невыдержан с начальниками и старшими».

Прасол улыбнулся с облегчением.

— У такой формулировки, товарищ майор, есть ясно читаемый подтекст. Составитель аттестации не написал: «дерзок и невыдержан». Он добавил «с начальниками и старшими». Это вроде сигнала: капитан дерзил мне, чего я не переношу, говорил мне, чего я не хотел слушать, значит, будет дерзить и говорить неприятные вещи и вам.

— Такое предупреждение вполне нормально. Аттестация для того и нужна, чтобы один начальник письменно сигнализировал другому о достоинствах и недостатках тех, кого он аттестует. Если сказано: «дерзок», мое дело обратить на это ваше внимание.

— Я уже обратил. Кстати, мне пришлось читать характеристику, которую Драгомиров дал одному из подчиненных генералов. Он написал: «в бою застенчив». Страшные слова, хотя и деликатные. Пригласите капитана Теслю. Посмотрим, чего в нем больше — застенчивости или дерзости. Между нами, — Прасол понизил голос до степени, в которой с ним только что говорил Червяков, — для дела я подбираю именно дерзких.

Тесля не вошел, а протиснулся в кабинет. Дверной проем оказался узковатым ему в плечах, а притолока располагалась слишком низко для могучего капитана.

— Проходите, Владимир Васильевич. И расскажите нам, за что вас выдворили из Южной группы войск?

— За непочтение к родителям и социалистическим братьям.

— Если нетрудно, раскройте подробнее.

— Все просто, — Тесля сложил пальцы в кулак, похожий на кочанок капусты, поглядел на него с вниманием. — Врезал я кое-кому…

История действительно была простой, как чайник. По делам службы из гарнизона Тесля приехал в Будапешт. Городским транспортом направился в Матьяшфёльд, где располагался штаб группы. Окончив дела, автобусом двинулся в Ракошфалву — четырнадцатый район венгерской столицы. Хотел найти и посмотреть на улицу Банки Доната, где в четырехэтажном доме в шестидесятые годы жил его отец — майор медицинской службы, и рос он, Володя Тесля.

Капитан шел медленно, разглядывая чужой для него город, чужие дома, людей, язык которых он изучил еще тогда, когда рос на здешних улицах, дружил и играл с местным ребятишками. Он кое-что из того, что запало в детскую память, узнавал без труда, кое-что изменилось настолько, что при всем старании узнать он не мог.

В месте, где улица Мартош Флоры пересекается с улочкой Вамош Илоны, Тесля увидел двух мадьяр, которые поддерживали друг друга за плечи и пьяной походкой брели по тротуару. Видимо, они нагрузились под завязку персиковой самогонкой, барацк палинкой, в ближайшей забегаловке — шорке.

При виде русского офицера в мадьярах воспрянул дух свободолюбия и независимости. Один из них — такой же здоровенный мужик, как и сам Тесля, решительно вышагнул ему навстречу, освободившись от объятий товарища. Тесля сразу разглядел буграстые плечи молотобойца под красной майкой с американским флагом на груди, багровые щеки, огромные кулаки.

Мадьярин выглядел крайне воинственно. Из-под носа, цветом и формой напоминавшего перезревшую сливу, свисали черные плети мокрых усов. Мадьярин был изрядно поддатым и оттого его переполняли чувства хазафиашага — венгерского патриотизма и безмерной пьяной отваги. Он в упор посмотрел на Теслю красными с перепоя глазами и, спотыкаясь на каждом слове, выговорил:

— Орусул дисно! — Должно быть, стараясь сделать сказанное более понятным, перевел на немецкий. — Руссише швайн!

Плевать было Тесле на словесные помои. Неприятно, конечно, что тебя назвали русской свиньей, но он прошел бы, сделав вид, что сказанное его не касается. Однако мадьярин явно искал стычки. Ощерив желтые редкие зубы, сквозь прогал между резцами он циркнул в сторону Тесли струю липкой слюны.

Далее все произошло автоматически. Взмахнув левой, Тесля на миг отвлек внимание пьяного и тут же прямым ударом правой в челюсть послал его в нокаут. Удар оказался настолько сильным, что мадьярин полетел на землю, как подрубленный столб. Затылок его треснулся об асфальт со звуком мяча, которым пробили пенальти в матче международной встречи.

Второй мадьярин — такой же пьяный и безрассудный, вместо того, чтобы выказать стремление к замирению, выхватил из кармана нож и выщелкнул выкидное лезвие. Выдвинув вперед руку, вооруженную стальным жалом, он встал поперек дороги, преградив Тесле путь.

— Давай, — сказал он довольно внятно по-русски. — Давай, товарич!

Тесля перехватил его руку жестким хватом, левой ногой нанес удар в промежность, рванул кисть с ножом влево, и его противник вкатился лбом в стену дома.

Где-то рядом громко закричали. Послышался топот. Должно быть, бежали на помощь своим. Тесля не успел опомниться, как рядом притормозила новенькая «тойота», распахнулась дверца и кто-то за руку потащил его в машину.

— Вам отсюда надо уехать, — с некоторым акцентом произнес венгр по-русски. — Здесь будет сейчас много хулиганов.

— Кёсоном, — поблагодарил Тесля по-венгерски.

— Нем бай, — засмеялся венгр. — Пустяки.

Он тронул машину и поддал газу. Запели шины, срываясь с места.

Круто свернув направо, венгр сказал:

— Я просто отдаю долг.

— Вы мне ничего не должны, — удивленно возразил Тесля.

— Я отдаю долг русским. Это важнее.

— За что же?

— В пятьдесят шестом году мне было пятнадцать лет. Что в таком возрасте думают и делают мальчишки, объяснять не надо. Верно? В Будапеште в разгаре было восстание. Стреляли. Я тоже достал автомат. Не «Калашников», нет. ППШ. Так? Пистолет-пулемет Шпагина. Я верно помню? И пошел воевать с русскими. На улице Ракоци увидел разбитый дом. Ромок. Как это по-русски? Огрызки?

— Развалины, — сказал Тесля.

— Точно, развалины. Там сделал позицию. В пятнадцать лет ребята знают, как это делать, лучше, чем в двадцать, когда сами становятся солдатами. Я ждал. Потом от вокзала Келети появились русские. Я, как это сказать? — да, прицелился. И стрелял. В офицера. Не попал очень близко. Офицер прыгнул ко мне. С пистолетом. Я испугался. Сильно. Понимаешь? Даже из моего крана вода пошла. Он мог меня убить. Это было его право. Верно? Он не убил. Он надрал мне уши. Так можно сказать? Очень надрал. Ухо долго было красное, потом синее. Я был злой. Если бы он меня убил — я бы стал герой. Хёш. Так верно? Он не убил. С красным ухом никому даже сказать не мог, что делал, что со мной случилось. Потом шло время. Я понял — это мое счастье, что я живой. Я понял, что у меня долг перед русским офицером. Он был просто человек, в которого я стрелял. И я сказал: «Сабо, ты теперь должен русским. За тобой долг». Так он за мной и числился. Сегодня я с русскими в расчете.

Тесля засмеялся.

— Вам не кажется, Сабо ур, — он употребил венгерское выражение — господин Сабо — что долг понятие сложное? Вы сочли себя должником перед русским офицером, теперь русский офицер должен думать, что он ваш должник. А не лучше ли людям просто относиться друг к другу по-человечески, даже если они не обременены взаимными долгами?

— Вы хитрец, — засмеялся Сабо.

Он довез капитана до вокзала Дели, проводил до вагона.

Тесля вернулся в гарнизон, но докладывать о происшествии никому не стал. О случившемся командиру полка стало известно из других источников. Оба нападавших попали в больницу. И хотя они были известны милиции как отъявленные хулиганы и дебоширы, но это были свои, мадьярские хулиганы, и делу придали официальный ход.

Вызвав Теслю «на ковер», командир полка сразу стал орать:

— Что ты там наломал, медведь? Дерешься на улицах, а командующему войсками ноты из Министерства иностранных дел шлют. Ты понимаешь, чем мне это грозит?!

— Виноват, товарищ полковник, но ваши проблемы меня не касаются. Я не груша в боксерском зале, в которую каждый может ткнуть кулаком, не получая при этом сдачи. И уж тем более — не плевательница. Я — офицер. Об этом говорят знаки различия. Они дают мне право защищать свою честь и достоинство всеми доступными способами. Потому что честь офицера — это честь государства, которому он служит.

— Все? — спросил полковник. — Высказался? Теперь послушай, что скажу я. Ты считаешь себя офицером. А я по-твоему кто? Хер собачий? Не считаешь? Так вот, учти, я бы в подобной ситуации в ход кулаки не пустил. Мы все-таки в чужой стране…

— И очень плохо. Однако хуже всего, что в моем возрасте и звании вы скорее всего мыслили по-иному. Именно так, как я сейчас. Изменить мнение вас заставляет боязнь за карьеру, за свою пенсию. Ради этого вы готовы бросить под ноги и честь, и самолюбие.

Полковник вскочил.

— Заткнись! — заорал он яростно. — Умник хренов! Пошел вон! Собирай вещи и к чертовой матери! В двадцать четыре часа!

Тесля поджал губы, круто повернулся через левое плечо и вышел. Начальник штаба полка, присутствовавший при их разговоре, встал, прошелся по канцелярии. Спросил:

— Ты всерьез решил его гнать?

— Какие могут быть шутки?! Прикажи оформлять документы и выдели сопровождающего до границы, чтобы он по дороге ничего не отмочил. Наглец! Подонок! Я в его возрасте твердо знал, что такое дисциплина. Раскрыть пасть на командира полка и оскорбить его…

— Ты сердишься, Юпитер, и, должно быть, не прав. А сердишься потому, что он ударил тебя под дых. Разве не боязнь за свою шкуру делает нас сегодня не такими смелыми, какими мы были раньше? Лично меня — да. Хотя внутренне я на стороне капитана.

— Брось, ты как был марксистом, так им и остался. Говоришь одно, веришь в другое, в уме держишь третье…

— Все-таки одумайся. Вломи взыскание, но выгонять…

Начальник штаба не усек то, что сразу понял Тесля: решение о его судьбе принимали на уровне военных богов в штабе Группы войск. Командир полка лишь озвучил чужое решение.

В Москве Тесля явился в Главное управление кадров. Розовощекий молодой полковник, явно выдвиженец переворота, сочувственно спросил:

— Ты хоть этому подонку хорошо врезал?

— Вроде бы, — смущенно ответил Тесля. — С копыт он рухнул…

— Правильно поступил. Давить эту сволочь, давить надо, а мы со всеми цацкаемся. Дипломатия, видишь ли, сопли-вопли. У меня есть заявка на ротного в воздушно-десантную дивизию. Ты мастер спорта, не пьющий, пойдешь?

Так Тесля оказался под куполом парашюта. Тянул лямку (чтобы звучало более по-десантному, можно сказать — тянул стропу), вывел роту в отличные, но с осени прошлого года охладел ко всему — к службе, к карьере.

Началось с того, что он съездил в Москву на стрелковые соревнования. Движимый любопытством, сходил и даже постоял на Новоарбатском мосту. Расстрелянная демократия глянула на него пустыми глазницами окон Белого дома. Некогда белоснежные стены, подпиравшие золотой герб вольной России, закоптились, почернели в огне пожара. На душе стало муторно и гадко. Он увидел, что те, кого всегда называли защитниками, вдруг стали карателями. Не полиция, не внутренние войска, а знаменитая Таманская мотострелковая дивизия запятнала свое знамя кровью людей России. И не нашлось в ней офицера, который бы на проклятом мосту, встав на броню, пустил себе пулю в лоб. Пулю чести, пулю вразумления. За деньги, за поганые бумажки офицеры-таманцы стали способны на все — даже на подлость и бесчестье.

Вернувшись в полк, Тесля подал рапорт: «Прошу уволить в запас». Как человека неблагонадежного его освободили от должности и вывели в резерв, где он ожидал приказа министра об увольнении.

Выслушав сбивчивый рассказ офицера о своих злоключениях и взглядах, Прасол решил: такого он может взять в свою команду. Человек смелый и главное — предельно искренний, честный.

— Садитесь, Владимир Васильевич, — предложил он капитану.

Тот опустился на стул, который скрипнул под его мускулистым телом.

— Давно подтверждали спортивную классификацию?

— Какую? У меня их три.

— По самбо.

— Ровно неделю назад вернулся с чемпионата. Золотая медаль.

— Не хило, — оценил Прасол. — Во всяком случае, так бы сказал мой сын. А по стрельбе?

— В этом году уже бывал на соревнованиях.

— Мастер?

— Так точно.

— Сейчас я задам вам вопрос. Только не обижайтесь, если он покажется странным.

Капитан пожал плечами. Мол, ваше дело спрашивать, мое — отвечать.

— В поле три куста. Идет дождь. Под какой куст заскочит заяц?

Тесля взглянул на Прасола пристально, пытаясь угадать меру серьезности, с которой должен прозвучать ответ. Червяков напряженно подался вперед.

— У зайца в дождь нет выбора. Под какой куст ни заскочи, он будет мокрым. Суше других может оказаться самый густой.

Прасол кивнул, соглашаясь.

— Разрешите мне? — спросил Червяков и лукаво улыбнулся. И, не ожидая согласия, сказал: — Вы, товарищ капитан, пилот транспортного самолета. Рейс Тула — Новосибирск. Груз двадцать пассажиров и гуманитарная помощь Красного Креста. Сколько лет пилоту?

— Думаю, двадцать девять, — ответил Тесля, усмехаясь.

— Двадцать три! — торжествующе поправил кадровик и пригладил макушку.

— Да нет, товарищ майор, — вмешался Прасол. — Капитан не ошибся. Рейс-то у вас не Новосибирск — Тула, а Тула — Новосибирск.

— Фу ты! Я перепутал! — Червяков был искренне огорчен и потому потер макушку еще яростней.

Прасол познакомился с десятью офицерами и отобрал двух капитанов — Теслю и Бориса Ивановича Шуршалова. Он собирался пригласить на беседу одиннадцатого, когда в дверь постучал старший лейтенант Пермяков.

— Разрешите, товарищ полковник? Я согласен. Говорят, у вас мощные тесты. Я готов…

— Садитесь. Вот вам набор фотографий. Вглядитесь. Затем я покажу второй. Скажете, какие лица повторяются.

— Готов.

Через три минуты на стол лег второй монтаж.

— Теперь взгляните сюда.

Пермяков скользнул взглядом по снимкам и трижды ткнул пальцем в разные места.

— Вот, этот и этот. Очко?

— Отлично, — оценил Прасол, постаравшись скрыть удивление. — Как вы угадали?

— Несложно, товарищ полковник. До меня тут уже пальчиками тыкали. Если приглядеться — глянец потерт.

— Еще раз отлично. За находчивость.

— Иначе и быть не могло.

— Вам не вредит самомнение? — спросил Червяков ехидно. Он до сих пор не мог простить отлуп, который получил его любимец Чижов. — Вы ведь всего старший лейтенант…

— Разве монополия на способности у майоров и выше?..

Прасол с интересом следил за пикировкой. Пермяков был дерзким, острым на язык. Он, несомненно, не испытывал боязни перед начальством. Такие люди обычно в равной мере способны на дерзкие дела и безрассудные поступки. В мирное время в армии их часто губят тем, что всячески прижимают, стараясь подровнять под общую гребенку. И они обычно уходят из ее рядов до срока сами, либо их выгоняют «по служебному несоответствию». Зато в боевой обстановке, если шальная смерть не останавливает их порыва, они взмывают высоко вверх, быстро набирают чины и награды. Среди трех отобранных Пермяков был явно самым шустрым.

— Не знаю, лейтенант, не знаю, — задумчиво сказал Червяков, и в глазах его сверкнул мстительный огонек. — Я бы на месте товарища полковника на ответственное дело вас не взял.

— Я бы вас тоже, товарищ капитан.

— Забываетесь, Пермяков. Я — майор.

— А я старший лейтенант.

Червяков побагровел и стал нервно перекладывать папки с личными делами.

Стараясь сгладить неловкость, Прасол, сделав глубокомысленный вид, предложил:

— Может, вы сами пойдете ко мне, товарищ майор? У вас опыт, суждения… Я попрошу командира дивизии, он вас на время отпустит…

Червяков импульсивно отодвинул папки.

— Вы бы мне еще взвод предложили, — голос его полнился язвительностью. — Майоров нам некуда девать стало.

— Извините, если обидел, — голос Прасола звучал примирительно. — Но раз вы отказываетесь, на ваше место я беру старшего лейтенанта Пермякова.

Когда Пермяков вышел из канцелярии, Червяков сказал:

— Простите, товарищ полковник, но, между нами, я удивлен. Вы что же, всерьез верите, будто ваши тесты могут прояснить, чего стоит тот или иной офицер? Что ваши вопросы выше диплома и служебных аттестаций? Лично я в это не верю.

— Представьте, я тоже.

— Зачем же задавать вопросы? Они сбивают с толку. Люди теряются. Возьмите лейтенанта Чижова. Хороший офицер, а как растерялся…

— Простите, майор, но офицер, которого сбивают с толку дурацкие вопросы, не может быть хорошим. Мне не обязательно, чтобы на все отвечали правильно. Куда важнее, чтобы человек не терялся, а думал. Любые решения, которые принял командир, оказываются верными, если он без колебаний доводит их до конца. Плохо, когда офицер колеблется, не может решиться на что-то определенное…

После обеда Прасол собрал офицеров, отобранных в команду.

— Всего трое? — удивился Тесля. — Не густо.

Прасол улыбнулся:

— У меня принцип матросский — пусть трое, но все в тельняшках.

— Мы такие, — подтвердил Шуршалов с улыбкой и согнутым пальцем поправил усы.

— Не сомневаюсь, и все же вынужден вас проверить. Сперва пошутим. Сейчас я выйду и запру дверь. Жду вас на плацу. Дверь не ломать, окон не бить. На все три минуты. Ясно?

Щелкнул замок.

Когда Прасол вышел из штаба, на плацу уже стояли два капитана — Тесля и Шуршалов. Последний небрежными ударами ладони отряхивал брюки. Прасол поднял глаза. Окно на втором этаже было распахнуто, одна из створок качалась, поскрипывая.

— Пермяков? — спросил Прасол.

— Здесь, — голос раздался из-за спины. — Простите, товарищ полковник. Я тоже умею как кенгуру, но джентльмены предпочитают двери…

Он показал Прасолу гвоздь с согнутым острием. Офицеры засмеялись.

— Нестандартное решение, — заметил Шуршалов иронически.

— Ценю, — согласился Прасол. — Остается проверить, как вы стрелять научились…

— Нешто мы не господа офицеры? — сыронизировал Тесля.

— Это мы и проверим. Согласны? Шарков, ты мне обещал стрельбище.

— Все готово, можем ехать.

На дивизионном стрельбище в секторе пистолетной стрельбы их встретил офицер, отвечавший за безопасность и мишенную обстановку. Представился:

— Капитан Мельников. Сектор к занятиям готов.

— Вот вам смена, — сказал Прасол, пожав руку капитану. — Командуйте.

Офицеры выстроились шеренгой, зарядили оружие.

— На огневой рубеж, шагом марш! — подал команду Мельников.

— Отставить! — оборвал его Прасол.

Офицеры остановились. Сделали по шагу назад. Подравнялись.

— Товарищи офицеры! — сказал Прасол. — Дело, которое нам вершить, по командам не будет делаться. Когда надо стрелять, каждому придется решать без подсказок…

— Но меры безопасности на огневом рубеже, товарищ полковник, необходимы, — возразил Мельников, краснея от обиды. Он знал, что старшие начальники всегда требовали пунктуального соблюдения всех правил проведения стрельб. Прасол повернулся к капитану.

— У вас есть пугачи? Пистоны? Надо выдать. Нет? Жаль. А коли люди вооружены пистолетами, то мы будем учить их обращаться с оружием в экстремальных условиях.

Он обернулся к шеренге.

— Владимир Васильевич, ваша мишень крайняя справа. Стреляйте.

Мельников, теперь уже побледнев, гневно обратился к Прасолу:

— Я снимаю с себя ответственность за ваши действия, товарищ полковник.

Прасол понимающе кивнул.

— Успокойтесь, товарищ капитан. Я вас не подставляю. Можете даже уйти.

Тесля, не выходя на огневой рубеж и не меняя стойки, вскинул пистолет и пять раз без пауз выстрелил. Все смотрели не столько на него, сколько на Прасола. Но тот стоял с непроницаемым видом и внимательно разглядывал носок своего ботинка, поворачивая его туда-сюда.

Когда выстрелы отгремели, он спросил:

— Попали?

— Конечно, — ответил офицер. — Две десятки, три девятки.

— Даже так? Отлично.

Шуршалов и Пермяков стреляли вместе. Еще две отличные оценки должны были порадовать полковника. Но он не очень обрадовался. Сухо констатировал:

— Стрелять все вы умеете, я убедился. Вопрос только в том — как? Обратите на себя внимание: за годы службы вас приучили держать пистолет как хрустальный бокал. По команде «Шагом марш!» выходить на огневой рубеж. По команде «Огонь!» — нажимать курок. После стрельбы еще одна команда: «Орудие к осмотру!» И ни у кого из вас за все это время не возникло желания спросить: кому нужны хрустальные стрелки? Вы ведь сами знаете, как во всех случаях вас тянет принять спортивную стойку. Нам это не подойдет. Андрей Павлович обещал обстановку более сложную. Куда-то надо ехать?

— Да.

И они поехали.

Узкая пассажирская платформа «Ягодное» в тот час была пустынной. Пятеро мужчин в камуфляже спрыгнули на траву, пересекли рельсы и двинулись по тропке, пересекавшей лес. Миновав пшеничное поле, прошли к реке. Здесь вдоль берега рачительные хозяева природы десятилетиями добывали гравий и оставили на память будущим поколениям свидетельства своей бурной деятельности — огромные мертвые котлованы. Одни из них кто-то приспособил под дикое стрельбище. Здесь можно было вести огонь из всех видов оружия, вплоть до гранатометов, не боясь причинить кому-то вред.

— Подойдет? — спросил Шарков, зная, каким будет ответ.

Они стояли на краю глубокой выемки, которая с Луны должна была выглядеть внушительным кратером — следом великой космической катастрофы.

— В самый раз, — оценил Прасол местечко. На похвалы он был скуп, а когда хвалил, в голосе было больше иронии, нежели восхищения. От этого похвалы не всегда вдохновляли.

Шарков прикрепил к метровым кольям две поясные мишени и разнес их по разным углам карьера.

— Начнем? — спросил Прасол. — Давайте вы, Юрий Иванович. На цель по одному патрону. Вперед!

Пермяков бежал упругим спортивным шагом, легкий, сноровистый. Было видно, он старался произвести впечатление на товарищей. Прасол спокойно сидел на откосе у въезда в карьер и сосредоточенно подбрасывал на ладони нечто, похожее на голыш. Когда Пермяков достиг первого рубежа и выхватил пистолет из кобуры-босоножки, Прасол зажег шнур взрывпакета, которым только что играл, и швырнул его под ноги стрелку. Взрыв бабахнул за спиной Пермякова, и тот от неожиданности рванул курок. Прогремел выстрел. Смешавшись, стрелок пальнул еще раз и побежал дальше…

После проверки обеих мишеней попаданий в них обнаружено не было.

— Поймите, — сказал Прасол своим рекрутам. — Я не разочарован. Нет. Просто хотел показать вам, что навыки спортивной стрельбы, которые служба прививает офицерам, — это подготовка к войне с чучелами. А мне нужно, чтобы вы видели перед собой подлинного врага. Вооруженного. Он будет в вас стрелять. И стрелять метко. Поэтому мы начнем учиться вести огонь на бегу, в падении, в прыжке…

— Для этого надо каждому спалить по ящику патронов, — сказал обиженно Пермяков.

— Будет и по ящику. Будет по два. Важно, чтобы вы палили не зря. Вот вы, Юрий Иванович, в нос попадаете пальцем с закрытыми глазами. Верно? Стрельба в движении почти то же самое. Надо привыкнуть ощущать пистолет как продолжение руки. Пусть он станет указательным пальцем. И главное в этом деле, чтобы ствол во всех случаях лежал параллельно локтевой кости. Во всех случаях — когда вы стоите, лежите на боку, на животе. Закройте глаза и вскиньте руку. Откройте глаза. Задрали ствол? Поправьтесь. Плюньте на все, чему вас учили в тире. Главное — рука и глаз. И не бойтесь дергать курок. Пусть плавно его спускают чемпионы. Нам нужны не очки, а жизнь, — Прасол перевел дух и улыбнулся. — Во речугу закатил! Будто народный депутат перед вторым микрофоном.

— Может, вы сами покажете, как надо? — с невинным видом попросил Тесля, и все сразу посмотрели на полковника. — Для поучения и нашей уверенности.

— Кому дать взрывпакет? — спросил Прасол. — Пермяков наверняка постарается меня подловить. Есть такое желание? Валяйте!

Прасол бежал зигзагом, и Пермяков ни разу не угадал, куда он сделает очередной бросок. Взрывпакет, посланный, казалось бы, туда, куда направлялся полковник, пукнул впустую, потому что Прасол внезапно рванулся в другую сторону. И огонь по мишени он открыл не с рубежа, обозначенного кучкой камней, а задолго до него, едва из-за борта выемки стало видно первую мишень. Выстрел прозвучал неожиданно и всего один раз. Остроглазый Пермяков увидел, что в центре мишени, где-то под условным подбородком фигуры, как крупная муха села пробоина.

Тесля наблюдал за полковником с изумлением. То, что делал Прасол, походило на трюки стрелка-каскадера, с одним отличием — пули были настоящие и поражали мишени без подвохов.

Вбежав в выемку, Прасол перепрыгнул через бетонную балку и, еще находясь в прыжке, саданул по второй цели во второй раз. Он успел сделать еще два выстрела. Затем упал за вагонетку, стоявшую на ржавой узкоколейке, быстро выкинул руку из-за колеса и вогнал в первую мишень сразу две пули. Встал, отряхиваясь…

— Все, товарищ полковник, — сказал Тесля, — можете из меня веревку вить, но пока не повторю ваш результат, буду здесь пыхтеть день и ночь.

— Добро, Владимир Васильевич, веревок я из вас навью. Но сейчас мы отработаем еще одну комбинацию. Борис Иванович, вы слыхали команду «Вперед! Я прикрою!»?

— Так точно.

— В кине, — сострил Пермяков. — В армии такой нетути.

— У нас будет. Только учтите, когда тебя прикрывают, это ничуть не веселее, чем когда тебе стреляют в спину. Но мы должны через такое пройти. Чтобы каждый в группе знал — прикрывают без дураков. Чтобы верили друг другу — если прикрывают, это надежно.

— Надо, так надо, — сказал Тесля.

— Отлично, Владимир Васильевич. Вы сейчас поползете до рубежа, с которого станет видна левая мишень. Я буду вас прикрывать и вести огонь по правой. Пули пойдут над головой, но вы на них ноль внимания. Я прикрываю…

Они бегали, стреляли, учились выскакивать из машины легко и быстро, метать на бегу гранаты, осваивали умение падать на камни, перекатываться и переползать. Казалось бы — наука для солдат-первогодков, но Прасол не жалел офицеров. Он знал — не случайность, а уменье и хладнокровие чаще всего спасают жизнь на поле боя.

— Пару деньков поживем на стрельбище, — сказал Прасол в один из перекуров. — Мне надо убедиться, что все у нас пойдет как по маслу.

К вечеру они разбили палатку, насобирали хвороста и сушняка, разожгли костер. В лесу, прогревшемся за день на солнце, густо пахло смолой и хвоей. Слабые порывы ветра доносили от реки волны сырого холодного воздуха. В овражках и на луговине, цепляясь за кусты и траву, собирались хлопья зыбкого тумана.

Костер, в который каждый старался подсунуть сухую ветку и полешко, весело потрескивал и дымил. Временами пламя ярко разгоралось, освещая лица людей багровым светом.

Тесля, насадив на тонкий ореховый прут копченую колбаску, вертел ее над огнем. С колбаски на угли капало сало, трещало и вспыхивало ярким пламенем.

Прасол задумчиво поковыривал обгоревшим концом палки угли и рассказывал о целях и трудностях предстоявшей операции. Впервые его команда узнала, для чего их собрали и что будут делать.

— Не стоит беспокоиться, товарищ полковник, — сказал Пермяков, когда Прасол окончил рассказ. — Все будет тип-топ. Мы их захватим…

— Захватов не планирую, — сказал Прасол. — Это вы из головы выкиньте. У сильного, а мы просто не имеем права забывать о своей силе — так вот, у сильного есть право не чикаться с теми, кто на него нападает. Вы думаете, они не знают о нашей силе? Знают. Но привыкли, что им не дают сдачи. Что если наши и стреляют на поражение, так где-то в Таджикистане, после того, как умылись кровавой юшкой. Надо такую веру сломать. Раз и навсегда…

— Ох и врежут же нам сверху за самодеятельность, если наломаем чужих голов, — усмехнулся Пермяков. — Чует сердце…

— Испугались?

— С вами? Нисколько. Надо же где-то начинать.

— А вы, Тесля?

— До конца.

— Шуршалов?

— С вами.

— Хорошо.

— Только один вопрос, товарищ полковник, — сказал Пермяков. — Вы сказали: захватов не планирую. Как же быть с эрой милосердия?

— С эрой милосердия? Это, любезный Юрий Иванович, из серии тех же мечтаний, что и коммунизм.

— Выходит, вы в коммунизм не верили?

— Верил, не верил… Разве мы говорим о религии? Если подвести под марксову гипотезу о коммунизме научную базу, то легко просчитывается, что общества полной социальной справедливости не было и быть не может. Люди от рождения наделены разными жизненными возможностями. Один здоров, энергичен, умен. Другой здоров, но дурак. Третий инвалид с детства. Четвертый от роду дебил — двуногое существо с разумом червяка. Только не дергайтесь. Это все правда, хотя мы лицемерно на нее закрываем глаза. Так о каком же равенстве этих людей может идти речь? Не делайте мне смешно, Юрий Иванович.

— Как же вы служили коммунистическому государству?

— Я служил просто государству. Оно никогда не было коммунистическим. Вы, дорогой мой, должно быть, не брали в руки Ленина. Теперь это не обязательно, так? О Ленине судят по Волкогонову. Между тем, Ленин говорил: коммунизм и государство плохо совместимы. Государство — инструмент политической борьбы. Коммунизм — общество, в котором изжиты антагонизмы. Значит, ему чужда политическая борьба…

— С трудом представляю такое общество.

— Я тоже, и все потому, что в марксизме-ленинизме есть экономическая теория, философская, но никогда не были представлены социология, социальная психология. В человековедении ленинизм — это дырка от бублика. Нельзя строить теории общественного развития без учета человеческого фактора.

— При чем тут он? — спросил Тесля.

— При том, что мы о себе, о людях, знаем куда меньше, чем о ядре атома. Внутренний мир человека, его психика, процессы мышления — все это еще загадка. Есть, например, предположение, что человек отделился от племени обезьян лишь тогда, когда перенял повадки волчьей стаи…

— Простите, но для меня это нечто новое, — сказал Тесля. — И почему именно волчьей?

— Прощаю, — сказал Прасол, приложил руку к животу и сделал вид, что поклонился. — Если вам не нравятся волки, могу отнести события к семейству львов. Устроит? Правда, сравнение будет менее точным.

— Какая разница — львы, волки? — сказал Пермяков. — Важна суть.

— А суть проста. Семья обезьян живет по законам старшинства сильнейшего. Слабые, в том числе дети, в условиях голода не получат еды, пока не нажрется вожак. Или пока он не подаст знака: «жрите». Волки признают приоритет стаи. Они часто охотятся совместно и делятся пищей с детьми, со слабыми, со стариками…

— Если следовать такой теории, — сказал Тесля задумчиво, — то, к сожалению, в людском обществе волчьи повадки не завоевали всех наших привычек. Видимо, осталось в нас еще немало от обезьян. Волк никогда не загрызет волка, если тот дал понять, что сдается. Мы же готовы драться не только за пищу и самок, но и по другим пустяковым причинам. Мы все еще сохраняем в себе приверженность к законам старшинства сильнейшего.

— Резон в этом есть, — заметил Прасол, — тем более что сознание и инстинкты — явления разные.

— Как это? — спросил Пермяков.

— Вы слыхали о душегубках? О машинах, в которых фашисты травили своих противников угарным газом от выхлопа автомашин? Так вот, когда эти душегубки открывали, то трупы в них всегда лежали в определенном порядке. Всегда внизу оказывались тела хилых, больных, немощных. В середине — средних по выносливости. Вверху громоздились трупы самых крепких и жизнестойких особей. Когда внутри машины шла борьба со смертью, слепое судорожное стремление выжить обращалось против тех, кто оказывался рядом, но был слабее. Сильнейшие побеждали, чтобы умереть наверху.

— К чему ваш пример? — спросил Шуршалов. Он спокойно попивал чай из большой керамической кружки, смачно похрустывая черными сухариками, которые принес из дому Шарков.

— К тому, что лет этак через полсотни — вы еще имеете шанс дожить до той поры — люди уничтожат естественные богатства природы. Уйдут от них нефть, уголь, газ. Энергетический кризис, необходимость обогревать себя и жилища обострят борьбу за выживание. Значит, впереди у человечества не эра милосердия, а эпоха войн. Кровавых, упорных. Не нужно себя обманывать перспективами всеобщего благоденствия. Кто победит, не знаю. Скорее всего китайцы. Во всяком случае, не мы, русские. Наш национальный дух, гордость, понимание роли национального единства и согласия подорваны, растлены. Уже сегодня слово «патриот» произносят не иначе, как с эпитетом «ультра».

— Может, не все так мрачно? — сказал Шуршалов. — Живут же муравьи, пчелы по законам коммунизма — от каждого по труду, каждому по потребности? Живут.

— И пчелы, и муравьи действительно работают по способностям, и потребностей у них минимум — поесть, отдохнуть и снова работать. Вы видели среди людей хоть одного, кто не хотел бы иметь свою машину?

— Видел. Мой батя. И деньги, и возможности у него — все было. А убедить его купить хотя бы «москвич» я не мог.

— Он у вас профессор. Так? Трудяга, идеалист. Сколько книг написал? Сорок? Это совсем иной уровень мышления, чем у бездельников. В сто, в тысячу, в миллион раз выше. Жаль, не профессора определяют интересы общества. На халяву попить, поесть, сесть за руль «мерседеса»… Миллионы тех, кто недавно кричал, что плохо живут, верили: побастуй, и посыплется из закромов родины библейская манна. Даже трудяги шахтеры купились. А теперь взад играть поздно…

— Значит, демократия и социализм — фикция?

— Это лозунги. Жизнь жестче и круче. В будущем человечеству демократия не светит вообще. Ее нет сейчас и не будет потом. Во имя спасения рода людского будет установлена диктатура. Жестокая, со всеми ее недостатками и извращениями. Казарменная уравниловка для большинства народа. Жесткое ограничение рождаемости. Постоянная борьба за жизнь в самых экстремальных формах…

— И кто же будет править миром?

— Я думаю, так ставить вопрос нельзя. Выяснять, кто персонально, нас приучила социалистическая монархия, когда все деяния приписывали одному лицу: «Нас вырастил Сталин на верность народу…»

— И все же, — настаивал Пермяков, — если говорят о какой-то власти, у нее должно быть название.

— Оно есть. Это деньги. Большие деньги. Огромные.

— Значит, можно назвать имена тех, кто ими обладает. Это и будет ответ.

— Не будет, Юра. Деньги — сила самостоятельная. Часто они управляют теми, кто ими обладает, заставляя плясать именно с той ноги, с какой нужно им, деньгам. Ты никогда не задумывался над тем, почему так много воров, которые воруют до поимки, хотя могут выйти из игры пораньше, обезопасить себя и жить где-то в сторонке припеваючи?

— Почему?

— По той простой причине, что деньги умеют приковывать к себе тех, кто ими обладает. Войдя в денежное дело, люди выходят из него либо разорившись, либо в тюрьму, либо вперед ногами. Вот смотри, сидит в министерстве финансов маленький клерк, козявка, перебивается с рубля на рубль, страдает от высоких цен, от сумасшедших налогов, и в то же время сам все время маракует, какой еще налог взвалить на плечи сограждан. На свои в том числе. Ни коммунистическая мораль, ни христианская, ни ислам не мешают искать способы ободрать ближних в пользу монстра, каким является государство с его деньгами.

— Тут противоречие. Если есть сильные мира сего, то они могут управлять и деньгами.

— Могут, если их действия согласуются с интересами самих денег. Что такое политик? Горбачев, Ельцин, кто-то другой? Они стали силой лишь тогда, когда присягнули верой и правдой служить большим деньгам. Кто сделал Ельцина президентом и позволил ему схарчить Горбачева? ГКЧП? Нет, немецкие и американские денежки. Ельцин вскормлен из чужих рук. Ему позволяют тявкать на хозяев, когда это выгодно тем. Ты думаешь те, кто сейчас борется за власть, прониклись заботой о народе? Как бы не так! И Гайдар с командой, и те, кто называет себя коммунистом, в первую очередь бьются за руководящее кресло, за белый телефон на столе, за персональную машину с шофером и добрый куш в виде зарплаты…

— А сами вы как? — съязвил Пермяков.

— Как и все, — ответил Прасол весьма туманно, но переспрашивать его не стали.

Спать они легли поздно, когда Большая Медведица опрокинула над миром свой знаменитый ковш, из которого, будь в нем вода, она бы вылилась на Землю…

На другой день занятия продолжались. К обеду Прасол сказал офицерам:

— Для серьезного дела нужен охотник.

— На утку или куропатку? — поинтересовался Тесля иронично.

— Охотник не в том смысле, как вы подумали. Если вам больше нравится: требуется доброволец. Причем дело ему придется иметь с волками.

— Я, — поднял руку Пермяков, опережая других.

— Добро, — сказал Прасол. — Все свободны, а мы с вами пошепчемся.

— Конфиденция? — спросил Пермяков, недавно подхвативший это слово из фильма «Адмирал Ушаков».

— В каком-то смысле да.

— Что я должен делать, товарищ полковник?

— Лечь в больницу. Туда после операции положили эстонца. Он из команды, с которой нам предстоит иметь дело. К нему обязательно придут дружки. Проведать. И проверить, что случилось с их корешом. При некоторых обстоятельствах его могут прикончить. Ваша задача — быть рядом. Действовать по обстоятельствам. Вы будете в палате вдвоем.

— Как его зовут?

— А вот это ни к чему. Познакомитесь на месте. Так будет естественнее. Да и к тому же интересно, что он скажет, как назовется.

— Мое оружие?

— Пулемет.

— Я не шучу.

— А я — да. Теперь о легенде. О вашей, Пермяков.

— Насчет легенд, товарищ полковник, я секу с колыбели, — Пермяков скривил губы, теранул ладонью под носом и хрипатым голосом — откуда только взялось — спросил: — А что, начальник, мне денек-другой на халяву покантоваться в лазарете не повредит. Там лепила баба или мужик? Был бы еще топчан клевый — завалился и припухай…

— Юрий Иванович! — удивился Прасол. — Откуда у вас это?!

— В натуре, гражданин начальник, верно? Я же инкубаторский.

— Не понял.

— Сперва беспризорник, потом детский дом…

— Молодец. Маску ты уже нашел и не снимай ее… Значит, уголовник…

Закончив с Пермяковым, Прасол уединился с Шарковым.

— Будь добр, Андрей, позвони Портнову. Пусть ко мне занарядят Чумака. Да, скажи еще: надо захватить четыре мандолины…

— Что это?

— Привезет, подержишь в руках.

— Понял. Когда должен приехать этот… Чумак?

— Вчера. Кстати, пока не забыл. Попроси у Портнова сверх мандолин два «вала». И четыре маечки покроя «Консул». Он поймет.

Шарков подумал, что речь идет о каком-то неизвестном ему оружии, но решил не уточнять, о каком именно. Все равно увидит некоторое время спустя. Единственное, что он угадал — маечки — это бронежилеты.

— Кто такой Чумак?

— Железный мастер, — коротко объяснил Прасол.

Шарков так и не понял — это мастер по металлу или просто очень хороший — железный — на все руки специалист. Уточнять не стал.

С перевязанной головой — на бинте запекшаяся кровь — Пермяков лежал в палате и глядел в потолок, когда на каталке привезли Ныыма. Врач, молодой мужчина со щеголеватой бородкой, помог сестре перевалить больного на койку. Ныым натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

— Че у тебя, мужик? — спросил Пермяков. — Не яйца отстригли?

— Не-ет, — бессильным голосом ответил Ныым. — Аппендицит. Мне брюхо резали…

— Всего и делов? Не бзди! Поживешь годок-другой, отрастет новый. Хочешь выпить?

— Мне нельзя. Опперация.

— Не хочешь, мне больше останется.

Пермяков извлек из-под подушки пластмассовую фляжку, открутил пробку и сделал аппетитный глоток.

— У тебя что болитт? — спросил Ныым.

— Слушай, ты не русский, да? Говоришь странно.

— Не русский.

— Чухна?! Можешь не спорить. Угадал?

— Я эстонец.

— Называйся как хочешь. А у нас свобода. Эстонец — чухна. Еврей — жид. Русский — кацап. Украинец — хохол, в тюбетейке — чурек, в кепке-аэродроме — кацо. Не устраивает? Тогда сопи в тряпочку. Вали ты, а я покемарю…

На вторую ночь пребывания в больнице, как и предполагал Прасол, к Ныыму пожаловал гость. Пермяков, отоспавшийся за день, лежал с открытыми глазами, когда на улице послышался шорох. Кто-то лез в окно. Сперва на фоне неба появилась голова, потом плечи. С подоконника свесились ноги. Нащупав доски, неизвестный мягко спрыгнул на пол.

Пермяков оттолкнулся руками от койки и как кошка прыгнул на ночного гостя, ударив ему коленом в грудь. Оба с грохотом полетели на пол, причем Пермяков оказался сверху. Его руки мгновенно нашли чужое горло и сдавили его. Незнакомец захрипел. Придерживая левой кадык, правой Пермяков охлопал карманы. Вытащил из-за пояса пистолет ТТ, из левого кармана охотничий нож с костяной рукояткой, а из внутреннего кармана куртки извлек бумажник.

Забрав все это, отскочил к своей кровати, сел на нее и зажег свет. Передернул затвор ТТ. Из патронника вылетел патрон. Золотой каплей упал на половичок перед кроватью. Пермяков поставил на него ногу.

— Сядь! — приказал он гостю. — Кто такой?

Неизвестный, обращаясь к Ныыму, о чем-то быстро заговорил по-эстонски.

— Э, чухна! — Пермяков тряхнул пистолетом. — Еще слово не по-русски, и тебя даже хирург не заштопает. Понимаешь? Пу-пу!

— Это понимаю, — сообщил ночной визитер и опять что-то сказал на своем языке.

— Молчать! — прикрикнул Пермяков. — Повторять не буду!

— Он интересовался, кто ты есть, — перевел Ныым.

— А ты что сказал?

— Сказал, ты не милиционер.

Пермяков засмеялся.

— Спасибо, Арнольд. Ты меня очень уважил. А сам он кто такой?

— Он мой труг. Фамилия Валге. Он хочет, чтобы ты отдал ему пистолет и вещи.

Не выпуская оружия, Пермяков согнул руку и левой ладонью ударил по сгибу локтя:

— Во ему! Понял? Как у нас говорят: хренка с бугорка!

— Но этто все его.

— Было, Арнольд. Теперь — мое.

— Так не хорошо.

— Ой, ой! Удивил! Он залез ко мне в окно. Он вор, да? Я научу его заходить в двери.

Пермяков развернул бумажник, пересчитал деньги — рубли и кроны. Валге — Белый беспокойно заерзал на полу.

— Сидеть! — шевельнул пистолетом Пермяков. — Объясни ему, Арни, пусть не дергается. Я ему все равно ничего не отдам. Мне эти вещи понравились. Теперь пусть скажет, зачем пришел?

— Ко мне пришел. Я больной.

— Слушай, Арни, у вас в Чухляндии дверей нет, да?

— Он боялся. В двери не пустит доктор. А я ему отчен нужен…

— Друг, значит? По-русски не говорит. Ходит в гости ночью в окно. С пистолетом. Очень оригинально.

— Он треппует пистоллет назад.

— Ладно, Арни, треппует, так треппует. Я сейчас твоего друга выведу на улицу и совершу акт интернационализации…

— Что такое «интернационализация»? — спросил Ныым, явно не поняв намека.

— Вот, — Пермяков потряс пистолетом, — ТТ — великий интернационализатор. Мертвые, Арни, большие интернационалисты. Лежат рядом фашист, еврей, мусульманин и никаких споров, взаимных обид. И у всех сразу общий язык. Это живые тащат их на разные кладбища. Ты меня понял?

— О, я поннял, — объявил Ныым.

Пока Пермяков прохлаждался в больнице, группа Прасола осваивала трассу. «Генерал» уезжал из гарнизона с утра и возвращался домой после обеда. Строго по часам — в девять утра, в семнадцать — обратно. Надо было приучить людей Железного к мысли — «генерал» пунктуален, беспечен, и взять его будет нетрудно. Операцию следовало проводить к вечеру, когда комдив возвращается в гарнизон. Все должно располагать к такому варианту — в это время на трассе не было посторонних машин, ничто не могло помешать намечаемой акции.

Прасол делал все, чтобы убедить противников в легкости предстоявшего им дела. Он знал: откуда-то за трассой постоянно наблюдают, и вел себя крайне беспечно.

Самым удобным местом, где легче всего было покончить с бандой, Прасол считал большой мокрый луг. И стал это место «обживать».

«Генерал» возвращался из города. Машина неожиданно затормозила перед мостиком через ручей на лугу. Водитель пулей выскочил из «уазика» и полез за домкратом. Генерал неторопливо вылез из машины. Огляделся. Подошел к водителю, возившемуся с колесом. Что-то сказал ему, скорее всего выговорил. Большие начальники склонны верить в то, что с их машинами не должны случаться неприятности, которые случаются с машинами простых смертных. Отведя душу выговором, отошел от машины. Постоял у кювета. Перепрыгнул через него. Выбрался в поле. Стал ходить, изредка нагибаясь.

— Что он делает? — спросил Серый. Вместе с Железным они в тот день наблюдали за дорогой.

Железный поправил резкость у бинокля. Увидел — генерал собирал ромашки. Он криво усмехнулся, отвел бинокль от глаз, повернулся к Серому.

— Цветы любит, а?

Когда он отводил бинокль от глаз, в линзах блеснуло солнце.

— Есть, — сказал Тесля тоном, каким удачливый игрок объявляет шах менее удачливому противнику. — Основное направление левее, десять.

И сразу же стереотруба, укрепленная в машине, направила объектив в указанную точку.

— Вижу, — объявил Шарков. — Засек!

— Что скажешь, Железный? — поинтересовался Серый у шефа.

— Пока одно: хороший генерал. Цветочки любит.

— Смелый, может?

— Просто глупый. Умный генерал всегда должен чувствовать себя на войне. Не подставляться. Надо понимать, что в случае серьезных событий таких, как он, постараются убрать без задержки. В первую очередь. Еще до начала боевых действий.

— Ты словно недоволен, что он такой беспечный.

— Я доволен. И все же, Серый, нам не надо спешить с выводами. Стоит еще присмотреться. Постараться понять, почему он себя так ведет.

— Ты в чем-то сомневаешься?

— Как ты думаешь, почему за много лет риска меня ни разу не накололи?

— Не знаю.

— По одной причине: я всегда во всем сомневаюсь.

— В чем сомневаешься сейчас?

— А вдруг генерал подставляется?

— Ты спятил, Железный? Чтобы подставляться, надо по крайней мере знать, что за тобой охотятся. Мог он об этом догадаться?

— Не знаю.

— Не мог.

— А если?

— Каким образом?

— Что, коли они накололи Зеленого? Почему этот обормот исчез так внезапно?

— Брось, Железный. Мы ведь все выяснили. Аппендицит может прихватить даже тебя. Это проверено. Сосед по палате у него уголовник. Шпана, по-русски.

— Ладно, оставим. Ты спросил, как могли на нас выйти, я тебе дал вариант. А их может быть не один. Есть немало других.

— Предательство?

— Я сказал: кончили. Лучше думай о том, где копать картошку.

— Лично я бы выбрал этот лужок. Удобное место.

— Мне оно не нравится.

— Почему?

— Потому что слишком удобное. В таких местах нормальные люди обязательно будут настороже.

— Слушай, Железный, ты — псих. Это же русские. Ты служил в их армии?

Железный ощерил зубы в усмешке:

— Где я служил, там меня давно нет.

— А я служил у них. Возил командира полка. Водитель ефрейтор Курт Соо, честь имею. Так вот, ни у меня, ни у командира полковника Осипенко никогда и мысли не было, что на нашу машину кто-то может напасть. Даже в поле мы садились перекусить под любой куст, а мой автомат так и лежал в машине. Это называлось чувством хозяина. И его из русских не так-то просто выдавить, поверь мне, Железный.

Перед заходом солнца Прасол и Тесля проверили место, где был замечен блеск оптики. Железный выбрал наблюдательный пункт весьма умело. Это свидетельствовало о его высокой квалификации. С горушки открывался прекрасный вид на всю пойму ручья. Хорошо просматривалась дорога. Наблюдатели, располагавшиеся здесь, даже не пытались скрыть следы пребывания. Да и зачем? Кто запрещает людям облюбовать местечко под деревом, посидеть под ним, покурить, перекусить, поболтать? Трава вокруг была изрядно примятой: люди Железного здесь толклись не один день.

Утром следующего дня «генерал» выехал из гарнизона по обыкновению в девять. «Уазик» не спеша бежал по дороге. Сидевший за рулем Тесля держал на спидометре цифру «50».

Двое раздетых по пояс мужчин косили траву на лугу неподалеку от мостика через ручей.

— А ведь это они, — сказал Прасол уверенно.

— Почему так решил? — поинтересовался Шарков с немалым сомнением. — Тут местные нередко сенцом промышляет. Да и смысл какой нашим глаза мозолить?

— Именно в этом. Чем они здесь будут чаще маячить, тем меньше на них станут обращать внимания. По-моему, я даже узнал, кто они. Тот, что слева, Халликаспруун — Бурый. Справа, который пониже — Суур — Большой.

Тут же Прасол положил руку на плечо Тесле.

— Остановись и сходи в кусты на противоположную сторону. По малым делам. Допустим, вид этих кустиков у тебя вызывает рефлекс…

— Зачем?

— Пусть привыкают к мысли, что мы беспечны и на них не обращаем внимания.

— Проводим подкормку? — спросил Шуршалов языком заядлого рыбака. — Пожалуй, я тоже сбегаю в кустики. Ловись рыбка, большая и маленькая.

Когда машина миновала косцов, Большой отер со лба пот, оперся на косу и проводил «уазик» глазами. Бурый на мелочи не разменивался. Он продолжал косить как ни в чем не бывало.

— Они на крючке, — сказал Большой довольно. — Только подсечь.

Бурый старательно махал косой, врубаясь в сочную зелень с яростью заядлого фермера.

Вечером на машине Шаркова Прасол проехал по дороге в обратную сторону. На полянке возле края болотины стоял аккуратный стожок.

— Я сомневаюсь, — сказал Шарков, — что утром работали наши клиенты. На кой им было скирду ставить?

— Ты, Андрей, истинный горожанин. Верно? Вот и показалось тебе, что стожок — это скирда. Но заметь такую деталь: крестьянин на несколько дней оставил бы укос подсыхать. Или увез с собой, чтобы сушить сено дома. Мокрую траву не стогуют. Значит, у наших фермеров был другой интерес. Остановись.

Они прошли к стожку, постояли, делая вид, что заняты делами естественными. Осмотрелись. Стожок оказался неплохо сделанным шалашом.

— Я бы сюда посадил снайпера, — признавая поражение, сказал Шарков.

— А я под этот балаган заложу мину, — пообещал Прасол. — Ты мне Астахова призови под знамена. Не сейчас, а когда надо будет.

На другой день, когда сосед Ныыма был на процедурах, в палату, помахивая старенькой потертой планшеткой, вошел Шарков. Показал Ныыму удостоверение.

— Капитан милиции Сидоров. Уголовный розыск. У нас есть сведения, что ваш сопалатник — уголовный преступник. Вы с ним два дня. Не заметили ничего подозрительного?

Ныым ощутил, как злорадство вскипает в нем. Вот и представилась возможность сосчитаться! Этого русского, который унизил гордого Белого, а его, Ныыма, именует только чухной, стоит примерно и зло наказать. Так ему, грабителю с большой дороги, и надо! Ныым уже не сомневался, что его сосед-Лешка — грабитель.

— Да, гражданин начальник! Я его сразу подозревал. Он нехороший. С ним надо быть всегда осторожно. Очень. У него есть нож и пистолет.

— Где он хранит оружие?

— Носит всегда с собой.

— Спасибо, товарищ. Вы очень нам помогли.

Когда милиционер вышел, Ныым вытер со лба капли пота.

Едва переступив порог палаты, вернувшийся с процедур Пермяков с подозрением посмотрел на Ныыма.

— Тут легавые не появлялись?

— Нет, никто не был.

— Мне пора сквозить, — сообщил озабоченно Пермяков. — С утра возле больницы «раковая шейка» стоит.

— Что такое «сквозить»? Что такое «раковая шейка»?

— Мало того, что чухна, ты еще и тундра! Сквозить — это рвать когти. «Раковая шейка» — «мусоровоз».

Ныым и на этот раз ничего не понял, но вопросов больше задавать не стал. Ночью его сосед испарился, ничего не оставив на смятой койке и в тумбочке. Когда он ушел, Ныым не слыхал. Бандит и есть бандит…

В тот же день с бюллетенем на руках из больницы выписали Ныыма.

С какого-то момента, как заметил Шарков, события понеслись с калейдоскопической быстротой.

Когда Ныым покидал больницу, его встретил Прасол. Они прошли в городской сквер, сели на скамейку.

— Вот тебе, любезный, маленький сувенир, — Прасол протянул Ныыму плоскую серенькую коробочку. — Держи.

Ныым взял и стал с интересом крутить ее в пальцах.

— Что есть этто?

— Тебе название или назначение?

— То и труггое.

— Название — пейджер. Тебя устроит? Назначение — связь. Между мной и тобой.

— Я не путту держать связь с вами.

— Будешь.

— Это шантаж?

— Это деловое сотрудничество. Мы с тобой образовали траст — компанию на доверии. В таких отношениях со мной лучшая твоя страховка. Своих сотрудников я берегу. Ты понимаешь?

— О да, понимаю. Я теперь русский шпион?

— Нет, эстонский дурак.

— Вы не любите эстонцев?

— Что значит «не любите»? У меня среди эстонцев есть друзья. Настоящие. Дружба народов — это, Ныым, всего только лозунг. Зато, я знаю, существует дружба людей. Не взирая на национальности. Есть среди эстонцев и немало дураков. Таких, как ты…

— Почему я дурак?

— Потому что позволил Железному повести себя на грязное дело. Мнение о себе ты можешь исправить. В момент, когда Железный назначит операцию, ты мне сообщишь.

— Если я не сделаю этто?

— Ты все правильно понимаешь, Ныым. И еще, как у нас говорят, «заруби на носу». Вернешься домой, можешь ненавидеть Россию и русских. Но под одеялом. Ни в коем случае не бери в руки оружие. Пойми, Россия не всегда будет терпеть ваши штучки. Ты меня понял? Да, вот последнее. Держи, — на открытой ладони Прасол протянул Ныыму пузырек с двумя таблетками. — Когда соберешься выйти из игры с Железным, выпей одну. Тебя начнет рвать. Откажешься от участия в стычке.

— Хотитте отравить?

— Ты все-таки дурак, Ныым. Впрочем, я дал тебе две таблетки. Выбери любую и проверь на собаке.

— Я возьму.

Пузырек исчез в кармане эстонца.

Вечером Прасола ждал приятный сюрприз.

— Можешь поздравить, — сказал довольным голосом Шарков, — мы обнаружили протечку.

— Кто?

— Прапорщик Липкин. Он приезжал в город и встречался с чеченцем Селимханом Имаевым. Нас на него вывел Белый, который из больницы от Зеленого приперся к Имаеву на ночевку.

— Ох, худо России, — задумчиво сказал Прасол. — Зажали ее с двух сторон великие державы — Чечня, Эстония. И Липкин посередине.

— По некоторым предположениям, Липкин продавал Имаеву боеприпасы. Завтра в хранилище начнется проверка.

— Каким образом начальник склада НЗ может быть в курсе дел комдива?

— Его жена — прапорщика Липкина — работает в секретной части штаба дивизии.

— Липкина надо брать до проверки хранилища.

— Не спугнем?

— Если правильно подойдем к делу — нет. Свяжись с прокурором.

На аэродроме десантной дивизии Шарков встретил Чумака. По трапу на бетонку спустился невысокий чернявый мужчина лет сорока, в кепочке с пуговкой, в зеленой куртке-встровке и коричневых ботинках с широкими носами. За ним два солдата вытащили на поле оружейный, добротно сколоченный ящик и большой брезентовый мешок.

— Товарищ Чумак? — спросил Шарков.

— Точно так, — отозвался приехавший. — Только, ради бога, не острите насчет Алана. Он мне ни брат, ни сват, ни седьмая вода на киселе. Я не заряжаю водопроводную воду, не лечу взглядом геморрои. У меня амплуа другое…

— Рад познакомиться, — протягивая руку, сказал Шарков. — Острить не в моем вкусе.

— Тогда мы сойдемся.

Прасол и Чумак при встрече обнялись.

— Слушай, наш дорогой Ильич, — сказал Чумак, — ты мне дашь спокойно поковыряться на даче?

— Разве я виноват?! — возмущенно парировал обвинение Прасол. — Вот, гляди, это он, Шарков, звонил Портнову и шумел: «Ах, пришлите нам Чумака, без него мы словно без рук».

— Верьте вы ему больше, — обиженно сказал Шарков.

— Товарищ майор, — извиняющимся тоном произнес Чумак. — Не обращайте внимания. У нас всегда тот прав, у кого больше прав. А с дачей у меня в самом деле труба. Колорадский жук заедает, собирать надо.

— Костя, выручай, — оставляя шутки, сказал Прасол, — мне нужно «уаз» усилить броней.

— Зачем? Возьми БТР или БМД и шуруй.

— Ха! Спасибо за совет. Но у меня клиент капризный. БТР ему на дух не нужен, подавай «уазик».

— Сколько дашь времени?

— Ты меня знаешь, я щедрый. Нужно было еще вчера.

— Десять дней хочешь?

— Самое большое — завтра.

— Слушай, дорогой Ильич, я не Фигаро.

— Значит, договорились: два дня. Бери машину, кати в Смоленск. Дверцы и задний борт надо усилить броневым листом.

— Движок такую тяжесть не поволочет.

— Поставь другой.

— От СУ-29?

— Все, больше не проси: три дня.

Шарков, наблюдавший за этой пикировкой, понял: два человека, беседовавшие в легком стиле, понимали друг друга с полуслова и по-мужски уважали один другого.

В двадцать два десять в дверь квартиры прапорщика Липкина позвонили.

— Кто? — спросила осторожная хозяйка квартиры Наталья Петровна.

— Сосед. Корнеев. Мне бы плоскогубцы.

Дверь открылась, и сразу в нее, мощно сдвинув с дороги хозяйку, вошли четверо. За ними — понятые, соседи Липкина прапорщики Корнеев и Пышкин.

Хозяин сидел на кухне в майке, синих спортивных штанах и тапочках на босу ногу. Он пил чай. На столе стоял самовар, на блюде лежала горка пирожков с яблоками.

— Вы арестованы, Яков Михайлович, — сказал Шарков и положил на стол бумагу. — Вот постановление, подписанное прокурором. Прошу добровольно до начала обыска выдать незаконно хранимое оружие, боеприпасы, средства конспиративной связи…

— Яша, — губы у хозяйки дома тряслись. — Что ты наделал?

— Прошу вас сесть, прапорщик Липкина. Начинайте обыск, — приказал Шарков.

Час спустя в дровяном сарайчике рядом с гаражом, где стоял «запорожец» Липкина, были обнаружены два пистолета Макарова в смазке, полторы тысячи патронов в упаковках и телефон, искусно подключенный к свободной паре проводов в распределительной коробке городской связи.

Чумак знакомил офицеров группы Прасола с новым оружием, которое он привез с собой.

— Это, — Чумак поднял в руке аккуратный тупорылый автомат, короткий и, несмотря на свою миниатюрность, массивный с виду, — малогабаритный автомат МА. Николай Ильич, — кивок в сторону Прасола, — у нас любитель музыки и называет его мандолиной. У такого музыкального инструмента калибр девять. Масса — два кило. Длина — тридцать восемь сантиметров. Это позволяет укрыть оружие под любой одеждой. На двести метров мандолина гарантирует стопроцентное пробивание бронежилетов, в которые заложены титановые пластины и тридцать слоев кевлара…

Человек, постоянно имеющий дело с оружием, перестает думать о его роковом предназначении и, встречаясь с новыми образцами, в первую очередь оценивает их изящество, оригинальность конструкторских и технологических решений. Его не пугает, а восхищает поражающая сила оружия, и чем она больше, тем сильней восхищение.

— Это, — Чумак демонстрировал второй образец, — бесшумный автомат «Вал». Конструкция оружейника Дерягина. Гордость нашего арсенала. Калибр — девять. Вес — два шестьсот. Патрон конструкции Фролова…

— Не в этом главное, — прервал инструктора Прасол. — Важнее для нас то, что оружие подготовил к бою и зарядил Сергей Петрович Чумак. Заряжено Чумаком — это знак высшей пробы…

И тут случилось неожиданное: Чумак вдруг взорвался. Лицо его покраснело, и даже уши набрякли свекольным соком. Срывающимся голосом он стал выкрикивать:

— Прасол, оставишь ты… твои шуточки… мне они знаешь где?.. Ты хоть думаешь?.. Понимаешь?..

Все удивленно застыли. Пытаясь успокоить Чумака, Шарков сказал:

— Простите, Сергей Петрович, но мне кажется, ничего обидного…

— Если кажется — перекреститесь. А мне эти шуточки…

— Сергей Петрович, — вмешался в разговор Тесля, — в словах «заряжено Чумаком»…

— Что в этих словах?! Что?! В них подтекст, и какой! Когда говорят: «Заряжено Чумаком», имеют в виду Алана. Хотите верьте в его силу, хотите — нет, но он все — и газеты, и воду старается зарядить на добро. Добро — это счастье, вкус жизни. То, что заряжено мной, несет вкус смерти…

— Сергей Петрович, — снова попытался успокоить его Шарков, — рано или поздно каждый из нас познает вкус смерти. Даже те, для кого воду заряжал Алан Чумак.

— Вы опять за свое? То, что заряжено мной, заставляет этот вкус познавать раньше положенного. И мне не легче, что это бандиты, насильники, воры. Мне не легче, поймите…

— Все, Сережа, — сказал Прасол, — ты действительно утомился. У тебя на даче шурует колорадский жук. Езжай туда, мы здесь сами управимся.

Шарков смотрел и думал, насколько разные это люди. Они дружат, служат одному делу, но один из них живет сердцем, подчиняя его уму, во втором все определяет схема, уверенность в том, что жить надо так, как он, и никак иначе…

— Гражданин Липкин, какое сообщение ждал от вас Железный?

— Я должен назвать день, когда генерал Деев поедет в город или оттуда с секретными документами.

— Откуда вы, начальник склада, узнаете об этом?

— У Наташи от меня нет секретов.

— А у вас от нее?

— Были. Теперь они ей известны.

— В какой форме вы должны передать сообщение?

— Должен сказать: «Кабанчик нагулял сало. Можно резать».

— Как они узнают, едет генерал из города или в город?

— Если из города, я скажу: «Пора решать».

— Какие пароли, чтобы доказать, что передали сообщение вы?

— Я должен три раза кашлянуть.

— Каким образом?

— Вот так: «Кабанчик нагулял сало. К-х. Пора решать. Кх-кх».

— Повторите еще раз.

— Кабанчик…

— Записал? — спросил Прасол Шаркова. — Добро.

В тот день с утра на северо-западе — в гнилом прибалтийском углу — начали собираться тучи. Поначалу белые, они постепенно сгущались, серели, наливались темнотой. Солнце померкло, в воздухе похолодало. Поднялся ветер. Он дул порывами, неся с собой острые запахи соснового леса и болотной прели. Потом пошел дождь. Впрочем, дождь — это слишком сильно. Ученый муж из гидрометеоцентра определил бы происходившее как «моросящие осадки в виде водяной пыли». Эта пыль висела в воздухе и тянулась косами за мокрой пеленой проплывающих туч.

— Зараза, — сказал Пермяков, зябко поеживаясь. — Теперь зарядило дня на три…

Они сидели в кабинете Шаркова и пили чай из электрического самовара. Вошел Прасол, хмурый, сосредоточенный. Сел за стол, попросил Шаркова:

— Будь добр, накапай чашечку.

Взял стакан, погрел о него ладони. Бросил в чай дольку лимона. Внимательно смотрел, как светлеет заварка. Поднял глаза на команду. Все напряженно затихли, предчувствуя новости. И не ошиблись.

— Сегодня, — сказал Прасол. — Допивайте — и на трассу. Как поется: в последний и решительный бой. Матч состоится при любой погоде.

Он видел, как всем сразу расхотелось чаевничать.

— Андрей, — попросил Прасол. — Достань мою из загашника…

Шарков встал, открыл сейф и вынул оттуда бутылку «Посольской». Поставил на стол.

— Перед выездом по сто граммчиков, — предложил Прасол.

— Я пас, — сказал Пермяков решительно.

— Что так?

— Дал зарок спиртного в рот не брать, особенно для храбрости.

— В вашей храбрости не сомневаюсь. И не собираюсь предлагать допинг. Однако, учтите, при огнестрельных ранениях алкоголь снижает опасность осложнений.

— Ничего подобного не слыхал, хотя пропущу стакашек с удовольствием, — заметил Тесля и посмотрел налитое на просвет. — Апостольская влага, и монаси ее приемлют. А что полезно, даже жена мне не говорила.

— Она детский врач, так? Между тем огнестрельные ранения требуют специализации. Впрочем, наша медицина всегда была и пока остается лицемерной. Коли ей дана команда бороться с алкоголем, будьте уверены, даже если водка окажется бальзамом долголетия, от народа это скроют.

— Я верю, — сказал Шуршалов и поправил усы. — Впрочем, если бы и не верил, один хрен выпил бы. Мой дед перед ежедневной стопочкой молитву читал: «Изыди нечистая сила, останься чистый спирт». Слава те господи, прожил до восьмидесяти восьми и грешил с ней, с окаянной, до последнего дня.

Он громко выдохнул, лихо опрокинул стаканчик. Блаженно прижмурился. Снова поправил усы, провел ладонью по груди сверху вниз:

— Прошла, родимая, аки змий огненный. Повторить нельзя?

— Позже, — сказал Прасол. — Собираемся.

Два государства: великое — Эстонию и малое — Россию в этих местах разделяло болото: огромное пространство леса, залитое водой. В незапамятные времена здесь плескалось огромное ледниковое озеро с берегами, покрытыми осокой и рогозом. В зарослях гнездились утки, в прибрежных кочках откладывали яйца крикливые чибисы. Сюда залетали чайки, на перелетах садились отдохнуть серые гуси-гуменники. Постепенно озеро зарастало водорослями и мхами. Попавшие в него деревья гнили, отравляя воду продуктами разложения. Озеро сперва отступало от берегов, все больше превращаясь в топь, которая стала прибежищем комаров, стрекоз и лягушек. Постепенно тина, слизь и вонючая жижа оттесняли чистую воду все дальше, пока ее зеркало не исчезло совсем.

По ночам на болоте таинственно светились гнилые пни, наружу вырывались и с утробным треском лопались огромные пузыри. Они распространяли вокруг запахи тухлых яиц и мясной гнили. В глубинах трясины все время что-то бродило, бурчало, словно в брюхе великана-обжоры, страдающего отрыжкой.

Днем и ночью над зеленой топью вились тучи назойливого комарья и мошек. Они яростно набрасывались на все, что двигалось и излучало тепло. От кровососов одинаково страдали и люди, и животные, постоянно обитавшие в окружающих лесах.

— Хоть бы химию сюда напустили, — пожаловался однажды Большой. — Заедают людей начисто, паразиты.

Он ночью нес очередное дежурство и его искусали мошки. От их укусов лицо вздулось, потеряло привычные формы и стало похожим на небольшую лиловую подушку-думку.

— Это ваши городские комары боятся химии, — засмеялся лесник Якобс, хозяин хутора, на котором они жили. — Наши ее не знают и потому им наплевать, чем их посыпают.

Чтобы добраться до русской земли, людям Железного надо было пересечь болото. На это у них уходило часа полтора-два в зависимости от погоды. Они переходили топь по едва заметной стежке, которую среди кочек и яркой зелени гиблых трясин лесник Якобс пометил ольховыми веточками. Листья ольхи подвяли, стали черными, и веточки хорошо выделялись в живой траве.

Ступив на русский берег, боевики остановились. Прислушались. К разгоряченным потным лицам льнули безрассудные комары. Выждав, когда их сядет на лоб побольше, Большой ударом ладони раздавил всех сразу. На коже возникло кровавое пятно.

— Первая кровь, — засмеялся Белый. — Теперь удача в наших руках. Эти комары — русские!

— Заткнись! — прикрикнул Железный. — Идем молча!

Они продвигались гуськом. Железный — впереди. За ним неслышными шагами ступал Черный. Он нес тяжелый рюкзак, который заполняли жратва и принадлежности охоты за генералом — веревка, мешок, чтобы надеть его на голову, шприц и ампулы со снотворным, на случай, если генерал будет сильно артачиться.

Замыкал колонну Зеленый — Ныым. Он шел согнувшись, положив ладонь на правый бок. При каждом шаге отмахивался от насекомых, постанывал и зло ругался, перемежая русский мат с родной эстонской бранью. На голову то и дело падали липкие лосиные мухи, которые осыпались с кустов и веток на все, что двигалось. Потом они ползали по лицу, по шее, стараясь забраться за ворот. Они не кусались, но само ползанье их по телу раздражало до крайности.

Признаков присутствия людей в лесу не обнаруживалось. Только где-то за деревьями невидимый дятел старательно долбил сухой ствол. Боевики прошли к месту, откуда постоянно вели наблюдение за дорогой. Расположились табором. Здесь Зеленый сунул в рот таблетку, подаренную Прасолом. Уже через пять минут его затошнило и стало выворачивать внутренности наружу.

— Да уберите вы его отсюда! — зло сказал Серый. — Меня самого уже тошнит!

— Иди-ка ты, малый, назад, — сочувственно предложил Железный. — В таком виде вояка ты хреновый. Только смотри, никому не попадайся на глаза.

Зеленый молча тронул автомат «узи», болтавшийся у него на плече.

— Учти, полной доли не получишь, — предупредил Серый сердито.

— Я останусь, — сказал Зеленый и снова зашелся в спазме рвоты.

— Какой ты вояка, — еще раз подтвердил свое решение Железный. — Иди. Только мешать будешь. Долю отдам — я добрый…

Сгорбившись и еле волоча ноги — после таблетки состояние действительно стало паршивым, Зеленый поплелся назад по хорошо знакомой ему тропинке. Навстречу жизни, подальше от места, где вот-вот восторжествует смерть…

Время ожидания тянулось медленно. Боевики сидели кто на пеньке, кто на камне, с головами укрывшись армейскими плащ-палатками. Курили, лениво перекидывались словами. Серый снова затеял разговор о деньгах.

— Слушай, Железный, — начал он, — ты уверен в чеченах? В Руслане или как его там?

Железный сложил большой и указательный пальцы правой руки в кольцо и показал его Серому.

— На сто процентов.

— Какие гарантии?

— Черт тебя, в конце концов, побери, Серый! Ты знаешь, кто такой Тийт Пруули?

— Не-е, — мотнул головой Серый.

— По-моему, — сказал Бурый, — это какая-то шишка в Таллинне.

— Точно. Советник премьер-министра. Так вот Пруули с благословения премьера в прошлом году загнал чеченам полтора миллиарда изъятых из обращения русских рублей. Нечестно? Но когда бизнес такого рода бывал честным? Наши вожди на этой операции хапнули без малого два миллиона баксов. Генерал Руслан под другой фамилией выступал в числе посредников. Дудаев ему очень доверяет…

Разговор угас и снова наступило молчание.

Серый стал волноваться раньше других.

— Может, займем позицию? Как бы не пропустить кабанчика.

— Спокойно, — прервал его Железный. — Медный лоб ездит по расписанию. У нас в запасе по меньшей мере два часа. Займем позицию загодя, но не раньше, чем за час.

О генерале Дееве Железный был самого низкого мнения. Военный человек, в какой бы обстановке ни находился, не должен, просто не имеет права действовать по шаблону, подчиняться привычкам. Сам Железный, битый и тертый во множестве переделок — больших и малых — иногда грозивших смертью, иногда — банальными синяками, старался дважды в день не уходить из дома в город и не возвращаться к нему одним и тем же маршрутом. Лучше он сделает изрядный крюк, чем его посадят на кончик ножа на привычной дороге или выпасут стражи закона, словно беспечную тупую овцу. Генерал, скорее всего, над подобными пустяками не задумывался. Медный лоб, право слово. Набитый дурак… И справедливо, что за собственную глупость ему придется заплатить немалую цену унижением и волнениями.

И на этот раз Медный лоб оказался верен своей беспечности. Его машину Белый заметил на взгорке ровно в шестнадцать десять. Правда, до этого произошло мелкое изменение привычного графика проезда машин, но Железный не придал ему значения. Хлебный фургон, обычно возвращавшийся из города в гарнизон к вечеру, проехал незадолго до генеральского «уазика». Железный внимания на это не обратил. И зря.

Слово «бой» знакомо каждому. Но далеко не все мы вдумываемся в его смысл. «Полк пошел в бой»… «В бой идет отряд»… Фразы произнесены, и кажется — воевать двинулось нечто монолитное, способное нанести удар в одно время в одну точку.

Между тем отряд — будь то взвод, рота или батальон — состоит из множества людей, и бой — это десятки, сотни единоборств, огневых, рукопашных, это столкновение воли и отваги бойцов разной выучки, физической и волевой подготовки. В итоге побеждает не тот, на чьей стороне численный перевес, а тот, кто в большей степени обучен, стоек, лучше вооружен и дисциплинирован.

Если в строю семь бойцов — у них семь боев, у каждого свой. У тысячи солдат — тысяча. Никогда участник или очевидец не в состоянии обозреть все поле боя. Его правда может быть только правдой своего сражения. Он достоверно, если при этом память не подведет, способен рассказать лишь об одном бое — своем. О страхе — своем. О радости победы — своей.

Предвидя вооруженную схватку с бандой Железного, Прасол исходил из военной мудрости, гласящей «чем короче строй, тем меньше в нем ненужных людей». Прасол знал приблизительные способности своих людей и каждому определил собственное место в предстоящем деле. Решать задачи каждый должен был в меру своих сил и возможностей. Действуя в одиночку, они составляли единое целое — боевой отряд, работавший по единому плану против такого же единого отряда террористов.

С первых минут захват начал разворачиваться не так, как его планировал Железный, да и контуры боя, которые рисовал для себя Прасол, оказались иной конфигурации.

Хлебовозка, на которую боевики не обратили внимания, на миг останавливалась неподалеку от предполагаемого места схватки и высадила Пермякова. Ему поручалось разведать обстановку и блокировать тех боевиков, которые, возможно, засели за дорогой на стороне, противоположной поляне.

Пермяков залег в молодой еловой посадке и осмотрелся. В зоне своей ответственности он обнаружил лишь одного противника. Второго либо не было, либо он хорошо замаскировался…

Серый первоначально занял позицию в шалаше, который сложили для пулеметчика Бурый и Большой. Оба с детства занимались крестьянским трудом, одинаково хорошо умели пахать, сеять, жать и косить. Большой вечером после трудового дня на лужайке искренне признавался, что с удовольствием размял тело, помахав косой, и немного разогнал жирок с захрясшей от городской жизни фигуры. Конечно, все суставы, все мышцы и даже поясница нудом нудели, но Большой считал такую боль благотворной. Она рождалась не от того, что в тело прорывалась болезнь, а от того, что здоровье и сила вытесняли из организма бледную немощь, а та в меру своей живучести сопротивлялась, и борьба двух начал заставляла тело и кости болеть.

Шалаш получился отменный. В нем пахло подвялившейся травой, было значительно суше, нежели на лужайке под небом, сочащимся влагой. Однако, забравшись внутрь, Серый почувствовал все неудобства шалаша как огневой точки. Как он ни разгребал траву, образовавшую переднюю стенку, пытаясь сделать амбразуру поудобней, обзор лучше не становился. Впереди у самого шоссе земля вспучивалась горбом и главная цель пулемета — колеса генеральского автомобиля — оказывались прикрытыми. Покряхтев и матюкнувшись, Серый вылез из шалаша и вытянул наружу пулемет.

Новую позицию он выбрал на бугорке слева от балагана. Здесь все насквозь пропитала сырость, но разве в таком деле удобства важнее успеха?

Сам того не зная, Серый на некоторое время отсрочил собственный конец.

Едва машина генерала поравнялась с белым бетонным столбиком, стоявшим у обочины, он прицелился и высадил длинную точную очередь по шинам «уазика». Одной строчкой ему, первому меткачу банды, удалось прошить сразу оба колеса правой стороны — переднее и заднее. Машина завиляла, сбрасывая ход. Застонала резина, прикипая к асфальту: водитель до отказа выжал тормоз…

В то же мгновение оглушительный грохот ударил по перепонкам. Сооружение, еще недавно бывшее балаганом, взлетело вверх россыпью травы, грязи, ломаных жердей. Кто и когда швырнул туда гранату, Серый не понял. Так до конца своей жизни он и не узнал, что это рванул мощный заряд, заранее заложенный в балаган сапером.

Теперь, после поражения колес, Серому, по сценарию Железного, предстояло составить ядро группы захвата.

Он вскочил, отбросил пулемет и размашистым шагом рванулся к машине. Ему нужно было схватить генерала покрепче, стиснуть в объятиях, не дав возможности выхватить пистолет, если таковой вообще имелся у этого военачальника. Второй номер — сам Железный — в тот же миг должен был накинуть на голову жертвы черный мешок, затянуть завязки.

Серый, по-эстонски вальяжный и долгодумающий, еще не понял, что операция по добыванию «зелененьких» провалилась. По инерции он пытался добежать и достать генерала, когда из-за машины выскочил огромный и плечистый русский в камуфляжном костюме. Он с разбегу кинулся на Серого. Они схватились в единоборстве. Серый поначалу пытался сжать русского руками, лишить возможности двигаться, — сил на такое у него бы хватило. Но противник на тесный контакт не пошел. Ребром правой ладони Тесля остановил руку, которую боевик выбросил ему навстречу. И только тогда Серый понял: русский невероятно силен и ловок. Удар, на тренировках крушивший кирпичи, отбил Серому руку напрочь. Боль электрическим током ударила в плечо. Рука повисла как плеть.

В это время откуда-то из-за спины Серого по машине полоснула автоматная очередь. Пули застучали по металлу, как град по железной крыше. Борт «уазика» засверкал колючими искрами. До Серого дошло — машина бронирована.

Серый мазнул взглядом по лужайке и увидел Железного, который пятился к лесу. Прижатый к животу автомат расплескивал желтое пламя.

Черт побери этих русских! Выходит, они знали, что на машину будет совершено нападение, и забронировали бopтa. Знали и с терпеливостью охотников подкарауливали добычу. Так иной раз бывает в тайге, где дерзкий, но не очень умелый охотник становится жертвой тигра, за которым сам шел по следу.

Серый повернулся и побежал, не думая о том, что подставлял противнику под выстрел широкую спину, что от пули не убежишь, она быстрее, чем мысль, подсказавшая бегство, и опасней, чем схватка глаза в глаза. Спасло Серого, оттянуло конец то, что на глинистом откосе Тесля поскользнулся, со всего маху сел на задницу и проехался на ней до дна кювета…

Железный лежал метрах в пятнадцати справа от шалаша. Он видел, как Серый метко саданул по шинам, как заелозил по дороге и резко затормозил генеральский «уазик». Но он увидел и то, как от задней дверцы сыпанули искры. Пули рикошетили от металла, и это ничего хорошего не предвещало.

Впрочем, еще за мгновение до того, как Серый открыл огонь, Железный уже понял — операция сорвалась. Мысль эта обожгла его в ту секунду, когда под брюхом дрогнула и ходуном заходила болотистая земля, когда черным горбом вспучилось, взлетело в воздух и рассыпалось там то, что недавно выглядело шалашом. Одна лепеха жирной болотной земли, упав с небес, шлепнулась рядом с Железным, забрызгав его черными кляксами.

Железный просек: русские загодя узнали об ожидавшей их засаде. Но откуда? Кто предал? Когда? Неужели все же Зеленый? Гад! Подлец! Собачье дерьмо!

Интересно, на чем они подловили малого? Скорее всего в больнице, в жару или наркотическому бреду Зеленый мог болтануть что угодно.

Мысль о том, что Зеленый сам мог пойти к русским и все рассказать, в голову Железного не приходила. Слишком бесхитростным и открытым был этот парень.

В такой же мере Железный не мог предположить, что провал операции предопределен убийством лейтенанта Доронина, чьей фамилии он не знал, да и никогда ею не интересовался. А на деле выходило, что, погибая, молодой офицер все же прикрыл своим телом командира дивизии, и, хотя это утешение плохое — его смерть теперь оплачена по большому счету.

— Кур-р-рат! Перкеле! — ругался зло Железный на всех знакомых ему языках. — Фак ем!

Железный на своем недолгом веку немало повоевал. В Черной Африке, действуя с отрядом наемников Курта Вольфа, он перестрелял десятки туземцев, получая за каждую курчавую башку изрядный куш от Компании медных рудников. С туземцами главным было избежать засады. Из укрытий черные стреляли ловко, а прятаться умели безупречно. Но вот настоящего огневого и рукопашного боя они не держали, предпочитая сверкать пятками при открытой встрече. Едва наемники бросались в атаку, туземцы линяли, ища укрытия в лесу или в буше.

Русские — те наоборот. Они сами старались войти в боевое соприкосновение, чтобы извлечь из него максимум тактических выгод.

Конечно, баксы — это прекрасно. За них можно бороться и рисковать. Но, если тебе заведомо известно, что схватка неизбежно обернется большой дырой в брюхе, овчинка не стоит выделки. Имей мешок зеленых, дырявому они не пригодятся. Все, что выпьешь — выльется наружу; все, что сожрешь — выпадет из брюха само. Так что, выбирая между баксами и жизнью, выбор надо останавливать на последнем.

Железный сбросил с плеч плащ-палатку, остался в брюках и рубашке цвета хаки. Их он купил в Таллинне на барахолке у отставного военного. И вот…

Бурый — вне банды Март Метс из приморской Локсы был худой и бледный, как хвощ. На лоб, закрывая глаза белками, подернутыми красными прожилками, свисали сальные пряди желто-соломенных волос. Бурый второй год «сидел на игле» и для приобретения наркотиков постоянно нуждался в шальных деньгах. На авантюру, предложенную Железным, он согласился без колебаний. Приз, который ему обещали, позволил бы приобретать самое смачное зелье в нужном количестве и достаточно долго.

Оказавшись в лесу, для поддержания тонуса Бурый искал и как лось пожирал мухоморы, потом стал жевать утесалии — галлюциногены, похожие видом на лисички. Грибы помогали ему «ловить кайф» в полевых условиях. Нажравшись погани, Бурый терял контроль над собой, становился до крайности злым и неуправляемым.

Перед началом операции Бурый вдруг почувствовал, что его оставляет мужество, и тайком от подельников с поросячьей жадностью схряпал утесалию, которую с прошлого дня таскал на всякий случай в кармане. Через пять минут все страхи прошли, и предстоящее дело стало казаться легким и радостным.

Бурый, выкатив красные по-бычьи глаза, стоял, зажав в руке гранату. Все дальнейшее Шуршалов видел так, будто действие происходило в замедленном кинофильме.

Вот Бурый тряхнул головой, отбрасывая со лба немытую прядь волос, ухватил зубами кольцо чеки взрывателя, выплюнул шпильку, ощерил зубы, поднял гранату над головой, яростно выкрикнул ругательство: «Кур-р-рат!» — и замахнулся…

Свои действия Шуршалов ощущал с той же степенью замедления, с которой видел чужие. Не останавливаясь, Шуршалов оттолкнулся от мягко спружинившей хвои, взлетел на метр над землей, на лету отшвырнул автомат, двумя руками перехватил в замахе худую жилистую грабку Бурого. Одной ладонью сжал кулак боевика, в котором тот держал гранату, второй — предплечье, а локтем что было сил толкнул противника в грудь.

Бурый, не ожидавший толчка, потерял равновесие, начал заваливаться на спину. Чтобы придать ему ускорение, Шуршалов наподдал в подбрюшье коленом.

Бурый задохнулся, на мгновение завис над обрывом. Шуршалов толкнул его от себя и сам плашмя упал на землю.

Боевик полетел вниз головой, за ним с откоса, громко шурша, покатилась галька и глина.

Все это произошло столь стремительно, что Бурый не успел откинуть гранату. Она взорвалась в его руке. Тяжелые осколки пролетели над головой Шуршалова. Сверху посыпалась хвоя и желтые прозрачные чешуйки сосновой коры.

— Не умеешь в воду пердеть, не пугай раков, — сквозь зубы процедил Шуршалов и, не глядя под обрыв, схватил свой автомат.

…Пермяков аккуратно подвел мушку к левой лопатке Белого, который сидел в засаде на левой стороне шоссе. Когда на лугу простучал пулемет, Пермяков нажал на спуск. Выстрела не последовало, такое случается только в кошмарах, нередко преследующих военных, побывавших в бою: на тебя нападет противник, ты хватаешь верный «Макаров» («Калашников» или ТТ), жмешь на спуск что есть сил, крючок ватно утопает, а оружие тупо молчит, не желая стрелять. И чужой уже рядом, его нож оказывается у твоего беззащитного горла…

Первым желанием было обвинить в неудаче кого-то другого. «Чертов Чумак! — подумал Пермяков с искренним возмущением. — Никому верить нельзя, кроме себя самого». Однако мысль мыслью, но руки привычно обследовали оружие, ища неисправность. И вдруг… что это?! Холодный пот жаркого стыда окропил лоб. Затвор автомата был заблокирован предохранителем. От волнения перед началом боя Пермяков забыл перевести рычаг в положение «огонь».

Чувство стыда оказалось настолько острым, что минуту, не меньше, Пермяков приходил в себя от пережитого унижения. Потом вскочил и бросился вдогонку за бандитом, который скрылся за соснами…

На опушке Белый увидел преследователя, на миг задергался и вскинул автомат. «Узи» захлебнулся в длинной очереди. Пермяков прыгнул в сторону, как футболист, пытающийся перехватить мяч, который летит в правый нижний угол ворот. Лужа, в которую плашмя плюхнулось его тело, плеснулась в стороны каскадами брызг. Струя, рванувшаяся из-под груди, угодила в подбородок, забрызгала грязью лицо.

Упав, Пермяков перекатился влево, сквозь зубы матюкнулся, вынул из подсумка гранату, зубами выдернул чеку и затаился. Снова прогрохотала очередь, такая же заполошная, что и первая.

«Не любишь? — про себя подумал о противнике Пермяков. — Это уже хорошо».

Он понял, что боевик ведет огонь, не видя цели, лишь для того, чтобы взбодрить себя, отогнать выстрелами чувство страха и одиночества.

В тишине между очередями, когда, по предположению Пермякова, противник перезаряжал автомат, он быстро приподнялся и метнул гранату.

Но Белый уже сорвался с места. Он летел через лес, не разбирая дороги. Стойко дерутся за правое дело, у бандитов первое стремление при шухере побыстрее смыться.

Еще вчера Белый считал, что ему нечего терять, что у него — эстонца, как и у латыша — все богатство, что хер да душа, что даже самая небольшая добыча сделает его богаче в сто раз; но теперь он понимал — Железный втянул всех их в настоящую беду, что зеленые хрустящие бумажки с портретами заморских президентов для них так и останутся призраками, а настоящее — это русские, преследующие его и остальных по пятам.

Белый уже понял: противник превосходит его по всем статьям — по смелости, ловкости, выносливости и мыслит четко, по-военному. Когда Белый лупил из автомата почем зря и спалил до конца весь свой невеликий боезапас, русский отмалчивался, да и теперь не стреляет, ждет удобного момента, чтобы сделать последний выстрел.

Белый бежал, не помня себя. Ему даже не хватило догадливости остановиться, замереть на месте, подняв руки: авось пощадят, возьмут в полон. Страх подкатил к горлу тугим комком, не давая возможности здраво мыслить. Тонкие ветви хлестали по лицу. Паутина липла ко лбу, рождая неприятное ощущение и противный зуд. Впереди из-за деревьев сквозь завесу водяной пыли светилось небо. Там лежало спасительное болото. Белый бежал к нему в надежде, что русский не сунется в гнилую трясину. А он, а он — помоги господи добежать! — окунется в нее с головой и с ходу будет ползти, ползти, пока хватит дыхания и осока скроет его от врага.

Белый бежал, слыша, как позади него гремели выстрелы: гугнявые израильские из автоматов «узи» и дробные сердитые из какого-то другого оружия. Там, откуда он умчался, случилось то, чего Железный, а вместе с ним и все они предполагали меньше всего. Русские перехитрили их, подловили и теперь торжествуя, торопили победу.

До болота оставалось совсем немного. Белый несся как волк, преследуемый собаками: прорывался напрямик через кусты, перепрыгивал через валежины. Автомат, который без патронов оказался ненужным, он зашвырнул в сторону и теперь судорожной хваткой жал в руке гранату — последнюю надежду на избавление от преследователя.

Белый уже видел зеленую сочную осоку на кромке болота. Обогнув сосну, он взмахнул перед собой рукой и через плечо швырнул назад, как мячик в игре, увесистую картофелину гранаты. В то же мгновение негромко тутукнул автомат Пермякова.

Ни взрыва своей гранаты, ни чужого выстрела Белый уже не слышал. Пуля ударила ему в затылок, с невероятной силой толкнула вперед. Нога зацепилась за красный корень сосны, змеившийся по берегу болота. Со всего маху Белый рухнул лицом вперед в гнилую воду, и ее темная гладь окрасилась кровью.

Подобрав чужой автомат, Пермяков бросился влево, где увидел фигуру выскочившего на поляну у трясины человека…

Прасол хлопнул дверцей и выскочил наружу. Не было ни страха, ни отчаянной смелости. Выстрелы, словно пропущенные через вату — негромкие щелчки ударяющихся о ветровое стекло машины майских жуков. Зато он отчетливо слышал свое собственное дыхание — напряженное, свистящее, будто у задыхающегося астматика. Прасол не глядел по сторонам. Он знал — его ребята делают дело как надо и контролировать их нет нужды. Все продумано, обговорено, проверено. Перед ним маячила лишь спина Железного — его почерневшая от пота между лопаток рубашка. «Быстро он сопрел», — подумал Прасол.

Железный бежал, не оборачиваясь. Лишь временами из-под его левой руки вырывалось оранжевое пламя. Бандит на ходу стрелял из-под мышки, не пытаясь даже прицеливаться. Такие выстрелы действуют только на нервных. Прасол не послал в ответ ни одной пули. Он знал: его молчание сбивает Железного с толку, заставляет нервничать, злиться.

Генеральский китель с чужого плеча мешал. Прасол на ходу сдернул его и отшвырнул в сторону. Бежать, однако, легче не стало: бронежилет сковывал движения, давил на грудь.

Не желая, а точнее, боясь рисковать жизнью своих подчиненных, Прасол запретил им игру в лихих удальцов. Но рисковать собственной жизнью ему запретить никто не мог. Его давно интересовал Железный. Было ясно, что фигура это не простая, с большими связями в криминальном мире Прибалтики и, что вполне вероятно, — со связями в эстонских государственных структурах. И вот теперь, когда Железный остался почти безоружным (может, и есть еще нож — это не страшно), Прасол решил взять его живым. Ко всему, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы загнать противника до изнеможения.

Под ногами захрустела каменная крошка. Прасол не заметил, как они выбежали на берег. У самого уреза воды Железный неожиданно запнулся, нелепо взмахнул руками и со всей силы плюхнулся вниз лицом на камни берега.

— Кто?! — заорал Прасол и обернулся. Метрах в двадцати позади него с автоматом, который еще не успел опустить, стоял Пермяков. — Зачем?!

— А затем, — старший лейтенант, еще не отошедший от горячки боя, зло щурился, — чтобы никто не нарушал приказ. Было сказано: стрелять на поражение. Без предупреждения. А вы, товарищ полковник?!

— Ну, твою майло, Пермяков! Ну, уел!

Прасол махнул рукой, сел на пригорок и стал развязывать лямки, крепившие бронежилет.

— Укатали сивку крутые горки? — спросил Пермяков, забрасывая автомат за плечо.

— Нет, любезный, не горки, а годы, должно быть…

Прасол положил руку на грудь. Сердце билось часто и громко, казалось, его слышно всем. Потом оно испуганно трепыхнулось, и острая боль сжала грудину. Губы враз подернула синева.

Полковник прилег.

— Юра, не в службу… В кителе… я бросил… там валидол. Там…

Стреляющие камни

Зной, зной, зной…

Топай, топай, солдат, не стой!

Из— за бархана бьет пулемет,

Кто там залег? Вперед! Вперед!

Годы прошли, ты уже ветеран,

Но снится ночами Афган! Афган…

Эдик заступил на пост в два часа ночи. Некоторое время ходил и поглядывалпо сторонам спокойно и бодро. Потом вдруг что-то сорвалось, надломилось в нем. Ватная мягкость потекла в ноги, наполнила их слабостью. Отяжелели веки. Густая липкая муть стала затягивать сознание непрозрачной пленкой. Пение цикад, истошно верещавших в чахлых кустиках полыни, медленно тупело, глохло, уплывало куда-то вдаль, и Эдик временами переставал его слышать вообще.

Спроси его в тот момент: «Спишь?» — он бы ответил: «Нет», но слышать мир переставал, это точно.

Борясь со сном, Эдик стал массировать шею, до боли разминая загривок. Это хваленое средство борьбы с дремотой на него не подействовало.

Эдик устал растирать шею и бросил бесполезное занятие.

Прошло некоторое время, и звон цикад снова стал уплывать, меркнуть. Сон, сладкий, медовый, втянул в блаженные объятия, утопил, убаюкал в дреме…

Эдик пришел в себя так неожиданно, что поначалу не понял, что случилось. Лишь мгновение спустя догадался — в тишину ночи ворвались звуки стрельбы. Он резко обернулся и увидел внизу за склоном росчерки автоматных трасс. В памяти мгновенно ожила картина недавнего ночного налета. Все повторялось смешно и глупо. То ли у моджахедов много лишних патронов, то ли они просто не понимают: такие диверсии им ничего не дадут.

Эдик с интересом стал смотреть в сторону, где завязался огневой бой. Неожиданно внизу ударило орудие. Над горой, унося в долину резкий, стонущий звук, прокатился выстрел. На какую-то долю секунды мутная красноватая вспышка осветила мир и погасла. Тьма сразу сделалась плотнее и гуще.

От выстрела Эдик вздрогнул. Первой мыслью было спуститься в окоп, но сделать это он не успел. Чьи-то крепкие руки сжали его в объятия со спины, а у горла он почувствовал острие ножа…

1

День уже с утра походил на вечер.

Гнилая морось окутала Лондон серой мглой: не понять — то ли дождь сочился из грязных туч, то ли к небу с земли устремлялась холодная водяная пыль. Город потерял нарядность, стал казаться приземистым, скучным, унылым.

В ущельях улиц царил неумолчный шелест. Плющили и разгоняли шинами черные лужи машины. Шаркали по тротуарам тысячи мокрых ног. Над головами людей туго звенели крыши зонтов.

Свернув с площади в узкую улочку, такси остановилось. Щелкнув зонтом, полковник Шортленд прикрылся легкой крышей и растворился в толпе, сразу став похожим на тысячи других лондонцев, спешивших по делам в тот час.

Выбираясь из офиса по делам, Шортленд предпочитал пользоваться такси. Деликатные обязанности, которые исполнял старший офицер военной разведки Соединенных Штатов, аккредитованный при одном из учреждений в столице Британии, не нуждались в огласке. Да и дела такие лучше всего обделывать в непогоду, когда есть возможность прикрываться от любопытных глаз широким зонтом. Вот как сейчас.

Шортленд шел, бросая взгляды по сторонам. Неожиданно над самой головой увидел почерневшую от влаги киноафишу.

На огромном щите был изображен здоровенный детина в пятнистых брюках. Он стоял по колено в болотной жиже, ноги врозь, в руках пистолет-пулемет. Выше пояса вояка оказался голым (то ли жарко ему, то ли вскочил заполошно с постели, не успев натянуть на плечи рубаху). Загорелый до цвета меди торс перевивали бугорчатые жгуты мышц. Не человек — анатомическое пособие для начинающих медиков.

В глазах супермена сверкала неуемная ярость. Руки, сжимавшие пистолет-пулемет, демонстрировали нерастраченную кулачную силу. Ствол, бивший кинжальным огнем, был нацелен прямо в толпу.

Но зонты прохожих, как щиты гладиаторов — круглы и непробиваемы. Люди текли мимо афиши без видимых потерь. Толпа хлюпала по лужам мимо, мимо…

У Шортленда не было причин скрывать дело, по которому он в данный момент шел, и все же он осматривался. Привычка не позволяла поступать иначе. Даже в дружеской стране кто-то все же должен был приглядывать за коллегами-американцами. Таковы правила большой игры…

Мок над входом в кинозал бравый фанерный вояка. Мирная жизнь, отгородившись от автоматного огня зонтами, спешила по своим житейским делам. Но война то там, то здесь заглядывала в лица людей из самых различных мест.

Вот в витрине книжного магазина толстенный том. С лощеной суперобложки в прохожих, бешено сжав рукоятки пулемета, целил длиннолицый эсэсовец в фуражке с черепом на околыше.

Чуть дальше, с полок газетного киоска, в упор на прохожих глядела череда журналов. И на каждой обложке либо группа «коммандос» в пятнистых костюмах с автоматами и гранатами, либо ночные диверсанты с ножами в руках, с лицами, натертыми сажей.

Шортленд жил войной, служил ей верой и правдой, и обилие изображений вояк, прорвавшихся в город, его не удивляло. Это только близоруким кажется, что в Европе царят мир и покой. Что войны, ведущиеся в отдаленных краях земли, дело лишь азиатов, латиноамериканцов или жителей Черной Африки. Едва в Афганистане раздались первые выстрелы советских автоматов Калашникова, американские полковники сразу включились в; свою, полную тайн войну.

Приходя на службу, Шортленд погружался в изучение сводок, попадавших к нему на стол. Дело это было непростое и, как он считал, достаточно ответственное. Эти русские — великие хитрецы. Они только прикидываются простаками, у которых все написано на открытых, круглых лицах. А приглядись, и в глубине глаз увидишь другое — угловатые мысли, закрытые души.

Объем дел, которыми занимался Шортленд, возрастал по мере того, как Советы втягивались в афганскую войну. Множился поток информации, распухали досье. И все больше слабых мест обнаруживалось в стратегии русских политиков.

Миновав газетный киоск, Шортленд замедлил шаги и задержался у входа в небольшой магазинчик. Открыл стеклянную дверь на себя. Огромная зеркальная поверхность позволила обозреть улицу, находившуюся за его спиной. Не заметив настораживающего, Шортленд пропустил в магазин молодую женщину, закрыл дверь и двинулся дальше.

Полутемный пассаж был пустынен. По сторонам светлыми пятнами поблескивали витрины мелких лавочек — бутиков.

Вот за стеклом на черных бархатных планшетах, умело подсвеченные, лежат почтовые марки. Названия экзотических стран. Различные формы — треугольные, ромбические, фигурные. Броские цвета и разные расцветки — от горячих люминесцентных до сверкающей золотой фольги, — способные заворожить самого притязательного коллекционера.

Следующая витрина принадлежала лавочке нумизматических товаров. Разглядывание денег для настоящего мужчины; занятие достойное и вполне одобряемое. Ведь сколько их, этих настоящих мужчин, отдали свою жизнь за то, чтобы на тусклых, прошедших сквозь время кружках монет красовались венценосные профили королей и королев.

На дорогом бархате темнели покрытые патиной крупные пенни монетного двора Кинггз Норт с изображением Британии на лицевой стороне. Монеты обычные, но в то же время символичные. Ими можно было спокойно расплачиваться на рынках доброго десятка стран по обе стороны океана. Рядом светился серебряный тестон — старинная монета с унылым и злымпрофилем короля Эдуарда VI. Мерцали серебряные полкроны с надменным профилем Елизаветы Первой — век семнадцатый, расцвет Империи.

Бросив взгляд на витрину, Шортленд потянул за ручку едва заметную дверь, спрятавшуюся за выступом стены, и скрылся за ней.

Он очутился в небольшом помещении, оборудованном под контору. Комнату на две части делил высокий прилавок, обшитый коричневым пластиком. За прилавком на высоком стуле сидел хозяин. Место, оставленное посетителям, занимали удобные кожаные кресла и журнальные столики.

Хозяин встал и, приветствуя посетителя, поднял вверх правую руку:

— Хэллоу, мистер Джексон! А я, признаться, стал думать, что чем-то прогневал вас. Вы не заходили два месяца. Точнее, два месяца и три дня. Верно?

— Абсолютно, — согласился Шортленд, снимая плащ. В этой конторе его знали как Гарри Джексона. — Здравствуйте, мистер Деррик!

Хозяин вышел из-за конторки.

— Искренне рад видеть вас, сэр!

— У меня дело, — сказал Шортленд, опускаясь в кресло, способное вместить слона. В конторе Деррика вся мебель была рассчитана на гигантов. Закинул ногу на ногу, достал трубку, щелкнул зажигалкой.

Рядом с креслом на.столике лежали журналы в пестрых обложках. Шортленд окинул их взглядом: «Солджер оф форчун» — «Солдат удачи», «Ле мерсенер» — «Наемник». Несколько брошюр: «Учитесь метко стрелять», «Граната — ключ к любой двери», «Как пользоваться боевым ножом»…

Настоящая литература для настоящих мужчин.

На стене за конторкой красовался яркий плакат. Огромный бурый медведь поднялся на задние лапы, вскинув передние высоко вверх, подвернись — ударит, расшибет, не пощадит. Пасть у медведя с клыками, обагренными кровью. Хищный оскал ничего хорошего не обещал. Во весь лоб зверя яркой люминесцентной краской намалеваны серп и молот.

Шортленд взглянул на плакат и сел так, чтобы он оставался перед ним. Плакат звучал как пароль. Не всякий повесит в своей конторе такое. А уж кто повесил — тот свой.

— У вас все по-старому, — сказал Шортленд, оглядевшись.

— Доволен, что вам здесь нравится. Хозяин уже вернулся за конторку, влез на высокий стул, как на боевого коня.

— Рад, когда ко мне приходят хорошие люди.

— Разве бывают и другие?

— Случается, сэр. Лезут разные любопытные.

— И давно они у вас были?

— Два дня назад, мистер Джексон. Журналисты.

— И что?

— Мы демократическая страна, сэр, — сказал Деррик и хохотнул довольно. — Мои мальчики выкинули гостей отсюда за шкирку. Жаль, нельзя преподать настоящего урока. А то бы…

Он умолк, стер с лица улыбку и, наклоняясь к гостю, сказал:

— Рад служить вам, сэр. Что интересует наших друзей сегодня? Сколько попросите «деревяшек»?

О Сэме Деррике Шортленд знал немало. Двадцатилетним парнем он завербовался в наемный батальон Южно-Африканской Республики белых. В одном из рейдов по джунглям бравый Сэм неосмотрительно швырнул гранату. Та ударилась о ствол дерева и отлетела назад, к бросавшему. Осколки освежевали Деррика по всем правилам мясницкого искусства.

После выздоровления Сэм стал негодным к активной строевой службе. Он вернулся в родной Лондон и открыл небольшую лавочку. Поначалу приторговывал оружием и военным снаряжением, затем организовал при своем бюро службу особых услуг. По желанию заказчика к проданному оружию он мог предложить отъявленных наемных головорезов, готовых за деньги воевать в любой точке земного шара. Вокруг Сэма постоянно крутились наемники, оставшиеся без дела и искавшие выгодных контрактов.

Возраст и увлечение сытными трапезами округлили телеса Деррика. Теперь это был человек малоподвижный, угнетаемый разными недугами, из которых больше всего его мучила астма. Недостаток живых военных впечатлений Деррик компенсировал посещением кино, где смотрел все, лишь бы там были стрельба и кровопролитие. В результате он стал, как и все ветераны, путать реальность с киношным вымыслом. Он блистал военным жаргоном, вспоминал в деталях события, в которых сам никогда не участвовал.

Мир военщины — мир сленга. Его Деррик знал в совершенстве. Подчеркивая свою бывалость и тертость, он никогда не называл столовую иначе, как «грязюка», каптерку — «свалкой», о солдатах пехоты говорил «потертые ноги», о сержанте — «большой пинок», о солдатских головах — «деревяшки». Деррик знал — это нравится его клиентам и собеседникам, поднимает в глазах профи — профессиональных наемников.

Скрипнула дверь. В контору пахнуло сыростью улицы. В помещение вошел высокий парень в кожаной, блестевшей от дождя тужурке, в черной шляпе с большими полями. Челюсти его мерно двигались, переминая жвачку. Оглядев контору, он вскинул руку вперед и вверх и сипато пробасил: «Хайль!»

— Салют, Джонни, — ответил Деррик из-за своей стойки и таким же манером, как вошедший, бросил руку вперед.

Посасывая трубку, Шортленд с интересом наблюдал неожиданную сцену. Джонни прошел мимо посетителя, будто не замечая его, сел в кресло, стоявшее у конторки, и снял шляпу. Открылась голова, бритая до синеватого оттенка.

— Хороша «деревяшка», сэр? — спросил Деррик весело. — Уверяю вас, Джонни великолепный «золотой кирпич» — сачок высшего сорта. Но на него можно положиться в деле, которое пахнет порохом.

— Благодарю, мистер Деррик. Я положусь на него, когда мне потребуются сачки высшего сорта. А теперь я хотел бы, чтобы Джонни оставил нас.

Парень перестал жевать и бросил взгляд на Шортленда. Но Деррик стукнул ладонью по конторке и небрежно махнул рукой, показывая на внутренний выход из конторы.

Джонни поднялся и молча, сверкая бритой башкой, удалился.

— Дело к концу лета, мистер Деррик,. — сказал Шортленд, передвинув трубку в угол рта. — Скоро полетят гуси. Вот и я собираю небольшую стаю.

— Охотно вам помогу. У меня на примете есть лихие крылья.

— Мне нужны головы. Не «деревяшки», а думающие. Крыльями я их обеспечу сам. Короче, нужны не костоломы, а стратеги. Хоть один, но способный специалист. Такой, чтобы умел оценить сложную обстановку и на месте спланировать операцию.

— Такие у меня именуются полковниками, сэр, — доложил Деррик.

— Мне бы хотелось иметь людей помоложе. Во всяком случае, не старше сорока пяти. Регион будет сложный, бегать придется достаточно.

— Вы не совсем меня поняли, сэр. Картотека полковников собрана не по возрасту. Она учитывает командный опыт людей.

— Итак?

— Два ваших условия, сэр: возраст и национальность. Если потребуется, могу предложить даже израильтянина. Большая бестия, скажу вам. И умник…

Шортленд усмехнулся.

— Даже так?

— Фирма гарантирует качество. У нас есть все, на выбор.

— На бумажках?

— Я понимаю, сэр. С бумажной картотекой Сэм Деррик выглядит старомодным. Но, доложу вам, именно старомодность привлекает ко мне людей вооруженной руки. Тех, кто живет своим умом, не устраивает машинный учет. В мои бумажки, смею уверить вас, не воткнет глаз тот, кому не следует. Все компьютеры в равной мере служат каждому, кто знает код. А его могут узнать и красные и зеленые…

Деррик не зря гордился своей картотекой. В ней не было солдат в полном смысле этого слова — рядовых, слабо обученных. Набирать неквалифицированную военную силу и учить ее позволяют себе только великие государства. Они измеряютсвои силы тысячами штыков и сабель. Наемники, или, как их называют англичане, «мерченери солджерс», никогда не были простыми солдатами. Это художники войны, артисты насилия, архитекторы тайных операций. Среди них нет генералов. Эти слишком стары, ленивы и достаточно богаты, чтобы становиться вольными служителями войны. Деррик мог добавить, что генералы непригодны для осмысления и планирования тонких дел, требующих учета многих факторов.

Не имелось в его списках и ветеранов-рядовых. Они профессионально непригодны для тонких и сложных дел. Наемнику нужны глубокие знания тактики, классное умение владеть оружием разных марок и назначений.

В картотеке Деррика высшая категория контингента «мер-ченери солджерс» звалась полковниками. В нее входили люди, которые могли самостоятельно, не втягивая в дело большого числа людей, разработать операцию и осуществить ее при нужде от начала до конца.

Майоры и капитаны Деррика были в оперативном опыте поменьше полковников, но зато достигали совершенства в исполнительских ролях. Штурм президентского дворца в банановой республике, захват автомобиля с премьер-министром, похищение неугодного политика — сфера майорских дел.

Взрывы мостов, заводов, газопроводов, диверсии на железной дороге, штурм автопоезда, перевозящего государственную казну, налеты на другие политико-экономические объекты — такое отводилось на долю лейтенантов — забойных мальчиков всех возрастов.

Шортленд прекрасно знал достоинства картотеки Деррика и его незримого войска, которое собиралось воедино и в нужном количестве лишь там, где приглашающе звенели монеты.

— Итак? — повторил Деррик.

— Национальность — европейская, — сказал Шортленд. — По качествам — полковники.

Деррик набрал код, достал ключ и открыл массивную дверцу стального хранилища тайн. Вынув из сейфа ящичек, он с силой прихлопнул дверцу и защелкнул замок. Вернулся к конторке. Натренированными пальцами игрока в бридж выбрал несколько карточек бледно-желтого цвета. Передал их Шортленду.

Тот взял первую, лежащую сверху.

«Анри Леблан. Француз. Родился в 1953 году в Алжире. Отец Пьер Леблан, землевладелец. Член ОАС и организации „Красная рука“. Участник уничтожения шхуны капитана Морриса…»

— Что-то не помню истории со шхуной? — вопросительно сказал Шортленд.

— Это случилось в пятьдесят седьмом, — откликнулся Деррик. — Когда алжирцы выкручивались из-под Франции. Шла резкая борьба. «Красная рука» решила наказать капитана Морриса. Он помогал алжирцам в их делах. В Танжере его шхуну рванули. Позже во Франкфурте-на-Майне подорвали и самого Морриса. Руководил операцией Жан Виари. Вы эту фамилию, надеюсь, знаете?

— Эту знаю, — усмехаясь, сказал Шортленд и углубился в карточку.

«Анри окончил военное училище. Получил звание лейтенанта. Уволен из армии за участие в незаконной торговле оружием. Имеет опыт планирования операций. Инструктор стрелкового дела. Первое участие в боевых действиях — Ангола, декабрь 1975 — январь 1976. Ранен в бедро. Поручитель для включения в картотеку Мэд Майк, он же полковник армии ЮАР в отставке Майкл Хорт. Последующее участие в операциях — январь 1977 в Котону (Бенин). Кличка — Француз…»

— О'кей! — Шортленд шлепнул карточку о стол, словно выбрасывал на кон козырь. Начал читать вторую.

«Курт Шварцкопф. Клички: Дедхед — Мертвоголовый, Курт-Пуля. Родился в 1952 году в Аргентине. Три брата — Фриц (1921 г.), Герман (1923 г.) и Вернер (1925 г.) — погибли на Восточном фронте в России. Отец — участник оккупации Франции, воевал на Восточном фронте против СССР. Офицер СС. Звание — гауптштурмфюрер. Взят в плен в 1945 г. армией США. Содержался в сборном лагере в Глазенбахе. При помощи тайной нацистской организации ОДЕССА бежал в Южную Америку. Контактировал с Эйхманом, Гансом Руделем, Федерико Швендом. Член нацистского союза „Камераденверк“. (Союз организовал в странах Латинской Америки полковник Ганс Ульрих Рудель, летчик, ас, любимец Адольфа Гитлера.) Умер в 1970 г. в Чили. Курт окончил военное училище в ФРГ. Работал в Гватемале, Сальвадоре, Гондурасе. Первые боевые операции — Кисангани (бывш. Стенливиль), июль 1966 г. Лето 1967 г. — участие в боевых действиях спецотряда Марка Гоозенса в Биафре. Первый поручитель для включения в картотеку — Конго-Мюллер…»

Конго-Мюллер… Это прекрасно. Шортленд еле заметно улыбнулся. Если бы где-то провели конкурс на звание «Мистер — наемник мира», то за тридцать последних лет первым на премию мог претендовать герр Мюллер.

Прочитанная карточка с треском легла на стол. Шортленд взял последнюю.

«Стивен Роджерс. Англичанин. Родился в 1947 году в Бенбери. Отец — офицер разведки. Стивен окончил военное училище сухопутных войск в Сандерхерсте. В звании лейтенанта служил в Ольстере. Без разрешения отдал приказ открыть огонь по демонстрации. Вышел в отставку после возникшего в прессе скандала. Служил во Вьетнаме…»

— Значит, — сказал Шортленд, — вы считаете, что эти ребята подойдут?

— Сэр, — ответил Деррик с ноткой торжественности в голосе, — даже не зная сути вашего дела, могу ручаться: они его провернут без труда.

Шортленд собрал карточки в колоду, развернул их в руке веером, как карты.

— Кого из троих мне взять?

— Стива Роджерса, сэр, в первую очередь.

— Почему?

— Он работал с Макмагоном. И тот его рекомендовал мне.

— Беру Роджерса, — сказал Шортленд, помедлив для приличия.

— Я его вызову на завтра, сэр, — доложил Деррик. — Заодно и двух остальных.

— Мне нужен один полковник.

— Но вы просили команду из трех человек, не так ли?

— Да, но полковник требуется один.

— Тогда все в порядке, сэр. Эти трое работают вместе. Малая объединенная Европа: Англия, Бундесреспублика — мини-НАТО и свободная Франция. У них такой тандем. Если одного берут полковником, другие идут к нему майорами или лейтенантами, как вам будет угодно их называть.

— Что же, мистер Деррик, — усмехнулся Шортленд, — давайте мне мини-НАТО и вольную Францию в одном пакете. Я их беру.

— Кстати, мистер Джексон, это дорогие специалисты. Минимум их оплаты…

Шортленд выбросил ладонь вперед, отгораживаясь от денежных проблем.

— Нет вопроса. Мы заплатим по максимуму. Завтра жду ваших людей.

— Да, сэр1

Деррик вскочил со стула и вытянулся как генерал, принимающий парад, стоял ровно, а брюхо выпирало вперед.

— В атаку, сэр! Мы готовы!

2

Черны и длинны афганские летние ночи. Но их не хватает, когда человека гнетут заботы. А забот у начальника штаба войсковой группировки всегда бывает невпроворот.

Генерал Буслаев пробудился внезапно. Голова казалась чистой, мысль работала с удивительной ясностью. Маленький будильник, стоявший в изголовье на простенькой тумбочке, тикал негромко, успокаивающе. Протянув руку, Буслаев нажал кнопку и заблокировал уже ненужный звонок. Вот уже два года он просыпался в то время, которое сам себе назначал.

С минуту генерал лежал, распрямившись и вытянувшись. Потом сел, опустил ноги на коврик, вырезанный из полы старой армейской шинели, и встал. Сделал два энергичных приседания, развел широко руки, глубоко вздохнул, круто выдохнул. Затем напористо, с усилием потер загривок. Так он подгонял кровоток перед тем, как заняться работой.

Размявшись, Буслаев неторопливо оделся. Было душновато, но взяться за дело, сесть за стол, не приведя себя в порядок, он не мог даже ночью.

Пройдя к столу, Буслаев бросил взгляд на часы. Было ровно четыре. В помещении штаба царила тишина. Только из коридора изредка слышались шаркающие звуки. Это переминался часовой, стоявший на посту у знамени.

Открыв сейф, Буслаев взял с полки синюю папку. Положил перед собой, придвинул поближе зеленый пластмассовый стаканчик, наполненный карандашами разных цветов. Они стояли один к одному, острые, как казачьи пики.

Генерал взял со стола желтый фломастер и принялся за дело. Он читал разведсводки и отчеркивал куски текста, на которые хотел обратить внимание тех, к кому документ попадет от него. Сообщения звучали тревожно. Войска афганской антиправительственной оппозиции усиливали боевой натиск по всем направлениям:

«Руководство пешаварского „альянса семи“ принимает меры по увеличению численности формирований, перебрасываемых на территорию Афганистана. Ведется широкая вербовка добровольцев и наемников. Каждому, кто дает согласие вступить в ряды моджахедов — „борцов за веру“, установлено вознаграждение в размере от 10 до 14 тысяч афгани в месяц. Эта сумма примерно равна месячному окладу министра в нынешнем афганском правительстве. Иностранным наемникам платят в долларах еще более значительные суммы».

Желтым фломастером генерал раскрасил последние строки. Каждое сообщение заставляло задумываться. Генерал откладывал фломастер, подходил к столу, на котором была расстелена карта, находил нужные пункты, хмурился, возвращался и снова читал.

В пять часов, просмотрев разведсводки и несколько документов, присланных штабом армии, Буслаев достал из тумбочки старенький термос, налил стакан чаю, сохранившего за ночь тепло и аромат, выложил из полиэтиленового пакета три ванильных сухарика и с удовольствием принял свой первый, столь ранний завтрак. В шесть часов штаб стал оживать. В коридоре послышалось шарканье ног, оттуда потянуло табачным дымом. В половине седьмого, постучавшись, вошел начальник разведки полковник Хохлов. Спросил: «Можно?», хотя твердо знал, что отказа не последует.

— Садись, — сразу предложил ему Буслаев и показал на стул. — Что у тебя?

Хохлов стоял, тяжело отдуваясь и пыхтя. Вполне здоровый и крепкий человек, он с трудом переносил климат чужойстраны, хотя и не высказывал на него жалоб. Отдышавшись, подошел к столу, на котором лежала оперативная карта.

— Назревает хитрое дело, Василий Митрофанович. Вот, взгляни сюда.

Хохлов согнутым пальцем постучал по бумаге, указывая какое-то место. Буслаев подошел и нагнулся. Увидел тугое переплетение горизонталей, вязавших узлы горных кряжей, простор долины — «зеленки», крутые извивы небольшой речки, ее орошавшей.

— И что?

— Здесь — гора Маман. — Хохлов снова постучал пальцем по карте. — Склад боеприпасов и техническая база группировки.

— Знаю. Она нас никогда не беспокоила.

— Точно, — согласился Хохлов. — Но иные времена, иные песни.

Буслаев насторожился. Начальник разведки всегда приходил с известиями, которые при самом снисходительном отношении назвать подарками было трудно.

— Так что за песни?

— Пока вроде бы не поют, но, судя по всему, собираются.

— Откуда такая информация?

— В министерство иностранных дел в Кабуле обратился корреспондент Юнайтед Пресс Интернэшнл Гарри Шелдон. Он просил разрешить группе иностранных журналистов посетить район горы Маман. Предлог обычный — исторические достопримечательности, в зоне боевых действий активно не ведется, ну и все подобные аргументы.

— Что тебя тревожит?

— Факт самого желания Шелдона попасть в район нашей базы. Мы у себя провели анализ трех разных поездок, которые организовал Шелдон через афганцев. И всякий раз журналисты оказывались там, где наши доблестные войска попадали впросак…

— Не остри, — одернул Хохлова генерал. Он не любил ни намеков, ни шуток в адрес войск, поскольку все, что с ними случалось, касалось в первую очередь его — начальника штаба.

Хохлов, не придавая значения недовольству начальника, продолжал:

— Шелдон выезжал на Пандшер. Там двигавшийся по трассе батальон попал в засаду. Газетчики подъехали, когда наших уже потрепали…

— Не рассказывай мне эпизодов, — сказал Буслаев, хмурясь. — Я их знаю. Лучше скажи, чем объяснить появление Шелдона в неожиданных местах, где назревают неприятности.

— Шелдон связан с разведкой. Она ему подсказывает, где могут произойти события. Это используется в интересах американской пропаганды.

— Можно отложить поездку?

— Трудно. Афганцы уже дали разрешение на правительственном уровне. Но даже если поездку отложить, саму операцию, что задумана, моджахеды вряд ли отложат.

— Что делать?

— Надо предупредить командира роты охраны, которая стоит на Мамане.

— И что? — спросил Буслаев. — Думаешь, поможет? ^Ты знаешь, кто сидит, а вернее, лежит на Мамане? Капитан Макарчук шестого года службы на роте. Тупой и бесперспективный.

— Тогда его надо срочно заменить толковым, энергичным командиром.

— У тебя такой есть на примете?

— Почему, я должен отдавать своих офицеров? — Хохлов сразу же ощетинился. — В твоем резерве хороших ротных — человек десять, не меньше.

— Хороших — да, отличных — не знаю.

— У меня отличных тоже нет.

— Не лукавь. Что ты писал о капитане Куркове, когда представлял к ордену? Представление еще не отослали. Хочешь, сейчас принесут и мы прочитаем его вместе?

— Курков в рейде, с ротой.

— Отзови, и ко мне. Кстати, давно он у тебя?

— С осени. Ты был в отпуске, приказ подписывали без тебя.

— Откуда прибыл?

— Я его взял у пограничников. У него со своим начальством возникла конфликтная ситуация.

— Склочник, что ли? Теперь на начальство бочки катить стало модно.

— Я твоего вопроса не слышал, Василий Митрофанович. Его просто не было, потому что уже стало модой для начальства подозревать подчиненных во всех грехах без оснований.

— Так в чем там дело?

— Курков мужик честный, достойный. Он командовал заставой и держал перевал. В августе неподалеку от заставы попала в засаду моя разведрота. Командир обратился к Куркову за подмогой. Тот доложил по команде, попросил разрешения выйти с заставы двумя взводами и помочь мотострельцам. Начальник штаба отряда запретил. Тогда Курков напрямую связался с командиром отряда. Тот продублировал запрет. Мотив был один: ты — застава и сиди, где посадили. У тебя свои задачи, свое начальство. Чужих, хотя они в принципе и свои, бьют, ну и ладно. Поступишь по правилам, никто не упрекнет. А влипнешь — вольют по всем статьям сразу. Этот принцип у пограничников исповедуется железно. Только Курков счел, что бьют все же своих, хотя они и не пограничники. Он передал командование заставы заму, а сам с двумя взводами на броне ударил по духам…

Буслаев сидел, насупившись. Откровенно злился. Он уже вспомнил историю, о которой ему доложили через час после того, как она благополучно завершилась. Он сам тогда позвонил командиру погранотряда и поблагодарил за боевую солидарность и дружескую поддержку. Помнится, полковник-пограничник тогда весело смеялся в трубку и повторял:

— Как же иначе? Одно дело делаем.

— И чем для Куркова все это кончилось?

— Ему влепили служебное несоответствие с формулировкой:

«За самочинные, обусловленные крайней недисциплинированностью действия».

— Урок боевого братства, — сказал Буслаев угрюмо. — Чтобы другим неповадно было. — И уже другим тоном: — Чтобы завтра же Курков был здесь.

— Есть! — с официальной сухостью произнес Хохлов. — Могу быть свободным?

3

Стивен Роджерс прибыл в контору Деррика по телефонному вызову к точно указанному времени. Он вошел в помещение, и сразу кресла, предназначенные для великанов, показались совсем небольшими.

Высокий — метр восемьдесят восемь сантиметров, плотный — девяносто два килограмма, Роджерс двигался энергично, напористо, словно собирался взять разгон и с ходу таранить препятствия, стоящие на пути.

— Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя, — с порога поздоровался он с хозяином конторы на звонкой латыни.

— По когтям узнаю льва, — с такой же энергичностью, на том же языке ответил ему Деррик. — Милости прошу, Стив!

Старые дружеские связи позволяли воякам обходиться без светских условностей.

— Я надеюсь, ты пригласил меня не просто на кружку пива? — спросил Роджерс.

— Так-то ты меня ценишь! — воскликнул Деррик с притворным возмущением. — Я отхватил для вас доброе дело, а ты… Можешь декламировать: «Звенят монеты, седлай коня, герой!»

Деррик выбрался из-за конторки и уселся в кресло напротив гостя.

Роджерс спросил, понизив голос:

— Ходят слухи о Дюке Кэмпене…

— Это не слухи, Стив, — расстроенно ответил Деррик. — Он умер.

— Жаль его, — сказал Роджерс и опустил голову. — А начинал свои маршруты отсюда, из твоей конторы. — Что с тобой, Стив? Ты прекрасно понимаешь — это рок. Обычная невезуха. Дюк еще мог побегать рядом с тобой и пострелять в желтых и черных. Но судьба распорядилась иначе. Кто из нас от этого застрахован?

— Спасибо, утешил, — тяжело вздохнув, сказал Роджерс. — И все же на смерть он ушел отсюда?

— Если ты так ставишь вопрос, старина, я приведу другой факт. Ты знаешь Лоуренса Брайана? Он тоже ушел отсюда, чтобы стать телохранителем у нефтяного шейха из Дубаи. Шейх много ездит в Европу и Штаты, поэтому ему нужен крепкий парень с оружием. И я такого парня нашел. Теперь Брайан гребет денежки лопатой.

— Хорошо, старина, — сказал Роджерс примирительно. — Давай не будем об этом. Сам не знаю, что на меня нашло. Старею, должно быть.

— Нет, Стив. Просто Кэмпен был хороший парень, а ты — верный друг. Поэтому его судьбу мысленно опрокинул на себя. Я это сразу понял. Только в этом вся причина.

Потом они подробно обсуждали предложение, которое сделал некий мистер Джексон для полковника и двух майоров. Условия, предложенные нанимателем, вполне устраивали Роджерса. Единственное, что его смущало, — неясность задач, которые предстояло решать, и государственная принадлежность фирмы, сделавшей предложение.

— Это скорее всего ЦРУ, — высказал мнение Деррик. — Что Джексон янки — у меня нет сомнения. Кладу на кон сто против одного.

— ЦРУ? — спросил Роджерс задумчиво. — Тогда есть один момент в этой истории. Он меня настораживает.

— Валяй, Стив, слушаю.

— Когда предложения к нам поступают от старых африканских друзей — дело ясное. Но вот янки… Что-то заставляет сомневаться… У них своих мастеров на подобные дела найдется сколько угодно. А?

— Успокойся, Стив, — сказал Деррик. — Существует одна закавыка для янки. Это восьмой раздел свода законов США. Постой-ка…

Деррик встал, сходил к конторке, взял гроссбух. Заглянул в него и продолжил:

— Да, вот статья четырнадцать восемьдесят один, пункт «а».

— Что в ней?

— Предусматривает, что любой гражданин США, поступивший в иностранную военную службу, должен иметь письменное разрешение госсекретаря или министра обороны. Без такого разрешения человека могут лишить гражданства. Обычно правило обходят. Но здесь, должно быть, дело щепетильное. Как я думаю, вся суть в горячей точке, где янки не хотят оставлять видимых следов. Вот и весь секрет. — А в какой точке, не знаешь?

— Увы, — пожал плечами Деррик. — Могу только догадываться.

— И о чем ты догадываешься, если не секрет?

— О том, что горячих точек у янки сегодня больше, чем блох у шелудивого пса. Оба засмеялись.

— Я соглашаюсь, — сказал Роджерс, приняв окончательное решение.

— О'кей, старина! — одобрил Деррик. Потом, немного помявшись, задал нелепый вопрос: — Стив, мы старые друзья, не так ли?

— К чему ты об этом? Я всегда верил в наши отношения. Деррик довольно засиял.

— Тогда хочу тебя предупредить. Этот Джексон, или черт его разберет кто, — крупная рыба в нашем море. Ко всему большой сукин сын. Держись с ним потверже. Не прогадай. Ты ему нужен, так возьми все, что нужно тебе.

— Спасибо, старина, за совет.

Прямо от Деррика Роджерс поехал в отель, где он должен был встретиться со своими майорами — Французом и Мертво-головым.

Леблана Роджерс заметил сразу. Тот сидел в холле гостиницы, утонув по самые плечи в огромном кресле, дымил сигаретой и деловито стряхивал пепел в керамическую плошку, которую поставил под руку на широкий, как спина пони, подлокотник.

Завидев Роджерса, едва тот вошел в стеклянные двери, распахнутые при его приближении фотоэлементом, Леблан поднялся, пожал руку приятелю. Сказал, что рад видеть его, что прилетел, едва получив телеграмму с вызовом, потому что уже устал от безделья и пустого времяпрепровождения.

Роджерс придвинул такое же кресло поближе к Леблану, и они уселись рядом. Молчали. Разглядывали один другого. Оба считали, что даже здесь, в мирном с виду отеле, в креслах могут сидеть «клопы», которые вслушиваются в чужие речи и передают их тем, кого в этом мире интересует все, о чем только говорят люди. Курили. Ждали, когда появится третий — Курт Мертвая Голова.

За те полтора года, которые они не виделись, Леблан мало изменился. Он был одет в безукоризненно скроенный по фигуре пиджак, в белоснежную рубашку, которая оттеняла его загорелое лицо. Невысокий, плотный, спортивно сложенный, он выглядел очень сильным, пружинисто подвижным, полным скрытой энергии.

Роджерс знал, что'Леблан не имел ни жены, ни детей и, по существу, был человеком глубоко одиноким. Ежедневную тоску, которая обычно с особой остротой обозначалась к вечеру, он заливал спиртным и толкался там, где людей было побольше, — в ресторанах, барах, бистро. Театр и кино Леблан не любил. Боевики, на которые народ валил валом, он обходил стороной: не хотел, чтобы его обманывали киногерои со смазливыми физиономиями.

Глядя на их подчеркнуто волевые лица, напряженно посматривавшие на зрителей, Леблан с презрением думал, что большинство из них наложили бы в штаны, попав на деле в переплеты, в которые ему, не грозному с виду и не весьма красивому мужчине, приходилось попадать.

Свои деньги Леблан зарабатывал страшным риском. Однажды, после удачной акции в небольшой африканской стране, где они с приятелем по найму по заказу одной европейской фирмы взорвали национализированный черным правительством заводик, он уходил через джунгли к месту посадки вертолета. И там, на берегу травянистого болота, подвергся нападению крокодила.

Леблан заметил хищника вовремя. Надо сказать, он умел наблюдать и многие беды замечал заранее. Это часто давало ему преимущество над противником.

Огромный как бревно хищник с удивительной стремительностью ринулся наперехват человеку. Он уже распахнул пасть, когда Леблан пружинисто подпрыгнул, выкрутился в воздухе, как фигурист-спортсмен, опустился на спину животного, успев на лету всадить ему из кольта две пули в голову. Со вторым зубастым бревном все обстояло проще. Зверь, должно быть, понадеялся целиком на успех собрата и не поддержал его броска. Это промедление стоило ему жизни.

Но Леблан никогда не вспоминал своих приключений, не рассказывал о них, как Тартарен из Тараскона. Воспоминания — удел ветеранов, у которых достаточно времени, чтобы раздавленную сапогом лягушку подавать-как пораженного насмерть трехглавого дракона.

Заработав сумму, достаточную другому для обеспеченной жизни в течение десяти лет, Леблан тратил ее за год-два и вновь начинал поиски дела. К счастью, существовали конторы, дающие наемникам возможность хорошо заработать, выставив на кон свою жизнь и боевой опыт.

Вскоре в отель прибыл Шварцкопф. Ожидавшие его поднялись и пошли навстречу.

Внешне Курт Шварцкопф выглядел заурядно и блекло. На удлиненном белобровом лице размещался массивный нос, холодно светились водянистые, немного вытаращенные глаза. Широкоплечий, высокий, он был одет в черный строгий костюм, трикотажную тонкую водолазку стального цвета и походил на учителя провинциального колледжа — такой же унылый, постный и скучный.

В минуты, когда шел неинтересный для него разговор, Курт словно бы погружался в анабиоз — цепенел, полуприкрываяглаза. От этого он приобретал пугающий облик живого трупа. Должно быть, именно отсюда, а не от переиначенной фамилии пошла его мрачная кличка — Дедхед — Мертвоголовый.

Оживлялся Курт только в минуты, когда разговор заходил об оружии. В этой теме он был настолько сведущ, что удивлял своими познаниями даже профессиональных торговцев оружи-8М. Он мог, например, объяснить, в чем отличия английского пистолета-пулемета «стерлинг МК-5», от израильского «узи»; описать преимущества бельгийской пули 88-109 над многими другими; сравнить удобства и недостатки пистолетов «вальтера», «браунинга» и японского «пятьдесят семь».

Дедхед знал такие подробности о различных видах оружия, хранить в памяти которые может разве что вычислительная машина.

— «Беретта АР 70/223»? Дрянь винтовка! — мог сказать, прислушавшись к беседе коллег, Мертвоголовый Курт. — Типичная итальянская недоделка. Ствольная коробка слабая. Рычаг переводчика огня слева. Для левши сплошное мучение. Направляющие при долгой стрельбе быстро изнашиваются. Из-за этого оружие становится небезопасным. Может, хватит болтать о барахле?

В бою Мертвоголовый не терялся и не дрожал. Он лишь наливался необузданной яростью, и часто успех предприятия, в котором участвовал Курт, определялся именно его решительностью и напором. Длиннорукий, увертливый, он прекрасно владел ножом: наносил удары с любой руки, метал его в цель удивительно метко и со страшной силой.

В мирной жизни немец отдавал свободное время спорту: бегал, накачивал мышцы в «жиме» — гимнастичском зале, боксировал и ежедневно посещал тир. Стрельба увлекала его до самозабвения.

Общение с опасностями — а Курт повидал их немало: продирался с автоматом сквозь джунгли после операций в Конго, Мозамбике, Анголе, доставлял тайные грузы с оружием бандам «контрас» в Никарагуа — отточило в нем изощренную хитрость, довело до крайней степени безжалостность. Однажды, уходя от преследования, он зарезал женщину с двумя детьми, чтобы не навели на него погоню. Этот человек сеял смерть повсюду, где остались следы его широкостопых и быстрых ног, и ни дерева, ни цветка, посаженного им, не выросло на земле.

Он знал всего одну песню, которой его научил отец, и часто мурлыкал ее под нос: «Если ты настоящий солдат, если ты со смертью на ты, улыбаясь пройди через ад, сапогом растопчи цветы».

Завидев партнеров по многим тайным опасностям, Мертвоголовый заулыбался, раскинул руки:

— Хэллоу, джентльмены!

— Хэллоу, Курт! — сказал Роджерс и тоже широко улыбнулся. — Рад тебя видеть, Большое Ружье!

— Стив! — воскликнул немец. — Разрази меня гром, если это не Маэстро собственной персоной! Как ты жив, старина? Что нового в этой стране? Биг Бен все звонит?

— Не попал, — ответил Роджерс. — Биг Бен взял отпуск и спокойно помалкивает. А об остальном позже. Сейчас надо в спешить.

— Попойка? — спросил Курт и хмыкнул. — Можешь представить: я с утра ничего не пил.

— Потерпишь, — сказал Роджерс. — Сперва поедем по делам.

— Сафари? — спросил Курт и потер руки. — Недурно, ребята. Буш или джунгли? — Он понизил голос и сказал: — Парни, до меня дошли слухи о Дюке Кэмпене. Что вы знаете о нем?

— Он умер, — сказал Роджерс. — Какая-то болячка из Черной Африки. Обычная награда наемникам…

— Нет, — вмешался в разговор Леблан. — Говорят, Дюка видели в прошлом месяце в Брюсселе на рю Марше-о-Шаброн.

— Все верно. Он там был. А умер, как говорят, всего неделю назад.

— С каких пор ты веришь слухам? Сколько раз тебя самого хоронили?

— Но не Толстый Деррик, — пояснил Роджерс.

— Деррик знает о нас правду, — мрачно согласился Леблан. — Мир праху твоему, дружище Кэмпен!

Они помолчали, не глядя друг на друга. Первым снова заговорил Француз.

— Теперь мы все вместе, — произнес он. — Ты можешь сказать, ради чего большой сбор?

— Джентльмены! — сказал Роджерс тоном профессионального чиновника, который открывает пресс-конференцию для иностранных журналистов. — Есть хорошее дело. Вопрос: войдете ли вы в него?

Леблан плавным движением швырнул сигарету прямо в пепельницу, стоявшую в шаге от него на-тонком никелированном стержне. Сосредоточенно выпустил остатки дыма. Спросил:

— Условия?

— Условия хорошие, джентльмены. На задание дается три недели. Оплата по выполнении. Проезд к месту работы и возвращение — за счет нанимателя. Десять тысяч на человека.

— Фунтов? — спросил Леблан.

— Долларов. И как всегда, десять тысяч страховки на случай невозвращения, пять на случай потери конечности или другого увечья.

— Долларов? — спросил Леблан.

— Фунтов.

— Недурно, — заметил Француз. Он достал пачку «Мальборо», ударом снизу выбил сигарету, зацепил ее зубами. — Я согласен.

Роджерс посмотрел на немца. До той минуты он стоял с отсутствующим выражением лица, словно присутствовал при разговоре, который его не интересовал. Это не удивило Роджерса. Они знали друг друга достаточно долго и одинаково спокойно воспринимали как экспансивность Леблана, так и заторможеность Шварцкопфа.

— Твое слово, Курт, — сказал Роджерс. — Мы ждем.

— Где? — спросил немец. — Когда?

— География прояснится на переговорах, — сообщил Роджерс. — Я и сам ничего не знаю.

— Когда переговоры? — задал вопрос Шварцкопф.

— Мы едем туда сейчас.

— Вы едете, джентльмены, — поправил Леблан и улыбнулся.

— Как это понять, Анри? — поинтересовался Роджерс.

— Все очень просто, — ответил Француз. — Я согласен вступить в дело и даю вам карт-бланш от своего имени. Только разрешите мне не принимать участия в переговорах. У меня сегодня на это время назначено важное дело. Пусть ваше решение определит и мою судьбу…

Роджерс был взбешен, но долг дружбы заставил его принять условие. Стараясь выглядеть как можно спокойнее, он сказал:

— Что поделать, Анри. Мы уступаем.

С нанимателем они встретились в заранее оговоренном месте. Американец ждал их возле темно-вишневой «тойоты».

— Прекрасная машина, — произнес Роджерс заранее условленную похвалу. — Много на спидометре?

— Всего пятьсот миль, — ответил американец. — Здравствуйте, джентльмены.

Роджерс с интересом смотрел на янки, стараясь понять, кто он и что собой представляет. Ему определенно понравился этот сухопарый, без килограмма лишнего веса, подтянутый энергичный мужчина. «Майор, — подумал Роджерс, — волевой, уверенный в себе, жесткий, скрытный. Делает карьеру». И тут же подвел итог: «Человек серьезный, как и фирма, стоящая за ним. Скорее всего, не РУМО, а ЦРУ. Иметь с таким дело опасно, но выгодно».

Шортленд пожал руки обоим наемникам и пригласил:

— Пожалуйста в машину, джентльмены.

«Значит, разговор будет записываться», — подумал Роджерс, зная, с кем имеет дело.

Усевшись, он внимательно оглядел салон, но признаков присутствия микрофонов не заметил. И все же знал — они есть, непременно есть.

Не заводя мотор, янки повернулся к пассажирам.

— Моя фамилия Джексон, джентльмены, — сказал он, хоть Роджерс мог тут же подставить палец под нож, если этот тип в самом деле был Джексоном.

— Разрешите вопрос, мистер Джексон, — сказал Курт хрипато. Губы американца поджались, лицо посуровело.

— Джентльмены, — сказал он внушающе, — я не буду в обиде, если вы станете называть меня «сэр».

«Полковник, — мысленно повысил янки в чине Роджерс. — Твердый. Знает свою власть и цену. — И решил: — Это даже хорошо. Такой знает цену и чужой твердости».

— Сэр, — повторил Курт, — нас интересует район приложения сил. Это немаловажно.

— Джентльмены! — сказал Джексон, всем видом и своим тоном подчеркивая свое начальственное положение. — Контракт связан с одним условием. Оно таково: география только после согласия. Это желание генерального заказчика.

— Мы пришли на встречу, сэр, — сказал Роджерс с той же степенью жесткости, которая звучала в голосе Джексона. Он постарался сразу показать, что не намерен заискивать. — Это уже означает наше согласие.

— Тем не менее, джентльмены, я связан формальностями. Притом вас только двое. Где же третий?

— Мы одна команда, сэр, — сказал Роджерс. — Я старший. Месье Леблан передал мне право решать за него. Я ему, в свою очередь, позволил отсутствовать.

— Убедительно, — согласился Шортленд. — Остается подписать предварительные условия.

Он взял с переднего сиденья атташе-кейс, положил его на колени, открыл.

— Вот здесь, джентльмены.

Он подал Роджерсу лист бумаги с аккуратным машинописным текстом. Роджерс пробежал его глазами, достал авторучку. Размашисто черкнул в двух местах — за себя и Леблана. Потом расписался Шварцкопф.

Шортленд мельком взглянул на подписи, убрал лист и отложил кейс в сторону.

— Теперь можно о географии, — сказал он умиротворенно. — Место действия называется Афганистаном.

Роджерс чуть не поперхнулся. Он предполагал всякое, но так далеко в предположениях не заходил.

— Афганистан?! — воскликнул он ошеломленно. — Забавное местечко, скажу вам.

— Испугало? — спросил Шортленд и в усмешке открыл ровные белые зубы.

— Нет, сэр, — ответил Курт. — Нас это несколько удивило, и все.

Американец запустил мотор, затем аккуратно вывел машину на проезжую часть.

— Удивляться нечему, — сказал он, уже не оборачиваясь к пассажирам. — Сейчас для свободного мира нужны острые победы в Афганистане. Запланирована специальная акция. Вы понимаете, мистер Роджерс? Такая, чтобы о ней заговорили повсюду. Надо задеть амбиции красных. Прижать их к стене и не дать возможности оправдаться.

4

Получив приказ перехватить на марше отряд моджахедов амера Рахматуллы, командир разведроты капитан Курков выбрал для засады место в узком ущелье-желобе, сжатом горами. До условной точки подразделение доставили вертолетами. Затем, совершив пятикилометровый марш, рота вышла к каменистому логу в холодный предрассветный час. Осторожно осматриваясь, взводы потекли между крутых скатов и заняли их, охватив лощину от края до края.

Стараясь не поднимать шума, солдаты складывали плитняк в большие подковы, устраивая огневые точки. Потом хриплым шепотом Курков передал по цепи команду: «Ложись!» Все залегли на холодный камень склона.

Сам Курков лежал третьим с правого фланга, устроившись рядом с большим чешуйчатым обломком скалы. Время текло медленно, лениво.

Сперва у Куркова занемела нога. Он шевельнулся, потянул ее, и тогда будто тысячи мурашей поползли из штанов к ботинку. Полезли они, зло кусаясь.

Курков скрипнул зубами, но больше шевелиться не стал. Впереди, метрах в пятидесяти от них, по караванной тропе плыли бестелесно-зеленые полупрозрачные тени, шла разведка Рахматуллы — десять отчаянных кашшафов, следопытов и головорезов, — три боевые тройки, в любой момент готовые раскинуться веером и драться во славу аллаха до последнего патрона. Они плыли беззвучно, быстро, как кадры плохо снятого любительского фильма.

Через полчаса после разведки в желоб втянулось ядро отряда. Уже рассвело, когда моджахеды вышли к середине лощины и изменили порядок движения. Колонна, проходившая горловину ущелья довольно плотным строем, распалась на несколько групп и рассредоточилась. Теперь моджахеды просматривали лощину во все стороны.

Курков лежал, прижимаясь к камням, стараясь распластаться так, чтобы вдавить тело в грунт, слиться с ним, будто под ним был зыбучий песок. Ему казалось, что на этой бесплодной, голой земле он виден со всех сторон, как танк на шоссе.

Где— то чуть ниже и впереди его убежища что-то тихо шо-рохнулось. Курков замер и опять услышал легкое потрескивание сдвинутых с места камешков. Костенея от напряжения, он стал вслушиваться. Пытался угадать, что означает это потрескивание. Вот прошуршало снова. Ему даже показалось, что звук приблизился.

Курков осторожно приподнял голову. И вдруг менее чем в метре от себя увидел толстую — буквально в руку — большую змею. Она передвигалась толчками, сжимаясь втугую и броском откидывая тело в сторону. Потом замирала и смотрела на мирхолодными немигающими глазами, и чуткий быстрый ее язык то и дело мелькал в воздухе.

Курков смотрел на гада и ощущал растущий страх. Холодный пот выступил на лбу.

Змея двигалась странным боковым ходом. Курков сперва подумал, что она увечная, но, приглядевшись, понял — это особый вид движения, ему еще незнакомый. Пресмыкающееся броском выкидывало голову вбок, затем туда же отбрасывало хвостовую часть и уже потом резким мускулистым толчком подтягивало к голове перевитое мышцами тело. При трении друг о друга чешуйки кожи скрежетали особым звуком, как будто на сковородке, разогретой для жарки, шкворчало обильное сало.

Где— то в первом классе Виталик Курков нашел однажды на улице черную, блестевшую маслом трубочку. Долго крутил в руках, не зная, для чего она, но то, что находка должна пригодиться, понимал по-мальчишески точно. Крутил и докрутился. Трубка вдруг поддалась и развалилась надвое. В тот же миг что-то мелькнуло перед глазами и острая боль пронзила надбровье. Виталик дернулся, прижал ладонь к лицу, увидел кровь на пальцах. Испугался. Потом, удостоверившись, что глаз цел, поискал и нашел на земле предмет, ударивший его так больно и стремительно. То была тугая, блестевшая маслянистой чернотой пружина. Виталик сунул ее в карман и побежал домой.

С той поры над бровью, задевая краем глазницу, у него расположился тонкий, как нитка, белесый шрам. А сам Виталик показывал ребятам пружинку и гордо объяснял: «Боевая!» В его представлении вещь, которая способна оставить человека без глаза, несомненно, была боевой.

И вот теперь, разглядывая змею, он уловил в ней удивительное сходство с той боевой пружиной,…

В памяти промелькнуло все, что он когда-либо слыхал о змеях. Кто-то ему рассказывал, что есть змея-стрелка, которая, завидев жертву, с силой разжимается и взлетает в воздух, превращаясь в разящий ядовитый дротик. Она бьет в самые уязвимые места, и увернуться от ее удара не хватает времени самым ловким животным и людям.

Курков прикинул расстояние между змеей и своим лицом. С отчаянной безнадежностью понял — отскочить ему не хватит времени.

Змея смотрела на человека не мигая, и он обреченно догадался — это прицельный взгляд. Он сам, когда брал на мушку кого-либо, выцеливал спокойно, не моргая.

Стараясь не дразнить змею резкими движениями. Курков отвел глаза и теперь наблюдал за гадом боковым зрением. Он увидел, что змея вдруг расслабила петли и опустила голову.

Сдвинуться с места, отползти в сторону в тот миг для Куркова означало положить конец операции. Внезапность была бы утрачена, замысел боя рушился. Моджахеды только что втянулись в лощину. Они предельно осторожны и внимательны. Стоит им обнаружить засаду раньше, чем основные силы займут теснину, трудно предположить, как пойдет схватка и в чью пользу она закончится.

А змея, жившая вне тактической обстановки, по своим змеиным законам, была совсем рядом. Пристальным, немигающим взглядом она еще раз посмотрела на Куркова и опять заструилась, складываясь в мощные петли.

По сыпучему каменистому откосу три разведчика-моджахеда быстро приближались к гребню. Они шли на Куркова, скрытые увалами небольшой выемки от глаз других стрелков. Только он, капитан Курков, должен был и только он один мог в тот момент видеть врагов. Только он, даже если змея бросится на него, мог встретить их огнем.

«Ладно, — решил Курков, отчаявшись, — хрен с ним, пусть кусает! Минут пятнадцать еще проживу, это точно».

Моджахеды были метрах в двадцати, змея — в полуметре.

Курков положил палец на спуск. Нажал плавно, спокойно. Автомат в его руках ожил, забился тугой дрожью.

Будто наткнувшись на невидимую стену, моджахеды остановились. Левый, худощавый и черный, неудобно опрокинулся навзничь. Пальцы его, должно быть, свело, и автомат, упавший на грудь, бился в последней судороге, отбрасывая сверкающие гильзы. Ударяясь о камни, они звенели, будто падающие монеты.

Бой, как пожар, подожженный Курковым, уже полыхал по всей лощине. Стреляя, капитан лишь какую-то долю секунды помнил о змее.

Второго кашшафа он срезал у самой своей позиции. Тот упал, ткнувшись головой в бурый камень. Третий — массивный, в зеленой чалме — замахнулся, пытаясь швырнуть гранату. Курков рывком, вкладывая в бросок всю быстроту и силу, кинулся вперед и перехватил руку врага у запястья. От толчка моджахед стал падать навзничь, потянув за собой капитана.

Падая, моджахед разжал пальцы, и тяжелая стальная болванка гранаты звякнула о землю. Изловчившись, Курков пнул ее что было силы. Нога заныла от боли. Но граната все же сдвинулась с места и, глухо тукая, покатилась с откоса. Взрыв ее, невидимый сверху, хлопнул где-то внизу.

Моджахед оказался здоровым и сильным. Только первоначальный толчок, в который капитан вложил всю силу, помог ему опрокинуть тяжелое жилистое тело врага. Теперь положение изменилось.

Моджахед не стал отталкивать Куркова. Наоборот, он плотнее прижал его к себе и, перевалившись на бок, подмял капитана. Курков пытался подогнуть ноги, чтобы оттолкнуть про-тивника, упереться ему в живот коленями, отбросить его, но девяносто чужих килограммов не поддавались. Ко всему от врага пахло чесноком, бараньей требухой и прогорклым салом. От этого запаха тяжелый комок тошноты поднялся к горлу и перехватил дыхание.

Сухая, будто костяная, рука моджахеда легла капитану на горло и сдавила его. Дыхание перехватило, на глаза стала наплывать темная пелена. И вдруг снова оказалось, что мир полон свежего, прекрасного воздуха и света. Глубоко вздохнув, Курков оттолкнул врага и вскочил. Рядом с собой он увидел солдата Рыжикова — Васю Тихого, как звали в роте незаметного молчаливого паренька. Рыжиков стоял, опустив штык, и растерянно глядел на лежавшего у его ног моджахеда.

— Ты, Рыжиков? — спросил капитан, обалдело оглядываясь по сторонам. — Ложись! Чем ты его?

Уже лежа солдат облизал губы и доложил:

— Штыком.

— Спасибо, Вася, — сказал капитан. — Живем дальше!

Ущелье гремело, искрилось трассами без малого целый час. Отряд амера Рахматуллы полег на голых камнях. Не было ни одного живого, который не оказался бы раненым. Плотно поработала засада. Война сняла обильную жатву.

К Куркову после боя подвели одного из пленных — угрюмого чернолицего моджахеда. Махбуб — переводчик-афганец, работавший с ротой, — резким толчком в спину подпихнул поближе к капитану этого бугая с дикими, ненавидящими глазами. Тот еще не отошел от сумасшествия рукопашной схватки и не осознавал до конца, что с ним произошло. Халат моджахеда был порван, на плече из дыры торчали клочья ваты, побуревшей от крови. От лба до уха через переносицу тянулась багровая ссадина.

— Спроси, — сказал Курков, обращаясь к Махбубу, — где их командир.

— Это он сам, капитан. Их сто два было. Он их сюда привел. Рахматулла — большой ашрар. Разбойник.

Пленный, глядя на переводчика с обжигающей злостью, молчал, но было видно, как подрагивают его плотно сжатые губы.

Махбуб протянул капитану засаленную записную книжку.

— Здесь все цены есть, — сказал он, объясняя. — На тебя, на меня. На всех нас. Кто сколько стоит. Убьешь — столько заплатят.

Курков взглянул на книжку с безразличием: читать по-арабски он не умел. Но то, что есть записи с ценами, его заинтересовало.

— И дорого мы стоим? — спросил он Махбуба.

— Каждый по-разному. Большой генерал — много. Маленький — мало.

— Спроси его, Махбуб, во что Рахматулла ценит жизнь обычного человека?

— Она ничего не стоит, — ответил душман на вопрос и ощерил белые острые зубы. — Аллах дарует нам жизнь, он ее заберет. Кисмат. Судьба.

— А у тебя записаны цены. Джегрен — триста тысяч афгани… Джегрен — это капитан? — спросил Курков Махбуба.

— Майор.

— Выходит, жизнь майора вы цените в триста тысяч. Дегервал… Это полковник, да? Дегервал — восемьсот тысяч афгани… Значит, есть цена жизни в вашем прейскуранте?

Махбуб перевел.

Рахматулла снова ощерился:

— Это не цена жизни. Это цена головы неверного. На такой товар есть спрос. А жизнь… даже жизнь джанрала стоит не больше одного патрона.

— Сколько афгани стоит по нынешним временам автомат?

— Сто тысяч афгани.

— Выходит, меня ценят в два автомата. Верно?

— Хо, — ответил Рахматулла. — Да.

— Скажи ему, Махбуб, — это дешево. Я стою значительно дороже. И они об этом знают. Нет, постой, так не надо. Скажи им, что они ошибаются. Капитан Курков свою жизнь ценит дороже, и она обойдется моджахедам во столько, во сколько он ее ценит сам. Так и скажи.

Вдруг он вспомнил о змее, про которую забыл в пылу боя. Махнув рукой, чтобы увели пленного, подошел к месту, где лежал в засаде. Все здесь оставалось на своих местах — бурый камень, щебенка, политая маслянистой кровью. Не было только змеи. Куда она делась, никто не видел…

* * *

Вызов в штаб для Куркова стал неожиданностью. Полковник Хохлов, увидев капитана, развел руками:

— Учти, Виталий, тебя я не продавал. Тебя у меня украли…

Генерал Буслаев оглядел капитана с головы до ног. Отметил с удовлетворением коричневого цвета лицо, опаленное солнцем Афгана, усталые спокойные глаза, подтянутую фигуру, выгоревшую камуфлированную форму. Было видно: перед ним не новичок, а бывалый, обстрелянный вояка.

Выслушав доклад о прибытии, генерал протянул капитану руку.

— Здравствуй, Курков. Гадаешь, зачем тебя вызвали?

— Нет, товарищ генерал, не гадаю.

— Что так? Не интересно?

— Зачем время терять? Сами скажете. Это раньше считалось: «меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». А вот послали. Теперь уже ничему не удивляюсь.

— Резонно. О том, что мы дальше Кушки забрались, я как-то и не думал.

— Да и я об этом не думаю. Времени нет. Сказал просто так, к слову.

Буслаев уже не слушал его. Лимит теплоты, отмерянный им на каждого подчиненного, был исчерпан. Генерал перешел к делу:

— У командования, капитан, есть намерение бросить тебя на укрепление важного объекта.

За годы службы Курков привык к переездам и новым назначениям, но привыкнуть к оскорбительному слову «бросить» никак не мог. Оно унижало его, поскольку бросающий, хотел он того сам или нет, обходился с офицером как с бездушной куклой, которую можно взять за шкирку и зашвырнуть в любую даль, в любую дыру. Кстати, в Москву или в группы войск, стоявшие в странах Европы, никого не бросали. Туда только переводили. Но объяснять генералу что-то личное не имело смысла: могло обойтись себе дороже.

— И куда меня бросите, если не секрет? — постаравшись вложить в слова как можно больше осуждения, спросил Курков.

— База Маман. Слыхал? Нет? Теперь услышишь. Объект важный, а вокруг него что-то затевается. Там нужен человек, который может самостоятельно оценивать обстановку и принимать решения. Нынешний командир капитан Макарчук пойдет на другую должность.

Курков не собирался оставлять свою роту, менять ее на другую. Человека засасывает дело, каким бы поганым оно ни было. Другой на его месте, почуяв, что теперь не придется ходить в рейды и каждый день рисковать головой, поднял бы обе руки вверх в знак согласия. А Курков стал сопротивляться, нисколько не лицемеря. Он давно и твердо усвоил истину: хорошо там, где его самого нет. А коли он уже в Афганистане, тут ему нигде хорошо быть не может.

Макарчука Курков никогда не знал и фамилию эту услыхал только от генерала, но одно звание — капитан — позволяло высказать свое мнение:

— Извините, товарищ генерал, но, как говорят, хрен на хрен менять — только время терять. Он — капитан, я — капитан…

— Макарчук — хрен вялый, подсохший. Ты — свежий, острый. И потом, — генерал придал голосу железные нотки, — я тебя уговариваю для приличия. Приказ уже подписан.

— Если так, что я могу сказать?

— Скажи: «Есть!» — и приступай. Вопросы имеешь?

— Что затевается вокруг базы и чего мне ждать?

— Спроси что-нибудь полегче, капитан. Я тут сижу у себя и не знаю, чего мне в какое время ждать. Приходишь ты, задаешь дурацкий вопрос: чего ждать тебе? Ответь ему кто-то другой таким образом. Курков обиделся бы. Он спросил о деле, а генерал расценил это как «дурацкий» вопрос. Впрочем, в армии на начальство не обижаются, даже если оно дает дурацкие ответы.

— Еще вопросы? — спросил Буслаев.

— Есть, но они все дурацкие. Задавать не буду.

Буслаев помрачнел. Ответ был дерзким и генералу не понравился. Он сложил бумаги, которые только что проглядывал, и сказал:

— Можете идти, капитан. Инструктаж вам даст полковник Хохлов. А пока зайдите в политотдел к полковнику Нюпенко…

Начальник политотдела полковник Нюпенко, невысокий толстячок с постоянной улыбкой на лице, искренне верил, что его беседы вдохновляют подчиненных на подвиги, воспитывают у них ненависть к опасному и злому врагу. Правда, почему надо ненавидеть моджахедов и, главное, почему они стали врагами, Нюпенко убедительно объяснить никому не мог. Тем не менее он считал своей обязанностью беседовать со всеми, кто получал в штабе новое назначение.

Политработник с академическим значком Нюпенко в бою был смел и выстрелов не пугался. Он мог взмахнуть рукой, в которой сжимал пистолет, выскочить на пригорок и закричать: «Круши, ребята! Бей, не жалей!» В то же время это был трус, на каждом шагу боявшийся совершить «политическую ошибку», а еще больше, что ее совершит кто-то из его подчиненных.

Из Военно-политической академии Нюпенко вынес не просто корочки диплома, но и искреннее убеждение в научности коммунистической теории, а также веру, что там, наверху, в родном ему Центральном Комитете партии, работают люди, которые, прежде чем сделать какой-либо шаг, сверяют его с тем, что подсказывает наука. Он считал, что любые несовпадения практики и теории проистекают из пережитков буржуазного сознания, засевшего в незрелых умах людей. Он глубоко переживал любое проявление «несознательности» и мрачнел, когда слышал, как люди, стоявшие выше его на ступенях армейской лестницы, — генералы — в минуты откровения признавались, что не понимают, зачем воевать Афганистан, на кой черт мы нужны пуштунам со своей военной помощью, что многие из афганцев воюют не просто против Кабула, а против иноверцев, которые пришли на пуштунские земли незвано.

Нюпенко верил, что сознание афганцев извращено антисоветской пропагандой и отравлено ядом религии. Но вот как могут сомневаться в правильности политики Центрального Комитета рядовые члены партии, себе он объяснить не мог. Это росто не укладывалось в его голове.

Нюпенко не понимал и потому не любил шуток. Его по настоящему пугало, когда в его присутствии не стеснялись рассказывать анекдоты.

— Недавно в Москве было землетрясение, — говорил генерал Буслаев. — Стали разбираться. Оказалось, это с вешалки упал мундир Брежнева с его орденами.

Все хохотали. Нюпенко мрачнел и брался за щеку, как при зубной боли. Ведь надо же людям такое удумать, а генералу рассказать вслух!

Курков не имел даже приблизительных сведений о тонкости натуры начальника политотдела и потому вступил с ним в разговор как с человеком умным, понимающим, какова нынче жизнь, сколько стоит фунт лиха и где он лежит.

— У вас потомственная военная фамилия, — начал беседу Нюпенко и, словно дегустируя звуки, врастяжку произнес: — Кур-ков…

— Мастеровая фамилия, товарищ полковник, — возразил капитан. — У старых туляков, мастеров-оружейников, и фамилии были соответственные: Штыков, Курков, Шашкин, Саблин, Пороховщиков и даже совсем вроде бы иностранные — Эфесов.

Обычная доброжелательная улыбка Нюпенко погасла. Он не любил строптивцев, которых нужно убеждать или, что еще хуже, переубеждать. Сказал полковник о потомственной военной фамилии — почему с этим не согласиться? Нет, обязательно надо возразить, утвердить свое. А что изменится от того, если у фамилии не те, а иные корни? Ничего ровным счетом. Но вот возразить — это модно, это по-современному, когда каждый обучен дерзости и демонстрирует это при любом удобном случае. Оттого и начинается брожение в обществе, зреет самовольство и смута.

Предубеждение против капитана возникло сразу, но Нюпенко постарался его не показывать. Долг политработника — быть терпеливым. Усилием воли полковник вернул на место ласковую улыбку.

— Вам сообщили, куда вас назначают?

— Так точно. На Маман.

— Вы понимаете, сколь ответственно такое назначение? Вам надо проникнуться пониманием всей его политической значимости…

Курков не смог сдержать улыбку. Нюпенко сразу это заметил и опять насторожился.

— Что-то не так, капитан?

— Все так, но вот о политической значимости можно не говорить. Я третий год командую ротой и давно всем проникся. Не дивизию же мне предлагают.

— Выходит, рота для вас так, пустяк?

— Разве я это сказал?

— Нет, но ваш тон…

— Просто мне надоело слушать, когда при любом шаге напоминают о его политическом значении.

— Такие напоминания вполне естественны, капитан. Мы выполняем интернациональный долг и должны понимать возложенную на нас ответственность.

— Спасибо за разъяснение, товарищ полковник, но я предпочитаю понимать свой национальный долг. У меня под командой без малого сто солдат. Сберечь жизнь каждому и вернуть их матерям не в посылках куда важнее, чем взять какой-нибудь занюханный кишлак.

— Нельзя противопоставлять. — Лицо Нюпенко стало суровым, брови сдвинулись, губы поджались. — Я думаю, для нового назначения по своему морально-политическому уровню вы не подходите.

— Спасибо за поддержку, товарищ полковник. Я сам такого же мнения. Но меня не послушали и подписали приказ.

При слове «приказ» Нюпенко нахмурился еще больше. Вся его могучая партийная власть кончалась в момент, когда отдавался приказ. И уже не оспаривать решение командира, а обеспечивать его надлежащее выполнение был обязан весь политический аппарат, подчиненный политотделу.

Сделав вид, что все идет по его плану, полковник сказал:

— Вы знаете, что в район Мамана должна выехать группа буржуазных корреспондентов?

— Не-ет, — растерянно признался Курков.

В это время дверь отворилась и вошел Хохлов.

— Привет, Василий Данилович! — обратился он к Нюпенко.

Полковники обменялись рукопожатием. Хохлов присел на стул у стены.

— Ваше пребывание на Мамане, — продолжал Нюпенко с деловым видом, — будет иметь международное значение…

Курков посмотрел на Хохлова и простонал негромко:

— .Хочу домой, к маме. Ей-богу, все мне здесь надоело.

Хохлов засмеялся и сказал Нюпенко:

— Оставь ты его, Василий Данилович! Куркова учить — только портить.

— Он у тебя давно испорчен, только ты этого не замечаешь. Ему слово, он в ответ — два.

— И я такой же, — сказал Хохлов миролюбиво. — Другое дело, если бы ты хоть месяц полежал на этом Мамане и передал свой опыт. А так ему самому там придется всему учиться.

— Точно. Вот я и стараюсь ему помочь, чем могу. Чтобы он был готов к встрече с журналистами. Они ему могут задать провокационные вопросы.

— Зададут, ответим, — сказал Курков.

— Мне важно знать, как вы ответите.

— Думаю, так, как надо.

— Вы уверены? Тогда скажите, вы не чувствуете себя здесь, в Афганистане, оккупантом?

— Чувствую.

Нюпенко на миг онемел, потом взорвался:

— Курков! Что вы себе позволяете?

Капитан сделал скорбное лицо.

— Правду, товарищ полковник. Не врать же мне вам.

— Правду! Тоже мне правдоискатель! Думаешь, я ее не знаю? И все же отвечать надо не так.

— А как?

Всю жизнь Нюпенко придерживался двойного стандарта. Он знал, что есть на самом деле, но еще тверже знал, как надо отвечать другим на вопросы о том, что есть.

— Как? С этого и надо было начинать. — Раздражение ослабело, и Нюпенко опять встал на трибуну армейской партконференции. — Отвечать надо так, чтобы ни у кого не оставалось сомнения. Мы здесь не оккупанты. Мы друзья, которые оказывают интернациональную помощь афганскому народу.

— Мы здесь не оккупанты, которые оказывают помощь афганскому народу, — пробормотал Курков под нос. — Что ж, так и отвечу.

Хохлов невольно усмехнулся. Нюпенко поморщился.

— Вот что, капитан, вояка ты, может быть, хороший, но политически тебя еще шлифовать и шлифовать. Неумение правильно формулировать будет тебе серьезно мешать в служебном росте.

— Спасибо, что предупредили. — Курков улыбнулся и поправил пистолет на боку. — А я-то думаю, почему меня не повышают в должности. Вы разъяснили. Как только придет замена, напишу рапорт на увольнение. И потом мне надоело думать одно, а формулировать другое. Так в рапорте и напишу: «не хочу формулировать».

— Ну ты и штучка! — с откровенной злостью сказал Нюпенко. — Не знаю, что в тебе нравится полковнику Хохлову, но я в политдонесении укажу на то, что ты не понимаешь политики партии и правительства.

— Зря, — сказал Курков и пожал плечами.

— Как это зря?!

— А так. Я все равно увольняться собираюсь. Но вам укажут, что непонимание политики партии и правительства офицером — явная недоработка политотдела.

— Василий Данилович, — вставая, сказал Хохлов, — отдай ты мне капитана. Вы тут договоритесь черт знает до чего, а мне его отправлять надо. Через час вертолет. Я уж сам постараюсь объяснить, что и как делать, о чем и почему надо говорит именно так, как надо.

5

От Карачи до Пешавара наемники летели на военном само лете. Затем на вертолете их доставили в небольшой городок на границе с Афганистаном. Было уже темно, когда они устроились в одноэтажном бараке, оборудованном под гостиницу. У входа дежурили два пакистанца в полицейской форме. Они тщательно проверяли документы у всех входивших в помещение. Роджерсу понравились строгость и серьезность, с какими здесь было обставлено дело.

Утром на «лендровере», хранившем следы камуфляжной окраски, в гостиницу заехал невысокий худенький американец. Представился: «Майор Бирнс». Тут же добавил: «А вас, джентльмены, я знаю. Вы — мистер Лайтинг, вы — Дюпре, вы — Бергман. Не так ли?» Ошибок в определении не было.

Они вместе позавтракали и уехали на военную базу. Там их ожидал офицер пакистанской армии с новенькими, еще не обношенными знаками полковника. Это был крупный загорелый мужчина с солидным, переваливавшимся через брюки животом. Черные пышные усы его не свисали на губы, а топорщились в разные стороны, как у кота.

— Мистер Сингх, — представил их друг другу майор Бирнс, — мистер Лайтинг. Мистер Сингх — мистер Дюпре…

Анри Леблан, не привыкший к новому имени, не сразу вспомнил, что речь идет о нем.

Мистер Сингх заметил его замешательство, но, должно быть, давно привык к тому, что ни один из знакомившихся с ним иностранцев не носил собственной фамилии. Он вежливо кивнул, изобразив удовольствие.

— Хэллоу, мистер Дюпре. Рад вас видеть.

Сингх говорил по-английски правильно, но с ужасным акцентом. Было ясно, что язык он изучал не в Оксфорде.

Возраст Сингха на вид не превышал сорока. Среднего роста, широкоплечий, с мощной шеей и короткими крепкими руками, он походил на профессионального борца, невесть для чего надевшего военную форму. Седые жесткие волосы Сингха были коротко острижены и стояли, как иголки ежа.

Протянутую Роджерсом руку Сингх пожал с такой силой, что тот едва не вскрикнул от неожиданности. Однако умение сдерживать проявления чувств помогло скрыть боль. Сингх, знавший свою силу, с удовольствием отметил выдержку англичанина. На Востоке уважают людей, умеющих не выдавать своих чувств.

— Господа, — сказал майор Бирнс, — я оставлю вас на попечение полковника Сингха. Он будет для вас и начальником штаба и капелланом. В случае чего — все вопросы к нему.

Когда машина уехала, Сингх обратился к Роджерсу:

— Я к услугам вашей группы, мистер Лайтинг. Готов ответить на любые вопросы по предстоящему делу.

Они прошли в барак, где в штабной комнате были развешаны подробные карты Афганистана и схемы мест боевых действий. Сингх взял указку и стал объяснять:

— Вот здесь, джентльмены, в нагорье Хазраджата, действуют несколько боевых отрядов моджахедов — борцов за веру. С ними у нас надежные связи…

— Мистер Сингх! — прервал его Роджерс. — Скажите, в какой мере соответствует истине мнение левой прессы, что ваши отряды это так называемые банды?

Сингх снисходительно засмеялся.

— Видите ли, мистер Лайтинг, представление о том, что афганское движение опирается на бандитов, устраивает тех, кто далек отсюда. На деле это совсем не так. Наши друзья американцы умеют в любой хаос внести элементы организации. Как вы знаете, в Америке даже гангстерские банды организованы в управляемые синдикаты, которые бывают страшны для государства. Здесь во многое тоже внесен армейский порядок. Любая группа моджахедов, пройдя соответствующую подготовку, превращается в армейское подразделение.

— Все ясно, — сказал Роджерс. — Иначе и быть не может.

— Поэтому многие отряды — это кадровые полки. У каждого моджахеда есть боевой опыт. Они прошли курс боевой подготовки. Владеют современным оружием. Знают тактику. Обучены дисциплине.

— Вы преуспели, — сказал Роджерс. — На содержание такой армии…

— Да, сэр, — отозвался Сингх, — денег требуется немало. Тут вы правы. Однако, как это всюду принято, кто платит, тот и заказывает музыку. Не так ли?

— Должно быть, затраты оправдывают себя? — спросил Леблан.

— Всяко бывает, джентльмены. Всяко. Вот видите, кое в чем мы вынуждены прибегать к услугам специалистов…

— Нас это вполне устраивает, — сказал Мертвоголовый и засмеялся. — Вполне.

— Нас тоже, — заметил Сингх.

— Так в чем суть предстоящего дела? — спросил Роджерс, прерывая разговор на отвлеченные темы.

— Взгляните сюда…

Сингх положил указку и склонился над картой, которая была разложена на столе. Корявый палец с толстым изогнутым ногтем, походившим на коготь хищника, прополз по бумаге и уперся в точку, где горизонтали сгущались в узел, рисуя возвышенность.

— Здесь, — сказал Сингх, — гора Маман.

Роджерс вгляделся в карту. Привычному взгляду легко было увидеть, что гора Маман выросла среди довольно широкой равнины, как бородавка на ладони. Она позволяла занявшим ее подразделениям русских визуально и с помощью радиотехнических средств контролировать обширное пространство и в случае необходимости перекрывать его эффективным огнем. Склоны горы достаточно круты, чтобы пытаться брать их прямым штурмом. А плато на вершине позволяло красным расположить здесь достаточно сил для обороны.

— Сколько уже было попыток взять Маман?

Сингх усмехнулся:

— Пусть это не удивит вас, мистер Лайтинг. Таких попыток не было.

Роджерс сгреб подбородок в горсть и задумался, глядя на карту.

— Почему же не было попыток? — спросил он наконец.

— Мы не хотели тревожить красных. Пусть чувствуют себя безопасно в своей цитадели. Так лучше для дела.

— Разумно, — согласился Роджерс. И, подумав, добавил: — Даже слишком разумно.

— Что значит «слишком»? — спросил Сингх ворчливо.

— Это значит, что я не поверил бы в случайность такого факта. Вокруг все стреляют и во всех стреляют. А Маман стоит, никем не тронутый. Не насторожит ли это русских?

— Почему это должно их насторожить? — спросил Сингх недовольно. — Положение горы таково, что только глупец попытается ее штурмовать.

— Нас тоже относят к глупцам? — спросил Мертвоголовый.

— Вы меня не так поняли, джентльмены, — сказал Сингх примирительно. — В условиях, когда кабульская власть стоит твердо, взять гору еще можно, но удержать не хватит сил. Поэтому только глупец будет ставить перед собой задачу атаковать Маман.

— Логика в ваших словах есть, — согласился Роджерс. — Теперь объясните, что нам предстоит сделать?

— Овладеть горой. На некоторое время.

— Цель такой операции?

— У нее два аспекта. Военный — уничтожение склада боеприпасов на горе. Заметьте, не удержание Мамана, а только взрыв склада. Ущерб от этого трудно поддается учету. Войска в обширной зоне будут вынуждены сократить масштаб операций. Это позволит усилить натиск моджахедов на некоторых важных направлениях. Второй аспект — политический. Нам удастся показать всему миру, что Советы слабы, они не владеют положением в Афганистане, уязвимы.

— Каким образом о локальной операции и ее успехе узнают в мире? — спросил с сомнением Мертвоголовый. Сингх словно бы ожидал этого вопроса.

— Дело в том, джентльмены, что министерство иностранных дел Кабула готовит в намеченный нами район поездку для прессы. День операции подобран так, что поездку отложить не удастся. Пресса увидит все, что в другой раз ей бы не показали.

— Мне понятно, — сказал Мертвоголовый. — Смысл операции прост и убедителен.

Сингх открыл ящик стола и вынул из него пачку фотографий. Положил ее на карту. — Это портреты нашего красавца Мамана, коллеги. Можете рассмотреть их для начала.

Несколько минут, пока шло изучение снимков, в помещении стояла тишина. Наконец Сингх нарушил ее:

— Итак, джентльмены, нравится вам красотка? С какой стороны вы рискнули бы ее пощупать?.

Мертвоголовый, внимательно разглядывавший фотографии, сделанные в разное время и с разных ракурсов, собрал их и звучно шлепнул тяжелую пачку на стол.

— В принципе, мистер Сингх, — сказал он с раздражением, — брать такую горку с боем — все равно что штурмовать пирамиду Хеопса.

— Есть и другие мнения, но хотел бы знать, откуда лучше начать? Нам вас рекомендовали как специалистов. Больше того: крупных специалистов.

Роджерс сделал предостерегающее движение рукой, призывая Курта к молчанию. Тот понимающе кивнул.

— Взять гору можно, — сказал Роджерс. — Тут вы, мистер Сингх, правы. Потребуется всего лишь танковая бригада, и все произойдет в два часа.

Леблан улыбнулся.

— Возможен и другой вариант. Это вертолетный десант, — сказал он. — С крутой стороны горы. Там надежнее. Вы нас обеспечите вертолетами?

Сингх понимающе усмехнулся. Он выбрал из кипы фотографий, брошенных на стол Мертвоголовым, одну. Здесь Маман был изображен со лба.

— Мистер Дюпре, вы наиболее удачно указали слабое место красных. Да, джентльмены, именно здесь. — Сингх поднял снимок и указал пальцем на крутую каменную стену. — Это место — его называют партгах — красные не обороняют. Стена на них производит впечатление неприступности. Собственно, так и есть. Но гора хранит тайну. Несколько веков назад именно здесь, в самой крутой части горы, был пробит колодец. О нем знают всего несколько человек. То была большая тайна комендантов крепости. Она сохранена. Использование тайного хода позволит высадить десант в тылу русских. В самом слабом-их месте. У главных складов. И без всяких вертолетов.

Сингх торжествующе, как фокусник, проделавший ловкий трюк, оглядел наемников.

— Как воспользоваться преимуществами, это решать вам, джентльмены. И, думается, делать это придется на месте. В ваше полное подчинение на период операции будет передана бригада амера Шаха. Это очень сильная боевая единица. Очень сильная. Сложение ваших специальных знаний и навыков с ударными возможностями бригады должно обеспечить успех.

Сингх повернулся к Мертвоголовому и язвительно сказал: — Штурм пирамиды Хеопса, дорогой мистер Бергман, мы бы вам не предложили. У меня в штабе люди здравомыслящие. А с горой Маман вам все же предстоит попотеть.

— У вас есть постоянная связь с бригадой? — спросил Роджерс озабоченно.

— Да, мистер Лайтинг. Такая связь возможна.

— Тогда прошу вас, передайте приказ командиру, чтобы в элижайшее время, но не позже чем за два дня до начала операции, они сделали налет на гору. С самой сильной стороны обороны. Очень важно обозначить попытку штурма. Группа для налета — двадцать-тридцать человек. После усиленного обстрела обороны можно будет отойти.

— Мистер Лайтинг, — сказал Сингх, не пытаясь скрывать сомнений, — вы продумали этот приказ?

— Что вас смущает, сэр? — спросил Роджерс официальным тоном.

— Меня? Ровным счетом ничего. Но я имею указание координировать действия групп и хотел бы понять, что вы задумали.

— Я вас понимаю, — ответил Роджерс и улыбнулся примирительно. — Я понимаю, что мое решение не стандартно. Но именно оно позволит еще раз убедить русских, что подходы к горе с пологой стороны неприступны. Вот увидите, после налета они усилят там оборону. На всякий случай. И этим ограничатся. Именно такой должна быть реакция каждого умного, стандартно мыслящего военного. Вы не согласны?

Сингх пожал плечами.

— Я не стану навязывать вам, мистер Лайтинг, своего мнения. Если вы настаиваете, я передам амеру Шаху приказ сегодня же.

— Да, сэр, будьте добры. А мы пока углубимся в бумаги, которыми вы тут располагаете.

— Несколько минут, джентльмены. Прежде чем оставить вас, вынужден проинформировать о мерах безопасности, которые мы вам обеспечиваем.

— Мы всегда предусматриваем такие меры сами, — спокойно заметил Роджерс. — На месте они виднее.

— До места надо дойти, — произнес Сингх замогильным лосом. — А это сопряжено с трудностями.

— Что вы имеете в виду? — спросил Леблан.

— В последнее время, джентльмены, и об этом я вынужден предупредить вас открыто, в афганском движении обострились раздоры между крайними течениями. Конкуренция между отрядами разных командиров стала крайне велика. Есть случаи, когда группы европейцев, направляемые в страну с Запада, не возвращаются. Исчезают, если вам угодно…

— Час от часу не легче, — сказал Леблан. — И этой сволочи должны помогать!

— Ничего, парни, — бросил Роджерс успокаивающе. — Мы не новички в своем деле. Всюду, где работали, нас окружала одна и та же сволочь. Только цвет всегда разный.

— Мы со своей стороны тоже примем меры, — пообещал Сингх. — Операция важна для дела, и мы займемся ее обеспечением всерьез. Прошу взглянуть на карту. Да, сюда. На этом пути, который иногда именуют Великим шелковым путем, есть удобные горные проходы. Ими чаще всего и пользовались наши группы. Вполне понятно, что афганская армия и Советы взяли под контроль все тропы. Или стараются взять их под контроль. Выбирайте подходящее выражение сами. Оно в равной мере ответит действительности на пятьдесят процентов. А вот здесь, — палец с кривым, хищным ногтем ковырнул бумагу, — лежат менее удобные маршруты. Но переход по ним гарантирован более скрытный. Тем не менее именно здесь у нас пропала сперва одна посылка, потом другая. В первой шли очень опытные люди — Картрайт, Конвей, Шеврье. Во второй не менее опытные — Дюк Кэмпен, Альберт Траппер, Фил Уайт…

— Разве Дюк Кэмпен погиб здесь? — спросил Леблан, почувствовав противный холодок страха где-то у самого желудка.

— Вы его знали, мистер Дюпре?

— Да, как видите.

— Так вот, он погиб где-то здесь. — Палец Сингха обрисовал невидимый овал среди коричневой краски гор Хазраджада. — В зоне действий отряда Шаха.

— А я слыхал в Европе, что он умер от какой-то диковинной болезни.

Сингх засмеялся грубо и холодно:

— Он умер, джентльмены, и это главное. Он умер как солдат, а не обожравшийся устриц обыватель. Это для мужчины важнее самой смерти. Но, если вы помните, по контракту фирма не обязана сообщать, где и при каких обстоятельствах произошло печальное событие. Это вынуждает нас давать некоторым вещам свое толкование.

Леблан посмотрел на Роджерса. Тот опустил голову, подтверждая, что Сингх правильно трактует условия контракта.

— Что же вы мне не сказали, мистер Лайтинг? — спросил Леблан.

Роджерс усмехнулся:

— Можно подумать, что ты отказался бы от дела из-за такой безделицы. Оставим этот разговор, мистер Дюпре. Пусть полковник продолжит рассказ.

— Так вот, джентльмены. — Палец Сингха снова коснулся карты. — Обе группы пропали на участке, который я показываю. Мы провели серьезное расследование. Особенно подробно разбирался второй случай. Считалось, что его причиной могла стать неосторожность специалистов.

— И что? — спросил Леблан. — Доказать прямую причастность Шаха к инциденту не удалось. Трупы специалистов не были найдены. Но то, что их нет в живых, — факт. Нет никаких причин кому бы то ни было укрывать их, если не требовать выкупа. А его не требует никто.

— Хорошо, сэр, — заметил Роджерс, — детали тех случаев сейчас не нужны. Скажите лучше, какие выводы дало расследование?

— Думаю, джентльмены, и это ни к чему. Детали лишь запутают нас. Я просто доложу, какие меры будут приняты для обеспечения безопасности вашей группы.

Мертвоголовый лениво зевнул и отошел от стола к окну. Его такие мелочи в предстоящем деле мало волновали. Он привык никому ни в чем не доверять и был всегда готов к любым неожиданностям. А то, что здесь придется иметь дело с подонками, красная цена каждому из которых — одна пуля, Курт понял еще утром, когда они проезжали мимо маленького базара. Рвань в чалмах, толкавшаяся на небольшой площади военного городка, так называемые борцы за веру, выглядели сплошь отъявленными бандитами с большой дороги.

— В пути, джентльмены, вас будут сопровождать три моих человека, — продолжал Сингх. — Они связаны со своими группами сопротивления в этом районе и не раз имели дело с главарями. Мы предупредим лидеров, что любые эксцессы с вашей группой лишат доверия тех, в чьей зоне случится хотя бы незначительное происшествие.

— Значит, реклама нам обеспечена шумная, — заметил Леблан.

— Не беспокойтесь. Высокая секретность операции гарантирована полностью. Куда важнее, чтобы она прошла успешно.

— Мы об этом подумаем, — сказал вдруг Мертвоголовый и усмехнулся.

— Я надеюсь, — заметил Сингх серьезно. И они обменялись понимающими взглядами. — А теперь занимайтесь планированием. Я пошел…

6

Перед рассветом, раздевшись по пояс. Курков вышел на свежий воздух сделать зарядку. Огромный мир просыпался в трепетном ожидании света. Где-то далеко за горизонтом солнце приближалось к линии, разделявшей ночь и день, готовилось выйти из тени в торжественном блеске. По склонам гор, в лощинах еще жили глубокие черные сгустки, но день уже нарождался шорохом мышей, убегавших в норы от грядущего зноя, шелестом крыльев птиц, взлетавших с гнезд на добычу, и обещал быть по-обычному жарким, сухим, утомляющим.

Снизу от кишлака тянуло запашистым дымом. Жизнь там, как обычно, начиналась с азана — призыва к первой молитве. Гнусавым, отработанным на протяжность голосом его выкрикивал старый служка мечети — муэдзин. Взобравшись на плоскую крышу храмовой пристройки, он заводил свою песнь с точностью раннего петуха.

В деревенской кузнице начал тренькать по железкам веселый молоток. Это кузнец — ахангар — принялся за свое дело.

И только потом, вдогонку за людьми, встало солнце. Прорвавшись сквозь могучие складки гор, заслонявших его от мира, оно сверкнуло первым веселым лучом. И все вокруг — изумрудная чаша «зеленки», поток ревущей реки, что текла вдоль каменистой дороги, крутые бурые бока гор, — все заблистало и заиграло радостными красками дня.

Разогревшись до пота. Курков ополоснулся и, не вытираясь, оделся. Через несколько минут в канцелярию постучали. Вошел высокий широкоскулый солдат с блестящими глазами и едва уловимой улыбкой на губах. Вскинул руку к панаме, доложил:

— Рядовой Тюлегенов по вашему приказанию прибыл!

Курков оглядел солдата с головы до ног, помолчал немного, давая возможность пришедшему ощутить бремя субординации, и только потом разрешил:

— Садитесь, Тюлегенов.

— Есть, — ответил солдат и с грохотом подтащил к себе добротно сколоченный табурет.

— Мне рекомендовали вас как отличного переводчика, — сказал Курков, внимательно разглядывая подчиненного. — Вы что, на самом деле хорошо знаете пушту?

— И пухту, и дари — как родной язык. Как русский тоже.

— Почему говорите «пухту», а не «пушту»?

— Можно сказать и пушту, товарищ капитан. В Афганистане произносят всяко: пушту, душман, а также пухту, духман. В зависимости от местности. Это диалекты.

— Ясно. Вы сами казах?

— Так точно. Родился в Сайраме Чимкентской области.

— Откуда так хорошо знаете пухту?

— Отец работал в Кабуле. В торгпредстве. Я рос там. Играл с ребятами. После десятилетки поступил в институт. В армию взят с третьего курса. Специальность — восточные языки.

— Кто еще в роте говорит на местных языках?

— Ефрейтор Рузибаев говорит. На кабули фарси. То есть на дари. Он таджик. Халмурадов знает немного дари. Но меньше нашего.

— Значит, главный знаток — вы?

— Так точно, — ответил солдат, не скрывая гордости. — Значит, я.

— С вами все ясно, — сказал Курков и слегка замялся. Он размышлял, какие отношения предложить солдату на будущее. Потом спросил: — Как вас зовут?

— Кадыр.

— А как мама звала?

— Мама звала Кадыржоном.

— Так вот, Кадыржон, будете работать со мной.

— Я понимаю.

— Это хорошо. И все же предупреждаю: вам придется научиться делать все, что делаю я. Это значит — много ходить. Поздно ложиться. Рано вставать. О чем и с кем мы говорим, кому назначаем встречи, знать не должен никто.

— Я понимаю.

— После завтрака двинем в кишлак. Надо потолковать с народом. Познакомиться.

— Это хорошо, — сказал солдат. — Надо исправлять отношения.

— Что значит «исправлять»? — удивился Курков. — Разве они были испорчены?

— Нет, не испорчены, но не очень хорошие. Наш ротный до вас уважением у жителей не пользовался.

— Это почему? — спросил Курков таким тоном, словно обиделся за предшественника.

— Фамилия у него неподходящая была — Макарчук.

— Ну и что? Почему неподходящая?

— Для афганца это очень неприятно звучит: «Макар» значит «хитрец». Плут, можно сказать. А «чук» вдобавок значит «кривой». Одноглазый. Собрать в одной фамилии столько примет — просто нехорошо. Тем более лакаб — прозвище — в этих местах имеет немалый смысл. Например, Кадыр Кабули — Кадыр Кабульский, Салим Матин — Здоровый Силач. И вдруг Иван Макарчук — Иван Кривой Плут. Вас не испугает?

Курков слушал, пораженный неожиданным открытием. Кто бы мог о таком подумать! Спросил с большим сомнением:

— Моя-то фамилия держит критику?

— Ваша? Ваша нормальная.

— Спасибо, Кадыржон, — сказал Курков и засмеялся: — Ну, брат Макарчук — вон он какой! А я и не догадывался.

Курков снял с гвоздя планшетку, отщелкнул кнопку, вытащил сложенный вдвое лист бумаги.

— Кто такой Шах, знаете?

— Слыхал, товарищ капитан, но кто он, ясно не представляю.

— Тогда почитайте.

Капитан протянул бумагу Кадыржону. Тот взял и углубился в чтение.

«Бехрамшах. Хазареец. Шиит. Родился в 1952 году в кишлаке Падархейль в семье батрака. С детских лет работал на маллака Лутфуллу. В 1983 году был мобилизован в банду Мадраима. В налетах проявил фанатическую храбрость. Был отмечен и направлен в Пакистан на краткосрочную подготовку в военно-учебный центр. Вернувшись в банду, быстро выдвинулся. Коварен. Хитер. Соперников убирает с дороги. По некоторымсведениям, Мадраим был убит именно им. В целях возвышения отбросил первую часть имени и теперь именуется Шахом. В период подготовки в спеццентре освоил грамоту. Читает. Пишет плохо. Самолюбив, горяч. Склонен к авантюрам. Сумел ликвидировать двух руководителей банд на сопредельных ему зонах — Абубека и Рахимбека. Личный состав этих банд подчинил себе, чем значительно увеличил свое влияние в районе действий. Прочно связан с организациями, работающими с территорий Пакистана и Ирана. Активен. Ведет личную разведку. Мастер организации засад. Типичным примером является уничтожение отделения царандоя — афганской госбезопасности — в апреле 1985 года. Двигавшийся по дороге бронетранспортер афганской милиции встретила огнем небольшая группа боевиков. Сбив ее с позиции, милиционеры увлеклись преследованием и попали в засаду. Подразделение уничтожено целиком. Машина сожжена…»

— Прочитал, — доложил Кадыржон. — Теперь что?

— Теперь имей в виду все, что узнал, и старайся собирать к портрету новые сведения. Где по слову, где по факту. Нам нужно знать как можно больше о Шахе.

— Понял.

— Теперь завтракать.

Через полчаса они двинулись в кишлак. Проезжая мимо старого кладбища, на некоторое время задержались.

— Тут один камушек меня заинтересовал, — пояснил Курков Кадыржону. — Прочитай надпись, если сумеешь.

— Это мы запросто, — согласился солдат, откровенно красуясь.

Серая доломитовая плита, выделявшаяся среди могил своими размерами, глубоко вросла в грунт. По ее краям торчали пыльные кустики серебристой полыни. Курков провел по камню ладонью, сметая с него пыль. Открылась искусная вязь арабского письма.

— Что написано?

Кадыржон склонился над плитой, погладил ее теплую шершавую твердь. Стал читать нараспев, как мулла молитву:

Великий воин Аб-ал-Рахим,

Мечеострый победитель неверных,

По божественному предопределению

Вознесся душой к небесному трону,

Оставив за собой не тускнеющую славу.

Стражи прокричали утром:

«Скончался Аб-ал-Рахим, Угодный аллаху!»

— Что, историческая личность? — спросил капитан. — Знал о таком?

— Нет, но думаю, он был здесь, на Мамане, командир крепости. Не иначе.

— Значит, наш дальний предшественник. Кстати, что означает само слово «Маман»? Есть у него перевод?

— Это хорошее слово, — пояснил Кадыржон. — «Маман» значит «убежище»…

Солнце, беря крутой подъем, выкатилось к зениту и стояло уже прямо над головой, над крышами кишлака, плоскими, серо-пыльными. Мир, обожженный слепящим зноем, истекал обессиливающей истомой. Подвяленная листва бессильно обвисала с ветвей платанов.

Бэтээр, завихряя пыль, полз через кишлак среди дувалов, как по ущелью. Домишки за стенами выглядели убого, уныло. Между домами и дувалами зияли провалы пустырей, поросших олючим чертополохом. На них громоздились обломки старых стен, камней, кучи мусора. Выше домов поднимался глинобитый купол сельской мечети. На стержне, выточенном из дерева, тускло поблескивал жестяной полумесяц. За кишлаком тянулись огороды, прорезанные канавами арыков.

Перед деревенской лавочкой — дуканом, на утоптанном до звона майдане, испокон веков собирался базар. Небольшой, негромкий, но настоящий, и главное — свой, деревенский. Теперь, когда дороги стали опасными, торговцы из других мест сюда не заглядывали, и базарная площадь пустовала.

Они проехали мимо обшарпанного дома. Сквозь проломанную стену дувала виднелся плотно утоптанный двор, чахлое дерево, угрюмо глядевшее в зеленую лужу небольшого пруда — талаба. Здоровенный рыжий барбос, давно переживший лучшие свой дни, сидел перед крыльцом. Высоко задрав правую заднюю ногу и сунув голову под хвост, он судорожно клацал зубами, стараясь поймать увертливую блоху. Рядом, положив голову на вытянутые передние лапы, лежал другой пес, черный, с вытертыми до голой кожи боками. Он даже не открыл глаз, хотя машина прошла совсем рядом.

В тени огромного ветвистого тополя, на сложенных в штабель глинобитных кирпичах, сидел высокий строгий старик с лицом, коричневым от загара, иссеченным глубокими бороздами морщин. Белая полукруглая борода, обрамлявшая подбородок, казалась серебряной и хорошо гармонировала с такой же белой чистой чалмой. Старик отрешенно глядел в даль улицы и держал на коленях ружье. На проехавшую мимо машину он так же не обратил ровно никакого внимания.

— Казаков, — приказал капитан водителю, — остановись! Потом загони машину за дувал. И жди. Уши не развешивай. А мы, Кадыржон, пошли. Побеседуем со стариком. Кто он, не знаешь?

— Так точно, знаю, — отозвался солдат. — Это уважаемый падаркалн Шамат. Дедушка Шамат. Он местный знахарь. Табиб. Старый человек. Очень мудрый. Его здесь все уважают.

— Видишь, как хорошо попали, — сказал Курков. — Нам в самый раз с местного мудреца начать разговоры.

Увидев, что Кадыржон берет автомат, капитан остановил его движением руки:

— Оружие не бери. Пусть видят — мы с миром. Кадыржон недоуменно пожал плечами, но автомат оставил.

— Салам алейкум! — сказал капитан, подходя к старику, и тут же, решив блеснуть знанием языка, добавил: — Мaнда набашед! Здравствуйте! — Он приложил правую руку к сердцу.

Старик из-под лохматых бровей сурово взглянул на подошедших, и вдруг его лицо осветила добрая улыбка:

— Благослови аллах, великий и милостивый! Да будет мир вам, добрые шурави! Да последует благожелательность за началом дел ваших.

Старик произнес это распевно, и капитан, уловивший ритмичность молитвы в его словах, согласно кивнул.

— Он желает нам успехов в боевой и политической подготовке, — перевел Кадыржон.

Капитан взглянул на него пристально, недовольно поджал губы.

— Спроси его… Как нам лучше поступить, если вдруг у кишлака объявится банда? Пусть посоветует, что делать?

Солдат переводил вопрос долго и старательно, явно не по теме увлекшисьразговором со стариком.

— Что-то ты, дорогой, тянешь, — сказал капитан укоризненно. — Я говорил коротко.

— Ах, товарищ капитан, — вздохнул Кадыржон, — вы говорили не только коротко, но и очень плохо. Я перевожу вас красиво и благородно. В результате к вам возникает большое уважение, как к мудрому человеку.

— Ну, брат, ты ко всему еще и наглец! — сказал капитан и улыбнулся. — Я, значит, плохо говорю, и ты меня улучшаешь. Какую же мудрость ты мне приписываешь?

— Самую элементарную — вежливость. Вот вы подошли к старому человеку, значит, надо проявить уважение и внимание. У старого Шамата большая семья. Дети, внуки, правнуки. Его просто необходимо обо всех спросить. Поинтересоваться, как здоровье, как дела. Вот я обо всем этом и спрашиваю. А он удивляется — какой у нас капитан вежливый и обходительный.

— Все, Кадыржон, устыдил, — признался Курков. — Давай, во искупление греха, присядем и поговорим не торопясь.

Старик приглашающе закивал, и они уселись рядом на глинобитных блоках.

— Теперь все же задай вопрос, — сказал капитан. — Как быть, если объявится банда. Может, какие пожелания у них будут?

Кадыржон перевел. Старик слушал, кивая.

— Совет просите, уважаемые? Это похвально. Мужья, отвергающие совет, не прибегающие к опыту старших, бывают повержены в прах самой жизнью. Мудрости ее в одиночку познать не может никто. Вас, наверное, не зря наименовали шурави — люди совета. Совет всегда собрание мудрых. Значит, шурави — люди совета, люди мудрости. — И без перехода спросил: — У вас стариков уважают?

— Да, конечно.

— Это хорошо, — заметил Шамат. — Тогда мой совет — не ходите нигде без оружия. Это недостойно воина.

— Оружие у нас есть, — сказал капитан. — Но не с собой. Мы ведь пришли к друзьям.

— Воистину сказано: смелый боится до безрассудства прослыть трусом. Но разве это не правда, что удалец без меча подобен соколу без крыльев? Зачем храброе сердце безрукому?

— Спасибо за урок, — сказал капитан и прижал руку к груди. — Кадыржон, сбегай за автоматами!

— Ты победишь, сынок, — сказал старик, когда вернулся солдат и принес оружие. — Ибо сказано: удача на стороне тех, кто слушает советов старших. Но и самому нужно думать. Пастух среди баранов не оставляет палку в стороне. Кто знает, не ходит ли рядом волк в овечьей шкуре. Ты меня понял, уважаемый?

— Вы заметили, товарищ капитан, — сказал солдат, — на ваш вопрос он так и не ответил.

— Повтори его.

— Не надо. Раз он сделал вид, что его не спрашивали, значит, отвечать не хочет. Считает, что кишлак сумеет постоять сам за себя.

— Уж не таким ли оружием? — спросил Курков и кивнул на ружье, которое покоилось у старика на коленях. То был «винчестер», родившийся не менее чем полстолетия назад. Старик, проследив за взглядом капитана, понял, что речь идет о его оружии, и крепче сжал цевье костлявыми пальцами.

— Спроси его, Кадыржон, много ли кишлачных в банде у Шаха?

— Он говорит, немало.

— Почему же они ушли отсюда, от мирной жизни?

Солдат перевел вопрос. Старик подумал и заговорил:

— Пришельцам трудно понять, что движет людьми наших мест. Но, скажу вам, по доброй воле мало кто из них поменял место у домашнего очага на ложе среди камней гор. Мало кто, уважаемый.

— Он говорит, — перевел Кадыржон, — что нам их трудно понять…

— Погоди, — прервал его капитан. — Ты, смотрю, очень хорошо устроился. Он мне десять слов шлет, ты переводишь пять. Выходит, сам поглощаешь виноградный сок речей тех, с кем беседуешь, а мне кидаешь выжимки, которые не угодны тебе самому. Вот что, друг, давай перестраивайся, или я твою высокую ученость сменяю на обычную добросовестность. Сделай все, чтобы продукт мысли, предназначенный капитану, до него же и доходил.

— Товарищ капитан! — округлив глаза и широко улыбаясь, воскликнул Кадыржон. — Да вы прекрасно говорите! Даже я не сумел бы так сказать, благослови аллах моего командира!

— Даже ты? Ай, молодец! Ты что, все время считал, что ротный умеет только командовать? А он вдруг вышел из послушания и заговорил. Ужас! Ладно, Кадыржон, давай переводи один к одному.

— Есть, перевожу. Он сказал: «Пришельцам трудно понять, что движет людьми наших мест…»

Капитан слушал перевод, поглаживая правую бровь пальцем. Кивал с пониманием.

— Спроси теперь, почему без доброй воли их люди все же служат Шаху? Не проще ли взять и уйти?

— Близость к Шаху сродни близости шеи к лезвию топора, — сказал Шамат. — Ибо сказано: купаться рядом с крокодилом или сосать яд изо рта змеи не опаснее, чем отказаться служить Шаху, быть вблизи от него…

— Что же собой представляет этот Шах? — спросил Курков. — Разговоров о нем много, но я в них еще не разобрался.

— Лицо Шаха перемазано грязью подлости, душа — сажей злобы! — Старик произнес это сурово и резко. — Этот желчный пузырь в шапке величия протянул руку насилия к имуществу слабых и не хочет ее убирать.

Старый Шамат огладил бороду и замолчал. Он обрисовал главаря душманов и был доволен исполненным долгом.

— А что, — заметил Курков, — очень впечатлительно. «Желчный пузырь в шапке величия». Очень… Спасибо, уважаемый. Как я понимаю, Кадыржон, большего он не добавит.

— Я тоже так думаю, — согласился солдат. — Но на всякий случай спрошу.

— Нет, лучше задай вопрос, как в кишлаке отнесутся, если мы Шаха зажмем.

— Укоротить руку насильника, — ответил старик, — значит сохранить розу благоденствия в цветнике радости…

Они стали прощаться.

— Пожелаем вам, уважаемый Шамат, — сказал Курков, — долгих лет жизни, мир вашему дому, благоденствия большой семье.

Он ожидал в ответ слов благодарности, но старик отвечал на пожелание глубоко философски:

— Все в руках аллаха, уважаемые шурави. Не в нашей воле пожеланиями и молитвами убавить или прибавить то, что определено книгой судеб. Жизнь каждого человека — тонкая нить, которую аллах держит в руке. Вы знаете, что будет с вами завтра? Будете живы или умрете?

«Типун тебе на язык», — сказал бы Курков знакомому человеку и тут же бы засмеялся, чтобы убить горький осадок от неприятных слов. Как ни крути, как ни бодрись, а неизбежно озникает осадок. Не раз и не два видел Курков своих солдат перед боем. Те же люди, что были вчера, но в чем-то уже совсем не такие. Они на рубеже, который пролег для них между жизнью и небытием. Холодное ощущение пустоты живет не где-то там, в отдалении, оно рядом, оно внутри каждого, в сердце, в сознании. Это чувство требует общения, толкает людей друг к другу, сбивает в кружок, но в то же время замыкает каждого в себе.

Попрощавшись со старым Шаматом, они пересекли площадь и направились к дукану — оплоту сельской торговли. Сам дукандор — благородный купец Мухаммад Асеф — сидел на крыльце в удобном стуле-раскладушке и дремал. Походил он на большого сытого кота, который поджидает, когда беспечные серые воробьи припрыгают к нему поближе. Что поделаешь, так в жизни ведется — дукандор глазом остер, жадностью лют, счетом силен. Едва тронет рукой товар и уже знает, сколько могут за него дать, сколько нужно запрашивать. Другие пашут, сеют, жнут и молотят, а у дукандора все звенит монетами — раз, два, все пересчитано на афгани и пули, все легло костяшками счетов.

Торговля у дукандора Мухаммада Асефа давно перестала быть бойкой. Маман — кишлак невелик, деньги здесь обываватели — ахали — держат не в мешках, базарные связи война оборвала и порушила, но дело есть дело, и бросать его просто так не достойно уважающего себя мужчины. Бледный, с синевой в глубоких глазницах, дряблощекий, с носом острым и тонким, как клюв удода, днями сидел Мухаммад Асеф у дукана, все видел, запоминал, на жидкий ус накручивал, бородой помахивал.

— Салам алейкум! — пробасил Курков, подойдя к крыльцу дочки. — Как дела ваши, как торговля, уважаемый дукандор?

Урок, преподанный Кадыржоном, он усвоил и теперь уже не старался вопросами прижать человека к стене раньше, чем отработает положенную норму вежливости.

— Мир вам, шурави, — встрепенулся Мухаммад Асеф. — Милостив и справедлив аллах всемогущий. Все идет как надо, дальше будет лучше.

Легким движением дукандор погладил себя по щекам. Потом вскинул руки, потряс ими, чтобы сдвинуть рукава к локтям, протянул обе ладони навстречу капитану.

— Мир вам и почтение, дорогие гости.

— Как идет ваша жизнь? — спросил Курков. — Не беспокоит наше соседство?

— Рядом с гнездом орла, — ответил дукандор учтиво, — даже воробей чувствует себя в безопасности.

— Мне говорили, что вы поддерживаете народную власть, — сказал капитан. — Потому хотел бы поговорить с вами откровенно и доверительно.

— Торговля, уважаемый камандан, лучезарное дитя мира. Она становится сиротой, когда страну охватывает война. Поскольку народная власть стоит за мир, я ее поддерживаю всем сердцем.

— Хорошие слова — признак мудрости, уважаемый Мухаммад Асеф. Я знаю, в Кабуле постоянно думают о том, чтобы торговля развивалась, а на вашей благословенной земле, на земле пухтунов и хазарейцев, воцарились бы мир и спокойствие.

— Спокойствие подданным обеспечивает только та власть, которая жертвует своим покоем. Так должно быть. Так и есть. Это нам нравится.

Мухаммад Асеф встал, вынес из лавочки два раскладных кресла и поставил их для гостей. Они уселись под навесом и продолжили разговор.

— Нас, — сказал Курков, — привела к вам дорога дружбы. — Он старался говорить образно, на восточный манер — понятно и красиво. Строить такие фразы, как ему казалось, не составляло особых трудностей. Нужен был только некоторый навык, и он его приобретал. — У соседей всегда возникают взаимные обязанности. Чем бы мы, уважаемый Мухаммад Асеф, могли помочь кишлаку?

Дукандор стал долго и обстоятельно объяснять, какое значение имеет в их жизни мост через поток, и потом столь же дотошно начал убеждать капитана, что самой большой помощью мог бы стать ремонт моста. Курков сразу понял, к чему поведет разговор дукандор, и слушал его вполуха. В тот момент его больше интересовала личность Шаха, чья банда в последнее время активизировала свои действия в прилегавшем к «зеленке» горном районе. И капитан ждал момента, когда дукандор изложит свою просьбу, чтобы спросить о главном. Наконец он улучил момент.

— Вы, уважаемый Мухаммад Асеф, человек мудрый, — сказал он, и Кадыржон с удивлением посмотрел на командира, которого впервые видел в роли местного дипломата. — Ваше мнение для нас очень ценно. Скажите, каким вам представляется Шах? При этом замечу сразу: если вы не хотите говорить, пусть вопрос остается без ответа.

Дукандор качнул птичьим носом и иронически усмехнулся:

— Шип правды в вопросе опасен двуличием. Я отвечу вам, уважаемый. Ступивший на путь насилия Шах не дарит встречным людям сладостей. На его сердце чекан фальшивой монеты.

— Хорошо. Но почему к нему идут люди? И в том числе из кишлака Маман?

— Человек, упавший на горячую сковородку, вынужден плясать, чтобы не сжечь пятки.

— А если мы поможем вам избавиться от тех, кто под этой сковородой разводит огонь?

Дукандор провел ладонями по щекам, пробормотал хвалу аллаху.

— Мы знаем, что вы, шурави, встали щитом народа под стрелами бедствий. И такой щит благо для нас, для нашей жизни и торговли. Ашрары, как голодные волки, протянули лапы насилия к плодам плодородия. Они верят, что, насылая мучения на страну отцов, творят благо народу и вере. Об этом и говорится языком обмана на перекрестках лжи.

— Люди верят в то, что говорят ашрары?

Дукандор помолчал. Подумал. Ответил с уверенностью признанного мудреца:

— Ростки понимания вырастают из зерен истины. Даже осел, глядя на воду, угадывает, откуда она течет. Ашрары в своем желании безрассудны. Они стараются набросить аркан подчинения на голубой небосвод и злятся, когда он у них соскальзывает. Им кажется, стоит попробовать еще раз — и аркан зацепится.

— Вы правы, уважаемый. В таких случаях у нас говорят: шапкой неба не закроешь. А как вы оцениваете силу Шаха? Опасен ли он? — Подумал и добавил: — Остры ли его зубы?

— Зубы? — спросил дукандор. — Думаю, не в них дело. У аллаха есть много зверей. Паланг — тигр — очень смелый и сильный. Лапой может убить пять быков подряд. Не убивает. Берет из многих лишь одного для себя. Только чтобы съесть. Бабр — лев — большой и отважный хищник. Может убить десять буйволов без труда. Но убивает всегда одного. Чтобы съесть. Паланг и бабр — звери свирепые и благородные одновременно. Охота для них не забава — хоши, а способ жизни. Совсем по-иному живет зверь горг — волк. Он злой, жестокий. В нем нет благородства. Как ни велика бывает отара овец, если зверь горг ворвется в нее, то перережет всю. Пилагар, дарренда, залем — хитрый, хищный, злой зверь горг. Истину скажу вам: Шах — это человек с душой волка. Обереги аллах нас от его взора и его дыхания. Да будет удача на стороне шекарчи — охотника.

— Почему правительственным войскам не удается сразу разбить Шаха? — спросил Курков. — Скажите, как думаете, Мухаммад Асеф?

— Много смертей от клинка возмездия видели наша долина и наши горы. Не раз правительственные войска угрожали Шаху. Но сколько бы голов ни упало в битве с плеч сартеров, победы не будет, пока цела голова самого Шаха.

— Значит, его можно победить?

— Смелости дозволено все. Трусость умеет только бояться.

— Значит, можно, — заключил Курков. — А будет ли такая победа угодна аллаху?

— Опасный вопрос, — предупредил Кадыржон. — Что, если вам скажут: не угодна? Мы откажемся воевать?

— Я постараюсь его переубедить, — ответил капитан. — Мне нужно создать здесь правильное общественное мнение. Это не менее важно, чем воевать. Переведи мой вопрос.

Дукандор выслушал солдата со вниманием. Ответил:

— Грехи Шаха столь велики, что, попав в ад последним, он ступит в огонь мучений первым из всех.

— Он сказал, — перевел Кадыржон, — что такая победа будет угодна.

Капитан улыбнулся.

— Ну вот, — сказал он. — А ты, брат, боялся. Теперь спроси, что он посоветует своим соседям.

Дукандор прослушал вопрос с торжественной серьезностью. Ему льстило, что русский капитан с таким интересом и вниманием выслушал его суждения, и теперь старался не уронить себя необдуманным словом.

— Мне трудно судить, уважаемый, как должна идти служба доблестных сарбазов красной звезды на нашей земле. Но я и мои соседи, все мы, — дукандор круговым движением руки очертил край окоема, — говорим о том или молчим, ждем мира, нуждаемся в покое и защите. Под грохот пушек не гнездятся птицы. Пороховой дым убивает листья цветущего граната. Торговля иссякает на дорогах, по которым гуляет грабеж. Поэтому расскажу я вам о том, что слыхал из уст отца своего, благородного Исмаил-хана. А ему эту историю передал Рахим из Мазари-Шерифа, который сам услыхал ее от Ибадуллы Честного…

— Постой, — перебил Кадыржона Курков. — В каком смысле честного?

— Моя ошибка, товарищ капитан, — признался солдат. — Звали этого человека Ибадулла Садек. «Садек» значит «честный». Вот я и перевел, хотя этого делать не стоило: имя есть имя.

— Слушаю вас, уважаемый, — сказал Курков, вновь обращая взгляд к Мухаммаду Асефу.

Дукандор огладил бороду и повел рассказ дальше. Он говорил, чуть растягивая слова, будто помогал звукам летать плавно и делаться более выразительными.

— И поведали они нам, что в давние времена в этих краях стояла могучая крепость. Стояла грозно, пугая врагов неприступностью. Неустрашимая, она закрывала путь в наши земли тем, кто мечом силы старался завладеть богатствами труда. Не раз старый разбойник хан Даулет пытался взять крепость и открыть себе путь в наши земли. Однажды, в который уже раз, он собрал войско разбоя и повел его на штурм наших стен. И вышло не так, как хотел хан. Закинул он сеть на золотую рыбку победы и славы, а вытащил зеленую лягушку бесчестияи поражения. Только в мире все преходяще — и богатство, и разум, и сила. Беспечность побед и успехов губит самонадеянных. После поражения хана Даулета крепость стала прибежищем похвальбы и самолюбования. Военачальники тешили души свои пирами. Воины победы забросили мечи возмездия в сырые углы равнодушия. И воистину к таким случаям сказано: когда лев дряхлеет, его добычу забирает вонючий шакал. Рука судьбы закладывает ватой беспечности уши самонадеянных. Они не слышат даже колоколов предупреждения и готовят чаши пира в миг, когда надо вострить мечи сражения. Темной ночью сын хана Даулета Акбар — да будет проклято имя этого пожирателя трупов! — привел к стенам крепости отчаянные полки. Не было силы, которая могла бы сдержать напор жадности и злобы. Рухнули стены расслабленности. К утру твердыня была в руках нападавших. Мало того, руки грабежа потянулись дальше, в земли благоденствия. Так чему учит старая история? Она говорит, что лучше месяц бодрствовать и не спать в спокойстве души, чем однажды проснуться в сетях позорного поражения и воинского бесчестия.

— Слушай, Кадыржон, — сказал Курков, когда дукандор окончил рассказ. — Как ты думаешь, есть в его рассказе намек?

— Э, товарищ капитан, — ответил солдат, — на Востоке в каждом слове бывает намек. Глупец из пяти понимает один. Умный в трех словах угадывает смысл шести. А вот мудрец из пяти слов извлекает тот единственный смысл, который нужен ему.

— Постараюсь поступать как мудрец, — сказал капитан.

Разговор их с Мухаммадом Асефом оборвался внезапно. Из узкой улочки на тонконогом гнедом коне выехал всадник — молодой мужчина с черными большими усами и пышной прической. Одет он был непритязательно — в широкие шаровары, в белую рубаху, поверх которой носил красивый, расшитый узорами жилет. Увидев подъехавшего, дукандор вскочил и угодливо согнулся в приветственном поклоне.

— Мир вам, уважаемый Мансур Бехрам, — сказал он, прижимая руку к груди.

— О, Мансур, привет! — воскликнул Кадыржон и протянул руку всаднику. Тот ее пожал и лишь затем, легко вскинув тело, соскочил с коня.

— Мансур, — представился афганец, подходя к капитану, и протянул ему руку.

Курков с интересом смотрел на приехавшего. Среднего роста — метр семьдесят, не больше. Красивый профиль, гордый, уверенный взгляд. Рукопожатие резкое, твердое.

— Мансур — хороший волейболист, — сказал Кадыржон Куркову. — Иногда приходит к нам поиграть.

Афганец понял, улыбнулся и сказал, указывая пальцем себе на грудь:

— Валибал. Я.

— Кто он? — спросил Курков Кадыржона. — Чем занимается?

Солдат перевел вопрос Мансуру. Тот заговорил быстро, горячо. Курков уловил несколько раз повторенное слово «таджер».

— Он торговец, — перевел ответ Кадыржон. — Ездит по разным местам. Торгует. Сюда привозит товары дукандору Мухаммад Асефу.

— Таджер — это торговец? — спросил капитан.

— Так точно. Таджерат — торговля.

В это время афганец что-то сказал солдату. Тот выслушал, кивнул.

— Мансур спрашивает, кто вы есть. Можно, я отвечу?

— Почему «можно»? — удивился Курков. — Нужно. Мы ведь теперь будем жить рядом. Пусть знают своих соседей.

Кадыржон сказал несколько слов Мансуру. Тот выслушал, покачал головой, ответил.

— Что он? — спросил Курков.

— Говорит, ему жаль, что уехал капитан Макарчук. Говорит, хороший был командир.

— Спроси, Кадыржон, как у него идет торговля? Не опасно ему на дорогах? Ведь шалят душманы.

— Он говорит, — перевел солдат, — что торговля идет нормально. Ездить он не боится. В кишлаках его люди знают, в обиду не дают. Да и сам он за себя постоять может.

Словно демонстрируя свои боевые возможности, Мансур достал из-под жилетки оружие. То был старенький, видавший виды револьвер системы «наган» русского производства.

— Карош, — сказал Мансур и белозубо улыбнулся. Нагнувшись, он взял пустую бутылку из стоявшего рядом с верандой ящика. Подержал на ладони, понянчил, покачал, потом резко вскинул. Бутылка взлетела вверх дном. Мансур поднял наган, почти не целясь, нажал на спуск. Хлопнул выстрел. Над его головой светлыми искрами брызнули стекла. Бутылка с выбитым дном упала на кучу мусора.

— Карош? — спросил Мансур и опять засмеялся. Только глаза его оставались холодными, зоркими.

— Хорошо, — согласился капитан. — Хуб аст! А'ла!

Мансур протянул ему свой наган и взял из ящика еще одну бутылку. Показал, что собирается ее подбросить. Сказал ободряюще:

— Давай, давай, камандан!

Курков прекрасно понимал, что подобного рода штучки не просто высокая меткость, но и плод трюкачества. Надо уметь швырнуть бутылку так, чтобы донышко ее находилось в воздухе в положении, удобном для попадания. Коли так, то повторить фокус без специальных тренировок нет никаких шансов. Да и оружие ему предлагали чужое, незнакомое, непривычное. И он отрицательно покачал головой.

— Может, попробуете? — предложил с небольшой подковыркой Кадыржон.

Мансур уловил, о чем переводчик сказал капитану, и засмеялся ободряюще:

— Давай! Карош, камандан!

Куркова так и подмывало продемонстрировать умение. Он знал, что разнесет бутылку, это точно. Тем не менее он сумел удержаться. Он даже не догадывался, что Мансур понял его по-своему, с долей удивления и уважения. Не каждый может в такую минуту сдержать внезапный порыв самолюбия, не поддаться азарту. На такое способен только человек волевой, самостоятельный, способный презреть чужую усмешку и пойти своим собственным путем. Мансур оценил волю капитана сразу. И все же, чтобы еще раз подзадорить его, подкинул бутылку. Фокус удался и на этот раз.

— Как ему сказать «молодец»? — спросил капитан Кадыржона.

Тот подумал.

— Точно трудно перевести. Но вы скажите «африн!».

— Африн, Мансур! — произнес Курков и показал афганцу большой палец. — Тир андаз — снайпер!

Похвала пришлась Мансуру по душе, и он, убирая оружие за пояс, светился от удовольствия.

— Таким парням, как вы, Мансур, — продолжил свою мысль Курков, — совсем нетрудно привести Шаха в порядок.

Когда Кадыржон перевел, Мансур засмеялся.

— Нет, камандан, это нелегко. Я маленький человек. Шах — большой. — Для наглядности он раздвинул пальцы правой руки и показал свои размеры. Потом продемонстрировал величину Шаха, для чего развел вверх и вниз ладони рук. — Еще Шах очень смелый. Очень-очень. Его однажды преследовали солдаты, царандоя. День гнались. Несколько раз стреляли наверняка. И все же Шах их побил. Он остановился за поворотом карниза на скале, всадил нож в брюхо первому, застрелил второго. Третий испугался и сам упал со скалы. Вот такой Шах. Это все люди знают.

— Выходит, он удачливый, — заметил Курков.

— Нет, камандан, просто аллах его хранит.

— Вы верите в бога?

— О аллах, могучий и милосердный! Как можно не верить в него? Белое облако божественной милости дарит людям дождь в злую засуху, а гнев божий выжигает дочерна зеленое поле. На все воля аллаха!

— Значит, все, кто с душманами, верят, что ведут борьбу за веру?

— Воистину так. Пыль битвы затянула небо. Это всадники веры скачут.

— Разве ваша вера в опасности?

— Вовсе нет, камандан. Крепость небесной сферы неодолима для всадников земли. Безверию никогда не одолеть ислам.

— Тогда зачем сражаться, если небесную крепость веры никому не одолеть?

Кадыржон перевел. Мансур ответил не задумываясь:

— Когда вера под угрозой, ее защита угодна аллаху. Ибо сказано в Книге: не испытавшему трудностей не достанется сокровище. Вот и гонят правоверные коней подвижничества на ристалище веры.

— Философский у нас разговор, — заметил Курков, обращаясь к Кадыржону. — Ни «да», ни «нет» не произносится, только «или-или».

— Э, — улыбаясь, ответил Кадыржон, — это Восток. Есть здесь такая мудрость. Слушайте. Если девушка говорит парню «нет», это означает «может быть». Если она говорит «может быть», это значит «да». Если девушка говорит «да», то какая она девушка? Если человек Востока говорит «да», это скорее всего «может быть». Если он скажет «может быть», надо понимать, что сказано «нет». Если человек Востока произнесет «нет», то какой же он человек Востока?

— Усложняешь, братец, — сказал капитан. — Ни «да», ни «нет» не говорят те, кому выгодно ловчить. Ну ладно, сейчас нам не до споров. Лучше спроси, где у банды Шаха логово? Может, хоть это таджер знает.

— Нет, — ответил Мансур, — не знаю. Но, думаю, не так далеко. Один рабат, наверное. Три-четыре фарсаха, камандан.

Для большей наглядности он показал пальцы, сперва один, потом четыре.

Кадыржон перевел.

— Спасибо, — засмеялся капитан. — Перевел толково. Теперь мне все ясно. Остается выяснить, что такое «рабат», что такое «фарсах». Все другое вполне понятно.

— Фарсах, — сказал Кадыржон, — это сколько верблюд под грузом за час проходит. Считают, что шесть километров. Примерно.

— А ты спроси Мансура. Он скажет точно. Кадыржон улыбнулся:

— Он нам объяснит так: один фарсах — это фарсах. Какие еще километры и зачем?

— Ладно, допустим. А что такое «рабат»?

— Расстояние между двумя караван-сараями. Где-то около двадцати километров. Во всяком случае, не более двадцати пяти.

— Как думаешь, Мансур, — спросил капитан, — есть у душманов в кишлаке свой человек?

— Только глупец будет ходить по миру с завязанными глазами. Слепой всегда ищет себе поводыря.

— Что он сказал? — спросил капитан Кадыржона.

— Он сказал «да», — перевел солдат.

— Спроси еще, как он думает, кто этот человек?

— Разве тот, кто собрался на грабеж, кричит о своем намерении на весь кишлак?

— Он не знает, — перевел солдат.

— Может быть, все-таки подозревает кого-то?

— Дукандор Мухаммад Асеф не любит шурави, но всем хвастает, что ладит с ними. Он человек двуликий. Других я не знаю.

— Странно, — сказал капитан. — Считают, что на Востоке строят фразы витиевато. А вот когда беседую с Мансуром, замечаю, что он очень точно выражает мысль. Почему это? Сколько вам лет, Мансур?

К удивлению Куркова, афганец вдруг напрягся и замкнулся. Глаза его смотрели на капитана пристально и подозрительно, губы поджались. Мансур хотел что-то сказать, но вдруг резко обернулся, отскочил к стене и схватился за рукоятку нагана. Капитан машинально повторил его движения и взял автомат на изготовку. Теперь он увидел, что в конце улицы появился всадник на рыжем коне. Заметив Мансура и военных, стоявших и площади, неизвестный развернул коня и поскакал назад.

— Душман! — хрипло выкрикнул Мансур и бросился к своему скакуну. Скинув повод с бруса коновязи, он гикнул. Конь его резво взял с места. Мансур, ухватившись за луку, уже на ходу легко оттолкнулся носками ног от земли, вскинул вверх легкое тело и оказался в седле. Не чувствуя повода, конь о шел широкой, размашистой рысью. Теперь он видел перед собой чужого удалявшегося коня и, привычный к скачке, набирал скорость.

Курков бегом бросился к машине. Бэтээр стоял за дувалом. На пыльной земле между колес торчали ноги водителя.

— Казаков! — не сдерживая гнева, выкрикнул капитан. — Что у тебя?!

Ноги дернулись, тыловая часть, туго обтянутая застиранными штанами, пошевелилась и стала медленно выползать нарушу. Наконец солдат возник целиком. Поднялся, глянул на командира ясными серыми глазами:

— А ничего, товарищ капитан. Все в норме.

— Зачем же лезешь под машину?

— Гы-ы, — выразил полноту чувств солдат. — Любуюсь.

— Заводи!

— Есть!

Еще минута — и броник сорвался с места.

Указывая направление, капитан махнул рукой в сторону дороги, которая от «зеленки» круто брала в горы.

Замешкавшись у брода, Казаков переключился на первую скорость и вел машину осторожно, будто ощупывая дорогу колесами. Бэтээр шел рывками, то и дело подскакивая на крупных камнях.

Когда выбрались на грунтовую дорогу, всадников на ней уже не было видно.

— Жми! — приказал капитан. — Прямо!

Водитель вдавил педаль до упора. Машина взревела и рванулась по дороге.

Капитан дослал патрон в патронник, щелкнул предохранителем и положил автомат на колени.

Казаков твердо сжимал руль. Он сидел на своем месте, как высеченный из камня, и напряженно следил за дорогой.

— Казаков, — произнес капитан сквозь зубы, чтобы не прикусить язык на тряских колдобинах, — еще раз заползешь без нужды под броник — сниму с машины. У меня на баранку очередь.

— Люблю туда заглядывать, — признался солдат. — Приятно видеть, в каких руках машина. Кто другой ее так содержать будет?

— Ну, братец, ты нахал! — сказал капитан и засмеялся. — Но запомни: без нужды под машину не лазь!

Дорога разветвлялась в трех направлениях.

— Куда? — спросил Казаков.

— Стой! — приказал капитан. — Оглядимся…

Мансур, преследуя душмана, свернул на левую развилку. «Го, го, го!» — подгонял он коня. Не беря в руки повода, он управлял скакуном только движениями шенкелей. Сам пристально следил за удалявшимся всадником, который круто полосовал своего коня короткой плеткой — камчой.

Далеко позади остался Маман. Окончилась живая плетенка арыков — мокрых артерий «зеленки». Под ногами скакуна хрустела каменная крошка предгорий.

Сами горы, словно наступая, приподнимали вершины и гребни над горизонтом.

Конь, скакавший впереди, начал сдавать. Скакун Мансура надбавил ходу.

Расстояние между всадниками сокращалось. И тогда, резко осадив коня, первый всадник спрыгнул на землю. Бросившись на колено, он полоснул в преследователя из автомата.

Мансур, заметив, что противник остановился, высвободил ноги из стремян и тоже соскочил с коня. Лежа на земле, он поудобнее примостил наган. Выстрел щелкнул легкий, едва слышный. Душман сразу перестал стрелять и неожиданно встал во весь рост. Какое-то мгновение он стоял, потом, словно в замедленном фильме, опустил руки, державшие автомат, выронил его и, не сгибаясь, будто подрубленный столб, рухнул на землю…

Когда подкатил бронетранспортер, Мансур стоял над убитым, держа в руке поводья двух коней.

Душман лежал у его ног на боку, привалившись лицом к плоскому серому камню.

— Метко, — сказал Курков. — Метко… Только, может, стоило брать живым?

— Мертвый враг — лучше, — сказал Мансур спокойно, поднял автомат и подал его капитану. — Это возьмите.

Вечером, оценивая события прошедшего дня. Курков сказал Кадыржону:

— Слушай, тебе не показалось, что, когда я спросил Мансура о возрасте, он как-то заершился? В чем дело, как думаешь?

Солдат загадочно улыбнулся.

— Все нормально, товарищ капитан. Восток — это Восток…

— Ты мне мистику не разводи. Если у явления есть причина, ее можно понять. Вот и выкладывай причины.

— Есть, выкладывать причины, — обиженно протянул солдат.

— Эк тебя задело! Плохо, Кадыржон, плохо. Шип обиды всегда отравлен ядом неблагодарности. Так я формулирую?

— Очень так. Постараюсь запомнить. Выражение красивое.

— Не ломай голову. Я тебе дам книжку, где таких мудростей на двести страниц мелким шрифтом. А теперь отвечай, почему он забеспокоился? Я не так вопрос задал ему?

— На Востоке, товарищ капитан, главное не сам вопрос. Куда важнее бывает понять, с какой целью его задают. Только тогда ответ будет правильным. Рассказывают, что один гадальщик не угодил падишаху своими пророчествами. Тот его и спросил: «Сколько ты намерен прожить, мой звездочет?» Как ответить на такое, если не понял, с какой целью задан вопрос? Сказать: «Буду жить долго» — плохо. Падишах мог рассмеяться и заявить: «Какой же ты предсказатель, если не знаешь, что через минуту тебе снесут голову?» Сказать «не знаю»… Падишах на это мог ответить так: «Значит, я лучший предсказатель. Тебе осталось жить ровно час». Но звездочет на самом деле был мудрым. Он понял, как надо строить ответ, и сказал: «О великий и лучезарный властитель части вселенной, которая дарована тебе самим аллахом. Расположение звезд связало наши судьбы так, что я помру ровно за два дня до твоей кончины».

— Поучительно, Кадыржон. Но я не падишах и спрашивал Мансура всего лишь о возрасте. Какой скрытый смысл можно вложить в такой вопрос?

— Откуда я знаю — какой? Понимание смысла зависит от того, кому вопрос задан. Например, китайцы считают, что правильнее всех предсказывают погоду лягушки. И вот спросите китайца о том, какая будет завтра погода? Наверняка один обидится, другой насторожится. Может быть, вы намекаете, что видите в них лягушку?

— Ну, брат, — выдохнул изумленно Курков. — Поистине век живи, век глупым будешь… А все же, какую опасность ты сам улавливаешь в вопросе о возрасте?

— Какую? Да может, вы решили, что у Мансура ума маловато, что он чего-то не заметил в разговоре с вами. Вот он и насторожился.

— Чем дальше в лес, тем больше убеждаюсь: Восток — дело тонкое. Как же тогда мне следовало спросить его о возрасте?

— Прежде всего, товарищ капитан, надо иметь в виду: любопытство на Востоке не в почете. А если уж спрашивать о чем-то, то лучше делать вид, будто подтверждаете свои мысли. Например, вы видите: Мансур не стар. Совсем не стар. Значит, можно было сказать: «Воистину не седины делают человека мудрым, а один лишь ум. — И потом спросить: — Сколько вам лет, уважаемый Мансур?» Ему бы на такой вопрос одно удовольствие ответить.

— Слушай, Кадыржон! Мудрый наставник — счастье для учеников. Откуда в тебе столько понимания?

— Я сам человек Востока.

— Тогда откуда ты такой появился в роте?

— Пути воинов, товарищ капитан, размечены в книге судеб Генерального штаба. Пришла в округ разнарядка, и ноги мои вступили в стремя боевой жизни.

— Плохо, брат, с тобой обошлись. Будь моя власть, я бы тебе дал лейтенанта и работу по плечу.

— Спасибо, но, видать, нет в таких людях, как я, потребности. Разве в министерстве знают, на каких языках говорят в Афганистане? Или об этом знает майор в военкомате, который все твердил: «И на грудь четвертого человека коси глаз!»

— Все, Кадыржон, пора отдыхать… Да, кстати, какой у нас нынче месяц?

— Смотря для кого. По нашему календарю — июль. Для пухтунов — конец чунгаша, начало змарая. Для тех, кто говорит на дари, — саратан, за которым последует асад. Это значит, как говорят астрономы, что солнце переходит из созвездия Рака в созвездие Льва.

— Ну, брат, — сказал Курков, — ты сегодня буквально растешь в моих глазах. Встань вон на табуретку, я хоть раз взгляну на тебя снизу вверх.

— Рад стараться, — ответил Кадыржон с той же долей иронии. — Но на табуретку не надо.

— Молодец! — похвалил капитан. — Скромность присуща льву. Как там у нас теперь лев зовется? Бабр? Верно? Но учти, скидок на твою гениальность не будет. Подавать в трудный момент команду «ослов и ученых на середину» у меня нет возможности. Поэтому завтра с утра займемся боевой подготовкой.

7

С высоты безлесого кряжа — вокруг только голые камни и бурая чешуйчатая щебенка в осыпях — перед наемниками открылась узкая лощина. Она тянулась с востока на запад, угрюмая, неприветливая. По обеим сторонам быстрого потока к кручам тесно лепились серые, как гнезда ласточек, домики кишлака. На всем здесь лежала печать уныния и бедности. Лишь на узкой полоске намытой водой земли стояли два дома побогаче — их окружали небольшие сады.

— Мы пришли, господа, — объявил доверенный мистера Сингха проводник Аманулла, который сопровождал наемников. — Слава аллаху, охранившему нас в пути!

Группа втянулась на узкую, едва заметную тропу, петлями упавшую на крутой склон. Но только через час утомительного спуска они достигли цели, казавшейся столь близкой.

Несколько раз путников останавливали гортанные окрики караульных. Аманулла тут же отвечал на них, выкрикивая непонятные слова. Их пропускали, но всякий раз Роджерс обращал внимание, что заставы посажены в скалах с большим смыслом и, доводись им открыть огонь, сопротивление тех, кто находился на тропе, было бы бесполезным.

Курт, к собственному великому удивлению, за время пути сильно устал. Он чувствовал, что, появись нужда идти еще час или чуть больше, сделать этого он не сможет. «Чертовы горы, — бормотал Мертвоголовый, подбадривая себя. — Чертовы туземцы, будь вы прокляты, азиаты, с вашими гребаными войнами и заботами! Будь вы прокляты!» Он еще задолго до боевого дела утратил свой пыл, и только привычка точно выполнять пункты контракта понуждала его продолжать начатое.

Леблана выматывало другое. Он по заданию Роджерса обеспечивал безопасность группы с тыла и все время приглядывал за проводниками и носильщиками, которые их сопровождали. Поначалу, пока двигались по долине, делать это было нетрудно, но едва вышли на скальные тропы. Француз понял — все его искусство здесь ни к чему. При желании любой бандит, засевший в скалах, мог перещелкать группу поодиночке, как куропаток.

Роджерс, который всю сложность обстановки и ее неуправляемость понял еще при разговоре с мистером Сингхом, положился на случай и потому держался бодрее своих партнеров. Во всяком случае, ему так казалось самому.

Пройдя по тропе вдоль всего кишлака, наемники приблизились к богатому дому, на который обратили внимание еще с вершины кряжа.

— Здесь, — сказал Аманулла и показал на шаткий мосток, который им предстояло перейти, чтобы попасть к усадьбе.

Затем они миновали калитку, вделанную в стену высокого, почти крепостного забора. Роджерс обратил внимание, что дерево створок, старое, почерневшее от времени, некогда было покрыто богатой резьбой. Сейчас узор стерся, но еще угадывались линии красивого орнамента.

Войдя во двор, наемники увидели дом с деревянной верандой, окруженный плодовыми деревьями. Три боевика — охрана — сидели на земле у стены. Между колен они держали новенькие автоматы с белыми тополевыми прикладами. Увидев незнакомцев, боевики ничем не выдали ни беспокойства, ни любопытства. Роджерс понял — они предупреждены о прибытии гостей. Значит, связь внутренней охраны с наружными постами работала нормально. Это Роджерсу профессионально понравилось.

Гостей встретил на крыльце благообразный седобородый, но явно еще не очень старый мужчина. Держался он спокойно, с большим достоинством и независимостью.

— Мулави Хади Мухамеддин, — представил его Аманулла. — Духовный вождь бригады амера Шаха. — И тут же что-то сказал Мухамеддину. Тот внимательно выслушал, слегка склонил голову и спокойным, ленивым голосом, чуть растягивая звуки, бросил несколько фраз. Затем, не обращая внимания на гостей, удалился.

Это произошло так быстро, что Роджерс, собиравшийся задать Мухамеддину вопрос, не успел раскрыть рта.

— Уважаемый мулави Мухамеддин, — сказал Аманулла, — считает, что гости после трудной дороги должны хорошо отдохнуть. Он ушел отсюда, чтобы гости чувствовали здесь себя хозяевами.

— Да, — возразил Роджерс, — но у нас были вопросы.

— Прошу вас, уважаемый мистер Лайтинг, — пропел Аманулла. — Сберегите свое любопытство до завтрашнего дня. Проходите в гостиную. Сейчас принесут еду. Все уже готово. Вас здесь ждали.

— Еда — это хорошо, — возразил Роджерс ворчливо. — Но у нас мало времени. — Он взглянул на наручные часы, словно дело действительно шло о каких-то дефицитных минутах. — Я хотел видеть командира бригады сейчас.

— Мистер Лайтинг, не надо спешить. Только один аллах знает, у кого из нас сколько времени. Часы — игрушка людей, время — достояние аллаха.

Лицо Амануллы осветилось широкой, очень дружеской, располагающей улыбкой. Он прижал обе руки к груди, показывая сердечность своих чувств, и медоточиво договорил:

— Амер Шах будет здесь только завтра. Он большой человек, господа. И дела у него большие. Вам придется подождать.

Ужин был обильный и вкусный. Это несколько улучшило настроение наемников. Поев, они стали устраиваться на отдых.

Укладывались в гостиной не раздеваясь, так чтобы в любой момент быть готовыми ко всему. Оказавшись в логове моджахедов, никто — ни Роджерс, ни Леблан, ни Курт — ни разу не вспомнил о том, что пресса их стран именует этих боевиков «борцами за свободу», «воинами веры». Трескотня политиков здесь не звучала. Все трое знали истинную цену тем, с кем должны были идти на дело и соответственно с этим принимали меры безопасности.

Леблан, заснувший быстро и глубоко, пробудился от непонятного беспокойства. В комнате было тихо и темно. Лишь в своем углу изредка постанывал Мертвоголовый. С минуту Француз лежал, открыв глаза, и старался понять, что прервало его сон. Разобрался в этом довольно быстро. Надоедливая блоха забралась к нему под брючину, прокралась под колено и стала безжалостно грызть ногу. Несколько раз Леблан пытался поймать верткое насекомое, но оно благополучно ускользало и затаивалось. Выждав, когда человек успокоится, блоха возвращалась на облюбованную позицию и опять кусалась.

Леблан понял, что заснуть не сможет. Он встал и вышел из дома на свежий воздух. Остановился на айване — деревянной веранде. Увидел тень часового, который стоял под шелковицей. Сошел со ступенек, чтобы пройтись, но тут же услыхал предупреждающий оклик: «Эджаза нест!» Понял: дальше ему идти не позволят. Выругался про себя, но перечить не стал. Вернулся на крыльцо.

Небо, усыпанное звездами, дышало холодом. С гор тянул пронизывающий ветерок, и Леблану стало зябко. Он защелкнул до горла молнию куртки и поднял голову. Хотел найти на черном пологе Канопус — звезду, которую считал своим южным талисманом. Однако увидеть ее не сумел. Горы, сжимавшие ущелье, позволяли разглядеть только те звезды, которые оказались над головой.

Снизу, из двора, донеслись звуки разговора. Леблан пригляделся и увидел у калитки еще двух боевиков. Двор охранялся бдительно и плотно. Значит, люди, обитавшие здесь, достаточно серьезны и не считаться с ними нельзя.

Постояв еще минуты три, Леблан озяб и ушел в дом. До утра он спокойно спал. Лагерь охранялся надежно, стража бодрствовала, не смыкала глаз.

Утром в комнате наемников первым появился Аманулла. Вежливо поклонившись, он поинтересовался самочувствием гостей, спросил, как они спали. Отдельно выяснил, не было ли какой-нибудь особой нужды у высокочтимого месье Дюпре, чем продемонстрировал знание подробностей незапланированного ночного гулянья Леблана. На вопрос Роджерса, когда они смогут увидеть амера Шаха, Аманулла высокопарно возвестил:

— Насколько мне известно, джентльмены, саркарда спешит на встречу с вами с той же силой желания, которая переполняет ваши души. И раз встреча не произошла до сих пор, на то у амера Шаха есть весомые обстоятельства… Неизвестные причины задержали появление Шаха в Лаш-карикалай до полудня. Наемники, изнывая от безделья, валялись на подушках, когда в гостиную без предупреждения, стремительно распахнув дверь, в сопровождении Амануллы вошел человек.

— Хода ра шукер, — сказал вошедший приветливо и раскрыл руки обнимающим жестом. — Слава богу, уважаемые, вы прибыли. Рад приветствовать вас в благословенном краю, который сам аллах назначил нашей обителью. Здесь — наша крепость. Здесь — наша слава. И все, кто помогает ее приумножать, — наши друзья.

— Это амер Шах, — сказал Аманулла наемникам. — Он прибыл!

Вошедший протянул Роджерсу руку. Тот пожал поданную ему ладонь и, не выпуская ее несколько мгновений, с интересом разглядывал лицо амера. Обратил внимание на проницательные, злые глаза, на черные щегольские усы, пышную шевелюру. Поджарый, без грамма лишнего веса, должно быть, привычный к большим переходам, к ночевкам под открытым небом — там, где удавалось сделать привал, Шах выглядел настоящим воином — выносливым, упорным, безжалостным. От него остро пахло конским потом. Так обычно пахнут жокеи после многомильной гонки. Должно быть, уже с утра амер находился в седле и прибыл сюда издалека. Тем не менее он выглядел свежо и бодро.

— Как вас встретили в моем доме, уважаемые гости? — спросил Шах и открыл в улыбке белые зубы. — Хорошо ли вам спалось? Сыты ли вы?

— Благодарю вас, уважаемый, — ответил Роджерс. — Мы хорошо отдохнули. Нам удобно было в вашем доме. Мы сыты. А теперь прошу нас извинить: время не терпит. Может быть, мы сразу приступим к делу?

Стараясь сгладить дикую по восточным понятиям невежливость гостей, Аманулла поспешил извиниться перед Шахом.

— Грубость чужеземцев, — сказал он вкрадчиво, — в мире общеизвестна, мой генерал. Но это их грех, за который им же и уготована кара. Законы гостеприимства неведомы кафирам. И потом, та высшая сила, которой аллах непосредственно внушает свои повеления, поставила их в жесткие рамки времени. И если нам, правоверным, аллах даровал вечность для размышлений и счастья, то прибывшим сюда амрикайи этого бесценного дара не дано. Они живут в нехватке времени.

Степенный порядок мехманнавази — гостеприимства — ломался в угоду прибывшим в Лашкарикалай иностранцам — хареджи амрикайи, как считал Шах — американцам.

— С неверными спорить — хлебать навоз, — сказал Шах, вежливо улыбаясь. — Проще бывает их всех поубивать! И это мы сделаем. Сперва разберемся с русскими, потом займемся американцами…

Аманулла смотрел на Шаха с удивлением. Тот, насладившись растерянностью переводчика, предложил:

— Этого кафирам можно не объяснять.

— Начнем? — спросил Роджерс.

— Начинайте, — сказал Аманулла. — Господин амер Шах готов.

— Вы считаете, — спросил Леблан язвительно, — что здесь все готово? Жрать на полу я еще умею, но работать с картами, ползая в доме на брюхе, не хочу!

— Слушайте, — сказал Роджерс, — надеюсь, здесь стол найдется?

Шах, скрывая язвительную усмешку, вышел и отдал распоряжения. Минут через десять два моджахеда внесли в комнату и поставили посередине железную бочку. На нее положили широкий щит, сколоченный из досок. Получилось нечто, напоминающее стол. Роджерс подошел, потрогал щит, проверил его на прочность и лишь потом выложил свои карты, схемы, фотографии.

Шах с интересом и вместе с тем с изрядной долей презрения разглядывал бумажные запасы наемников. Эти переплетения линий и знаков, нанесенные старательными людьми на бумагу, ни о чем ему не говорили, ничего не напоминали. Аллах создал землю, с ее богатством и разнообразием, живой и запоминающейся. Горы Хазараджата, ущелье Гилменда, пересыхающее русло Гардеза, горная чаша озера Навур, проход Хайбера, крутой горб Мамана, подземные галереи кяризов — все это Шах видел, знал, и ему казалось смешной потуга тех, кто делал вид, будто способен на плоском листе отобразить, а потом узреть величие вселенной — джаханы.

Роджерс по мутному взгляду, которым Шах обозревал топографические карты, понял, кто перед ним стоит и как с ним нужно вести разговор.

— Попрошу вас, господин Шах, — сказал Роджерс, — доложите нам обстановку на участке бригады. Подробно и последовательно. Шаг за шагом, которые мы должны будем сделать от Лашкарикалая до горы Маман.

Аманулла старательно перевел слова Роджерса, несколько смягчая их волевое звучание принятыми на Востоке вежливостями. Однако Шах уловил главное — ему приказывали.

Презрительно скривив губы, он ответил:

— У вас, фаренги, дьявольский аппетит. Но вместо того, чтобы жевать самим, вы рассчитываете на чужие зубы. Только так не бывает, господа, чтобы одни жевали, а проглатывали другие. Я думаю, мы сами сумеем разобраться с горой Маман. А вы посмотрите, как мы это сделаем.

Аманулле незачем было выковыривать перец из лепешки, предназначенной англичанину. И он перевел ответ слово в слово: пусть проглотит.

Роджерс на своем веку повидал немало строптивцев и наглецов. Больше того, он был убежден, что все эти азиаты и черные, с которыми ему постоянно приходилось иметь дело, другими и не бывают. Такие понимают только силу и подчиняются одному кнуту. Лучше, если он пожестче и сделан из кожи носорога.

— Скажите этому генералу, Аманулла, — холодно и жестко потребовал Роджерс, — в этой стране я ничего проглатывать не собираюсь. Нам самим предстоит печь хлеб, который предназначен другим. И потому мне наплевать — так и переведите, — наплевать, что думает генерал о тех, кто стоит над ним и над нами в данном случае.

Роджерс полез в карман и вытащил оттуда крупную серебряную монету. На ладони протянул ее Шаху. Тот осторожно, будто нечто горячее, взял ее пальцами за ребро и внимательно вгляделся в арабские письмена, густо покрывавшие обе стороны кружка. Монета, судя по всему, родилась давно и повидала немало, переходя из рук в руки, из кошелька в кошелек. Рассмотрев монету, столь же осторожным движением Шах протянул ее Роджерсу.

— Мне знаком этот знак, уважаемый, — сказал он сдержанно, и было заметно — наглость амера поблекла, слиняла.

— Тогда вам известно, кто попросил меня залезть в ваши горы.

— Да, я понимаю.

— Так вот, — обратился Роджерс к Аманулле, — скажите этому генералу, что мне наплевать, нравится ему наше присутствие здесь или не нравится. Пусть он запомнит на все время, пока мы тут: приз в этой скачке принадлежит не нам, а тем, кто дал мне известный ему знак. Я лишь исполнитель. Поэтому, если здесь будут артачиться, я просто соберусь и уйду отсюда. Мне лишние заботы не нужны. Сменить коня в этом забеге разрешено и доверено. Мы найдем другую бригаду. Так он называет свое воинство? А что будет дальше — пусть сам раскинет мозгами.

Роджерс блефовал: времени на подготовку операции с новыми силами не оставалось. Шах тоже понимал это, но знак, предъявленный этим ангризи, обязывал его к повиновению. Он проглотил слюну, ощутив во рту неприятную соленость.

— Все будет сделано как надо, — сказал Шах, смиряясь, хотя внутри все кипело в бессильной злобе. Откровенное превосходство над ним, которое кафиры высказывали без стеснения каждым жестом и каждым словом, больно било по самолюбию. Сколько он сделал для того, чтобы ощущать себя вольным и независимым. Сколько препятствий убрал с пути, сколько людей смел с земли, когда видел в них угрозу собственной власти, своему растущему величию. И вот выясняется, что все его достижения зыбки и призрачны. Он, амер э лева — командир бригады, который держит в кулаке всю округу, оказывается, обязан подчиняться не только тем, кто его поддерживает оружием и деньгами, но и тем, кто всякий раз приходит сюда к нему с чужой стороны. Значит, это правда, что собака раба должна смирять нрав не только перед своим хозяином, но и перед господами его. Сейчас бы взять и порубить всех этих фаренги, как мастера плова рубят морковку — зардак, прежде чем бросить ее в котел. Порубить бы, да нельзя!

Шах ясно понимал свое бессилие. Понимал, свирепел, но знал — ничего не поделаешь. Те, кто послал сюда этих проклятых ангризи, слишком сильны и влиятельны. Попробуй он воспротивься им, и его раздавят в одночасье, а прах развеют по ветру. Жар безысходной злобы плеснул в лицо, когда он вспомнил, как туран Сулейман напомнил ему слова Гилани: «Осел, сын осла». О аллах! Осел, сын осла! Будь проклят этот Гилани, пожиратель трупов! Будь проклят! И тем не менее не подчиниться ему нельзя.

— Что интересует гостей? — усилием воли подавив злые мысли, спросил Шах Амануллу.

— В первую очередь путь, по которому отсюда надо идти к Маману.

Шах обстоятельно — ему вдруг и самому стало доставлять удовольствие то, как хорошо он знает дорогу, как помнит самые сложные места на маршруте, — описывал все, что группа могла встретить в пути.

— Как мы пересечем долину? — поинтересовался Роджерс, обеспокоенный тем, не обнаружат ли их красные на ровной поверхности.

— Мы минуем открытые места по кяризам, — пояснил Шах.

— Что это?

— Кяризы, — ответил Аманулла, — это подземные каналы. Великое чудо Азии. Люди обычно удивляются тому, что над землей. Их восхищают минареты и купола мечетей, орнамент дворцовых росписей. И очень редко кто может оценить гениальность простого, но малозаметного сооружения.

Роджерс с нетерпением ждал, когда иссякнут восторги и последует нужная для дела информация. Однако все свидетельствовало, что кладезь эмоций Амануллы сам по себе не оскудеет. И тогда Роджерс прервал переводчика.

— Господин Аманулла, — сказал он сухо, — я оценю простоту гениального, но мне нужны точные данные. Назовите их.

Аманулла, прерванный на полуслове, на какое-то мгновение утратил дар речи и замер с открытым ртом. Потом растерянно заморгал, не зная, что ответить. Инженерные особенности местных кяризов ему не были известны.

— Спросите амера Шаха, — сдерживая злость, сказал Роджерс. Ему уже порядком надоела эта азиатская бестолковщина, когда дело, на решение которого требовалась одна минута, растягивалось на часы болтовни вокруг него. — Спросите амера, насколько безопасна система кяризов для движения. Какова глубина залегания туннелей, их высота. Какие выходы есть наружу и как часто они встречаются. Только потом я смогу оценить их качество.

Шах подробно, со знанием дела рассказал специалистам о системе кяризов. Оказалось, что подземные туннели, вырытые в глинистом грунте долины, буквально пересекали ее сложной кровеносной сетью во всех направлениях. Безвестные мастера — остады — довольно примитивными инструментами вгрызались в пласты грунта, по которым затем, журча и не испаряясь, вода несла жизнь выжженным солнцем полям.

Леблан, внимательно слушавший объяснения амера, вдруг поймал себя на том, что отвлекся.

Роджерс тем временем с дотошностью инженера-гидростроителя выспрашивал об особенностях водоносной системы «зеленки». И никто из присутствовавших даже не удивился, что мирное творение удивительно талантливых, трудолюбивых рук другие люди рассматривали только как средство, дающее возможность незаметно напасть на третьих.

Война извращает восприятие человеком мира, меняет и его отношение ко всему, что существует вокруг. Канал, несущий воду полям, становится для солдата укрытием и препятствием одновременно. Ночь, дающая право на отдых от трудов праведных, делается временем, удобным для тайных вылазок и нападений.

Леблан неожиданно для себя вдруг осознал, что все его прошлое находится в непримиримом противоречии с созиданием, со всем, что благоустраивает, украшает и делает мир более удобным. Мост над рекой Уанги висел узорами стального кружева, соединяя два берега разорванной глубоким каньоном земли. Вместе с Мертвоголовым Леблан подрядился подорвать сооружение по найму для горнорудной компаний «Дип майнинг корпорейшн». Подряжаясь на диверсию, оба наемника нисколько не интересовались ни тем, для чего потребовалась такая акция, ни тем, что стояло за словом «мост», кроме его роли соединять берега.

Два «специалиста» от побережья океана продрались сквозь джунгли и вышли к мосту со стороны, с какой их меньше всего могли ожидать. Оба несли в вещевых мешках заряды взрывчатки, завернутые в пропитанную парафином бумагу. Трое суток, сидя в зарослях, они терпеливо наблюдали за охраной которая к своим обязанностям относилась довольно небрежно На четвертые сутки, посреди белого дня, когда черный губастый капрал ушел с поста и забрался в хижину из пальмовых листьев подремать, они спокойно заложили заряды под| фермы и, посыпав следы ядовитым порошком, ушли в джунгли. Через полчаса тяжелый взрыв прокатился по каньону. Узорчатые фермы дрогнули, надломились и рухнули с огромной высоты в ущелье.

Дело своих рук Леблан увидел лишь месяц спустя в журнале «Пари-матч». Заголовок, набранный крупными черными буквами, вещал: «Новый акт вандализма».

Из репортажа, прочитанного с интересом, Леблан узнал, что его руками уничтожено удивительное творение инженерного искусства — мост, созданный замечательным архитектором прошлого Алехандро Кастильосом. Тогда это не произвело особого впечатления на Француза. Он считал, что журналисты ради сенсации из любого пустяка могут раздуть мировой пожар. И все же Леблан никогда никому не признался бы в том, что причастен к уничтожению знаменитого виадука. Тайны наемников — под стать тайнам преступного мира мафии.

— Теперь подробнее о подземном ходе на гору, — предложил Роджерс и подал Шаху крупный снимок горы — вид с востока. — Где он здесь?

Шах принял снимок, взял зеленый фломастер, лежавший на бочке, и неумело провел на бумаге вертикальную черту.

— Вот так, — сказал он, довольный своим рисунком. Роджерс усмехнулся, подумав, что амер не часто берет письменные принадлежности в свои руки. Он прекрасно представлял по схемам, которые показывал Сингх, и место входа в туннель, и расположение вертикальной шахты в пространстве горы. Но ему все же хотелось проверить, насколько верны и точны его сведения.

— Попрошу, уважаемый генерал, поточнее. Взяв в руки лист бумаги, Роджерс одним движением нарисовал контур горы.

— В каком месте колодец?

Шах, не задумываясь, чиркнул пальцем по рисунку у самой высокой части Мамана. Роджерс нарисовал в указанном месте две параллельные линии.

— Так?

Шах отрицательно мотнул головой и что-то сказал.

— Он говорит, — перевел Аманулла, — ход кривой, коленчатый, идет вверх по ступеням.

— Сколько человек одновременно могут по нему пройти?

— Один человек с грузом, — ответил Шах. — Дыра довольно узкая. Но если лезть по одному, можно пропустить десять, сто человек. Сколько угодно.

Задав еще несколько вопросов, Роджерс убедился, что его представления о потайном ходе достаточно полны для того, чтобы принимать решение.

— Теперь, господа, слушайте, — сказал он. Все придвинулись к карте. — Начнем одновременно с двух сторон. С одной — шумно, с другой — в полной тишине. Важно взять гарнизон в треугольник. Ваша бригада, генерал, будет атаковать с подъема. Нужно побольше огня и шума на этом участке. Пусть Советы подтянут сюда все свои силы. А здесь, на юге, — Роджерс указал пальцем на место, где линии обозначали колодец, — мы будем сохранять молчание. До решающей минуты.

Аманулла добросовестно перевел. Шах, соглашаясь с планом, кивнул.

— Для основной работы, — продолжал Роджерс, — подтянем сорок человек. По пропускной способности прохода это возможно сделать быстро и тихо. Действовать будем в восемь пятерок. Вить будем с левой руки. Здесь…

Наемники склонились над планом района, вычерченном в крупном масштабе. Шах не соизволил даже пошевелиться. Он стоял чуть поодаль от стратегической бочки Роджерса и с интересом разглядывал ногти на левой руке. Роджерс поморщился, но ничего не сказал.

Твердо нажимая пальцем на бумагу, словно хотел стереть с нее что-то, он провел скругленную линию, показывая направление усилий.

— Здесь потребуется побольше пулеметов и гранатометов. Нужен шквал огня и четыре пятерки. Они вскроют Маман как консервную банку и отогнут крышку в сторону.

— Цифры о силах красных точны? — спросил Леблан. — Я не очень верю местным оценкам.

— Я тоже, мон шер, — ответил Роджерс. — Однако на этот раз все точно. На Мамане сидит обычная рота. Не из лучших. Полного состава по русскому штату. Плюс небольшой радиоцентр. На нем только команда обслуживания. Плюс команда по обслуживанию складов. Особой охраны сверх сил роты на горе нет.

— Месье, — сказал Курт насмешливо, — не будем пугаться. Договорились? Гориллы президента Нунури впечатляли больше. И ко всему, их была целая бригада. Но мы их уделали. Помнишь? Всех!

— Подожди, Курт, — остановил его Леблан. — Пусть все скажет Маэстро.

— Продолжаю. — Роджерс произнес это без повышения голоса. — Есть сведения, что рота на Мамане ослаблена. Две недели назад здесь сменили треть солдат на новых. Шах сам видел тех, что прибыли на пополнение. Юнцы. К тому же рота получила нового командира. Капитан. Скорее всего, зеленый. Выглядит молодо. Видимо, боевого опыта не имеет.

— Насчет боевого опыта, — сказал Леблан. — Кто-нибудь видел досье капитана?

— Видевшие этого офицера говорят, что на его униформе нет наград. Это кое о чем свидетельствует.

— Может быть, он.просто не носит их?

— Не смеши меня, Анри. Русские носят все, что можно навесить на свое обмундирование. Их генералы обшиты цветными ленточками, как куклы на ярмарке. Они это очень любят.

— Капитана можно не принимать во внимание, — подвел итог Курт. — Как говорят, если бог даст барана, то дьявол обязательно подарит нож, чтобы его прирезать.

— Оставь, Курт, — предупредил Леблан. — Учитывать надо все.

Шах что-то сказал Аманулле и тот перевел:

— Амер считает, что нового командира надо иметь в виду особо.

— Почему? — спросил Роджерс. — Есть причины?

— Старый, — заметил Шах многозначительно, — был просто солдат. Большое ружье. Он никогда не задавал людям вопросов и ничего не менял. Он стрелял, когда видел цель. Хорошо стрелял. Правда, поначалу стрелял, думал потом. Новый совсем другой. Он думает все время. И задает вопросы. Такой не очень хорош. Совсем не хорош. Ко всему, много видит.

— Что, — спросил Мертвоголовый с усмешкой, — старый был слеп?

Его раздражал этот азиат, о котором говорили столько лестного, но который казался ему теперь нерешительным и колеблющимся.

— Не каждый, кто имеет глаза, видит ими. — Шах отвечал спокойно, невозмутимо. — Истину познают умом, а не глазами.

— Вы мудрец, амер Шах, — сказал Роджерс язвительно. — Вам бы писать философские книги, а не командовать моджахедами.

— В битве глупость наказывается смертью, — ответил Шах свирепо. — Командир должен быть мудрецом. Иначе дня не проживешь.

Глаза его сверкнули.

— Я вас понял, амер, — сказал Роджерс и выждал, когда Аманулла переведет его слова Шаху. — Мы учтем, что у красных новый начальник.

— Видите, вы тоже становитесь мудрецом, — с той же долей язвительности ответил Шах, и Роджерс с раздражением подумал, что строптивость главаря, которого ему рекомендовали как человека надежного, ничего хорошего в действительности не сулила. Для подобных деликатных дел, которые в исполнении требуют компьютерной точности, выбираются люди послушные, готовые точно выполнять все, что им приказано, а не такие, что из-за амбиций или врожденной строптивости делают все наперекосяк: лишь бы утвердить свое право на самостоятельность. Но обострять отношения с главарем отряда сейчас, когда дело только начиналось, Роджерс не собирался. Он был тактик и стратег. Как бы ни вел себя Шах, главным было не показать ему, что тебя злят и раздражают его выходки. Зато потом, когда все будет сделано, найдется немало способов уплатить сполна сразу за все. Сам того не замечая, Роджерс про себя назвал Шаха словом «душман», прибавив к нему эпитет «вонючий».

Тем не менее он ничем своих чувств не выдал и голос его звучал спокойно, доверительно:

— Вот и хорошо. Я знал, что мы поймем друг друга. — Помолчал и добавил: — Джанрал.

Шах улыбнулся, открыв ровные белые зубы, но глаза его оставались холодными, настороженными. Медленно, певуче он произнес:

— Если бы люди знали, какое удовольствие ощущает горло нашей души, вкушая лакомство похвал, они бы всегда говорили только слова одобрения. Надеюсь, мы кончили разговоры, уважаемые?

— Нет, — ответил Роджерс. — Мы не кончили. В том, что генерал поведет войско на победу, у нас нет сомнения. Осталось посмотреть на само войско. Готово ли оно идти за генералом?

— Не беспокойтесь! — отрезал Шах. — Мои воины готовы. Они утолят жажду мечей кровью врагов аллаха, да будет имя его свято!

— Пусть ваши слова подтвердит учение.

Шах, уже покорившийся воле неверного, с безразличием махнул рукой.

— Делайте, что хотите! Я прикажу. Когда начнете? Роджерс взглянул на часы и ответил:

— Сейчас.

— Не уверен, насколько это нужно…

Спустя час сорок моджахедов — каждый был отобран самим Шахом — двинулись в горы. На каменистом плато, которое возвышалось над кишлаком, Мертвоголовый по указаниям Роджерса разметил камнями контуры сооружений, имевшихся на Мамане, — обрез яра, линии колючей проволоки, ограждавшей склады, квадрат радиолокационной станции, места расположения постов.

Отряд Шаха тянулся в гору в колонне по одному. Выбираясь на плато, моджахеды останавливались, сбивались в беспорядочную толпу.

— Вы видите, амер, — брезгливо спросил Роджерс. — Можно будет разместить на карнизе это стадо? — Он чуть было не добавил по привычке «стадо свиней», но осекся и произнес: — Стадо баранов? Или вы хотите подарить свое войско красным?

Шах сверкнул глазами, однако склонил голову. Он понимал, что этот наглый ангризи прав, предлагая отрепетировать операцию. Именно так и его в свое время учили на пакистанской стороне специалисты военного дела. В последующем сам старался заранее подготовить людей к предстоящему делу, но в этот раз внутреннее сопротивление воле фаренги возникло из-за упрямства. Тем не менее на своей ошибке настаивать не стоило: его сила — его аскары, и терять их по пустякам не стоило. Однако и взять на себя обязанность командовать воинством в игре Шах не пожелал.

— Что же, — сказал он и приложил руку к груди, — надеюсь, уважаемый, вы поможете стать баранам львами? Сказал, отошел в сторону и присел на камень.

— Дюпре, — сказал Роджерс по-французски, — приглядите одним глазом за главой туземцев.

Леблан понимающе кивнул. Наемники не доверяли Шаху и принимали меры безопасности.

Никто, кроме Амануллы, не заметил маневра, который предпринял Леблан, заняв удобную позицию против Шаха. Это произвело хорошее впечатление. Аманулла достаточно хорошо знал натуру Шаха и радовался, что с ним работают специалисты, достойные самого амера. Во всяком случае, имелись гарантии, что операция будет проведена четко.

Пользуясь услугами Амануллы, Роджерс разбил отряд на пятерки и долго рассказывал моджахедам, что и как делать, когда они окажутся на плато горы Маман. Затем десять раз подряд пятерки выходили в атаку на объекты. И с каждым разом их действия становились все более слаженными, быстрыми, осмысленными.

Шах, спокойно наблюдавший за учениями, по достоинству оценил квалификацию хареджи — иностранца. «Воистину говорят, — думал Шах, — курицу оценишь только на блюде. Наверное, потому и я не сразу понял силу этого кафира. Он на самом деле стоит денег. Будь такой мусульманином, как бы он пригодился для веры!»

8

Два дня Курков отсутствовал в роте. Его вызывал в штаб генерал Буслаев. Вместо себя капитан оставлял «на хозяйстве» командира взвода лейтенанта Лозу, энергичного, но увлекающегося офицера, уверенного в себе и не умевшего критически оценивать свои действия и решения.

Вертолет, разгоняя лопастями винта обрывки сухой полыни и мелкий песок, приземлился неподалеку от казармы, собранной из легких разборных модулей. Пригибая голову, Курков спустился на землю. Навстречу ему, придерживая рукой панаму, бежал Лоза.

Вертолетчики тут же убрали трап. Дверца в фюзеляже закрылась, и винтокрыл ушел в воздух.

— Товарищ капитан! — Глаза Лозы сияли радостью, и сам он с трудом скрывал улыбку. — За время вашего отсутствия рота отбила налет бандгруппы. Потерь нет. Личныйсостав действовал четко.

— Какой налет?! Откуда?

Курков не мог и даже не пытался скрывать раздражение. «Как малых детей, — думал он, — нельзя оставлять дома одних, чтобы они не нашкодничали, так и роту опасно оставлять на лейтенанта, если не хочешь по возвращении услыхать доклад с ЧП».

Он прекрасно понимал свою неправоту, но сознание того, что происшествие случилось именно в тот момент, когда он отсутствовал, раздражало и злило.

«Что это — случайность или намеренность? — мучительно гадал он. — Если сделано с умыслом, то кто вне гарнизона мог знать, что он оставил роту? Его отъезд был случайностью и даже для самого оказался внезапным».

А произошло в гарнизоне в отсутствие капитана вот что.

После полуночи один из часовых, занимавший позицию у кладбища на склоне Мамана, заметил подозрительное движение внизу за мостом. Он подал условный сигнал тревоги. Не производя шума, лейтенант Лоза поднял в ружье два взвода, и они скрытно заняли оборону. В приборы ночного видения был обнаружен отряд моджахедов в составе двадцати — двадцати пяти человек.

В час ночи моджахеды начали огневой налет: открыли стрельбу из автоматов и миномета. Стрельба велась беспорядочно. Шуму образовалось много, но решительных действий нападающие не предприняли.

Обозначив свое появление, вволю постреляв, моджахеды вдруг скрытно отошли и растаяли во тьме.

По команде Лозы, который не разрешил солдатам открывать огня до броска, оборона все время молчала. Лишь когда моджахеды стали отходить, им вслед кинули два мощных залпа. Утром у места, где располагались нападавшие, обнаружили массу стреляных гильз. Больше нападавшие ничего не оставили — ни следов людей, ни крови. Они отошли без всяких потерь. Не было потерь и у роты.

Тем не менее Курков нервничал и злился. Собрав офицеров, он пытался как можно точнее разобраться в случившемся, понять, что же произошло в его отсутствие на самом деле. Примитивное объяснение: налетели, создали много шума и отошли — его не устраивало. Лет пять или шесть назад он еще мог поверить в то, что кто-то поддался первому чувству и излил его в беспорядочном огневом налете на хорошо укрепленную, подготовленную к обороне позицию. Но сейчас, когда за спиной формирований моджахедов незримо, но твердо встали кадровые военные советники стран, поддерживавших афганскую оппозицию, такая самодеятельность стала невозможной. Здесь маячило что-то другое. А что именно? В этом и хотел разобраться Курков.

Раздражало капитана спокойствие и даже безразличие лейтенантов, которым не передавалось его чувство тревоги. Они вышли из перестрелки без потерь, и это вселяло в них чрезмерную уверенность.

— Как считаешь. Лоза, — спрашивал Курков, — что это было?

— На мой взгляд, — следовал спокойный и твердый ответ, — все однозначно. Обычный налет. Пустое дело.

— Вы уже здесь сколько?

— Год с небольшим, товарищ капитан.

— До этого такие налеты случались?

— Нет, ни разу не наносило.

— Почему?

— На наш пуп лезть — это авантюра.

— Верно мыслите. Почему же тогда ни с того ни с сего вдруг полезли?

— Дикая банда набежала. Решили пощупать.

— Дикая, говоришь? Не убеждает.

— Почему?

— Здесь район действий Шаха. Он свои удары строго координирует с загранцентром.

— Так я и сказал — банда была дикая. Где-то ее разбили, они и шли тут по случаю…

— Такие бы постарались пробежать мимо тише мыши. А эти налет начали. Почему? Что-то не вяжется с дикостью.

— Какая нам разница, в конце концов? — вступил в разговор лейтенант Краснов до того молчавший. — Они начали. Мы им вкололи. Они откатились.

— Какая разница, говоришь? А ты подумай.

— Думай не думай, — поддержал товарища Лоза, — мы им врезали. Это главный факт.

— Нет, Лоза. Главный факт не в этом. Нам сейчас куда важнее понять, почему был налет. Для чего? Вот и ответь мне убедительно.

— Ну, товарищ капитан, — засмеявшись, сказал Лоза, — нас в училище таким материям не обучали. Это уже политика. А для уважающего себя мотострельца главное в обороне устоять, в наступлении — пробиться. Над остальным пусть в штабе думают. Там полковники сидят… Почему, зачем — это их епархия. А нам какая разница? «Духи» шли, мы им поддали… Богу, как говорят, богово, а солдату — солдатское.

Курков с первого дня приглядывался к Лозе, ощущая одновременно легкую симпатию к нему и беспокойное чувство неудовольствия. Невысокий — всего метр семьдесят, с лицом, которое еще не потеряло приятной юношеской округлости, лейтенант Лоза любил стихи, хорошо знал специальность: метко стрелял, быстро соображал, умел работать с людьми. Тем не менее Куркова беспокоило отсутствие у Лозы здоровых сомнений, которые он сам постоянно испытывал и которые не давали ему спокойно спать.

Лоза, как казалось капитану, воспринимал действительность плоско, односторонне, не пытаясь взглянуть на события с той стороны, на которой находился противник.

— Лоза, — спрашивал капитан, — тебя устраивает эта позиция?

Он подводил лейтенанта к окопчику стационарного пункта стрельбы, выбитому с большими усилиями в каменной тверди, и ждал ответа.

— Отличный эспээс, — отвечал лейтенант без тени сомнения и колебаний. — Я сам выбирал это место.

— Лоза, — спрашивал капитан, — а вы хоть раз спускались туда, откуда возможно движение противника? Хотя бы метров на сто вниз,

— Нет, — отвечал лейтенант спокойно. — А зачем? Оттуда «духам» идти. Вот они и пусть примериваются. Нам отсюда все прекрасно видно. Удобная позиция.

— Лоза, — говорил капитан, — откуда в вас столько самодовольства?

— Почему самодовольства? — обижался лейтенант. — Есть же объективные вещи…

Такой же объективной вещью ему казался и вчерашний налет.

— Ладно, — сказал капитан, — в лоб вы не понимаете. Зайдем с фланга. Как вы действовали? Разобраться в этом вам хватит образования? Давайте посмотрим на себя со стороны.

— Давайте посмотрим со стороны, — согласился Лоза и улыбнулся скептически: вот, мол, неймется командиру.

— Вот и расскажите.

— Я уже рассказывал.

— А вы еще раз. Будто со стороны. Итак, на что бы вы обратили внимание?

— На что ни обращай, — сказал Краснов, — все в нашу пользу.

Капитан словно не обратил внимания на эти слова.

— Прежде всего, — начал Лоза, — у «духов» внезапности не получилось. Третий пост — рядовой Карыпкулов — усек их приближение задолго до подхода к зоне огня.

— Вот-вот, — заметил капитан. — Тут что-то есть. А что? Преднамеренность или ошибка? Ведь по условиям местности «духи» могли незамеченными подойти к зоне огня поближе. Они этим не воспользовались. Шли слишком демонстративно. Небрежно. Если это тактика, то к чему она? Зачем привлекать внимание, если готовишь налет серьезно?

— Скорее всего, небрежность, — Краснов уверенно поддерживал товарища. — Ведь уже решили: банда дикая. Местности не знают. Днем рекогносцировки не сделали…

— Слушайте, Краснов, — сказал капитан и иронически улыбнулся, — вы в торговле не работали? Там все нарушения стараются объяснить небрежностью. Уворуют товаров на сто тысяч, а объясняют небрежностью.

— Виноват, товарищ капитан, — столь же иронично согласился Краснов. — Будем считать, что выдали они себя намеренно. Но для чего? Чтобы их положили? Хорош расчет!

— А вы их положили? — спросил капитан. — Хоть одного? Огня было много. Это верно. Шумели. Стреляли. А потерь у «духов» нет. Это что? Случайность или результат их тактики?

Офицеры молчали.

— Лоза, как действовали вы?

— Получил оповещение с поста. По тревоге поднял два взвода. Они скрытно заняли позицию. Дали огонька по моей команде. Врезали…

— Допустим, врезали. Что из этого можно извлечь?

— Нам?

— Нет, «духам». Если предположить, что они за всем внимательно наблюдали.

— Просто поймут, что мы сработали оперативно, — Краснов упорно оборонял занятую лейтенантами позицию. — Не чикались ни минуты. И так будет всегда.

— Это верно, — согласился капитан. — Но, с другой стороны, им могло стать ясно, что по тревоге при нападении с фронта мы других участков не усиливаем. Пребываем, так сказать, в полном спокойствии за свой тыл.

— Ну, — возразил Лоза, — такой вывод делай не делай — он ничего не даст… Другие участки нам прикрыл аллах своим старанием.

— Тем более странно. Если деяния аллаха дошли до нас с вами, то о них знают «духи». Так почему же они полезли открыто? Это ведь заведомо дохлое дело. Идти в лоб с успехом — задача тугая. И все же они полезли. Почему? На кой ляд им это понадобилось?

Беспокойная мысль так крепко зацепила капитана, что, не находя ответа, который бы его удовлетворил, он не хотел оставлять дело недодуманным до конца.

— Товарищ капитан, — стоял на своем Лоза, — разве важна посылка? Важен результат.

— Одна удача вам уже и мир заслонила, — сказал Курков. — И думать ни над чем не хочется. Между прочим, как мне сказали соседи в кишлаке, одна палка дураков охаживает дважды. Мне бы на себе эту мудрость проверять не хотелось. Потому давайте думать.

— Что вас смущает? — стал сдавать позицию Краснов, в конце концов проникаясь заботами ротного. — Лично я ничего тревожного не заметил. Обычный налет.

— Обычный, говоришь? А в какой мере обычный? Такие здесь случаются раз в месяц или чаще? Видишь, уже одно то, что налет первый за долгое время, не позволяет считать его обычным.

— Я служил на Саланге, — сказал прапорщик Зозуля, плотный, краснолицый — ущипни за щеку, кровь брызнет, — там такой налет — семечки. Его бы даже в донесение не включили. Ну, подбежали, постреляли и смылись. Ни потерь, ни убытка. Так себе…

— А я бы, — сказал капитан, выслушав всех, — знаете для чего такой налет мог сделать? Если нас и «духов» поменять местами?

— Ну? — сказал Краснов.

— Баранки гну, лейтенант. Удивительно, как это училище не выбило из вас школярских привычек?

— Виноват, — извинился лейтенант угрюмо. — Только, если честно, не понимаю, что вас в этом случае беспокоит? Поделитесь, если что-то знаете.

— Я ничего не знаю. Ничего. Но размышляю. Если дело в случайности — наше счастье. А если оно не в случае? Тогда в чем? Допустим, что действия банды строго координированы. Что есть голова, которая замыслила нечто сложное. Можно понять, что именно?

— Разве поймешь? — спросил прапорщик Зозуля сочувственно. Рассуждения ротного казались ему чем-то вроде мудрствования лейтенантов, которые расставляли шахматы и, не трогая фигур, философствовали: «А если коня с с4 на е5? Нет, лучше на а2». И это в то время, когда без очков было видно, что конем пора рубить пешку, стоявшую на черном поле первой вертикали. Раз! — и срезал. Нечего чикаться!

— Понять можно, Сергей Сергеевич. К примеру, я бы такой налет запланировал, если бы желал успокоить гарнизон охраны. Видите, мол, как вы надежно сидите на пупке. Какие волки на вас бросились, а даже на дистанцию атаки не смогли выйти. Если так, то зачем им нас успокаивать? Не собираются ли пощупать всерьез? И не в лоб, а с других направлений? С тех, на которые мы ноль внимания.

— Почему ноль? — спросил Лоза обиженно. — Мы на все стороны поглядываем. Даже со стороны обрыва пост имеем. Вроде оттуда можно что-то сделать.

— А по-моему, — высказал мнение прапорщик, — очень уж сложный ход вы предположили, товарищ капитан. «Духи» проще работают. Без фокусов.

— Знаете, Зозуля, в чем наша беда? Ваша, моя, короче, наша общая?

— В чем?

— Грамотные мы очень. Так уж воспитаны, что ответ имеем еще до того, как нам вопрос задан. Судья начинает процесс, а сам порой уже знает, каким будет приговор. Ему сверху на ушко шепнули. Вызывали товарища на партийное бюро, а командир уже подсказал — надо наказать построже. И мы были убеждены, что именно так должно быть.

— Почему же так вышло? — спросил Лоза, хотя всем тоном показывал: уж он-то об этом знает.

— А очень просто. Мы отвыкли… Точнее, нас мытьем и катаньем отучили видеть факт, судить по факту. И самое главное, честно высказывать свое мнение. Не то, которое угодно начальству, а свое, собственное. Знаем правду, а долдоним вымысел.

— Например?

— Сколько раз ты слыхал, как наши политики в Москве с гордостью говорят, что мы уже сорок с лишком лет живем без войны?

— Много.

— А сам сколько воюешь? Два года? Так?

— Меньше.

— Все равно срок достаточный, чтобы отрешиться от политических формул. Они не для того, чтобы объяснять действительность, а рисовать ее такой, какой угодно начальству.

— В чем же моя формула? — спросил Лоза.

— Ты твердишь: с фронта мы неприступны. А с тыла? Лично меня этот вопрос всегда беспокоит. Без надежно прикрытого тыла — словно без штанов с голой задницей на людях.

— Образно, — согласился Лоза. — Очень впечатляет.

Зозуля одобрительно хмыкнул. Краснов улыбнулся, но ничего не сказал.

— Если ты заговорил об образности, то я представляю наше положение так будто мы лежим дыре под забором. Голова с одной стороны, ноги — с другой. Сам весь целый, сила есть, голова соображает, но если собака сзади насядет — пиши пропало.

— Мне не приходилось такого испытывать, — заметил Лоза. — Не могу судить.

— А мне приходилось, — сказал Курков. — В Ширгарме колонна втянулась в ущелье, а «духи» сзади ударили. Дорога узкая, развернуться возможности нет. Сам пробраться к хвосту не могу…

Лоза смотрел на капитана с изумлением. О том, что тот был на Ширгарме, он ничего не знал. Как же так? Обычно подчиненным положено знать о своих командирах даже больше, чем те знают сами о себе. А тут такой прокол! Плохо.

— Так вы уже на Афгане были раньше? — спросил с таким же изумлением Краснов.

— Два года, — ответил капитан, глядя на удивленное лицо лейтенанта. — Потом год в Союзе. И вот опять. Говорят — зов Афгана… Только не я сам его услышал, а кадровики в штабе округа. Приказ в зубы и вот…

Неожиданное признание капитана меняло дело решительно и бесповоротно. Как если бы в компании спорящих о шахматных тонкостях вдруг обнаружилось, что один из беседующих — гроссмейстер. Тут было бы не до выяснения, кто кого переспорит. Туз, как говорится, и в Африке — туз!

— Приказывайте, — сказал Лоза, прекращая сопротивление. — Что нам делать?

Курков с интересом взглянул на лейтенанта. Он сразу понял, что именно повлияло на изменение его поведения, и улыбнулся.

— Прежде всего давайте еще разок осмотримся. Нами, — он сказал не «вами», а «нами», и это офицеры сразу заметили, — нами движет самодовольство. Чтобы от него отрешиться, погуляем по своей горке. И оглядимся. На предмет уязвимых мест…

— Откуда начнем? — спросил прапорщик. Был он человеком действия и предпочитал движение глубокомудрым рассуждениям. Можно и проиграть партию в шахматы, если противник сильнее, но отказать себе в возможности рубануть чужую пешку Зозуля не мог никогда.

Они начали с места, которое у лейтенантов вообще не вызывало сомнений, — с самой крутой точки Мамана, где каменная глыба горы стеной вздымалась над «зеленкой».

Заглянув вниз с высоты, Курков, к удивлению обнаружил, что стена далеко не отвесна. Над головокружительной пропастью нависал узкий карниз, по которому шла тропа. Она начиналась метрах в двух ниже плоской вершины Мамана на восточной стороне увала, подковой охватывала гору с южной стороны и обрывалась на западе так же неожиданно, как и начиналась.

— Как этот карниз образовался? — спросил Курков. — Натоптали?

— Такую не натопчешь, — сказал Краснов. — Ноги отпадут.

— Значит, вырубали? Тогда вопрос: зачем? Зря ведь никто силы класть не стал бы. Какую роль в обороне крепости играла эта дорожка?

— Тропа глухая, — сказал Лоза, с опаской заглянув вниз. — Я не знаю, кто и когда по ней ходил. Но сейчас ходить там вряд ли кому светит.

Они вышли к южному откосу увала. Здесь первозданность природы была меньше всего затронута рукой человека. Над дикими, пугающими крутизной стенами нависали огромные каменные глыбы. Отсюда открывался широкий вид на всю «зеленку» и далекие кряжи Гиндукуша. Явственно различались несколько горных планов. Первый — невысокие рыжие предгорные нагромождения — тянулся ровным рядом, будто сложенный по единому замыслу.

Второй ряд уже вздымал темно-бурые вершины значительно выше, словно пытался дотянуться до плеч тех голубовато-белых вершин, которые за его спиной призрачными тенями вписывались в безоблачное небо. Даже с огромного расстояния необузданность и дикость далеких гор вселяла трепет и уважение.

Найдя небольшую, свободную от камней площадку, Курков присел. Рядом на камнях устроились лейтенанты Лоза и Краснов. Прапорщик Зозуля стоял тут же, широко расставив ноги. Он знал — в случае чего ему по делу бежать первому, и не хотел занимать положения, которое мешало бы взять ноги в руки.

Солнце уже свалило и жгло без особой ярости. Горы на востоке, особенно нижние их ряды, начинали теряться в сгущавшихся тенях.

— Так что скажете, други? Вы, Зозуля?

— Мое мнение, товарищ капитан: здесь глухо. Не пройдешь!

— Вы, Краснов?

— Зозуля дело знает. Где он не пройдет, другим делать нечего.

— Лоза?

— Насколько меня учили, такой рубеж непреодолим.

— Полковник Подгорный так учил? — спросил Курков. Они с Лозой, хотя и в разное время, кончали одно училище и знали многих преподавателей.

— Так точно.

— Тогда вы должны помнить и другое. Подгорный говорил:

«Естественный рубеж только способствует обороне, но не создает ее». Так?

— Да, было такое. А еще он любил говорит так. — Подражая известному им обоим голосу, Лоза произнес: — «Голова колхоза — это председатель, а голова колонны — авангард. Никогда не путайте, товарищи курсанты, даже если колхоз именуется „Авангардом“.

— Ты уклоняешься от темы, — заметил Курков. — Это профессиональное? Напоминаю суть разговора: наша горка автоматически не обеспечивает неприступного гарнизона.

— Согласен, — отозвался Лоза. — Вертолетный десант — и наше дело тугое. Только известно, что «духи» пока не летают.

— Кто знает, — загадочно произнес Курков.

— Вы всерьез? Есть какие-то сведения? — встревоженно спросил Краснов.

— А почему бы и не всерьез?

— Но они все сухопутные, — растерянно заметил Лоза.

— Вы слыхали о дельтаоперации палестинцев? Если нет, то зря. Она весьма поучительна. Группа палестинских боевиков напала на охраняемую базу израильтян с воздуха. Полетели на дельтапланах с малыми моторчиками. Набрали высоту, моторчики выключили и в полном безмолвии подошли к лагерю. Приземлились, открыли огонь. Вызвали панику. Нанесли немалый урон.

— Посмотрел бы я на «духа», который летает, — сказал Лоза иронически. — «Дух» Джаман на дельтаплане. Во! — И он показал большой палец.

— Может, и увидишь, если будем ушами хлопать, — сказал Курков довольно жестко. — Чтобы такого не случилось» действуем так. Усилим охрану со стороны лба. Будем ставить второй пост на ночное время. Сузим часовым сектора наблюдения и обстрела. Несколько проэшелонируем оборону. Для этого подготовим эспээсы за хранилищем в сторону обрыва. Хотя бы два.

Краснов слушал ротного серьезно, всем видом демонстрируя готовность выполнить любое дело, которое ему прикажут. Но в то же время в глазах лейтенанта плясали веселые чертики. «Новая метла, — думал лейтенант. — Никуда в таких случаях не попрешь».

И двадцатидвухлетний мудрец, понимая, что все приказанное ему придется осуществлять своими руками, успокаивал себя проверенной опытом истиной: «Поживем, пооботрется командир, успокоится».

В самом деле, природа создала их бугорок совсем не зазря. Только глупец рискнет ползти в гору по отвесу под прицелом автомата, даже если автоматчик один-одинешенек.

Лоза, который был погорячее и поупрямее Краснова, рискнул возразить:

— Не вижу смысла, товарищ капитан. Мы только что убедились, что со стороны отвеса гора неприступна.

— Верно, убедились, — ответил капитан без настойчивости в голосе. — Тем не менее, доведись мне искать выход на атаку, я бы пошел со лба.

— Как? — спросил Лоза с усмешкой.

— Пока не знаю, но искал бы именно с этой стороны. Трех парашютистов на одного часового, который прикрывает двести метров пространства, достаточно за глаза.

— К нашему счастью, еще раз скажу, «духи» не летают.

— Может быть, — согласился капитан. — Вполне может быть. И все же за основу примем мое решение. В порядке укрепления единоначалия. Пусть вас не смущает демократия. Большинством в один голос я решил…

— Есть! — безрадостно откликнулся Краснов. — Наше дело выполнять.

— Правильно понимаете ситуацию, — улыбнулся капитан. — Наконец-то порадовали меня, ребята. Кстати, Зозуля, много у нас на кухне пустых консервных банок?

— Найдем, если надо.

— Все, что соберете, свалите на карниз. Сегодня же. Подойдя к краю. Курков еще раз взглянул на непонятный для него выступ. Для чего все-таки люди тратили силы, вырубая его в скале?

Затем они двинулись дальше. Задержались у артиллерийской позиции. Роту поддерживал огневой взвод, которым командовал лейтенант Королюк, невозмутимый добродушный омич.

— Пристрелянные рубежи у вас есть? — спросил Курков артиллериста.

Тот взглянул на ротного с удивлением:

— Зачем, товарищ капитан? В случае чего, обеспечу поддержку без пристрелки. Прямой наводкой.

— Ожидаешь танки? — спросил капитан насмешливо. — Или по отдельным «духам» будешь целить?

Артиллерист пожал плечами. Ирония капитана задевала, но не убеждала.

— Почему-то раньше такой вопрос не возникал. Я, в конце концов, вам придан. Ставьте задачи, выполню.

— Резонно, — согласился Курков. — Так вот, ставлю задачу. Ориентиры знаете?

— Так точно.

— Ориентир первый, влево двадцать. Что там у нас?

— Лощинка. Точнее, небольшая балка. Или еще точнее, овражек.

— Надо его пристрелять на всякий случай.

— Проще балочку заминировать, — предложил Лоза, стоявший рядом. — Набросать погремушек…

— Отставить! — отрезал капитан. — Вы же знаете, есть запрет на минирование местности. Здесь не наша земля. Он повернулся к артиллеристу.

— Погляжу на вас, ребята, — ну прямо мафия какая. Все, что здесь до меня сложилось, уже и не тронь. А сложилось плохо.

— Нужна перестройка, — заметил Лоза скромно.

Капитан метнул на него острый взгляд. Но ничего не ответил.

— Пристреляйте лощинку, — сказал он артиллеристу. — Переносом от репера…

Когда офицеры проходили мимо волейбольной площадки, Курков остановился. Посмотрел на крепко врытые столбы, на туго натянутую сетку. Зозуля ревниво наблюдал за ротным. Прапорщик был заядлым волейболистом, и площадка возникла в основном благодаря его немалым стараниям.

Похлопав ладонью по столбу, капитан огляделся по сторонам.

— Площадку отсюда перенести, — приказал он. И указал рукой вниз, к старому кладбищу. — Вон туда.

Прапорщик недовольно подумал, что работа предстоит большая и, ко всему, зряшная. Один раз они уже возились с этой площадкой, ровняя хребтину скального выхода, ребром прорвавшегося из недр горы. Потом засыпали неровности битым кирпичом и глиной. Утаптывали и трамбовали. И вот теперь все начинать сначала. Главное — для чего? Но недовольства Зозуля не выказал. Знал — все равно делать придется.

Зато Лоза не сдержался, возразил:

— Может, не стоит переносить? Сколько труда пропадет…

— Перенести, — повторил капитан спокойно, но жестко.

— Какой резон?

— Здесь не волейбольную площадку надо было разместить, а наблюдательный пункт. Чтобы приглядывать за нашей заставой. Насколько я понял, в волейбол приходят играть и парни из кишлака. Так?

— Приходят, — сказал Зозуля.

— Значит, каждый имеет возможность видеть отсюда всю систему охраны объекта. Как на ладони.

— Мы знаем кишлачных, — доложил Лоза. — Почему им не доверять?

— Детский разговор, — сухо, всем видом показывая нежелание обсуждать вопрос, сказал капитан. — У себя в Союзе мы тоже не афишируем среди населения системы охраны объектов. А ведь там мы дома…

9

— Вечером выходим, — предупредил Роджерс партнеров. — Еще раз проверьте оружие.

Наемники только что закончили обед и пребывали в блаженном состоянии сытости. Поскольку в это время хозяева оставляли их одних, они могли спокойно поговорить о своих делах наедине. С утра Мертвоголовый, переодевшись в крестьянскую одежду, выходил с моджахедами в разведку. В пути им встретились две боевые машины с советскими солдатами. Боевики посторонились, пропуская их. У Мертвоголового зачесались руки от желания пустить в угон русским машинам гранату, но строгий запрет Роджерса сработал, и немец остался мирным пуштунским обывателем. Теперь Курт делился с приятелями впечатлениями.

— У меня ощущение, что все пройдет гладко, — говорил он. — Я хорошо разглядел этих вояк. Двух, — он протянул руку к Леблану, держа средний и указательный пальцы вилкой, — вот на таком расстоянии. От тебя до меня. Клянусь, если бы не наше дело, я бы их положил. Разом. Пикнуть не успели бы. Щенки…

Неожиданно Мертвоголовый разъярился. Темная злоба всколыхнулась на дне души и поднялась вверх, наполняя сознание черной желчью.

— Я бы их, сынов собачьих…

— Внуков, — сказал Леблан.

— Что? — спросил Мертвоголовый. Реплика сбила его своей неожиданностью. — Какие внуки?

— Ты собирался воздать сторицей этим русским за отца? — спросил Леблан. — Вот и воздашь. Только не тем, кто имел дело с твоим фатером, а их внукам. И пепел Клааса не будет больше стучать в твою грудь.

— Воздать я воздам, но действительно жаль, что это будут другие. Уж очень мне понравились эти двое. Особенно первый. Глупый Иван.

— Они сами говорят иначе: Иван-дурак.

— Иван-дурак? Так даже лучше, — одобрил Мертвоголовый. — Я всегда буду помнить эту рожу. Круглая, как по циркулю, и рыжая. Весь нос в пятнах. Будто мухи обсидели.

Роджерс едва сдерживал раздражение. Очень хотелось сказать Мертвоголовому так, чтобы задеть за живое: «Послушай, парень! Ты спешишь ошибиться, как уже ошиблись твой отеци дядя. Они кричали „Хайль Гитлер!“ и этих круглолицых, скуластых и курносых считали за беспомощных дураков. Каждый немец, лихой и ловкий, готов был взять на себя таких по два. А что вышло, не мне рассказывать». Но Роджерс не мог позволить себе произнести такие слова. Вояка до мозга костей, он в напряженные минуты умел быть и дипломатом.

— Курт, — сказал Роджерс, сдерживая порыв злости, — оставь эту тему. До лучших времен. Боюсь, Иван-дурак отвлечет тебя от более серьезных дел. Я уже жалею, что позволил тебе выйти на дорогу.

— Все, Маэстро! — сказал Мертвоголовый и приподнял обе ладони на уровень плеч ладонями вперед. — С этой темой покончили!

— Может статься, — уныло сообщил Леблан о своих соображениях, — что именно эта тема прикончит нас.

Мертвоголовому порядком надоело нытье, которое в последние дни звучало довольно часто.

— Слушай, Француз! — вспыхнул Курт. — Заткнись! Ради европейского патриотизма. Ни я, ни Роджерс не стонем, хотя условия у нас одинаковые. Можешь помолчать и ты!

— Патриотизм? — спросил Леблан и ехидно засмеялся. — На кой черт ты приплел это слово, Голова? Все рассуждения о европейском патриотизме — это сплошной треп. Нас объединяют только страх и ненависть. К красным, к Советам. А внутри мы только патриоты своих стран. Маленьких, но своих. Ты ведь ликуешь, когда футболисты вашей «Баварии» выигрывают у итальянской «Скуадро-Адзуры». И кричишь: «Ах, как мы врезали макаронникам! Бей итальяшек!» Верно? Впрочем, можешь не отвечать. Я и так знаю — кричишь. Не кричал бы — я в тебе усомнился, тот ли ты, за кого себя выдаешь.

— Ты прав, — согласился Мертвоголовый. — Могу сказать больше. Когда врезают французам, мне тоже очень приятно. Можешь не обижаться. Я ведь точно знаю, что ты меня считаешь «джерри» — немчурой, так же как называешь япошек «джапами». Верно? Значит, я прав.

— Ты прав, и потому оставим треп. Никакого европейского патриотизма в нас нет. Не было и вряд ли он когда-то будет. Мы объединились и прочно связались совсем по другой причине…

— Хорошие слова, Анри, — поддержал Роджерс, вмешиваясь в их перепалку. — Значит, мы должны думать сейчас о том, ради чего объединились. Это наша профессиональная честь. Не будь пессимистом, Анри. На успех я кладу девять шансов из десяти. Красные не готовы к варианту, который мы им предлагаем. Это неоспоримо. Тем не менее исключать случайности не будем. Мы заложим заряд и в тайном входе. Подорвем его после того, как уйдем из зоны. Взрыв не вызовет детонации арсенала. Но он потрясет гору, и разрушения будут видны далеко со стороны. Только это наша забота. Ставить о ней в известность Шаха и его людей не станем…

В дверь гостиной — мехманханы — постучали. Роджерс замолчал и машинально опустил руку на автомат, лежавший рядом. Громко ответил:

— Войдите!

Дверь открылась, и в проеме возникла фигура Амануллы. Подобострастно кланяясь, он вошел в гостиную.

— Долг зовет, уважаемые воины! — Аманулла, как всегда, выражался витиевато и тонко. — Обнажите мечи во имя победы. Мы выступаем через час. Поступил сигнал от мосташара Шахзура.

Роджерс знал: под именем мосташара — советника — Шахзура сюда, в район операций, должен прибыть помощник мистера Сингха.

— Где советник? — спросил он.

— Уважаемый мосташар Шахзур, господа, ждет вас в кишлаке Лашкарикалай. Это недалеко. Мы направимся сразу туда.

— Хорошо, мы собираемся, — сказал Роджерс.

Когда Аманулла вышел, он отдал распоряжение:

— Все, парни, машина пущена. Переодевайтесь. И отдайте ваши документы.

Этап ограниченной легальности, на котором, наемники действовали под европейскими псевдонимами, окончился. Всякий, кто мог хоть каким-то образом проследить путь мистера Лайтинга, херра Бергмана и месье Дюпре до логова Шаха, теперь неизбежно терял их след.

Собрав паспорта, Роджерс сжег их в комнатном очаге и только потом выдал партнерам плотные карточки, затянутые в пластик. Их украшали посредственные фотографии владельцев — вполне узнаваемые и довольно мало похожие на оригиналы. Все надписи в документах были выполнены арабским шрифтом. Оттиск огромной круглой печати, пришлепнутой на текст, венчал кривой, как сабля, полумесяц.

— Что тут написано? — спросил Мертвоголовый, потрясая документом.

Роджерс достал из кармана бумажку, взглянул в нее.

— Сим удостоверяется, Курт, — сказал он и ухмыльнулся, — что ты есть Муса Сурхаби. Ты, Анри, — Мухаммад Али. Запомнить легко, верно? Меня зовут Рахим. И все мы с вами правоверные мусульмане.

— Муса. — Курт произнес вслух и качнул головой. — Надеюсь, молиться они меня не заставят?

— Нет, парни, — произнес Роджерс успокаивающе. — Вы обращены в новую веру с великим доверием. Без обрезания.

— Кто знает, — возразил Леблан. — Кто знает. Нас могут обрезать и красные. Только не с того конца, где положено верой. Укоротят на голову — и все…

— Заткнись, Френч! — зло рявкнул Мертвоголовый. — Хнычешь, как баба! Клянусь, когда вернемся, куплю тебе юбку и подарю при Деррике!

— Хорошо, — мрачно согласился Леблан. — Только бы вернуться. Верно?

Они переоделись в легкие, раскрашенные камуфляжными зелено-коричневыми пятнами костюмы. Фирма, изготовляющая вещи для наемников и коммандос, предусмотрела многое. Краска, пропитывающая ткань, помогала гасить инфракрасные излучения тела. Если костюм вывернуть наружу, то он становился обычной тренировочной формой спортсмена-любителя. Узкие карманчики, нашитые по бокам, позволяли разместить снаружи и под одеждой солидный дополнительный запас гранат и магазинов к автоматам. Под брючинами в специальных держателях все трое пристроили ножи и небольшие пистолеты. На ногах у наемников теперь были легкие прочные кеды, сделанные по спецзаказу одной из известных мировых спортивных фирм. Мягкая полиуретановая подошва делала шаги легкими, беззвучными.

— Пять минут до выхода, — громогласно объявил Роджерс, поглядев на часы. — Отсчет времени, парни!

— Уже готовы, — отозвался Мертвоголовый. — Мне бы теперь уговорить Шаха, чтобы он навьючил одного из своих азиатов «стингером».

— Откуда у Шаха ракеты? — спросил Леблан.

— Янки этого добра для моджахедов не жалеют, — пояснил Курт.

— На кой черт лишний груз? — сказал Роджерс. — Это ненужные неприятности.

— Море удовольствия, — заметил Мертвоголовый. — Я обязательно завалю русский самолет.

— Никаких самолетов! Главное — операция!

— Есть, сэр! Никаких самолетов. Но после операции власть сардара Рахима надо мной кончается. Верно? И тогда будет самолет. Я его опрокину.

Стараясь перевести разговор в другую плоскость, Леблан спросил:

— Что-то новое в твоем репертуаре, Курт. Откуда такая тяга к «стингерам»? Ты их хоть видел в натуре?

— Я?! Почему видел? Я умею стрелять. Что еще?

В голосе Мертвоголового прозвучало нескрываемое торжество.

— Где все вызнал?

— Прошел полный курс. Помог старый друг семьи Хорстманн. У него в Аугсбурге хитрая лавочка для азиатов…

Дорога до Лашкарикалай у небольшого отряда, в который входили три наемника, Аманулла и пять моджахедов, заняла ровно час десять минут. Группа шла легко и быстро по узкой тропе, тянувшейся вниз вдоль потока. У выхода из ущелья в долину мосташар Шахзур с тремя боевиками лично встретил отряд. Это было проявлением высокого уважения к наемникам.

Пожимая руку посланнику мистера Сингха, Роджерс с интересом разглядел тайного дирижера боевых операций. Жирные дряблые щеки, большой мясистый нос, усы, лохматая, будто старая вехотка, борода. И глаза шельмы — хитрые, бегающие. Аманулла, заочно представлявший советника наемникам, был осторожен в выражениях. И все же Роджерс понял — Шахзура в бандах хорошо знают и сильно боятся. Он представлял здесь незримую власть огромных денег, которыми оплачивают жестокость и карают добродетель.

— Вы прибыли, господа, и я очень рад, — сказал советник, склоняя голову в поклоне.

Он хорошо говорил по-английски с явно выраженным американским произношением. «А ведь когда-то в этих краях старались подражать лондонцам, — подумал Роджерс с некоторой грустью. — Видимо, и у этого послужной список хранится в ЦРУ в Лэнгли».

— До выступления осталось немного, — продолжал советник. — Но вам придется подождать, не входя в кишлак. Сегодня — пятничный намаз. Это важное дело. Очень важное. Происходит очищение души, просветление глаз, обращенных к аллаху.

— Какое это имеет отношение к нам? — спросил Леблан.

— О! — воскликнул советник Шахзур. — Самое непосредственное. Вы останетесь на время без меня. Я тоже буду совершать молитву. Это неизбежно.

— Мы отпускаем вас, — сказал Роджерс. — У нас говорят: богу — богово…

— Правильно говорят! — оценил Шахзур христианскую мудрость. — Но лучше бы, господа, если бы вы молились аллаху.

Наемники расположились на высоком зеленом холме под кронами могучих ореховых деревьев. Отсюда, они прекрасно видели улицы кишлака, пыльную площадь и мечеть на ней. Из узких щелей, стиснутых глинобитными стенами, к мечети выходили моджахеды.

Они тянулись унылой чередой один за другим, сосредоточенные, молчаливые. Выходя на площадь перед приземистым зданием сельской молельни, рядами складывали оружие, разувались и еще некоторое время шли босиком дальше, к месту богослужения. Выстраивались в шеренги.

Площадь все более заполнялась моджахедами.

Одетые вразнобой — в халатах-чопанах, в пиджаках-корти, в штанах-патлунах и шароварах-тонбанах, в поношенных джинсах, в чалмах-дастарах, шапочках-паколях, а то и с непокрытыми головами — короче, кто во что горазд, разновозрастные и разномастные, они все же были войском, объединенным единой целью и волей. Это Роджерс понял с первого взгляда. И еще он обратил внимание на то, что люди эти страшно разобщены в своем странном единении. Они держались рядом, но каждый был сам по себе, замкнутый, закрытый перед другими. Никто из них не улыбался, не шутил. На лицах стыла осенняя угрюмость, в настороженных глазах прятался затаенный страх.

Моджахеды выстроились перед мечетью (теперь Роджерс мог бы произнести правильно название этого заведения — масджуд). Они стояли свободным каре. Было что-то противоестественное, пугающее в этой слепой покорности массы взрослых, самостоятельных людей, которые вдруг бросили все дела, отрешились от живой жизни и встали в строй, чтобы молиться.

Роджерс не считал себя атеистом, хотя не верил ни в бога, ни в дьявола. Человек с утилитарным складом ума, он ценил любую узду, помогавшую держать в подчинении непокорных, безалаберных головорезов, понимающих только аргументы жестокости и страха.

На возвышении перед мечетью появился мулла — суровый священнослужитель ислама, с лицом строгим и непреклонным. Он оглядел выстроившееся на молитву воинство аллаха, воздел руки к небу, распахнул ладони.

— Ла илаха илля ллаху Мухаммадун расулу-л-лахи!

Роджерс сел на плоский камень, хрустнувший под его крепким телом. Леблан стоял рядом, не пожелав садиться. Мертвоголовый улегся в тени ореха, вовсе не интересуясь происходившим вокруг.

Внизу, как на панораме, Роджерс видел молящихся. Они работали ритмично, будто звенья огромного механизма, совершавшего одни и те же движения: возносили руки к небу, падали ниц, упирались лбами в земную твердь, задирали головы к светилу, всячески демонстрировали подчиненность, смирение, покорность. И это однообразие движений, одинаково доступное грамотным и ученым, полуживым и пышущим здоровьем, знакомое молодым и старым, повторяемое регулярно, вопреки утомительной простоте и монотонности, неизбежно делало однообразными и монотонными их мысли, взгляды на мир, их желания.

— Впечатляет? — спросил Леблан задумчиво. — Должно быть, их предки с таким же рвением взывали к аллаху, когда шли бить англичан.

— Должно быть, — согласился Роджерс. — Добавлю, Анри, что не просто англичан, а неверных, к коим относитесь и вы, месье. Кстати, там, — он махнул рукой в сторону запада, — в Иране, другие фанатики молятся, чтобы набраться ярости и поразить янки, пришедших в их море.

— Прекрасная ассоциация, — сказал Леблан и засмеялся. — Знал бы ваши мысли, сэр, мистер Джонсон.

— Будьте спокойны, милый друг. Джонсон знает о наших мыслях намного больше, чем мы сами. И тем не менее обратился именно к нам. Дело — это дело.

— Я раньше по-иному представлял ислам, — сказал Курт. Он встал со своего места, привлеченный разговором, и задум чиво глядел на происходящее на площади.

— Что же ты узнал теперь? — спросил Роджерс.

— Мне раньше казалось, что религия объединяет этих людей, именующих себя правоверными.

— Забудь подобные глупости, — бросил Леблан и усмехнулся. — Никакая религия не объединяет…

— Ты марксист, Мухаммед Али! — притворно ахнул Мертвоголовый. Точно такие же слова Леблану когда-то сказала его старая подруга Жаннет.

— Ты что, сомневался в этом? — засмеялся Леблан. — Каждый, кто хочет понимать мир, должен знать Маркса и Ленина.

— Почему же ты не с красными? — Голос Мертвоголового звучал зло и холодно. Он такого рода шуточек не терпел. — Я бы тебя охотно пристрелил.

— А потому, что я понимаю мир и не верю, что на моих глазах он станет другим. Работать ради блага будущих поколений — не собираюсь. Я — эгоист.

— Я тоже, — сказал Роджерс примиряюще. — Итак, что говорит марксизм об исламе?

— То, что если это вероучение копнуть поглубже, то увидишь в его догматике столько противоречий и непримиримых оттенков, которые помогут понять — панисламизм идея бредовая. Мусульмане скорее перережут друг друга, чем захотят объединиться. Под зеленым знаменем пророка и с благословения мулл уже который год бьются Иран с Ираком. В Ливане более правоверные рвут горло тем, кого их священнослужители называют менее правоверными, а потому неугодными аллаху.

— А кто среди них менее правоверен? — спросил Мертво-головый.

— Курт, дружище, — вмешался в разговор Роджерс, — ты меня удивляешь. Менее правоверным бывает тот, на кого укажет мулла или аятолла, аллах их тут разберет. Тот мулла, который считает себя более преданным вере, может осудить другого, кто ей менее предан. И как-то получается, что обычно судит тот, у кого в данный момент больше власти. В Коране, если мне не изменяет память, есть такое наставление: «А когда вы встретите тех, кто не уверовал, то — удар мечом по шее; а когда произведете великое убиение, то укрепляйте их узы».

— Прекрасная философия! — сказал Мертвоголовый. — Я бы из-за нее обрезался!,

— Обрати внимание на молящихся. Их движения поистине прекрасны, — заметил Роджерс. — Подумать только: Европа, для того, чтобы придать серому веществу в головах солдат одинаковую плотность, придумала строевую муштру. Равняйсь! Смирно! Направо, налево! Шагом марш! Упал, поднялся! А здесь все общество в едином строю. На мой взгляд, чего не хватает нашей современной Европе, так это однообразия в движениях. Остальное у нас есть… Обратите внимание, как они все разом падают и поднимаются.

Леблан смолчал и стал смотреть на действо, разворачивающееся внизу.

Моджахеды падали ниц, били поклоны. Вот они застыли ровными рядами, держа руки перед собой, развернув ладони, будто страницы книг.

— Ты посмотри, Анри! — воскликнул Курт. — Впечатление, словно они на уроке чтения. Но ведь все сплошь неграмотные.

— Имеющий глаза да видит, — сказал Леблан. — Они разглядывают знаки тайнописи, сделанные на ладонях людей аллахом.

— Как это? — поинтересовался Мертвоголовый.

— Каждый человек несет на себе знаки добродетелей аллаха. Точнее, ровно девяносто девять его добродетелей.

— Как это? — снова спросил Курт и развернул перед собой ладони книжкой, как истинный сын ислама.

— Старина, ты на пути к мусульманскому озарению, — иронично сказал Роджерс. — Остается тебе оттяпать ножницами лишки плоти, которых не дозволено иметь правоверному, и обращение твое в ислам будет завершено.

— Если уж кому-то надо что-то оттяпать, — огрызнулся Мертвоголовый, — так это тебе самому, Маэстро. У тебя явный избыток плоти и ума.

Роджерс расхохотался громко и весело. Мертвоголовый повернулся к Французу.

— Так где тут знаки добродетелей аллаха? Я их в Гамбурге припишу себе и очарую всех девок.

Леблан ткнул пальцем в левую ладонь немца.

— Видишь три линии? Две сходятся в одной точке и похожи на клин острием вверх. Третья изолированная. Так вот, в таком виде клин означает арабскую цифру восемь. А одна линия — это единица. Вместе и рядом они дают цифру восемьдесят один. Теперь смотри правую руку. Там те же знаки в обратном порядке. Значит, восемнадцать. Сложи цифры с обеих рук и получишь девяносто девять.

— Действительно, — разглядев странные письмена, согласился Мертвоголовый. — Как мы, христиане, махнули, не приписав этих знаков добродетелей Христу. Это же портативный молитвенник! Тем более для неумеющих читать.

— Квод эрат демонстрантум, — удовлетворенно щегольнул латынью Леблан. — Что и следовало показать.

— И все же, — сказал Курт, разглядывая ладони с большим вниманием, — почему именно девяносто девять добродетелей, а не все сто?

— Никаких загадок, — ответил Леблан. — Во-первых, сто — это законченность, а девяносто девять — всего лишь ступень к законченности. Во-вторых, если на наших ладонях линии выглядели бы иначе, объяснения у мусульман были бы другие.

— Думается, — сказал Курт и опустил руки, — несмотря на привлекательность твоей версии, у жеста иное объяснение. Аллах, сидя на подушках облаков в исламском раю, оглядывает правоверных скопом. И его радует, что существует так много людей, которые способны читать Коран с листа. А что может быть похвальнее для верующего, чем доставить своему богу радость? Вот и стараются все — грамотные и неграмотные.

Моление вступило в заключительную фазу. Священнослужитель наставлял воинство на беспощадную битву с неверными. Он возвысил голос, и слова звенели металлом. Чуткое ухо легко выхватывало главные: шахадат — самопожертвование в бою во имя веры и шахид — человек, который решил пожертвовать собой ради победы.

— Во имя аллаха единого, милостивого, милосердного…

Будто волна плеснула через площадь. Пали ниц моджахеды, склонив головы до земли, вознеся тугие закругления ягодиц к небу. Потом поднялись и снова встали строем божьего войска.

— Высшая добродетель воина — следовать шахадату! — возглашал моулави. — Шахадат богоугоден, прекрасен! Шахадат — путь к прощенью грехов.

— Шах! Шах! — раздавалось в тишине, словно острый клинок рубил воздух.

— Дат! Дат! — стучало как пулемет, вгоняющий в чужую плоть сверкающие гвозди смертельных пуль.

— Алла акбар! — выкрикнул звонко моулави.

— А-а-кбар! — в жутком экстазе отозвались сотни дюжих глоток.

И опять засвистал обнаженный клинок угрожающих слов.

— Шахиды — гордость веры. Их имена в книге памяти заслуг и в памяти людской! Райское процветание уготовано каждому шахиду!

— Шах и ду! Шах и ду! — гремело над майданом. — Ду! Ду-ду!

— Мы сегодня нуждаемся в шахадате, чтобы завтра наши дети с гордостью противостояли миру безбожия. Кровь, пролитая в битве за веру, придает исламу новый блеск, сохраняет душу веры потомкам!

— А-а-а-кбар! — громогласно ахнул боевой клич. Стайка воробьев испуганно сорвалась с тополя, на который только что опустилась.

— Сегодня время крови и гибели! — взывал моулави. — Умрем за светлое дело! С нами вера и наша сила!

— Б-а-ар! — ответило воинство.

— Смерть за веру — праздник святых!

— А-а-ар!

— То, что мы теряем, находит аллах!

— А-а-ар!

— О пророк! — распалившись, выкрикивал моулави. — Побуждай верующих к сражению! Если будет среди них двадцать терпеливых, то они победят сотни, а если будет сотня, то они победят тысячу тех, которые не веруют, за то, что они народ непонимающий… — Он выдержал паузу и закончил выкриком: — Аллах всегда с терпеливыми!

— Все, парни, — сказал Мертвоголовый. — Теперь орда готова к бою и разорвет любого неверного!

— Ты прав, Курт, — озабоченно произнес Роджерс. — Я только сейчас понял, какому риску мы подвергаем Леблана, взяв его в дело.

— Разве риск не одинаков для всех? — спросил Курт, угадав, что должна последовать подначка.

— Для нас с тобой он меньше, чем для Анри. Его истинно французское обличие, гены предков, которыми он гордится, уже вызвали здесь подозрение. Меня дважды спрашивали, не йахуд ли Леблан.

— Йахуд? Что это?

— Йахуд, джахуд — так на местных языках именуют евреев.

— При чем здесь я? — раздраженно спросил Леблан.

— При том, дорогой Анри, что здесь слово «йахуд» звучит понятней, чем «ахл-э-франса» — француз. Понятней и призывней. У мусульман с йахудами какие-то давние счеты. Среди неверных самые неверные — это йахуды. Так что, Леблан, держись ко мне поближе, при случае буду свидетельствовать, что ты чистый ахл-э-франса. На каждом шагу.

Это была явная месть Роджерса Леблану за подначку с англичанами, которых предки нынешних моджахедов бивали после своих молений.

Из Лашкарикалая бригада вышла двумя колоннами. Первой — в составе шестидесяти человек — надлежало атаковать Маман с пологой стороны. Она должна вызвать огонь гарнизона на себя и сковать его действия с фронта. Роджерс, используя весь авторитет мосташара Шахзура, долго и упорно вдалбливал начальнику первой группы Бобосадыку, что его автоматы должны заговорить в три часа. И только четырежды услышав ответ Бобосадыка «повинуюсь, господин», Роджерс счел инструктаж законченным.

Вместе со второй группой, в которую вошли специально отобранные Шахом моджахеды, в поход двинулись наемники, советник Шахзур, Аманулла и сам амер Шах.

Подход к объекту прошел удивительно гладко. Шах вел колонну уверенно, быстро. Роджерс с удовлетворением отметил слаженность, которая чувствовалась в действиях моджахедов.

Последнюю часть пути отряд шел по старому каньону, пробитому некогда бежавшим здесь потоком. Под ногами хрустело каменное крошево. Ноги скользили по гальке, то и дело подворачивались. Роджерс несколько поотстал от советника Шахзура, с которым все время шел рядом, и поравнялся с Лебланом. Сказал тихо, не повышая голоса:

— Никак не пойму, за кого играет Шах. Не нравится мне его рожа.

— Это генетическое, — возразил Леблан. — Со времен Киплинга, когда здесь помяли англичан, англичанам не нравятся афганские рожи.

Француз явно не забыл шутку Роджерса о йахудах.

— Я всерьез, Леблан, — отрезал Роджерс. — Сейчас не до шуток. Меня тревожит, не сыграет ли Шах против нас. Слишком уж он осведомлен о делах красных, будто сам бывает у них в гостях.

Леблан помрачнел.

— Не хотелось бы верить в такое, но учесть сомнения надо.

— Отлично, Анри. Ты станешь держать этого типа на мушке. В случае чего…

— Это ясно, — ответил Француз.

Гора Маман возникла перед отрядом в ночи почти внезапно. Когда Роджерс выбрался вслед за Амануллой из каньона, удивился тому, что большая часть звездного неба закрыта тенью. Подняв голову, заметил высвеченный сиянием Млечного Пути горбатый контур увала.

— Кох, — сказал Аманулла с уважением. — Гора, господин. Мы пришли.

Они по одному перебрались вброд через изрядно обмелевший за жаркие дни поток и выбрались по козьей тропе на крутой берег. Глаза, привыкшие к мраку, видели все достаточно хорошо. Гуськом добрались до старого кладбища, умостившегося под боком горы. Роджерс засветил тусклый синий фонарик. Призрачный свет упал на могильные камни, которые глубоко вросли в грунт, искрошились, побурели от времени. Шах остановился.

Остановились все.

Шах прошел к яме, выбитой среди камней, и стал выбрасывать из нее бурьян — сухие стебли полыни, шары перекати-поля, какие-то сучья и хрусткие ветки. Обнажился осыпавшийся бок ямы.

Шах подозвал моджахеда и вдвоем с ним сдвинул, должно быть, не слишком тяжелый камень. Обнаружилась старая полуосыпавшаяся ниша.

Шах согнулся, вошел в нее и исчез.

Роджерс, проследив за его движениями, увидел в стене узкую щель потайного лаза.

— Мадхал, — пояснил услужливый Аманулла. — Вход.

— Ход не разрушен? — спросил Роджерс Шаха, когда тот выбрался из каверны.

— На, — ответил амер. — Нет. Что делали в старину, делали хорошо. Крепость надежная. Даже ангризи не смогли ее взять. Старались, но не смогли.

Роджерс ощутил болезненный укол самолюбию, но сделал вид, будто это его не задело. Только подумал: «Поганый вонючий осел! Даже тому, из чьих рук берет сено, все же показывает желтые зубы».

— В каком состоянии туннель?

— Последним много лет назад с Мамана уходил амер Ахмед-беги, — сказал Шах. — Он сам закрыл входы, сделав их невидимыми. Внутри все в порядке.

— Пора идти, — напомнил мосташар Шахзур, взглянув на часы.

— Я иду первым, — сказал Шах и сделал шаг вперед.

— Нет. — Роджерс положил руку на плечо амера. — Нам дорога ваша голова, уважаемый Шах. Первым пойдет Мухаммед Али. Затем уже вы. Так вас устроит?

Аманулла перевел. Шах ощутил недоверие, которое своей вежливостью едва прикрывал ангризи, но недовольство постарался не показать. Лишь сказал:

— Голова уважаемого Мухаммеда Али не дешевле моей. Первым пойдет Ахмад. За ним — ваш человек.

— Хуб, — согласился Роджерс, выслушав ответ. — Хорошо. Пеш! Вперед! — Они вошли в сырое, пахнувшее известняком подземелье. Ступени, которые вели в узкое жерло колодца, были щербатыми. Время истерло их, искрошило. Тем не менее пробитый сквозь толщу камня во тьме веков примитивными инструментами колодец являл собой инженерное чудо.

По привычке все подмечать и запоминать Роджерс стал подсчитывать ступени. До первой площадки насчитал пятьдесят. Здесь туннель шел по горизонтали на восток метров на пять (Роджерс взглянул на компас, определяясь в пространстве) и опять устремлялся вверх. По горизонтальному ходу они лезли на четвереньках, ощущая спинами давление огромной горы. И еще пятьдесят ступеней вверх. Здесь шахта выходила в просторную пещеру.

— Пришли, — свистящим шепотом сказал Шах. Он словно боялся, что его услышат там, на горе. — Мы на месте.

Два моджахеда, действуя неторопливо и осторожно, сдвинули глыбу, прикрывавшую выход из колодца. Снаружи этот камень выглядел большим и неподъемным, но он был выдолблен изнутри в виде купола, и два человека свободно отвели оголовок в сторону. Лишь несколько мелких камешков, оказавшихся на краю отверстия, упали вниз, не произведя серьезного шума.

Роджерс отжался на руках, легко вскинул тело и выбрался наружу. Вдохнул с наслаждением свежий, без запаха затхлости, воздух. Перед ним темной громадой высилась двухметровая стена. Редкие облачка на небе рассеялись. От горизонта до горизонта огромный шатер небосвода осыпали яркие, мерцающие звезды.

Боевики, открывшие вход, уже прошли по карнизу и указывали остальным путь слабым синим фонариком.

Шах подтолкнул Роджерса в спину: «Пеш1» Осторожно, стараясь не шуршать мелкой каменистой крошкой, они подвинулись к месту, где надо было преодолевать стенку и выбираться на плато.

Массивный, походивший на бугая моджахед подошел вплотную к стене, плотно прижался к ней спиной и сделал ниже пояса ступеньку из сложенных в замок ладоней.

Первым ступил на зыбкую лестницу Шах. Он сделал это легко, быстро и бесшумно. Достигнув края гребня, лег на живот и мягко скользнул на плато.

Роджерс взглянул на часы. Живые электронные цифры прыгали, меняя секундные показатели. Пляшущие знаки еще показывали, что до трех часов оставалось две минуты, когда с севера, приглушенный расстоянием, заливисто заговорил «Калашников».

«Что это?» — подумал Роджерс. И в тот же миг, как фейерверк хорошо отрепетированного праздника, на севере расплескались волны автоматной стрельбы. Должно быть, ударная группа Бобосадыка начала атаку. Начала раньше срока.

Роджерс еще раз бросил взгляд на часы и ступил ногой на сложенные вместе руки моджахеда. Напружинившись, тот приподнял англичанина и помог ему взойти на свои плечи.

Скользнув ладонями по скале, Роджерс пальцами достиг кромки обрыва, вцепился в нее. Создав опору, резко толкнул тело вверх и лег животом на скалу.

С высоты он увидел, что небо на севере исполосовано огнями трассеров. Это группа отвлечения вступила в бой.

10

Рядовому Эдику Водовозову повезло. Попав в Афган, он оказался в роте, которая несла караульную службу. Потому войну Эдик ощущал как явление отдаленное, не вторгавшееся в его личную жизнь. За время службы Эдика. моджахеды обстреляли гору всего один раз. Стрельба, которая велась по горе из «зеленки», вреда не принесла. Главный ущерб был нанесен дорожному знаку, хорошо известному каждому водителю под названием «кирпич». Теперь он зиял сквозными рваными, пробоинами,. И все видели, подъезжая к гарнизону, — знак боевой и здесь на горе, солдаты тоже знают войну.

Уже на первой неделе службы Эдик понял, что дело его, в целом нудное и нелегкое, не таило в себе больших опасностей. Судьба оказалась благосклонной, дав ему возможность быть на войне и в то же время стоять в стороне от пламени, которое бушевало в других, более горячих точках.

В первый раз встав на пост, Эдик в полной мере познал ужас бессилия и одиночества. Ночь, окружившая его, былавраждебно и. Он никогда дотоле не представлял, что и земля и небо могут таить в себе столько неведомой ему угрозы. Таинственная опасность буквально пропитывала мир. Он всматривался в темень, не видел ровным счетом ничего, но ему все время казалось, что враг, затаившийся неподалеку, видит его целиком, ясно и четко.

Постепенно Эдик свыкся с необходимостью оставаться в темноте один на один с неизвестностью, смирился со своей долей, понимая, что она не самая опасная здесь, в Афгане.

Больше всего Эдик любил заступать на пост, который находился со стороны крутого лба Мамана, откуда можно было ожидать чего угодно — пожара, шаровой молнии, но не появления моджахедов. Днем, прохаживаясь неподалеку от кромки обрыва, Эдик с замирающим сердцем бросал взгляды в глубину. По ночам он отходил от кручи, чтобы ненароком не оступиться. И хотя знал — от отвеса его отделяет минимум десять метров, ужас высоты жил в его душе неистребимо.

В свободные минуты Эдик с увлечением «стучал» по мячу. Здесь, «на горе», как говорили солдаты, он разжег интерес товарищей к волейболу, и почти ежедневно, когда спадала острая жара, в гарнизоне начиналась игра. Она так привилась, что на площадку стали приходить люди из кишлака. Сперва они только глазели, потом начали пробовать играть сами. Однажды на матч пришел торговец Мансур Бехрам — жилистый, прыгучий афганец. Он оказался ловким и цепким спортсменом, быстро перенял суть убойных приемов игры и составил Эдику прекрасную компанию. Вместе они работали у сетки непробиваемо и красиво.

Когда мяч попадал к Эдику, Мансур предупреждал его: «Едик, дафай!» Эдик поднимал мяч, Мансур выпрыгивал вверх легко и пружинисто, взмахивал правой, и мяч, пушечно ухая, ударялся на стороне противника о землю почти вертикально. Собиравшиеся вокруг площадки болельщики ревели от восторга. Мансур улыбался, довольно хлопал Эдика пальцами по ладони — так он выражал свое одобрение подаче.

Мансур появлялся в гарнизоне довольно часто. Эдик сыгрался с ним и даже скучал, когда его партнер отсутствовал.

В последний раз Эдик и Мансур блеснули слаженной игрой уже перед капитаном Курковым. Соперников Эдика возглавлял лейтенант Лоза, спортсмен азартный и напористый. В паре с прапорщиком Зозулей они представляли непробиваемый тандем. Команда Эдика поначалу неудержимо проигрывала. Порой так бывает — не завяжется игра, не пойдет, и хоть ты плачь. Одну партию ребята просадили всухую. Вторая тоже шла к проигрышу, когда на площадку вышел Мансур. Он приветливо кивнул капитану, с которым уже был знаком, и сразу вступил в игру. Мяч завис над площадкой — партия затянулась, и вдруг наступил перелом.

Последнюю игру мощным красивым ударом заключил Мансур. У самой земли рядовой Карпухин в падении перехватил мяч, отдал его Эдику.

— Едик! Пас! — высоким голосом выкрикнул Мансур.

Эдик принял мяч на кончики пальцев, легко и точно поднял его над сеткой. Мансур взмыл вверх высоко и стремительно. Резко взмахнул правой, рубанул. Мяч охнул глухим стоном и круто, тяжелым камнем ударился в площадку по ту сторону сетки.

— Хатм! Перози! — сказал Мансур и широко улыбнулся из-под усов. Вскинул руки над головой и довольно потряс ими. — Конец! Победа!

Курков встал с лавочки. Повернулся к Лозе, мокрому от пота. Сказал с горечью разочарованного болельщика:

— Что ж это вы так, орлы Мамана?

— Сила солому ломит, — честно признался Лоза. — Этот Мансур мастак.

Эдик заступил на пост в два часа ночи. Некоторое время ходил и поглядывал по сторонам спокойно и бодро. Потом вдруг что-то сорвалось, надломилось в нем. Ватная мягкость потекла в ноги, переполнила их. Отяжелели веки. Густая липкая муть стала неумолимо затягивать сознание непрозрачной пленкой. Пение цикад, истошно верещавших в чахлых кустиках полыни, медленно тупело, глохло, уплмяало куда-то вдаль, и Эдик временами переставал слышать вообще.

Спроси его в тот момент: «Спишь?» — он бы ответил: «Нет», но слышать мир переставал, это точно.

Борясь со сном, Эдик стал массировать шею, до боли разминая загривок. Это хваленое средство борьбы с дремотой на него не подействовало.

Эдик устал растирать шею и бросил бесполезное занятие.

Прошло некоторое время, и звон цикад снова стал уплывать, меркнуть. Сон, сладкий, медовый, втянул в блаженные объятия, утопил, убаюкал в дреме…

Эдик пришел в себя так неожиданно, что поначалу не понял, что случилось. Лишь мгновение спустя догадался — в тишину ночи ворвались звуки стрельбы. Он резко обернулся и увидел внизу за склоном росчерки автоматных трасс. В памяти мгновенно ожила картина недавнего ночного налета. Все повторялось смешно и глупо. То ли у моджахедов много лишних патронов, то ли они просто не понимают: такие диверсии им ничего не дадут.

Эдик с интересом стал смотреть в сторону, где завязался огневой бой. Неожиданно внизу ударило орудие. Над горой, унося в долину резкий, стонущий звук, прокатился выстрел.

На какую-то долю секунды мутная красноватая вспышка осветила мир и погасла. Тьма сразу сделалась плотнее и гуще.

От выстрела Эдик вздрогнул. Первой мыслью было спуститься в окоп, но сделать этого он не успел. Чьи-то крепкие руки сжали его в объятия со спины, а у горла он почувствовал острие ножа.

— Едик, пас! — прошептал знакомые слова в самое ухо приглушенный голос.

Так бывает только во сне. Сперва кошмар, ужас, проникающий до глубины сознания; испуг, сковывающий движения, делающий ноги окаменелыми, непослушными; и вдруг из темноты выступает лицо мамы. Склонившись над тобой, она касается лба мягкой, доброй рукой, и в одно мгновение ты освобождаешься от кошмара и понимаешь — все, что было, — это лишь сон, пустой, не страшный.

Знакомый голос вернул Эдику часть жизни.

— Ты, Мансур? — также шепотом спросил он, отходя от пережитого в первое мгновение ужаса.

Ответа Эдик не услышал.

Легким размашистым движением правой руки Мансур послал нож снизу вверх прямо в сердце солдата.

В то же мгновение ахнул второй артиллерийский выстрел. Это орудие с громом послало порцию смерти в долину.

Выдернув нож, Мансур ослабил объятия, и тело солдата ткнулось головой в чужую землю.

В полусотне метров на запад от Эдика размещался еще один пост — новый, введенный Курковым. В одно время с Водовозовым на него заступил ефрейтор Андрей Левкасов. Он услыхал первые выстрелы, раздавшиеся на склоне, но бросил туда взгляд только мельком. Вспомнил, как ротный на разводе караула строго предупредил: «Постам у обрыва: что бы ни случилось внизу, смотреть только вперед».

До службы на Мамане Андрей побывал в операции у Гардеза, был контужен и знал теперь, сколько стоит солдатская жизнь.

На пологом склоне Мамана, судя по треску, доносившемуся оттуда, вспыхнул и завязался ожесточенный огневой бой.

Левкасов от волнения, от переживаний вспотел и с неудовольствием ощущал резкий запах собственного пота, но ничего с собой поделать не мог. Ему хотелось быть не здесь, на мертвом и ненужном сейчас посту, а там, где все грохотало, полыхало огнем. Тем не менее он занял ячейку для стрельбы и смотрел только в сторону обрыва.

Ожидание не оказалось напрасным. Снизу из-под обрыва вдруг раздался грохот пустых консервных банок. Прапорщик Зозуля насыпал их на карниз, который опоясывал кручу. Значит, внизу были люди.

Левкасов передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и стал ждать.

Внизу ударило орудие. Вспышка была не яркой, но в ее свете Левкасов разглядел человека. Еще мгновение, и могло быть поздно. Длиннорукий верзила вырос из темноты так близко от поста, что Левкасов от неожиданности вздрогнул. Но и нападавший тоже не ожидал встречи с солдатом. На мгновение он замер, и это промедление решило все. Не целясь, Левкасов нажал на спуск. Очередь прозвучала оглушительным треском, словно заработал заведшийся мотоцикл.

Верзила, пораженный в живот, надломился, сгибаясь к земле, раскинул руки, будто пытался схватить солдата. Испустив глухой стон, он рухнул под ноги Левкасову. А тот, перехватив автомат поудобнее, рывком выскочил из ячейки и откатился в сторону. Он упал, тяжело ударившись боком о камень, но стерпел, даже не чертыхнулся. Маневр спас ему жизнь. Почти в тот же миг три просверка трасс, бивших с разных сторон, сомкнулись в месте, где только что был солдат. Несколько пуль с глухим плюханьем вонзились в тело поверженного моджахеда.

Заметив точку, в которой рождалась одна из самых близких трасс, Левкасов прицелился и отсек короткую строчку. Попал он или нет во врага, сказать трудно, но автомат с той стороны бить перестал.

Держа палец на спусковом крючке, Левкасов вскочил, бросился в сторону и снова залег.

Высоко в небе хлопнул глухой взрыв, и над плато, расплескивая мертвенно-голубой свет, повисла осветительная ракета.

Мир сделался черно-белым. Острые тени отбрасывал любой предмет, имевший объем. Теперь Левкасов увидел Эдика, который лежал возле эспээса, выдолбленного в камне с таким трудом. Судя по позе, Эдик был мертв. Рядом с его телом, припав на колено, полусидел моджахед. У него перекосил рожок, и он никак не мог втолкнуть его в автомат.

Левкасов повел стволом и послал очередь. Враг, так и не зарядив оружия, рухнул на бок.

Левкасов открыл огонь в момент, когда многие из нападавших еще не поднялись с карниза на скалу. Операция, только начавшись, уже срывалась.

— Откуда здесь второй пост?! — заорал Роджерс, обращаясь к Аманулле. — Шах говорил все время об одном!

— Шах — дерьмо! — свирепо крикнул в ответ Леблан. — Мы потеряли уже пять минут. Надо спешить!

Он всегда был оптимистом, этот Леблан.

Легкость, с какой Шах прошел первый пост, почему-то оказавшийся несколько в другом месте, чем они знали, еще не насторожила Француза, не пробудила в нем чувства тревоги.

— Мы теряем время! — снова выкрикнул Роджерс.

Мертвоголовый выругался зло и отрывисто.

— Где Шах?

— Он готов, — сообщил Леблан.

Мертвоголовый нажал на спуск, отжигая длинную очередь. И тут же бросился в сторону, где отстреливался второй часовой. Брать на себя самое трудное он умел — в этом ему нельзя было отказать.

Левкасов краем глаза заметил тень, стремительно метнувшуюся к нему. По движению инстинктивно ощутил, что нож у нападавшего зажат в левой руке. Он вскочил и отбил ее правой, вложив в блок всю недюжинную силу. Нож задел руку, и запястье обожгло острой болью. В тот же миг, чуть пригнув голову, Левкасов боданул противника в живот. Тот опрокинулся навзничь. Нож выпал из его ладони и со стуком покатился по камням.

Всем весом солдат навалился на Мертвоголового. Он и сейчас еще не видел лица врага, только ощущал его жаркое и частое дыхание.

Ощупью добравшись до жилистой шеи, Левкасов сжал ее и стал сдавливать с силой, с которой на спор плющил патронные гильзы. Горловые хрящи чужака затрещали у него под пальцами.

Мертвоголовый при падении ударился затылком о землю, и его сопротивление быстро ослабело. Несколько раз дернув ногами, он застыл неподвижно.

Левкасов вскочил, и сразу на него что-то обрушилось. Непроглядная тьма ночи полыхнула радужным фейерверком. В ушах зазвенела и оборвалась тонкая струна. Лампа сознания угасла…

Если точно следовать фактам того происшествия, то первым в бой все же вступил капитан Курков.

Ровно за тридцать минут до стычки его разбудил дежурный. Едва он прикоснулся к плечу ротного, который спал беспробудным сном, тот, будто только и ждал сигнала, вскочил, ни секунды не мешкая. Сразу спросил:

— Где?

— Внизу.

— Много?

— Не менее трех десятков.

— Два взвода вниз по тревоге. Занять оборону. Взвод в резерв. Огня без приказа не открывать. Старший в линии — Лоза. Резерв с тремя пулеметами к артиллерийской позиции. Через три минуты Лоза доложил: оборону заняли. Курков расположился вместе с резервом, неподалеку от орудия.

— Королюк, — спросил он артиллериста, — лощинка пристреляна?

— Так точно.

— Кинь-ка туда пару снарядов.

— Цель номер два! — скомандовал артиллерист. — Расход два снаряда. Зарядить!

Зашевелился наводчик. Крякнув, подхватил из ящика унитарный патрон заряжающий. Клацнул металлом затвор.

— Готово! — доложил командир орудия.

— Орудие! — скомандовал Королюк и по привычке взмахнул рукой, хотя знал, этого жеста в темноте подчиненные не увидят.

Огонь полыхнул багровым сполохом, вырвал из темноты позицию, застывших в нелепых позах артиллеристов.

Сверху, со стороны обрыва, донесся стук автомата. «Калашников» клал строчку звонкую и ровную.

Курков резко обернулся на новый звук.

Автомат замолчал и ударил снова.

Это не удивило капитана, больше того, он испытал нечто вроде радости.

Он з н а л, что э т о должно было случиться.

Он знал, что делать в этом случае. Он не раз и не два проигрывал в уме варианты, которые казались несусветной чушью Лозе и Краснову, да и Королюку в не меньшей мере.

— Краснов! — скомандовал капитан. — Два пулемета на правый фланг! Взвод в цепь! Прикрывайте склады! Вперед!

У обрыва снова застучал автомат. Левкасов держал оборону в одиночестве.

Сознание возвращалось к солдату медленно, прорываясь сквозь тошнотную слабость и зыбкую муть в голове. Левкасов хотел вскочить, но боль пронзила ногу, и он со стоном опустился на камни. Потрогал лицо. Оно было покрыто липкой пленкой крови.

Мимо, двигаясь к расположению склада, промелькнуло несколько теней.

— Тез, тез! Пеш, пеш! — подгонял моджахедов злой мужской голос. — Быстро! Вперед!

Левкасов раскинул руки и ощупал землю вокруг себя. Его пальцы сперва наткнулись на клинок ножа. Он отбросил его за ненадобностью. Потом его ладонь легла на автомат. Солдат сжал пальцы и потянул оружие к себе. Преодолевая боль в ноге, он присел и плеснул сверкавшую трассерами струю металла вслед цепи моджахедов.

Неожиданный огонь с тыла остановил нападавших.

— Хейанат! — завопил кто-то высоким истошным голосом. — Измена!

Две боевые пятерки Асадуллы, вырвавшиеся вперед, повернули фронт и плотным огнем в упор ожгли следовавшую за ним пятерку Аллаяра.

Ничего этого Левкасов не видел. Дав очередь, он рухнул на камни и опять погрузился в беспамятство.

Леблан, полный отчаянной уверенности, с автоматом в руках подгонял пятерку моджахедов, тащивших взрывчатку. Он уже видел штабеля, затянутые брезентом, и надеялся одним рывком достичь цели. Оставалось только пробить колючку, опутывавшую склад, и заложить, а проще бросить к штабелям заряды.

Оставалось совсем ничего… Но это «ничего» оказалось непреодолимым.

Леблан видел, что моджахеды, не добежав десятка метров до ограждения, будто наткнулись на невидимую стену. Двое рухнули сразу и больше не шевелились. Трое других упали, готовясь вести огонь. Но в это время с русской стороны полетели гранаты.

В свете новой осветительной ракеты Леблан увидел их — одну, две, три, пять… Они летели черными комьями, круглые и беззвучные. Он видел их, но ничего поделать не мог — ни остановить их полета, ни укрыться от неожиданного удара.

Наемник лежал на жестких камнях и смотрел на приближавшуюся к нему смерть. В последний момент он не выдержал, вскочил, чтобы бежать назад, к обрыву. Граната рванула прямо у него под ногами. Горячий металл полоснул по животу, фаршируя внутренности осколками, отвратно вонявшими взрывчаткой.

Схватившись обеими руками за брюхо, уронив автомат, Леблан несколько секунд стоял, покачиваясь взад и вперед,

— О господи! — бормотал он в агонии. — Дева Мария!

Роджерс видел конец Француза. И только теперь окончательно понял, что их переиграли. Тем не менее даже в тот миг он не позволил себе усомниться в своих расчетах, признать превосходство противника над собой. Маэстро был уверен в том, что виноват в их неудачах один только Шах. Наверняка эта свинья — Роджерс так и сказал себе, чтобы побольнее уязвить мусульманскую чистоту амера, — эта свинья работала на красных. Мразь! Погань! И этот угодливый Аманулла, будь он проклят!

— Где советник Шахзур? — спросил Роджерс Амануллу, постоянно державшегося возле него. Он старался разобраться в обстановке и прикинуть, что делать дальше.

— Советник остался внизу, — сообщил новость переводчик. — На гору он не поднимался. Он никогда не принимает участия в схватках.

— Ах, сволочи! — воскликнул Роджерс, не скрывая растерянности. — Отходим!

Осветительные ракеты теперь не гасли над горой ни на мгновение.

Пробегая мимо места, где рядом с телом русского солдата лежал труп Шаха, Роджерс еще раз крепко выругался. Хотел всадить пулю в мертвого амера, поставившего под удар всю операцию, но сдержался. Для того чтобы спастись, нельзя было терять ни секунды.

Роджерс добежал до края обрыва, быстро лег на живот, ухватился руками за край, чтобы мягко соскользнуть на карниз. В метре от него оранжевым светом полыхнул взрыв гранаты. Аманулла, не успевший лечь, взмахнул руками и, теряя равновесие, как большое бревно, рухнул на землю — даже не согнувшись. Металл полоснул Роджерса по рукам. Пальцы соскользнули с камня, за который они цеплялись, и грузное тело сорвалось со скалы.

Распахнув руки, как крылья, Роджерс полетел в пропасть. В ночь, простроченную автоматами, ворвался долгий, полный ужаса крик…

11

Утром к Маману прибыл специальный взвод афганцев под командованием майора Имамуддина. На его долю выпало подсчитать потери нападавших и распорядиться бренными останками, которые еще недавно были моджахедами.

Один из снарядов, пущенных артиллеристами, попал в балочку. Зрелище, которое открылось Имамуддину, было не для слабонервных.

— Сколько их там легло? — спросил Курков у афганца.

Кадыржон перевел вопрос, но оказалось, что майор довольно сносно говорит по-русски.

— Двадцать два, — ответил он, — и…

Имамуддин не мог вспомнить нужного русского слова и сказал на дари:

— Дигор ним… Пять…

Он для понятности чиркнул указательным пальцем правой руки по указательному левой.

— Есть пять половин, — перевел Кадыржон и страдальчески сморщился.

— Как это? — не сразу понял Курков.

Имамуддин пожал плечами, удивляясь непонятливости русского офицера. Война часто делит тела целых людей на дробные части. Это же так ясно. Все же пояснил:

— Двадцать два совсем целый. И еще к ним — только пять полчеловека.

До Куркова дошел ужасный смысл сказанного. Он проглотил липкую слюну и сквозь зубы выругался:

— Идиттвою в наше ремесло!

— Что? — переспросил Кадыржон. — Я не понял.

— Ладно, проехали, — ответил Курков. — Это личное. Никого не касается.

К майору подошел солидный черноусый унтер-офицер. Вскинул руку к фуражке, выворачивая ладонь вперед, и что-то доложил.

— Что он? — спросил Курков,

— Докладывает, что на Мамане легло девятнадцать человек. Шестнадцать — моджахеды, три — не их люди.

— Час от часу не легче. — Курков тяжело вздохнул. — Как понять «не их люди»?

— Европейн, — пояснил Имамуддин.

— Есть документы?

Майор протянул Куркову три пластиковые карточки, переданные ему унтер-офицером. — Один Муххамад Али, другой — Рахим, еще один — Муса Сурхаби. Все — европейцы.

— Как вы узнали?

— Это просто, — улыбнулся Имамуддин. — Мои люди проверили. — Майор опять не нашел русского слова. Щелкнул в досаде пальцами. — Хатна-йе сури… нет…

— Они не обрезанные, — подсказал Кадыржон.

— Да, — согласился Имамуддин. — Не обрезаны.

— Ну, друзья, — развел руками Курков. — Вы даете! Кто догадался смотреть такое?

— Надо, — сказал Имамуддин обреченно. — Все смотрим, если вопрос. Война…

Вместе они подошли к обрыву, где разыгралась ночная схватка. На каждом шагу виднелись следы трудного боя.

У самого кола колючей изгороди на спине лежал густобородый моджахед. Пуля попала ему в горло. Маленькая черная отметина впечаталась в шею чуть выше кадыка.

Имамуддин вгляделся и покачал головой:

— Это Аманулла. Пакистанский шакал в стае наших гиен. Назидайтесь, обладающие зрением.

У места, где располагался пост, камни потемнели от запекшейся крови. Тело Эдика Водовозова уже унесли. Другое — вражеское — еще лежало на месте. Очередь ударила моджахеда в поясницу, почти перерезав его.

— Знаете, кто это? — спросил Имамуддин, повернувшись к Куркову.

— Знаю, — ответил капитан. — Мансур… Мансур Бехрам…

— Нет, уважаемый. Это Шах. Бехрам-шах.

— Не может быть!

Имамуддин вскинул руки к небу и поднял глаза.

— О великий аллах! Вразуми заблудшего! Он до сих пор волка считает щенком.

— Не может быть! — упрямствовал Курков. — Скажи ему, Кадыржон, — не может быть. Тут — ошибка. Я сам видел, как Мансур убил моджахеда. Погнался, догнал. Была перестрелка, и он убил. Я сам видел.

— Он много убил, — философски заметил майор. — Кисмат. Судьба.

— Барайе чи? — спросил Курков. — Зачем?

— Люди хотели уйти из бригады. Таких Шах убивал. Плохой человек. Цамцамар — кобра.

— Тот убитый был из тех, кто не хотел оставаться с ним?

— Да, мы узнали. Он уходил домой. Это Алимбег Ахангар. Но Шах его встретил, и звезда Алимбега упала в бездну мрака.

Курков стукнул себя рукой по бедру, да так больно, что сам поморщился.

— А я ему верил!

— Не кусай зубами злости палец сожаления, — сказал Имамуддин поучающе. — Кроме боли, ничего не ощутишь. Это проверено.

12

Жаркий летний день. На Лондон с моря наплывала волнами влажная духота. Дышалось трудно. Волны бензиновой гари ползли по улицам, как будто шла газовая атака.

Полковник Шортленд привычным маршрутом шел к конторе Деррика. Шел, опустив голову, тяжело переставляя ноги. День выдался напряженным и вымотал его до предела. А тут ко всему сообщение, так некстати пришедшее из Карачи. Оно свалилось на полковника тяжелым грузом. Собственно, сильно переживать особых причин не имелось. Можно было еще месяц назад с немалой степенью вероятности предсказать исход операции, на которую он направил группу наемников. Тем не менее Шортленд вспомнил Роджерса — живого, энергичного, уверенного в себе. Вспомнил и вдруг понял, что вряд ли сам узнает когда-либо правду о случившемся…

Деррик, как всегда, восседал на своем высоком троне, сложив руки на животе, будто туземный божок обжорства и плодородия.

— О, мистер Джексон! — радостно приветствовал американца поставщик пушечного мяса. — Ужасная погода, не правда ли? Тропики нашей молодости, черт их подери!

— Жарко, — согласился Шортленд.

— Пиво? — спросил Деррик, не поднимаясь с места. Жара совсем лишила его сил. И тут же скомандовал: — Джони, сачок! Пива!

Устроившись на привычном месте и утолив жажду, Шортленд сказал:

— У меня новости, мистер Деррик.

Толстяк поморщился:

— Хорошие или плохие, сэр?

— И те и другие. С каких начать?

— Оставьте приятное напоследок.

Шортленд допил пиво, со стуком поставил пустую банку на журнал, прямо на улыбающуюся физиономию солдата удачи.

— Уберите в архив три карточки, — произнес он хмуро.

— Роджерс? — еще не веря, спросил Деррик.

— Да, сэр. Как вы изволили однажды сказать «мини-НАТО и свободная Франция». Все вместе. Отдышавшись, Деррик спросил:

— Что с ними случилось, сэр, если это не секрет?

— Мистер Деррик! Какие секреты могут быть у меня от вас?! Воздушная катастрофа. Они летели на вертолете, когда оборвалась лопасть несущего винта. Я сам не могу терпеть вертолетов!

Деррик, никогда не летавший на винтокрылых машинах, сказал с печалью:

— Я тоже не люблю их, будь они прокляты!

Он не верил ни одному слову американца, но в то же время понимал, что принять версию для него выгодно во всех отношениях. Выждав вежливую паузу, спросил:

— Это случилось до или после операции?

— Печальнее всего, мистер Деррик, это случилось до…

— Хорошие были парни, — вздохнул Деррик. — Лучшие в моем списке.

— Вы сами не представляете, какие хорошие, — в тон ему произнес Шортленд. — У Роджерса не осталось ни одной родной души на этом свете. Поэтому он завещал страховку вашей конторе. Двадцать тысяч.

Деррик едва сдержал возглас радости. На подобных условиях он был готов отдать американцу всю свою картотеку. Двадцать тысяч с забубенной головы — это отличная прибыль. Однако с горечью в голосе он произнес:

— Старина Стив стоил для меня дороже. А что другие?

Шортленд понял: Деррик не против того, чтобы страховки двух остальных вояк тоже попали ему в руки.

— К сожалению, у двух остальных были наследники. Месье Леблан завещал деньги даме. Херр Шварцкопф — кому-то из друзей отца.

— Аминь, — сказал Деррик. И уже другим тоном: — Анри всегда был бабником, а Мертвоголовый наверняка отчислил все какому-нибудь недобитому нацисту.

— Кстати, — сказал Шортленд будто бы между делом, — здесь у меня некролог наших летчиков. Первый пилот Джимми Картвелл, второй пилот Ричард Стоун и другие. Погибли при выполнении рейса над сушей. К вашему сведению, другие — это Роджерс, Леблан и Шварцкопф. Вы понимаете, их имена мы не могли назвать открыто.

Шортленд положил на стол номер американской армейской газеты.

— Я понимаю, — сказал Деррик. — Фирма не в претензии.

— Вот и отлично. Здесь чек на причитающуюся вам сумму.

Полковник подошел к стойке и положил на нее листок.

— Вы еще к нам заглянете? — спросил Деррик, не прикасаясь к чеку.

— Безусловно, мистер Деррик. Безусловно. Пока зверь жив, — он кивнул на плакат с русским медведем, — мы будем нуждаться в вольных охотниках. Жизнь продолжается, не так ли?

И только когда за американцем закрылась дверь, Деррик прихлопнул чек ладонью и придвинул к себе.

И в его конторе жизнь продолжалась.

Черный трибунал

Светлой памяти русских воинов —

лейтенанта Александра Шаповалова,

сержантов Евгения Поддубного, Олега

Юдинцева, рядовых Михаила Карпова и

Николая Масленникова, не пожелавших

отдать оружие армянским боевикам и

подло расстрелянных ими в армянском

городе Гюмри (бывшем Ленинакане) в

1992 году.

18 апреля. Четверг. г. Придонск

В этом южном городе пахло весной. Уже сняли зимнюю одежду горожане, перешли на летнюю форму военные. Природа рвалась к теплу и свету, но испепеляющая жара еще не наступила. По утрам с реки на жилые кварталы тянуло ветром, пропитанным запахами свежести. В домах широко распахивали окна, и тюлевые занавески, вырываясь наружу, плескались на свободе, как вольные паруса.

Весна звала к любви, доброте, примирению...

Большой серый дом на Садовой улице горожане именовали «генеральским», хотя сами обитатели называли его ДОСом. В переводе на общепонятный язык это читалось как «дом офицерского состава». Под таким сокращением в квартирно-эксплуатационных службах армии значатся дома, построенные военным ведомством для расселения семей офицеров. В ДОСе, как и в других домах города, текла жизнь, полная забот и тревог, лишений и трудностей, которые своему народу в эпоху «перестрйки» создали мудрые и проницательные правители Михаил Ничтожный и Прораб Борис.

Утром названного нами дня ДОС, как обычно, проснулся рано. В восемь часов сорок пять минут дверь одной из квартир третьего этажа открылась, и на лестничную площадку вышел моложавый, подтянутый полковник, невысокий ростом, крепкий.

— Дедуля, приходи побыстрее! — раздался сквозь открытую дверьтребовательный голос девочки.

— Костя, ты слышал? — спросила красивая полная дама в халате из зеленого тяжелого шелка. Она подошла к двери и улыбнулась мужу. — Не забудь, вечером нас ждут Лонжаковы.

— Мы же договорились, — сказал полковник, поцеловал жену в мягкую щеку, круто повернулся и легким, скользящим шагом стал спускаться по лестнице. Лицо его сразу приняло озабоченное выражение. День обещал суету и заботы, от которых ни убежать, ни уйти.

В зеленом дворике на чисто выметенной, посыпанной хрустящим песочком земле лежали светлые пятна солнца. За решетчатой оградой сквозь открытую калитку полковник увидел серую «Волгу» с армейскими номерами, которая ждала его.

Полковник на минуту задержал шаг, достал из кармана пачку сигарет. В это время из-за сарайчика в углу двора — там дворник хранил лопаты и метлы — вышел ленивой походкой и пошел поперек двора человек. Несмотря на теплую погоду, он был в длинном плаще и шляпе, надвинутой на глаза.

Полковник уже подходил к машине, когда пересекавший двор человек распахнул плащ и достал из-под полы израильский автомат «мини-узи» — тупорылое оружие диверсантов и террористов. Хотя глушитель и давил звуки, они прозвучали достаточно громко. Взметнулась с гнезда горлица, облюбовавшая для себя ветви платана, и, шумно плеская крыльями, умчалась прочь со двора.

Полковник, пораженный девятимиллиметровыми пулями в спину, упал на борт автомобиля, раскинув руки, будто хотел обрести опору, затем сполз на асфальт тротуара. Стрелявший побежал к воротам, обернулся, еще раз полоснул из автомата по лобовому стеклу, целясь в водителя. Не пряча оружия, бросился к зеленому «Москвичу», который стоял у перекрестка рядом с газетным киоском. Взревел двигатель, и машина стремительно укатила...

19 апреля. Пятница. г. Чита

Во втором раунде боксер первого полусреднего веса старший лейтенант Андрей Бураков проигрывал сопернику по очкам. Обмахивая мокрое лицо подопечного полотенцем, разминая его мощные плечи, тренер Лубенченко, в прошлом сам знаменитый армейский боксер, давал указания:

— Андрюша, да пойми же, ты его превосходишь. По всем линиям. Главное — проснись. Разозлись в конце концов! Нельзя же быть таким мягкотелым. Резче, резче! Не жалей его! Ну!..

Бураков, соглашаясь, кивал головой.

Прозвенел гонг. Бураков вскочил и пляшущим шагом выбежал на ринг. Провожая его взглядом, тренер пожаловался массажисту, который с пластмассовым ведерочком в руках стоял рядом:

— Ни черта с ним не поделать! Гуманист хренов! Добить соперника ему, видите ли, не по душе...

— Зато ты у нас, Степаныч, всегда был боец, — сказал массажист. — Не чета всем нынешним, вместе взятым.

Лубенченко довольно усмехнулся:

— Нас, Петрович, жизнь самих лупила и учила бить. А что видели эти? Сосунки, черт их подери!

Андрей начал бой спокойно, словно не жаждал победы. Его соперник повел себя иначе. Должно быть, он выполнял указания своего тренера и сразу бросился на Андрея с неожиданным напором и яростью. Белые вставки его красных перчаток слились в сплошной круг. Руки боксера заработали, словно крылья вентилятора.

Лубенченко со злостью пнул пластмассовое ведерко, которое массажист поставил на пол. Хотел даже отвернуться, но все же решил испить горечь унижения до дна.

Андрей под внезапным напором слегка промедлил и сразу пропустил два боковых удара. Это явилось ошибкой соперника. Тех, кто сильнее тебя, можно побеждать, но дразнить не следует. Слабые тычки не потрясли Андрея, не причинили боли, не замутили сознания. Зато они задели самое чувствительное место — обнаженный нерв самолюбия.

Все мог позволить Андрей сопернику. Готов был даже смириться с проигрышем по очкам — чего не случается в спорте! Но позволить сделать себя посмешищем он не мог.

«Бурак! Бурак!» — взвыли болельщики после пропущенных ударов. И тут же, перекрывая многоголосье зала, чей-то звонкий противный голос проорал: «Дурак! Дурак!»

Лубенченко, остро переживавший неудачи, яростно стукнул себя кулаком по открытой ладони. Именно в этот момент Андрей, рассвирепев, резко выбросил правую, словно стремился таранным ударом пробить защиту противника. Тот встретил удар уходом и глухим блоком. И тут же левая мелькнула в воздухе, почти невидимая, и достала челюсть соперника. Такие удары любителям бокса приходится видеть не часто: соперник буквально взлетел в воздух, подброшенный мощью чужого кулака, подошвы его сверкнули перед глазами зрителей и тело рухнуло на ринг всей своей тяжестью...

В раздевалке Лубенченко дал выход охватившей его радости. Он звонко хлопнул подопечного по голой спине и признался:

— Ну даешь, Андрей! Заставил меня поволноваться. А ради чего? Все то же самое мог сделать в первом раунде. В тебе же сила как в тракторе. Чего возиться? Поводил его по рингу, пригляделся и вложил все в один удар. Так нет, сидит в тебе эта интеллигентская доброта...

— Почему интеллигентская? — удивился Андрей. — По-моему, нормальная. Трудно мне просто человеку врезать. Я же знаю свою силу...

— На кой дьявол тогда полез в бокс? Здесь нужны бойцы. Жесткие, злые. Если хочешь выигрывать, соперника не жалей.

— Я ж не сам приволокся. Вы меня нашли и пригласили... — Андрей взял полотенце и ушел в душ. Зашумели струи воды.

Лубенченко подошел к массажисту:

— Вот ведь как бывает. По силе — медведь, по характеру — телок! Ударить соперника ему жаль! Тоже мне — боец!

— Бы-ва-ет, — философски протянул массажист. — У меня батя такой. Чтобы его достать, надо поработать как следует. Но уж если заведется, пеняй на себя... Когда Бураков в накинутой на плечи махровой простыне вышел из душа и стал неторопливо одеваться, Лубенченко вынул из кармана сложенный в несколько раз листок бумаги:

— Держи, победитель. Заслужил. Телеграмма...

Бураков вытер краем простыни распаренное лицо, разорвал бандерольку, скреплявшую края бланка, развернул его. Пробежал глазами и замер, ошеломленный:

«УБИТ ОТЕЦ. ПОХОРОНЫ ВО ВТОРНИК. ВЫЕЗЖАЙ. МАМА».

23 апреля. Вторник. г. Придонск

С ночи на город обрушился дождь. Он изливался на землю сильными и равномерными струями, словно кто-то включил на полную силу душ да так и оставил его на весь день открытым. Текло с крыш, по улицам мчались пенистые грязные потоки; прикрываясь зонтами, люди спешили укрыться под крышами.

Полковника Буракова хоронили с казенной армейской скупостью. Бортовая машина с тентом, под которым стоял гроб, обитый дешевой красной тканью, автобус ПАЗ со взводом почетного караула — вот и вся траурная процессия. В Придонске подобного рода похороны событием запоминающимся стать не могли. Здесь обращали внимание на тризны, которые справлялись с показным размахом и выставляемой на обозрение роскошью. Например, когда на кладбище отбывал Жора Марчук, вор в законе и глава малого предприятия «К новой жизни», его роскошный дубовый гроб, крытый черным лаком и отделанный латунными молдингами, везли на крыше бордового «мерседеса», за которым на целый квартал растянулась череда шикарных автомашин всех расцветок и марок. Большие деньги меняли хозяина, и весь город высыпал поглазеть на это. На магистралях, что вели к кладбищу, застопорилось движение. Вот то были похороны! О них говорили недели две и помнят до сих пор!

Андрей стоял у открытой могилы, мрачный, с пустым, невидящим взором.

Мокрые комья тяжелой глины застучали по крышке гроба. Сухим треском разнесся залп автоматов. Потянуло едким пороховым дымом. Должно быть, так же пахло во дворе, когда убивали отца. Тугой комок слез перехватил горло. Андрей сжал кулаки, вонзая ногти в ладони...

А дождь лил и лил, монотонный, раздражающий...

Поддерживая мать под руку, Андрей подходил к воротам кладбища, когда их нагнал сухонький старичок в потертой плащ-накидке армейского образца. Протянул узкую костлявую ладошку. Дребезжащим голосом представился:

— Генерал-майор Хохлов. Степан Дмитриевич. Выражаю искреннее соболезнование. Надеюсь, вы меня посетите. Есть что рассказать сыну офицера, которого я искренне уважал.

Генерал резко кивнул, обозначая нечто похожее на поклон. Сдвинул каблуки с налипшей на них глиной.

— Честь имею! — И отошел, держа у бедра черную шляпу.

— Кто это? — негромко спросил Андрей у матери.

— Наш сосед. Они с отцом в нарды играли.

— Он служит?

— Нет, давно в отставке.

— Почему же он назвал себя генерал-майором?

— А ты видел офицеров, которые гордятся отставкой?

Они замолчали, погрузившись в свои мысли. Андрей вел мать под руку, держа ее твердо, но в то же время по-сыновьи нежно.

— Жаль, Колюшка не сумел приехать, — вдруг сказала она, когда они вышли с кладбища.

Колюшка — младший брат Андрея — учился в Серпухове в высшем военном училище ракетных войск и на похороны отца не прибыл.

— Ничего не поделать, — извиняюще объяснил Андрей. — Он на стажировке в войсках. Телеграмма пошла в училище, пока ему сообщат...

Мать всхлипнула, плечи ее дрогнули, затряслись.

— Какие мы невезучие, — прорвалось сквозь рыдания.

— Мама, — сказал Андрей успокаивающе, — не надо плакать.

— Все, сынок, все, — согласилась она и зарыдала сильнее. — Ах, Андрюша, я уверена: отец погиб из-за чудовищной ошибки...

— Почему ты так думаешь?

—А как думать иначе? Твой папа был человек честный. Если бы он даже кого-то задел, оскорбил, его могли просто ударить ножом. На месте, где это случилось. А стреляют сейчас, когда в деле замешаны деньги. Причем немалые. У папы их никогда не имелось. Сам знаешь, офицерская зарплата позволяет жить чуть выше грани нищенства. Не мне тебе объяснять...

— Если это ошибка, то с кем его могли перепутать? — спросил Андрей хмуро.

— Не знаю, — в голосе матери звучало отчаяние, — совсем не знаю. И теперь уже все равно — с кем, почему, по какой причине...

— Нет, не все равно, — возразил Андрей. — Я это так не оставлю. Во всем еще предстоит разобраться.

— Андрюша! — Мать не скрывала отчаяния. — В чем разбираться? Ты не веришь в честность отца?

— Как ты могла такое подумать?! — возмутился он искренне. — Я просто не верю в ошибку. Тут что-то другое. Сегодня иду в милицию. Меня обещал принять начальник уголовного розыска.

— Милый, тебе нельзя уходить, сегодня поминки...

— Придется, мама. Мне почему-то назначили именно сегодня. В двадцать один час.

— В девять? — переспросила она. — Что так поздно?

Андрей пожал плечами.

— А к Хохлову ты зайдешь? — спросила мать озабоченно. — Не стоит его обижать.

— К генералу? Зайду, только завтра. Ладно?

Два квартала до управления внутренних дел Андрей одолел пешком. Тускло светили фонари. Под ногами хлюпали лужи. Навстречу брели унылые люди с опущенными головами. Таким свой город Андрей раньше никогда не видел. Ни смеха, ни звона гитар в скверах. Все спешили оставить неуютные улицы, добраться до своих квартир, безразлично проходили мимо магазинов и лавочек с идиотскими пояснениями, что они «коммерческие». Андрея уже давно удивляла глупость этого определения. Во всем мире коммерция — это торговля. Коммерческий магазин — такой же абсурд, как промышленный завод или лечебная больница. Но у нас никто не обращает внимания на глупости словесные, потому что все по горло увязли в глупостях бытия, куда народное стадо загнали пастухи-демагоги.

Начальник управления уголовного розыска полковник Георгий Анзорович Джулухидзе, красивый мужчина в возрасте чуть за сорок, с орлиным носом, седыми висками, одетый в прекрасный костюм, из-под которого выглядывали ослепительно белые манжеты рубашки, схваченные золотыми запонками с розоватыми топазами, встретил Андрея широким приглашающим движением руки, державшей сигарету:

— Проходите!

Полковник сидел за полированным огромным столом и беседовал с кем-то по телефону.

— Садитесь. — Он приветливо кивнул Андрею и, прикрыв микрофон ладонью, доверительно сообщил: — Начальство. — И пожал плечами: мол, ничего не поделаешь с неизбежным злом.

Андрей опустился на стул и огляделся. Еще недавно этот кабинет соответствовал высшим меркам советского канцелярского уюта: деревянные панели на стенах, полированная мебель, ряд телефонов на тумбочке у рабочего стола. Отсутствовал только главный элемент канцелярской советской икебаны — портрет очередного мудрого вождя и учителя на стене. Правда, за спиной полковника выше его головы просматривалось светлое пятно. Там, должно быть, до недавнего времени красовался лучший немец истерзанной России — Михаил Горбачев, на портретах которого художники, несмотря на свое воспитание в духе сурового социалистического реализма, никогда не обозначали родимое пятно, цвета запекшейся народной крови, осенявшее чело неудавшегося правителя. Ельцин чести быть помещенным в кабинете начальника уголовного розыска почему-то не удостоился. Скорее всего из-за отсутствия демократического парткома в управлении, который бы проявил заботу об обеспечении всех нужными портретами в нужное время. Впрочем, отсутствие президентского лика за спиной таило определенные удобства. Уйдет в тень временщик — от него будет легче откреститься, как он сам некогда открестился от тех, под чьими портретами просидел большую часть жизни, вкушая мед и пиво, которые по усам текли и в рот непременно же попали.

Окончив телефонный разговор, полковник демократично вышел из-за стола и сел на стул напротив Андрея.

— Насколько я понимаю, вы сын полковника Буракова? — спросил Джулухидзе. — Приятно, когда у смелого человека такие дети...

— Благодарю вас, — сказал Андрей и вежливо склонил голову. — Я к вам в надежде узнать что-либо новое по делу отца...

— Новое у нас тут каждую минуту, — сказал полковник и развел руки в стороны, словно старался показать, как много этого нового. — Вот только что вернулся с операции. Брали торговцев наркотиками. Отлучился на два часа, а здесь... — Он выдвинул ящик стола, вынул оттуда бумагу, положил перед собой, прикрыл ладонью. — Вот, сводка происшествий за сутки. Пять убийств. Два раза с применением огнестрельного оружия. Десять угонов автомобилей. Нанесения тяжких телесных повреждений. Изнасилования. Разбой... Симфония преступности, если угодно…

Андрей машинально кивал головой. Он вдруг понял: полковник готов говорить о чем угодно, только не о том, что его интересовало.

— Что-нибудь удалось установить по делу об убийстве отца? — спросил он, невежливо прерывая Джулухидзе.

— Почему нет? Собрано достаточно много сведений. Мы уже знаем, что убийца использовал девятимиллиметровый автомат «узи». Баллистическая экспертиза показала, что до этого в преступных акциях оружие не применялось. Скорее всего оно прибыло с Ближнего Востока одним из последних транспортов. Преступникам удалось скрыться до того, как была объявлена операция «Перехват». Обнаружить их машину мы пока не сумели.

— Как я понимаю, у вас по нулям, — подвел итог Андрей.

— Отрицательный результат — тоже результат. Уже очевидно, что организовали нападение профессионалы. В их планы не входило попадаться на месте или быть обнаруженными какое-то время спустя. Работали чисто.

— Значит, ни фактов, ни версии?

— Версия — самое дешевое, чем в любых случаях располагает следствие. Мы отрабатываем их сразу несколько. Впрочем, наиболее вероятно, что вашего отца убили по ошибке. Охотились за кем-то другим, а вот не вышло...

— Мафия? — спросил Андрей. Полковник иронически хмыкнул.

— Мафия — модное слово. Мы избегаем такого определения. Более точно говорить об организованной преступности.

— Если ошибка, то за кем же они охотились?

Полковник поджал губы и посмотрел на Андрея пристально.

— Вы исключаете возможность ошибки? — спросил он. — У вас на этот счет какие-то сведения?

— Никаких. Просто стремлюсь выяснить, за кого они могли принять отца?

— Такая версия у нас есть. Служит в гарнизоне полковник Родионов. Насколько нам известно, он раньше проходил службу в Карабахе, в Степанакерте. Там шла война между азерами и армянами. Кому-то из них он не угодил. Потому именно бандиты одной из сторон и могли в него целить. А попали в другого... Вы служите на Дальнем Востоке?

— В Забайкалье.

— Для меня это почти одно и то же, — признался Джулухидзе и улыбнулся. — Почти на краю света... А вам, я думаю, лучше всего не брать в голову наши заботы. Спокойно возвращайтесь на службу и оставьте все дела нам.

— Я хотел бы задержаться, — сказал Андрей. — Чтобы присутствовать...

— Это ваше личное дело, — перебил его полковник. — Только учтите: я бы не хотел, чтобы вы как-то влияли на следствие. Найдем концы, возьмем виноватых — вам сообщат без промедления...

Андрей вдруг понял: за внешней доброжелательностью полковника, за его показным участием скрывалось лишь естественное желание чиновника, на котором повисла масса дел, отделаться от любого просителя, сплавить его подальше.

— В любое время, — заливался полковник, — приходите ко мне... Проинформирую лично... Сделаем все возможное... Главное — верить в успех.

Андрей встал:

— Благодарю за внимание, товарищ полковник. Что касается веры — не обещаю. Я — атеист...

Андрей шел по коридору к выходу, опустив голову и покусывая нижнюю губу. Ощущение собственного бессилия привело его в состояние безысходного отчаяния. Он готов был взорваться и крушить подряд все, что подвернется под руку. Навстречу ему двигался высокий мужчина в серых брюках и голубой безрукавке. Проходя мимо Андрея, он вдруг толкнул его плечом.

— Извините, — сказал Андрей машинально, подумав, что столкновение произошло по его собственной неловкости. Но тут же последовал новый, достаточно ощутимый толчок. Андрей резко обернулся, готовый сказать резкость, и встретился с парой серых улыбающихся глаз.

— Владик?! Черт! — сказал он растерянно и распахнул руки. — Ты как здесь очутился?

С Владиком Кольцовым они учились в школе с пятого по десятый класс и потеряли друг друга из виду, когда Андрей уехал в военное училище.

— Капитан милиции Кольцов, — представился Владик с нарочитой серьезностью.

— Обскакал! — воскликнул Андрей. — Извините, товарищ капитан, я с вами так фамильярно...

— Хорошо понимаете службу, товарищ Бураков, — в тон ему ответил Владик. Они порывисто обнялись, стиснув друг друга по-медвежьи сильно и горячо.

— Вот, был у вашего Джулухидзе, — сообщил Андрей.

— Почему у нашего? — удивился Владик. — Начальик УВД — достояние общенародное. — И тут же с другой, скорбной интонацией: — Знаю, что тебя сюда привело. И даже догадываюсь, что тебе сказал Джу-Джу.

— Даже так? — удивился Андрей. — Значит, результат нашего разговора можно было спрогнозировать?

—Сомневаешься?

— Нет, но все же... В чем дело?

— Это не коридорный разговор, — сказал Владик. — Зайдем ко мне, поговорим.

Он подхватил Андрея за талию и повлек за собой. У одной из дверей достал из кармана ключ, отпер замок и пропустил гостя в стандартный кабинет — с двумя столами, двумя шкафами, с массивным сейфом, разделенным на два этажа — верхний и нижний, и с одним окном, забранным мощной решеткой.

— Садись, — предложил Владик, выдвинул стул и смахнул с него рукой невидимую пыль. — Гостем будешь.

Андрей устало опустился на стул.

— Почему же мне Джулухидзе не сказал напрямую, что надеяться не на что?

— Ха! — Владик обозначил взрыв скептического смеха. — Кто же в нашей конторе рискнет расписаться в собственном бессилии? И Джу-Джу на такое тоже не способен.

— Почему?

— Да потому, дорогой, что он сейчас не столько служит, сколько балансирует на тонкой проволочке над пустотой.

— Не понял.

— А что понимать? Союза не стало. Границы открыты. Человеку нерусскому сейчас у нас трудно определиться, кому служить, что делать. С одной стороны, он вроде бы служит России, но что это за страна? Есть ли в ней власть, которая защитит его принципиальность и преданность державе? Может, выгоднее сочувствовать своим землякам, которые помаленьку скупают Россию, присваивают все, что можно, и одновременно стараются с ней окончательно порвать связи...

— Ты против грузинской самостоятельности? — Вопрос Андрея прозвучал испытующе.

— Нет, почему, пусть катятся куда хотят. Только чтобы была строгая определенность. Мне не нравится, когда словами о самостоятельности прикрывают повышение цен на самые кислые мандарины в мире и самое кислое вино.

— Понял. И что же полковник?

— Джу-Джу? Главное — он боится высказывать свое мнение столь же определенно, сколь я. И потому в сложных делах крутится как уж на лопате. С одной стороны, вроде служит закону. Обязан служить, во всяком случае. Потому как получает деньги. С другой стороны, закон сейчас настолько ослаб, что не защищает ни граждан, ни тех, кто ему служит. Это заставляет Джу-Джу опасаться копать глубоко. Чтобы не накликать на себя беду.

— Что ты имеешь в виду?

— Эх, Андрюша! Вспомни ростовскую историю...

— Убийство полковника Блахотина?

— Именно. Следствие тогда сработало четко. Выявили участников и пособников. Убийц даже удалось арестовать в Ереване. Но вывести их в Россию для следствия и суда армянские боевики не дали...

— Ты говоришь, будто и здесь та же компания.

— Не исключено.

— Предполагаешь? — спросил Андрей с подозрением. — Или есть основания?

— Или есть...

— Значит, надо гнать прочь таких деятелей, как ваш Джу-Джу! Сраной метлой! На кой черт занимает место?

— Как на кой? — шумно высказал удивление Владик. — Что ты понимаешь, скептик несчастный! Таких, как наш Джу-Джу, один-два на всю страну! Он лучший тамада в мире...

Владик встал, вознес вверх правую руку, словно держал в ней рог с вином:

— Благородный рыцарь Дон Алонзо собирался в крестовый поход. Он надел на свою верную супругу Донну Алисию пояс целомудрия, чтобы уберечь от соблазна измены, запер замок на поясе, а ключ отдал Дону Альварецу, своему другу. И сказал, садясь на коня: «Если не вернусь из похода, откроешь замок и освободишь плоть Алисии». Дав коню шпоры, Дон Алонзо поскакал к войску. Вдруг у ближних холмов его остановил громкий крик. За рыцарем вдогонку скакал Дон Альварец. «Мой друг! — возглашал он и махал рукой. — Ты оставил нам не тот ключ!» Так выпьем, друзья, за крепкий мужской союз, за мужскую верную дружбу!

Андрей скупо усмехнулся.

— Когда потребуется тамада, я буду иметь полковника в виду. Сейчас нужен хороший сыщик.

— Ха! — сказал Владик. — Ты хочешь, чтобы у каждого было по нескольку талантов? Это, друг мой, чересчур!

— А ты тут чем занимаешься, Влад?

— Всем понемногу, только не сыском. — Кольцов явно не собирался говорить о своей работе, и Андрей это понял. — Так что помочь не могу...

— Спасибо. Ты мне помог...

Андрей вышел из управления, прислонился к чугунной ограде бульварчика, тянувшегося к вокзалу. Полез в карман, достал сигареты, заглянул в пачку, ничего не обнаружил, с ожесточением смял и резко швырнул в урну. Ударившись о ствол липы, комок точно попал туда, куда и положено.

Дождь перестал. Промытое небо отливало густой синевой. Светили оранжевые уличные фонари. Ночь обещала быть прохладной и тихой.

Поправив фуражку, Андрей собирался идти, как кто-то взял его за руку выше локтя. Андрей резко обернулся.

— Извини, старлей...

Рядом стоял кряжистый, крепкий мужчина, метр в плечах, два — ростом. Из-под копны темных волос на Андрея смотрели блестящие глаза, холодную остроту которых нисколько не смягчала радушная улыбка, растягивавшая полные губы.

— Слушаю, — сказал Андрей и резко стряхнул чужую ладонь со своей руки.

— Это ты сейчас был у Кольцова?

— А ты кто такой? — ответил Андрей вопросом, намеренно нажимая на «ты», чтобы показать нежелание вести какие бы то ни было разговоры.

— Я?! — В голосе незнакомца прозвучало искреннее удивление, словно бы артиста Папанова, выходившего с сеанса «Бриллиантовой руки», не узнал восторженный кинозритель. — Я капитан милиции Катрич. Артем Катрич, если угодно.

— Слушаю вас, товарищ капитан, — не принимая предложенного обращения, сказал Андрей.

— Ты к остановке? — поинтересовался Катрич. — Я провожу. Есть разговор.

— Я уже заметил, что у вас тут полно мастеров разговорного жанра, — недовольно буркнул Андрей.

Они медленно двинулись навстречу освежающему ветерку, который благодатной свежей струёй тянул с реки.

— У меня жанр не разговорный, — сказал Катрич, отвечая на реплику. — Я сыскарь. Вот увидел тебя в коридоре и понял — ты Бураков. Так?

— Что дальше? — сухо спросил Андрей.

— Тебе нужна помощь, верно? Ты же за этим приходил в управление?

— Вы что, всем помогаете?

— Просто мне показалось, что мы можем стать союзниками.

— В чем?

— У вас убили отца. У меня — друга. Я подозреваю, что все это работа одних рук. За такое следует отомстить.

— Я ищу не мести, а правосудия.

— Блажен, кто верует, — сказал Катрич и хмыкнул, усмехаясь. — Разве оно есть сегодня? На суд обывателю надеяться не приходится...

— Слово-то какое вы выбрали, — недовольно сказал Андрей. — О-бы-ва-тель...

— Что в этом зазорного? Обыватель — обычный житель, облеченный заботами о доме, семье, заработке. Так вот, таких суд не защищает. Ты сходи в наш районный, старлей. Облупленные стены, слепые окна, протертый линолеум. Среднее между рыгаловкой и вокзалом. А судьи? Сидят и дрожат. Боятся всех. Преступников, которые угрожают расправой, представителей власти. И радуются тем, кто оплачивает нужные приговоры наличными...

— Насколько я знаю, телефонное право отменено.

— Конечно, но телефоны остались. И если звонит судье руководитель демократической администрации и говорит: «Валентин Павлович, ты там повнимательней разберись с этим делом. Пусть тебя не сбивает давление, которое создает пресса. Сам понимаешь, сегодня на демократов готовы свалить все грехи...» — и поверь мне, старлей, что Валентин Павлович уловит в рокоте демократического совета нужные нотки.

— Какой же выход? — спросил Андрей резко.

— Самый простой. Когда рыжих бьют, рыжие должны объединяться. Когда государство перестает защищать своих граждан или защищает их ненадежно, граждане получают право на самозащиту. Именно это я и предлагаю.

— С точки зрения закона звучит сомнительно.

— О каких законах вы говорите, Бураков?

— Вы явно недовольны властью...

— О власти судят не по тому, сколько и каких законов она написала, а по тому, как выполняется в государстве самый малый закон. Было время, Сталин говорил: «Нашим противникам пущено крови на десять процентов меньше, чем предусмотрено планом». И в тот же миг носители власти — члены политбюро, наркомы, секретари обкомов, горкомов, союзов писателей, художников, архитекторов, композиторов — разъезжались по стране проливать недопролитую до нужного процента кровь. И добивались перевыполнения плана. А теперь? Важно план принять, потом хоть трава не расти…

— Выходит, предлагаешь проливать кровь ради выполнения обещаний?

— Тебя смущает наше право давать этой швали отпор? Наказать тех, кто виновен в убийстве твоего отца?

— Найти и передать милиции — это одно, а затевать войну — другое.

— Все, старлей. Вот тебе моя рука — и давай разошлись по-хорошему. Снаружи ты парень ничего, а изнутри, оказалось, так, ни с чем пирог. Прощай!

— Что так сразу? — спросил Андрей удивленно. Неожиданное решение Катрича задело его. Несмотря на остроту, с которой капитан предлагал дело, в его позиции было нечто привлекательное. В самом деле, почему не попытаться сделать то, на что у милиции нет ни сил, ни желания? Во всяком случае стоило поторговаться...

— А то, что твоя неуверенность мне не по душе. Учти, даже если мы с тобой соберем в милиции всю сволочь до единого и передадим правосудию в мешке, долго в нем сидеть никто не будет. То ли побег, то ли зачет примерного поведения, амнистия, наконец, и они снова возьмутся за ножи и автоматы. Меня лично такое не устраивает. Эту сволочь надо просто давить.

— Давить людей мне не по душе, капитан. Пусть в исполнение приговоры приводят те, кому по штату положено.

— Значит, черкес Билю Дударов. Он у нас в кустовой тюрьме исполнитель. Такой мужичок — метр с кепкой и с пистолетом.

— Вот он и пусть исполняет, — согласился Андрей.

— Того, кого к нему приведут, он шлепнет. Но приводят к нему немногих. Теперь приговоры гуманные. Не такие, какой они твоему отцу вынесли. Поверь моему опыту. А мы с тобой свой трибунал образуем. Справедливый и честный.

— И черный, — усмехнулся Андрей.

— Цвет меня не пугает. Все дело в неотразимости возмездия. Кольцов тебе его никогда не обеспечит, будь уверен.

— Вы в контрах?

— Мне с ним делить нечего. Просто он человек не моего вкуса. Ландскнехт по найму. Сильный, умный, беспринципный. Готов служить тому, кто больше даст. Сейчас считает выгодным сидеть в управлении. Сидит. Спокойно, уверенно. Капканы ставит. Знает — начальству нужен. И ждет, когда Джулухидзе рухнет. Тогда займет его место. Короче — верхолаз. Пока на макушку не заберется — не успокоится.

— Раньше за ним такого не замечал, — удивился Андрей.

— Другая была эпоха. Кто высовывался, того пристукивали по кумполу. И осаживали. Теперь кто выше подскочит, тот и выскакивает. Хоть в депутаты, хоть в президенты...

— Лучше объясни, капитан, — спросил Андрей отрешенно, возвращая разговор к вопросу, который его терзал, — почему берешься за это дело?

— Потому, старлей, что я служу. И мне душу рвет, когда бандит ходит по городу хозяином, а честные люди лезут в щели, как тараканы, только бы ему на глаза не попадаться. И потом, я должен найти тех, кто положил Николая Шаврова...

— Кто он?

— Был мой напарник. Капитан. Молоток парень. Свойский, добрый. Верный... Если для друга понадобится, он расшибется в лепешку — сделает. Последний рубль отдаст, рубаху с себя снимет. И сгинул по-дурацки, из-за верности дисциплине...

— Как так? — спросил Андрей.

— А вот так. — Катрич скрипнул зубами. — Я бы законодателей, которые подписали милиции первый выстрел делать в воздух, послал бы на два ночных дежурства в нашу Нахичевань. Там бы они научились свободу любить. Милиционер, если у него подозрения, должен иметь право открыто идти с оружием в руках...

— Что же случилось?

— Трудно сказать точно, но Николай вышел на бандитов. Как честный служака, первый выстрел — в воздух. И сразу получил три пули в живот.

— И кто его?

— Предположение есть...

— Откуда у тебя время на частный сыск, капитан?

— Я за штатом. Нахожусь под административным расследованием... Проявил непочтение к закону.

— Меня это не удивляет, — усмехнулся Андрей.

— Шел ночью по Набережной аллее. Было темно, глухо... Навстречу из кустов — двое. Одного я узнал сразу. Жора Кубарь. Настрой у меня был на сыск — все время держал в уме образ — хромающий волк. Два убийства. Три судимости, побег. Объявлен розыск... Я без разговоров, без предупреждений влупил в него пулю. Потом второй выстрел для порядка вогнал в луну...

— Но это же...

— Точно. Это нарушение. Но мне, извини, не хотелось раньше времени лечь в яму. А не нарушил бы глупый порядок — улегся. У Кубаря рука в тот момент была в кармане на пистолете. Патрон в патроннике. Он только и ждал, когда лопоухий мент запулит в воздух. Я ему такого шанса не дал. Второй, который шел рядом с Кубарем, повалился на землю и стал орать: «Не убивай! Сдаюсь!» Только так и можно с этими паскудами дело вести. Только так...

— Зачем же я тебе, капитан?

— Вдвоем сподручней, старлей. Ты мне тыл прикроешь, я — тебе. Иметь дело с нашей клиентурой без подстраховки...

— Держи, — сказал Андрей и протянул капитану руку, открытой ладонью вверх. Катрич шлепнул по ней двумя пальцами, скрепляя мужской договор...

24 апреля. Среда. г. Придонск

— Честь имею! Рад видеть вас, молодой человек. Проходите.

Маленький сухонький сосед-генерал был чисто выбрит и благоухал крепким мужским одеколоном. Голубая тенниска с короткими рукавами и черные тренировочные трикотажные брюки с красными лампасами составляли его домашний наряд.

Генеральская квартира обратила внимание Андрея своей просторностью и чистотой. Пол сиял светлым лаком, и, едва переступив порог, Андрей подумал, что именно так, должно быть, выглядели стены знаменитой Янтарной комнаты — окаменевший слой липового меда. В гостиной вдоль стен — от пола до потолка — все место занимали книжные шкафы, а книги поражали глаз не красочной пестротой современного переплетного материала, а почтенной старостью корешков. Подобное богатство обычно свидетельствует о древности рода книголюба, поскольку в таком количестве старинные фолианты редко попадают в руки собирателей через книжные магазины и чаще достаются по наследству.

— Проходите смелей. — Хозяин сделал приглашающее движение рукой. — Садитесь сюда, Андрей. — Он повелительно указал на диван, покрытый сине-красным потертым пледом. — Простите, поручик, но называть вас по званию не стану. Это внесет в разговор ненужную официальность. И вы зовите меня по имени.

Андрей кивнул.

Генерал взял со стола чайник и стал наполнять большую кружку, расписанную золотом и розовыми цветами. Запахло душистой заваркой.

— Отец ваш был хорошим офицером, Андрей. Чтобы вы поняли все правильно, поясню, что имею в виду. Полковник имел убеждения и не собирался им изменять. Все эти горбачевы, яковлевы, ельцины — шелупа на фоне людей чести. В память народа они, конечно, войдут, но под этикеткой «ренегаты». Пока было выгодно, они считали себя коммунистами. Стало невыгодно, оказалось, что они борцы с коммунизмом со стажем. Таким история не прощает ни клятвопреступничества, ни отречений. Ваш отец в убеждениях и чести оставался человеком незапятнанным.

— Вы говорите об этом, Степан Дмитриевич, так, будто честь отца подвергалась каким-то особым испытаниям.

Генерал подвинул к Андрею цветастую чашку:

— Выпейте это и оцените.

Андрей сделал вежливый глоток, посмаковал и сказал:

— Чудесный чай.

Лицо генерала довольно засветилось.

— Чай обыкновенный, молодой человек. Наш, российский. Из Краснодара. А вот заварка — фирменная...

Генерал помолчал, забрал подбородок в кулак и задумчиво погладил его, словно расправлял бороду.

— Испытания были и не простые. Вашего отца испытывали великим соблазном. Перед огромным соблазном. При желании он в один день мог стать обладателем миллиона или даже двух. Не рублей, долларов. Но он не продал чести даже за такие деньги, хотя мне теперь ясно, что именно отказ и стоил ему жизни...

— Что вы имеете в виду, Степан Дмитриевич?

— Это я и собирался вам рассказать, Андрюша. Примерно месяц назад, в одну из пятниц, Константин Макарович пришел ко мне перекинуться в нарды. Так вот, кинули мы кости, и выпало Константину Макаровичу шаши-шаши. Две шестерки, если по-русски. Полковник тогда усмехнулся и говорит: «Как ты думаешь, Степан Дмитриевич, могу я стать в нынешних условиях миллионером?» Я, конечно, рассмеялся. «Что, — говорю, — честь продать решил?» — «Почему так думаешь?» — удивился он. «А потому, — отвечаю, — что, кроме чести, у офицера ничего ему принадлежащего для продажи нет». Тут твой отец расхохотался. Говорит: «А ты угадал, Степан Дмитриевич. В десятку попал. Именно мою честь и хотят купить». И рассказал такую историю...

Андрей отставил кружки и застыл, словно боялся неосторожным движением или словом помешать генералу.

— Где-то за неделю до нашего разговора, — продолжал генерал, — к полковнику зашли двое. «Вы Бураков?» — «Я». —«У нас деловой разговор». — «А кто вы?» — «Мы офицеры армии освобождения Армении». — «Что, разве есть такая?» — «Как видите, мы перед вами. И нам нужно оружие. Для начала назовем автоматы, гранаты, гранатометы. За услугу миллион наличными». — «Давайте этот разговор прекратим», — сказал твой отец. «Два миллиона, — тут же повысили ставку армяне. — Один прямо сейчас». «Прошу вас уйти, — предложил им полковник. — Вы пришли не по адресу. Я не владелец оружейного магазина». — «Нам это известно, — сказал один из армян. — Зато все это имеется на складах, которые вам подчинены. В пятом и третьем хранилищах». — «Вы даже это знаете?» — удивился твой отец. «И не только это. Потому и решили иметь дело лично с вами...» Короче, Андрюша, весь их разговор пересказывать нет смысла. Главное — полковник выставил гостей и счел, что на этом дело закончено.

— Отец никому не докладывал об этом случае?

— Мне он о таком не говорил. Да и что даст доклад? Сейчас всех покупают. Во всяком случае, пытаются купить. Никого подобным сообщением не удивишь.

Генерал взял чашку и сделал большой глоток. Взглянув в его скорбные глаза, вдруг наполнившиеся слезами, Андрей деликатно отвел взор. Дрогнувшим голосом спросил:

— Так вы думаете, что смерть отца как-то связана с этим случаем?

— Уверен, — произнес генерал. Он достал из кармана платок и стал шумно сморкаться, чтобы, как понял Андрей, скрыть внезапную слабость.

— Мама часто говорила, что вы видели, как произошло покушение...

— Видел. — Голос генерала вновь обрел твердость. — По утрам, пока не жарко, я сижу на балконе и читаю свежую газету. Конечно, вполглаза смотрю и на то, что происходит вокруг.

— Вполглаза деталей не засечешь, — усомнился Андрей. — А в таком деле детали —главное. Генерал усмехнулся:

— Я, молодой человек, деталей не упускаю. Глаз разведчика — это, сами понимаете, что-то значит... Такова привычка — первым делом охватить всю обстановку общим планом. Увидел многое. И стрелявшего и других. Стрелявший сразу побежал к «Москвичу». Видел, как он сел, как машина отъехала...

— Номер не заметили?

— Я не подсматривал за ними, Андрюша. Я наблюдал. Для того, чтобы разглядеть номер, нужен бинокль.

— Значит, вы могли заметить и то, что происходило чуть раньше, до выстрелов?

— Конечно. Я видел, как «Москвич» подъехал. Потом из него вышел человек и вошел в киоск «Союзпечать». В тот, что на углу. Пробыл минут пять внутри. Вернулся к машине. После этого из нее вышел стрелок в темном плаще...

— Чем он привлек ваше внимание?

— Скорее всего своим плащом. Было достаточно тепло. Но мало ли кто и почему может утеплиться? Я просто заметил его и отложил в памяти. То, что он стрелок, понял, когда прогремела очередь...

— С какого расстояния велся огонь?

— Почти в упор, — сказал генерал и вздохнул.

— Мне говорят, что могла иметь место ошибка. — В голосе Андрея звучало нескрываемое сомнение. — Как вы сами думаете, Степан Дмитриевич?

— Когда днем с пяти метров стреляют в человека, вероятность ошибки чрезвычайно мала. Убивали, Андрюша, ты меня извини, они убивали, зная кого...

В обед Андрею позвонил Катрич.

— Нам необходимо встретиться, старлей.

— Я готов.

— Подъезжай на «восьмерке» к Речному вокзалу. Только надень гражданское. Отсвечивать в форме тебе не след.

Приехав в назначенное место, Андрей искренне удивился, увидев, что, несмотря на жару, Катрич был в брюках и куртке-ветровке.

— Мерзнешь? — спросил Андрей с долей подначки.

— Ага, — ответил Катрич спокойно и слегка отвернул полу ветровки. Во внутренних узких карманчиках ее Андрей увидел милицейскую рацию, магазин, снаряженный патронами. Из-за пояса брюк торчала пистолетная рукоятка.

— Вот так у нас, старлей, — заключил Катрич, одергивая полу. — Без хомута и шлеи даже при коне огорода не вспашешь.

— Что будем делать? — признавая промах, поинтересовался Андрей.

— Начнем мотать с нитки, — улыбнулся Катрич. — Их в нашем деле напутан во какой моток. — Он показал руками размер футбольного мяча. — Синие, зеленые, желтые. А следует вытянуть до конца свою — черную.

— Кончик есть?

— Как будто. В протоколах я нашел показания бабки, которая видела во время стрельбы на углу парня с зелеными волосами. Вроде пустяк, а мне кажется — можно потянуть.

— Как это — зеленые волосы? — поинтересовался Андрей удивленно. — Не бред?

— Думаю — нет, — заверил Катрич. — Это панки. Или пеньки, как у нас их зовут. К одному — к Сопле мы сейчас и двинем. Он где-то здесь на пляже кантуется. С утра до вечера. Вот так, старлей.

— Слушай, капитан, — сказал Андрей раздраженно, — кончай ты с этим «старлеем». У меня есть имя. Или я тебя начну называть «кэпом».

Катрич засмеялся:

— Кэп — слово морское. А я — казак. Так что зови есаулом...

Он повернулся и двинулся по широкой аллее, обсаженной кустами, к городской лодочной станции.

Солнце высоко поднялось над рекой и зверски палило землю. По прибитому вчерашним ливнем песку они прошли к пристани. На ветхом, давно не знавшем ремонта помосте — у города на пустяки нет денег, — свесив ноги, обутые в старые валенки, сидел усатый сторож.

— Салют, Васильич! — поприветствовал его Катрич и вскинул вверх сжатую в кулак руку.

— Наше вам! — Сторож приподнял морскую фуражку с золотым «крабом», и его лысина тускло блеснула. — Швартуйтесь, мужики. Посидим.

— Некогда, Васильич. Ты тут, случаем, пеньков не заметил?

— Вроде чалились где-то. — Старик махнул рукой вдаль. — Утром туда Сопля на буксире поволок Жабу харить...

— Мне Сопля и нужен, — сообщил Катрич.

— Тады там они, — махнул рукой лодочник в сторону ивняка, росшего вдалеке.

Они пошли по пустому пляжу, неухоженному и заплеванному. Обрывки газет, окурки сигарет, полиэтиленовые пакеты — все это валялось вокруг так густо, что местность походила на площадку, отведенную для вывоза городского мусора. Андрей пнул несколько пустых пивных банок, брошенных какими-то хануриками прямо там, где их распили. Банки, гремя, отскакивали и тут же застревали в песке.

За кустами тальника на старенькой дерюжке, брошенной на песок, распластались два тела. Тощий парень с ребрами, выпиравшими как прутья из плохо сплетенной корзины, лежал на животе, подставив солнцу голые половинки задницы, сплошь покрытые красными прыщами. Его подруга — рыхлая, белотелая, словно обсыпанная мукой, лежала на спине, закрыв глаза и бесстыдно разведя в стороны ноги. Ее объемистое обнаженное вымя жидко расползлось в стороны, напоминая медуз, выброшенных волной на берег.

Андрей остановился, не зная, как себя вести, потом смущенно отступил за куст. Катрич спокойно нагнулся, поднял нечто напоминавшее с виду рубаху.

— Прикройся, — сказал он и бросил тряпку на живот женщине. Та даже не шевельнулась. Больше не обращая на нее внимания, Катрич носком ботинка ткнул голого парня в пятку. Тот лениво повернулся на спину и глянул на подошедших из-под ладони, козырьком приставленной к глазам. Уныло протянул:

— А-а, родная милиция...

Тем не менее он даже не встал и остался лежать на спине, заложив руки за голову и выложив на обозрение тощие мужские принадлежности. Теперь Андрей увидел, что волосы у парня и в самом деле зеленые, словно подсохшие водоросли. Что пошло на их покраску — чернила или тушь, понять было трудно.

— Встань и оденься, — предложил Катрич строго и угрожающе приподнял ногу. — А то я тебе ненароком бампер сомну.

Сопля сел и примирительно прогнусавил:

— А я че? Я только констатировал: родная милиция...

— Не унижайся перед ним, — вдруг среагировала на его реплику девица и демонстративно перевернулась на живот. Андрей смущенно поднял глаза к небу, где невидимый самолет пенистой линией перечеркнул голубизну от горизонта до горизонта.

— Заткнись, Жаба, — лениво протянул Сопля, — пока я тебе не врезал.

— Ладно, кончайте свариться, — сказал Катрич. — Ты мне лучше расскажи, что знаешь об убийстве полковника?

— О том, что в газетах писали? — спросил Сопля. Он прыгал по песку на одной ноге, натягивая на другую брючину. — Только это и знаю.

— Значит, случай прошел мимо вашей кодлы? Вы о нем ничего не слыхали, разговоров никаких не вели?

— Почему? — не согласился Сопля. — И слыхали, и разговоры были...

— Какие?

— Так, общий треп.

— Что именно?

— Говорили, что полкан кому-то крепко насолил. Его и убрали.

— Кому именно он насолил?

— Откуда я знаю?

— Видишь, старлей, — вдруг меняя тон, сказал Катрич, — как мы бортанулись. Тащились сюда, парились, а он ничего не знает... — И вдруг резко, повелительно приказал: — Собирайся! Поедем в управление. Там я сниму допрос под протокол.

— А что я, начальник? — заканючил Сопля.

— А то, гражданин Андреев, что вас в тот день видели рядом с местом преступления. Факт зафиксирован в протоколе. Поскольку дружеского расположения вы не понимаете, в управлении мы проведем опознание, и все пойдет по законному пути...

— Начальник, — взмолился Сопля, — на понт берешь?!

— Ты меня знаешь? — спросил Катрич. — Я когда-нибудь против твоих зеленых волос что-то имел?

— Не-а...

— Тогда подумай, поперся бы я сюда по жаре на понт брать?

— Не-а, — согласился Сопля.

— Вот и делись тем, что знаешь, пока разговор между нами. Кого видел в тот день?

— Никого...

— Все, собирайтесь, Андреев.

— Капитан, — загундосил Сопля. — Клянусь, я не замазан. Они меня мигом пришьют, когда дознаются...

— Ты себя не чувствуй пуговицей, — успокоил его Катрич. — Твоя, — он кивнул на девицу, — не трепанет?

— Жаба? — спросил Сопля. — Не-а, она в порядке.

— Тогда ты чист.

— Всегда так говорят.

— Я слова когда-то бросал на ветер? — спросил Катрич сурово.

— Не-а, — согласился Сопля.

— Выкладывай. И не потей.

— Акула там был, — вздохнул Сопля, и глаза его испуганно расширились.

— Где именно?

— Он сидел за рулем. В той самой машине... Только вы меня...

— Слушай, Андреев, — сказал Катрич сурово. — Когда человек думает только о себе, он возвращается в состояние скота. Запомни это. Вот ты сейчас сделал доброе для общества дело и сразу назад. А ты думай о будущем. Оно рядом с тобой. У тебя такая прелестная подруга. А у вас, как я вижу, любовь...

— Подумаешь! — презрительно проговорила девица. — Тоже мне, ценитель!

Они возвращались к остановке по пляжу, который уже наполнялся людьми. Песок подсох, солнце пригревало сильней и сильней, и народ быстро осваивал заплеванное пространство, спеша внести свой вклад в засорение окружающей среды.

— Кончик ниточки мы зацепили, — сказал Катрич удовлетворенно. — Теперь важно не оборвать.

— Давить таких надо, — невпопад ответил ему Андрей. — Дерьмо собачье, а не люди... Катрич не понял.

— Кого? — Кого же еще? Зеленоволосых!

— Тю-тю! — присвистнул Катрич. — Во как тебя, либерального демократа, пробрало!

— Почему «демократа»? — удивился Андрей. — Да еще «либерального»?

— А как же тебя еще называть? Прижать к ногтю преступников ты не считаешь возможным, поскольку прижимать должен закон и суд. И вдруг людей, которые перед законом чисты, ты считаешь возможным давить без всяких на то оснований...

— Считаю. Они тебе что, нравятся?

— Милый мой, — сказал Катрич и лихо, по-футбольному, пнул пустую пивную банку, попавшуюся под ногу, — может, и мне они не по нраву, но это не значит, будто стоит давить все подряд, что нам не нравится. Ведь признайся, тебе не понравилось, что они голые, и что баба не прикрылась, увидев нас?

— Хотя бы.

— Ты ушел от ответа.

— Да, не понравилось.

— А ты можешь признать их право находиться в таком виде дома?

— Дома? Да. За закрытой дверью.

— Здесь они тоже как дома. Пляж пустой. Они ушли подальше, куда никто не забредает. Это мы заявились к ним, а не они решили заставить тебя смущаться.

— Но...

— Появись они в таком виде на улице — дело другое...

— Но как она вела себя...

— Назови мне закон, который запрещает ей вести себя именно так.

— Есть приличия...

— Дорогой мой старлей! Ревнители приличий у нас долго преследовали тех, кто носил брюки с узкими штанинами, кто отращивал длинные волосы, кто танцевал танцы, не похожие на вальс. Неужели это никого ничему не научило?

— Научило, — зло бросил Андрей. — Вот теперь и купаемся в крови и не знаем, как справиться с преступностью... Стоим будто перед каменной стеной. —Что с ней проще всего сделать? Взорвать, верно? Типично военная логика.

— А что предложишь иное?

Они вышли к остановке и остановились в ожидании трамвая. После нескольких минут ожидания Андрей вышел на проезжую часть, чтобы разглядеть, не приближается ли трамвай. Мимо, обдав его жарким ветерком, пронеслись синие «Жигули». Андрей инстинктивно отпрянул и тут же услыхал возмущенный окрик:

— Куда выперся?! Жить надоело?

— Ты что?! — Неожиданная вспышка Катрича неприятно задела Андрея.

— А то, — уже спокойно ответил напарник, — что мы с тобой в деле. И ты теперь, прежде чем высунуть голову из кустов, каждый раз обязан поднимать вверх фуражку на палке...

— Цирк! — засмеялся Андрей. — Думаешь, «жигуль» целил в меня?

— Сегодня еще нет, а завтра все может быть.

— Слушай, ты так и живешь каждый день с опаской? — В голосе Андрея звучала нескрываемая насмешка.

Катрич посмотрел ему прямо в глаза:

— Не с опаской, а благодаря ей. Прежде чем ступить, смотрю под ноги...

— Я так не приучен, — сказал Андрей и скептически улыбнулся. — Это не жизнь, если дрожать на каждом шагу.

— Валяй-валяй, — устало бросил Катрич и отвернулся. — Вот клюнет жареный петух в задницу — вспомнишь мои слова.

К остановке, болтаясь на разбитых рельсах из стороны в сторону, приближался красный трамвай...

Придонский военный госпиталь — красное кирпичное здание дореволюционной постройки — размещался в глубине большого двора, затененного кронами платанов. Всюду под деревьями на скамеечках сидели ходячие больные, выползавшие сюда, чтобы не балдеть в душных палатах. Андрей невольно обратил внимание на множество раненых — с костылями, с повязками на головах, лицах, руках. Взаимные претензии и взаиморасчеты южных соседей России обильно окроплялись русской кровью, которую политики ценили куда ниже бензина.

Проходя по чистой асфальтированной дорожке, тянувшейся от ворот к главному входу, Андрей вдруг вспомнил слова Петра Первого, сказанные при открытии военного госпиталя в Лефортово. «Зело отменная гошпиталь построена, — сказал тогда император, — хотя попадать в нее господам офицерам не пожелаю». Нынешние правители такой заботы о военных, судя по многим признакам, давно уже не проявляли.

Накинув на плечи халат, полученный в гардеробной, Андрей шел по узкому длинному коридору неуверенный и тихий. Здесь всюду жил запах человеческих страданий: густо пахло эфиром, просохшей мочой, ихтиоловой мазью. «Посторонитесь!» — предупредила Андрея немолодая сестра и провезла мимо него операционную каталку, на которой лежал бледный худолицый человек. Каталка подпрыгивала на щербатом цементном полу, и голова человека безвольно болталась из стороны в сторону.

Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, Андрей отыскал палату номер двадцать. В ней, как ему сообщили, лежал дядя Ваня — Иван Васильевич Костров, шофер отца, которого задела одна из пуль, выпущенных террористом в момент покушения. Свинец только распорол плечо, и дядю Ваню можно было выписать сразу же после перевязки, но нервное потрясение оказалось слишком сильным, и оправиться от него он сразу не мог. Потому его оставили в отделении огнестрельной травмы до улучшения самочувствия.

Кострова Андрей знал давно и очень удивился, увидев его совсем не таким, каким привык видеть, — веселым и подвижным. На койке, натянув простыню до подбородка, лежал человек с потухшими, ввалившимися глазами.

— Спасибо, Андрюша, — сказал Костров унылым голосом. — Вот уж не думал, что ты зайдешь. — Он шмыгнул носом.

— Дядя Ваня, вы не волнуйтесь. У вас уже все в порядке. Врачи...

Костров подтянул простыню до самого рта.

— Прости, Андрюша. Я мало в такое верю...

— Во что? — не сразу понял Андрей.

— В то, что теперь все в порядке. Наоборот. Тогда мне повезло, а теперь добьют в любой момент. Я ведь свидетель. Поверь, принимаю лекарство, а сам боюсь — вдруг что подсыпали?

— Вы уж совсем, дядя Ваня... Все-таки мы еще не в Италии...

Костров тяжко вздохнул:

— Зато мафия у нас покруче ихней...

Костров вдруг встрепенулся, глаза его блеснули.

— Постой, тебе, наверное, наговорили, что я тронулся, а ты поверил? Так?

— Что вы, дядя Ваня, — смутился Андрей.

— Они всем это говорят, — утвердил Костров, не обращая внимания на оправдание. — И правда, если хочешь знать: я трухнул. Да еще как! И что с того? Чтобы в меня стреляли — я не приучен. Это дело малоприятное, Андрюша. И вот теперь боюсь, чтобы такое не повторилось.

— Больше вас никто не тронет.

— Не надо, Андрюша. Я видел его глаза. На морде черный чулок, в прорези зрачки блестят. Как у зверя. Клянусь, такой вернется...

— Это у вас нервное. — Андрей положил ладонь на костлявое плечо Кострова.

Тот посмотрел пристально и спросил:

—Ты все еще мне не веришь? Считаешь, что я со страху?

— Ну, не совсем...

— Значит, считаешь, — подвел итог Костров. — И зря. Им твой отец мешал. Вот они его и выбили...

— Кто — они?

Костров нервно шевельнулся под простыней и замолчал, прикрыв глаза. Тогда Андрей повторил вопрос, изменив его форму.

— Почему вы думаете, что охотились именно за отцом? В милиции считают, что произошла ошибка.

— А ты больше верь, что скажут в милиции, — проговорил Костров из-под простыни. И замолчал испуганно.

— Ну? — подтолкнул его Андрей.

— Вот те и ну. Они говорят не то, что случается, а как им самим удобно.

— Почему вы так думаете, дядя Ваня?

— Причины имеются. Был ведь у меня следователь. Протокол составил. Ушей он, конечно, не затыкал, но смотрел через меня на стену, как сквозь стекло.

— И все же это не доказывает, что охота шла именно за отцом.

— Не веришь, — обиженно утвердил Костров. Он взял с тумбочки стакан с компотом и стал пить. Острый кадык на худой шее судорожно дергался: вверх-вниз, вверх-вниз. Напившись, поставил стакан, рукой отер губы.

— Верю, что вы так чувствуете, — примирительно успокоил его Андрей. — Но нужны факты. А у нас их нет. — Он специально сказал «у нас», чтобы еще больше не обижать собеседника.

— Есть, — вдруг сказал Костров и, словно обессилев, откинулся на подушку, закрыл глаза.

— Вы об этом рассказали следователю?

— Нет.

— Почему?

— Потому как сам узнал об этом позже.

— От кого, дядя Ваня?

— Лучше не спрашивай, Андрюша. — Минутное оживление Кострова вновь погасло, он помрачнел, глаза посуровели, губы поджались. — Не скажу. Ты вот уедешь, тебе-то что...

— Я не из простого любопытства, — сказал Андрей. — Хотел бы сам разобраться с этой сволочью. Чтобы не ползала по земле.

Костров поглядел в глаза Андрею, выпростал руку из-под простыни и положил ее ему на колено:

— Не горячись, не стоит. Что можешь сделать ты этой погани? С ней даже милиция сладить не в состоянии.

— Милиция не может, а я найду, как это сделать. Важно знать — кому врезать...

— Нет, Андрюша, в этом я тебе не помощник.

Андрей встал. Расправил плечи, поддернул брюки.

— Как говорят, дядя Ваня, пора и честь знать. Выздоравливайте, я пойду.

— Ты чего сразу так? — В голосе Кострова слышалось беспокойство. — Обиделся, что ли?

— Нет, дядя Ваня, я не обиделся. Мне просто вас жаль. Продолжайте бояться. Это нетрудно. Натянуть простынку до глаз и выжидать — не случится ли чего. А если в самом деле случится? Вы сказали, что вас могут убрать как свидетеля. Но это имеет смысл, когда хотят заткнуть рот. Выходит, вам нет резона таить в себе то, что кому-то выгодно скрыть. А, да ладно, вроде я вас опять уговариваю. Пойду...

Костров нервно дернулся под простыней.

— Присядь.

Андрей неохотно опустился на стул. Костров поерзал под простыней и вдруг, впервые за все это время, присел на кровати. Подтянул подушку вверх к спинке и привалился к ней.

— Наверное, ты прав. — Голос его нервно срывался. Он опять облизал губы. — Сказать тебе я обязан...

Андрей молчал, сосредоточенно разглядывая ногти левой руки.

— Только не думай, что за себя боялся. Все куда сложнее. Да, я видел, как стреляли в твоего отца. Видел глаза того... убийцы... Но, клянусь, сам узнал о сути дела только вчера...

— Как так? — удивился Андрей.

— Брат у меня, Михаил. — Признание давалось Кострову непросто. — Брат у меня. Он рассказал.

— Что именно, дядя Ваня?

— Все, до подробностей.

Костров сполз на кровать, улегся, поправил подушку и натянул до подбородка простыню.

— Все, Андрюша, не могу. Не имею права. Я тебе дам адрес Миши. Съездишь к нему. Он все сам расскажет...

25 апреля. Четверг. г. Придонск

«Железка» — так в Придонске именовали автомобильный рынок, тем самым отличая его от «толчка», где торговали промышленными товарами, от просто «базара», который специализировался на продукции сельского хозяйства, и от «вернисажа», где продавались поделки художников, резчиков по кости и дереву, скульпторов, ювелиров; где собирались любители контрабанды, привезенной сюда из неведомого оттуда и предназначенной для переброски отсюда в неведомое туда.

Серый пустырь, на котором еще в советское время собирались заложить новый рабочий микрорайон, демократическая власть обратила в арену предпринимательства и отдала землю в распоряжение перекупщиков, спекулянтов, мошенников, рэкетиров.

По воскресеньям весь дальний Кавказ слетался на «железку» на крыльях огромных денег и, поживившись за русский счет, уезжал назад на новых «колесах». В остальные дни правили порядок на «железке» местные рэкетиры, которых придонцы именовали «ракетчиками».

Ранним утром, чтобы захватить местечко поудобней, Андрей и Катрич прикатили на «железку» для ловли Акулы. Они выбрали позицию в самом центре огромного пыльного пустыря, ставшего для города символом новой эпохи. Договорившись о том, как действовать, Катрич ушел в засаду. Андрей, постелив на капоте машины холстину, выложил на нее запчасти, прихваченные из гаража, и стал разыгрывать роль «лоха» — наивного, впервые занявшегося бизнесом простака. Впрочем, так ведь оно и было на самом деле. Именно «лохи» — лопоухие и беспомощные «пескари», заплывавшие в мутную воду «железки», привлекали местных «окуней» и «щук». Появление хищников не заставило себя ждать.

Уже минуты через три после того, как товар был выложен, появился разведчик — парень в ярких цветастых шортах, с гривой нечесаных сальных волос, рассыпавшихся по плечам. Он подошел пружинящим, легким шагом, этакий вертлявый гуляка.

— Продаешь? — спросил он вкрадчиво, почти доброжелательным голосом.

— Ну, — буркнул Андрей с нарочитой грубостью. —Чего б я это выложил?

— А за место платил?

— Ну, — сказал Андрей. — Еще при въезде.

— В первый раз? — спросил парень сочувственно. — Тогда учти, здесь еще платят за безопасность. Иначе возникают разные неприятности. Подойдут «ракетчики», ты им заплати, не ломайся. Спокойствие того стоит. Любишь свою тачку? Так вот, могут попортить. Запрыгнут на крышу и канкан спляшут.

— Те же, кто собирает плату?

Парень хохотнул, не отрицая и ничего не подтверждая.

— Выходит, надо платить, чтобы «ракетчики» охраняли меня от самих себя?

— Понятливый! — сказал парень и отошел. На ходу обернулся: — Лучше не жмись. Я ведь тебя просто так, по дружбе, предупредил...

Андрей, которому Катрич подробно объяснил его роль, соглашаясь, кивнул: «Ладно, учту». Теперь предстояло ждать визита рыб покрупнее. Они выплыли из-за палатки, торговавшей винтами и гайками, — два крепких, наглых обиралы, заставлявшие дрожать «лохов», бывающих на «железке».

Первым двигался коротконогий мордастый парень с бугристыми плечами и самоуверенным выражением лица. Судя по описанию, сделанному Катричем, это и был Акула — один из участников убийства отца.

Андрей ощутил неприятную сухость во рту. Как он ни старался в эти минуты держаться спокойно, это не удавалось. Так бывало и раньше, когда он впервые выходил на ринг и, оказавшись лицом к лицу с переполненным залом, терял вдруг способность что-либо видеть, кроме нетерпеливо разминавшегося в углу противника. Все остальные — судьи, зрители, суетящиеся фоторепортеры и телевизионщики — воспринимались только как источник громкого и непонятного шума. Настоящее спокойствие к Андрею возвращалось в момент, когда удар его кулака обрушивал противника на ринг. И тогда все — и зал, и вопящие от восторга болельщики — вдруг становилось ясно видимым, буквально осязаемым.

Наглости «ракетчиков» можно было только удивляться. Они нисколько никого не остерегались и даже не заглянули за угол лавки, где скрывался Катрич. Дежуривший здесь милиционер, заметив Акулу, с деланным безразличием отвернулся. Андрей уже не сомневался, что тот прекрасно знал персонажей «железки», хорошо представлял, что должно последовать за их появлением, и просто-напросто решил немного поразвлечься. Было ясно: в конфликт он ни за что не вмешается и скорее уйдет, нежели приблизится. Наверняка «ракетчики» отстегивали рыночному стражу закона какие-то «мани», и потому его присутствие их не пугало.

Первым приблизился Акула. Левую руку он демонстративно держал в кармане, намекая, что там есть нечто...

— Про тебя говорят, что плату за безопасность ты считаешь грабежом? — спросил «ракетчик» и ощерился. — Остроумец, однако.

Андрей слегка расставил ноги, попрочнее уперся о землю. Приготовился.

За Акулой, как рыба-прилипала, неторопливо тянулся такой же здоровенный амбал с тупым выражением сытой физиономии. Видимо, не на сухари со стаканом молока вырывали у своих клиентов хищники «железки».

— Так будем платить? — спросил Акула.

— Нет, — твердо сказал Андрей. И сразу сделал резкий шаг вперед, мощным хватом сжал левую, ударную руку Акулы, выдернул ее из кармана. В то же мгновение из-за угла стремительно, как разжавшаяся пружина, вырвался Катрич. Он взмахнул резиновым полицейским «демократизатором» и одним ударом уложил Прилипалу на асфальт. Не задерживаясь ни на секунду, подскочил к Акуле, ребром ладони, как саблей, рубанул его по руке, которую тянул на себя Андрей. Акула дико взвыл и рухнул на колени. Рука безвольно повисла. Не давая ему возможности опомниться, Катрич защелкнул на правом запястье «ракетчика» браслет наручников.

— Ты што, гад?! — истошно заорал Акула, стараясь привлечь внимание людей к происходящему, но все старательно отворачивались. Сами «ракетчики» отучили тех, кто посещал «железку», вмешиваться в любые разборки. Милиционер, только что маячивший рядом, мигом испарился.

Потянув Акулу за руку, Катрич показал ее Андрею. На пальцах, как впаянный, сидел бронзовый острозубый кастет.

— Вот и взяли тебя, Акула, с оружием, — сказал Катрич удовлетворенно. — Теперь придется терпеть. Это, кореш, надолго. Сперва мы протокольчик составим. Так, мол, и так. Сфотографируем твою лапку с коготками. На фоне твоей красивой личности. Ведь иначе тебя не ущучишь, верно? Ты всегда считал себя самым ловким и умным. Скинул биток и чист: я не я, кастет не мой. А тебя плохой мент Катрич словил. Так или нет? Акула молчал.

— Так, — закончил Катрич. — А теперь в машину! Быстро!

Андрей собрал запчасти, свернул холстину, бросил ее в багажник. Акула, все еще надеясь на подмогу, пытался сопротивляться. Надежда на освобождение у него вспыхнула с новой силой, когда поверженный на землю Прилипала поднялся на ноги.

— Штопор! — призывно прохрипел Акула, но именно в этот момент Катрич согнул ему шею и резким толчком впихнул в машину. Захлопнул дверцу, затем, помахивая «демократизатором», сделал шаг в сторону Прилипалы. Тот понял его маневр как угрозу.

—Я ничего, начальник, — сказал он. — Я ведь только шел мимо. Я ничего...

— Я тоже, — ответил ему Катрич. — Во всяком случае, в настоящее время. А ты, — движение «демократизатором» как штыком, — меня знаешь, надеюсь? Вот и ладненько. Я — это я, верно? Потому сейчас дуй отсюда прямым ходом к Хусейну и доложи: плохой мент Катрич словил Акулу. С кастетом на пальчиках. Скинуть его тот не успел. Так что срок ему маячит твердый. По совокупности всех прошлых дел. Вы об этом не беспокойтесь. И петь у меня Акула будет как милый. Теперь, — Катрич снова взмахнул «демократизатором», — бегом — марш!

Когда Штопор исчез за ларьками, Катрич сел в машину рядом с Акулой.

— Поехали!

— Куда править? — спросил Андрей озабоченно.

— Держи на Таганрогскую. К пожарной части. Знаешь, где это? Там есть местечко, где мы устроим толковище с нашим новым другом...

В сумрачном, прохладном подвале пожарного депо располагалась небольшая каморка милиции. Ключи от нее Катрич предусмотрительно захватил с собой. Придерживая Акулу с боков, они свели его вниз. По дороге, вспомнив весь свой опыт общения с милицией, Акула продумал тактику поведения и немного воспрянул духом.

— Вы куда меня притащили? — начал он «качать права», оглядев подвал и тяжелую, обитую железом дверь, отгородившую его от мира. — Зовите первым делом врача. У меня рука сломана. Иначе говорить не буду.

— И не надо, — успокоил его Катрич. — У меня времени — вагон. Могу даже уйти. Часа на два-три. Вернусь, когда созреешь...

— Я буду жаловаться прокурору! — взвыл Акула.

— Ай-вай! — бросил Катрич. — Так ты ничего и не понял! Я тебя взял частным порядком. И прокурора ты не увидишь. Здесь я сам — прокурор, судья и адвокат. И выходов у тебя только два — в зону, если будешь вести себя как надо, или сюда. — Катрич потопал ногой по металлической крышке канализационного колодца. — В случае нужды я тебя сам здесь уделаю...

Андрей с интересом наблюдал, как меняется выражение лица привыкшего к безнаказанности и в то же время трусливого бандита. Чем больше Андрей вглядывался в лицо Акулы, тем больше подмечал в нем черты, свидетельствовавшие об извращенной человеческой сущности этого отвратного типа. Он чем-то напоминал известного политика из команды Горбачева — круглый лоснящийся свиноблин с маленькими бегающими глазками, с носом бульбой, с губастым ртом алкаша, старательно скрывающего свое увлечение. Человек, наделенный природой такой «вывеской», к тому же обделенный ростом и, судя по числу прыщей на потрепанной физиономии, мучимый неудовлетворенной половой страстью, потенциально опасен для общества. Во имя самоутверждения такой без колебаний пойдет на любое преступление, убьет, продаст, выдаст, будет врать, приспосабливаться, извиваться, становиться на уши, лишь бы не упасть, не исчезнуть из виду, жрать и пить, не отягощая себя трудом, если предательство и нож дают деньгу на прокорм и питье.

Сходство Акулы с видным политиком прошлых лет напоминало Андрею, как еще в военном училище, будучи курсантом, он заспорил с однокашником Виктором Соловьевым о правильности теории Ламброзо. «Вывеска — это все, — азартно утверждал Соловьев. — Что на витрине, то и в магазине». Андрей с горячностью новообращенного марксиста доказывал иное: «Ты посмотри, Вить, какое лицо у Александра Николаевича Яковлева. Подзаборный ханыга. Урка. Глянешь на такого и веришь — убьет, расчленит и закопает, не моргнув глазом. Между тем он член Политбюро ЦК, академик, умнейший на верхах человек». «Раз на морде написано, — возражал Соловьев, — значит, придет время — убьет и продаст. Никуда от этого он не денется».

Отспорив однажды, приятели никогда не возвращались к тому разговору, но Андрей всегда ощущал занозу собственной неправоты, засевшую в сознании. Физиономия человека, которого он избрал для подтверждения неправильности старых теорий, как раз их и утвердила. И вот, глядя на свиноблин Акулы, на котором поочередно выражались то наглость, то животный страх, Андрей готов был поднять руки и сказать Соловьеву, окажись он здесь: «Витя, ты прав!»

— Так дать тебе время остыть и подумать? — спросил Катрич и прищелкнул свободный браслет наручников к трубе-стояку, проходившей снизу вверх в углу каморки. — Я могу погулять...

— Что тебе надо от меня, гад?! — истошно заорал Акула.

— Раз! — сказал Катрич и загнул большой палец левой руки. — Счет пошел.

— Что «раз»? — не понял Акула.

— Желтая карточка и штрафное очко. Я поганых слов на свой счет не терплю и за каждое объявляю предупреждение. Дойдет до пяти — назначу пенальти.

— Что тебе надо?! — уже без ругани выкрикнул Акула.

— Правду, гражданин Окулов. Так ведь в законе твоя фамилия?

Ответа не последовало.

— Ладно, молчание — знак согласия. А теперь, что слыхал о деле Николая Шаврова?

— Кто это? — делая наивный вид, спросил Акула.

— Не знаешь? Ну, молоток! Не слыхал ни о самом случае, ни даже фамилии? Ну, хват!

Акуле явно недоставало здравого смысла, и он отрицал все сразу, без колебаний.

— Не, начальник, не слыхал. Век свободы не видать...

Катрич усмехнулся:

— Век, конечно, много, но пятилетку не увидишь, это точно.

— Кончились ваши большевистские пятилетки, — заученно бросил Акула. — Иные пошли времена. Теперь по таким срокам никто не тянет.

— Ничего, ты у меня высидишь от звонка до звонка. Будь уверен.

— Ну нет, — мотнул головой Акула и сморщился, неосторожным движением причинив себе боль.

— А что знаешь по делу полковника Буракова?

— А ничего.

— Смотри, старлей, — сказал Катрич, — по-моему, мальчик явно не понимает, куда он попал, и все еще верит, что я с ним играю в КВН. Придется употребить власть, чтобы он понял: здесь не шутят.

Катрич взял с тумбочки, стоявшей в углу, свою резиновую палку и, поигрывая ею, сделал шаг к Акуле.

— Я ему сейчас напомню, как он ударил старика-пенсионера Артюхина за то, что тот отказался платить дань этим мордоворотам...

— Начальник! — завопил Акула, испуганно отшатнулся и снова застонал, ощутив боль в руке.

— Я тебя что, ударил?

— Не-е-ет, — подтвердил Акула.

— Тогда заруби на носу: у меня есть показания, что в день убийства полковника тебя видели за рулем зеленого «Москвича». Того, в котором приехал и уехал автоматчик. Будешь мне лапшу на уши вешать?

— Я только руля крутил. Не стрелял. Даже не выходил из машины. Не виноват ни в чем.

— Так уж не виноват? Будто не знал, куда и зачем едешь.

— Не знал! — горячо возразил Акула. — Падла буду!

— Ты давно падла, — сказал Катрич. — Кого вез?

— Клянусь, не знаю. Он морду в колготки обул.

— Дуру валяешь? Он что, так и шел в засаду в колготках?

— Что ж ты, гад, не веришь, — задухарился Акула.

— Два, — сказал Катрич. — Учти, еще три желтых карточки и я тебе сломаю вторую грабку.

— Валяй! — отчаянно прогудел Акула.

— Не сейчас, — усмехнулся Катрич. — Чуть позже. Вот отпущу стажера, — кивок в сторону Андрея. — Он у нас человек новый и не поймет, если я тебя разделаю, как бог черепаху. Так что валяй, набирай пока очки. Или ты не веришь, что я могу?

Акула болезненно сморщился, скривил губы:

— Тебя кто не знает? Это же ты уложил Жору Кубаря? И как с гуся вода...

— Мыслишь верно, а ведешь себя глупо.

— Что ты от меня хочешь?! — закричал Акула.

— Кого вез?

— Клянусь, не знаю. Армяшка какой-то. Хмурый.

— Допустим, не знаешь. Как же ты его называл?

— Никак. За все время даже не говорили. Он, может, и по-русски ни бум-бум.

— Хорошо. Кто тебя нанимал?

— Иди ты!..

— Три, — оборвал Катрич. — Запомни, после пяти я отпущу стажера.

— Эфиоп нанимал! — заорал Акула истерически. — Эфиоп! Век сво...

— Умнеешь, Окулов, — похвалил Катрич. — Выходит, учиться тебе не поздно. Теперь скажи, куда вы свалили, когда автоматчик сел в машину?

— Сразу рванули направо за угол. Потом даванули по переулку за Черноморское шоссе...

— Кончай травить, — остановил его Катрич и прищурился, будто прицеливаясь. — Тревога прошла через девять минут, и далеко по Черноморке умотать вы не могли.

Акула сверкнул глазами.

— Мы погрузили машину на пятой овощной базе...

— Как — погрузили?

— Загнали в коровник. Такой трейлер с высокими бортами. Для перевозки скота.

— А сами?

— В разные стороны. Я на трамвай и на хазу. Куда тот потопал, не знаю.

— А что машина?

— Ее загодя продали, и на овощной базе ждали покупатели. Чеченцы из Грозного. Они знали, что «колеса» в розыске, и сразу приняли свои меры...

— До пяти лет ты свои грехи, Окулов, скостил честно, — сказал Катрич. — Вставай, поедем.

— Куда? — В вопросе звучала плохо скрываемая тревога.

— В Задонский райотдел. К майору Метелице.

— У-у-у, — в отчаянии застонал Акула и затылком несколько раз стукнулся о стену.

— Знает кошка, чье мясо съела, — ехидно заметил Катрич и отстегнул наручник от стояка. — У него с Метелицей свои счеты. И тот уже не спустит дело на тормозах. Верно, Окулов?

— На сегодня свободен, — объявил Катрич Андрею, когда они вышли из Задонского райотдела. — У меня свои дела набежали, а ты поразмышляй на досуге.

— О чем? — Андрей не сумел скрыть недоумения.

— Над тем, как жить дальше. Мы объявили войну. Не сомневаюсь, та сторона уже поняла это. Шушеры вроде Акулы у них пруд пруди, но заправляют мужики головастые и крутые. Ответ не заставит ждать. Вот тогда и пойдет — как это у вас говорят? — открытый бокс...

— Я готов. — Андрей чуть улыбнулся и сделал круговые движения плечами.

— Кулаки, друг мой, не все. Здесь в подмогу нужен и «товарищ Макаров».

— Кто?

— Это, старлей, пистолет! — засмеялся Катрич, довольный неожиданной подначкой.

Андрей взорвался давно копившимся раздражением, благо подвернулся подходящий предлог.

— Кончишь ты наконец с этим «старлеем»?! У меня что, имени нет?

— По имени, Андрюша, я привык называть друзей. А им со мной не очень везет. К кому привяжусь — того и теряю. Колю Шаврова, ты знаешь, застрелили. Был у меня пес — друг из друзей. Умный, верный. Так мне его, сволочи, отравили... Каждая такая потеря — зарубка на сердце. Как бы тебя не потерять по своей вине...

Впервые за время их знакомства Андрей взглянул на Катрича совсем иными глазами. На сердце потеплело. Он протянул капитану открытую ладонь, и тот шлепнул по ней пальцами, скрепляя новый союз.

— Меня списать не так просто, — сказал Андрей самоуверенно.

— Это еще доказать надо. Давай-ка завтра махнем в Ягодное. Знаю там удобное местечко. Поучу тебя стрелять.

— Издевашься? — спросил Андрей оскорбленно. — Ну, ну, учитель. Валяй. Тем более у меня с училища первый разряд по стрельбе...

— Понимаю твой тон. — Катрич говорил мягко, не очень серьезно. — Только мы с тобой не в тир поедем...

Расставшись с Катричем, Андрей подался на Темрюкскую улицу по адресу, который дал ему дядя Ваня. Жарко палило солнце. Голову припекало, и Андрей пожалел, что не захватил спортивную кепочку. Он потрогал макушку, размышляя, не сделать ли колпак из газеты, которую уже прочитал и собирался еще минуту назад оставить в ближайшей мусорной урне.

Темрюкская оказалась тихой деревенской линией, во многом сохранившей следы патриархальной старины. Проезжая часть ее, выложенная в кои-то времена булыжником, поросла зеленой травкой, а вдоль тротуара возвышались рядки серой от пыли полыни и лебеды. Дома, в равной мере кирпичные и бревенчатые, выглядели старичками, которые по недоразумению пережили свой век и сами о том не ведают. Маленькие окошки, герань на подоконниках. Низкие скамеечки у наружных стен, чтобы было где коротать летние душные вечера, наблюдая за жизнью улицы и ловя дуновение свежего воздуха, долетавшего сюда от реки. Пряча приметы старости, фасады повили дикий виноград и плющ.

Среди старых домов на большом, захламленном строительным мусором пустыре возвышался восьмиэтажный дом. Здесь он выглядел примерно с такой же уместностью, как красная заплата на заднице черных штанов — декоративно, но крайне неестественно. Андрей сразу понял — это именно то здание, которое ему нужно.

Из небольшого проулка вышла молодая женщина и двинулась впереди в ту же сторону, куда шел Андрей. Он одним взглядом охватил сразу всю ее — стройные, крепкие ноги, тонкую, изящную талию, округлые, плавно покачивающиеся бедра, темные, блестящие волосы, уложенные на затылке в тяжелый пучок.

Андрей непроизвольно прибавил шаг. Охотничий инстинкт мужчины и естественное любопытство неизменно заставляли его догонять женщин, чем-то привлекших внимание со спины. Поравнявшись, он заглядывал им в лица, чтобы сопоставить предположения с действительностью. Разочарования случались часто. Природа безжалостна и не всегда милостива к людям, особенно к женщинам.

Он вспомнил, как отец шутя говорил, что для создания мужчины не надо ни особых материалов, ни старания. Набрал кривых ног, волосатых рук, приобрел два десятка яиц и кило сосисок — этого вполне хватит на то, чтобы слепить целое стрелковое отделение мужиков. А вот сотворить женщину... Отец обычно при этих словах возводил глаза к небу и просящим жестом возносил вверх обе руки. У женщины все должно быть на своем месте — от ноготка на мизинце до последней волосинки на голове. Женщина — венец и чудо природы...

Дальше отец в рассуждениях не шел и обычно глядел на мать. А она поистине обладала красотой неимоверной, и отцу не требовалось других доказательств.

Андрей догнал незнакомку у самого пустыря.

— Извините, вы не скажете, где дом четырнадцать?

Она обернулась. Он увидел ее глаза, большие, карие, нет, если точнее, то черные, блестящие, как агаты, обрамленные пушистымиресницами. Они сверкнули искрой живого света, доброжелательные, озорные, и улыбка, легкая, светлая, тронула полные губы.

— Пойдемте, я провожу...

Миновав пустырь, они дошли до восьмиэтажки.

— Это дом четырнадцать, — сказала она. — Вам в какую квартиру? Здесь три подъезда.

— В двадцать пятую.

— Это по пути. Я покажу.

Снова живым светом блеснули ее глаза, и улыбка тронула губы. Они вошли в подъезд. Подошли к лифту. Кнопку пришлось нажимать три раза подряд, пока она не залипла. Кабина тронулась. Скрипя и дергаясь, лифт потащил их на седьмой этаж.

— Как вас зовут? — спросил Андрей.

Она улыбнулась.

— Странно. Я ждала, что вы спросите гораздо раньше. Обычно военные более решительные.

— Почему вы решили, что я военный?

Она смерила его смеющимся взглядом.

— Не отрицайте. У вас выправка и глаза строгие. Командирские.

— Что еще вы можете угадать? — спросил он иронично.

— Что еще? Вы офицер. Скорее старший лейтенант. Лейтенанты не такие серьезные, а капитаны обычно постарше...

— Все же как вас зовут? — спросил он, скрывая растерянность.

Лифт остановился, двери открылись.

— Приехали, — сказала она и первой вышла на лестничную клетку. Подошла к двери с номером «25» на эмалированной табличке, достала ключи, открыла. — Входите!

— Да, но я... — смешался Андрей от такой неожиданности.

— Знаю, вы не ко мне. — Она засмеялась звонко, открыто. — Папа! К тебе пришли! Встречай!

Из глубины квартиры вышел хозяин, одетый по-домашнему просто. Вгляделся в Андрея и спросил недоверчиво:

— Вы Бураков? Андрей? Очень приятно. Где вы встретились с Наташей?

Михаил Васильевич походил на брата и в то же время был не полной, а увеличенной копией — пошире в плечах, повыше ростом, с более крупной головой и высоким лбом. Не меняя хмурого выражения, Михаил Васильевич еще раз оглядел Андрея, пожал протянутую руку и предложил:

— Давайте пройдем в беседку. Там нам будет удобнее. Они вышли на балкон, затянутый тенистым шатром дикого винограда. Здесь стояли столик и два кресла, плетенные из лозы, скорее всего плоды хозяйского рукоделия.

— Садитесь, — предложил хозяин. Они устроились друг против друга.

— Значит, вы Бураков? А вот на отца не похожи.

— Говорят, я в материнского деда.

— Простите, нет ли у вас документа?

Андрей пожал плечами, не совсем понимая, что так беспокоит хозяина, и вынул удостоверение.

Михаил Васильевич осмотрел фотографию, прочитал записи, удовлетворенно кивнул.

— Вы извините, но дело такое...

— Все нормально, — сказал Андрей. — Мне дядя Ваня сказал, будто вы знаете подробности...

Михаил Васильевич нервно встал, подошел к двери, притворил ее. Вернулся на место. Сказал, понизив голос:

— Какие там подробности? Так, кое-что. Если даже не меньше...

— Мне интересно все.

— Для чего, извините? — спросил Михаил Васильевич озабоченно. — Если для сообщения милиции, то я давать показаний не стану. От всего открещусь. Мне своя голова дорога...

— Вы чего-то боитесь?

— Боюсь, — ответил хозяин и снова встал. — Разве случай с вашим отцом не доказательство? А он как-никак полковник был. Теперь сравните: а кто я? Старший сержант зааса. Вот. — Михаил Васильевич большим пальцем отмерил на мизинце полногтевого сустава и показал Андрею. — Блоха. Прижмут и раздавят.

— Хорошо, — сказал Андрей.

Хозяин поерзал, устраиваясь поудобнее в кресле. Положил руку на столик, придвинулся поближе к гостю. Спросил:

— Вы с Мудраком знакомы?

— Нет. Майор начал служить с отцом, когда я уже был в Забайкалье.

— Значит, ничего не потеряли. А я этого мудака вожу. Каждый день. Иван — вашего отца, я — майора. Сперва мы ездили на «уазике», потом ту машину списали. Должность моя сохранилась. Стал возить майора на его собственной.

— Он что, сам не водит?

— Водить самому — одно, — вразумляюще пояснил Костров. — Иметь собственного водителя — другое.

Он замолчал. Андрей понимал, что подгонять собеседника при таком разговоре не стоит.

— Дней за десять до случая с полковником, — после паузы продолжал Костров, — я вез майора на Южнопортовскую товарную станцию. По дороге остановились у Казачьего бульвара. Мудрак приказал: «Подождем немного. У меня деловая встреча. Когда к нам подойдут, выйди минут на десять. Посиди в скверике. Я потом позову».

Костров говорил тяжело, обдумывая каждое слово, и буквально выдавливал фразу, будто через силу.

— Потом подъехала машина. Из нее вылез кавказец. Пока он садился к Мудраку, я ушел в сквер. Минут двадцать гулял, пока меня не позвал майор. Мы поехали. Потом я привез майора домой обедать. Он взял сумку. Сказал мне: «Подожди» — и ушел. Я ведь деньги получаю большей частью за то, что жду. В машине удобно. Включил магнитофон. Неожиданно вместо музыки пошел разговор. Сперва хотел выключить, потом подумал, что будет трепаться хмырь из кулинарного техникума, и оставил. Оказалось, совсем не он. Я даже испугался.

— Что же это было?

— Запись разговора майора с кавказцем.

— О чем же они говорили, если вас испугало?

— Кавказец спросил: «Кто тэбэ мэшает, майор? » Он говорил с сильным акцентом, и его трудно спутать. Мудрак засмеялся: « Будто не знаешь — кто! Недобитые партократы». Я к этому слову уже привык и отнесся без удивления. Оно ровным счетом ничего не означает. И Горбачев партократ, и Ельцин. Наверное, и кавказец их так же воспринял. Он сказал: «Ты нэ круты, майор. Меня нэ интэрэсует политика. Ты говоры, кого убрать для дэла. Я убэру. И нэ бойса замарат руки. Когда получишь денги, купишь всякого мыла — отмоэшьса. Называй фамилию». Тогда Мудрак покряхтел и сказал: «Главный стопор — Бураков». Кавказец обрадовался: «Тужился, тужился, наконэц родыл. Ну, ладно, Буракова можешь в расчэт не брать. Мои рэбята его пасут и завтра, самое большее послезавтра — сдэлают».

— Он так и сказал «сдэлают» или как-то иначе?

— Точно, как я говорю: «сдэлают». Когда вашего отца положили, а Ивана ранили, я сразу понял, о чем шел разговор. Вот и все, собственно...

Костров откинулся на спинку кресла и вытер лоб рукой. Андрей потрясенно молчал. Если все происходило именно так, как ему рассказано, значит, убийство отца каким-то образом связано с Мудраком. Но чем отец мог мешать майору? Представить, что тот претендует на оставшуюся свободной должность, — значит совсем не знать армейских порядков. Ни при живом отце, ни без него майору такая возможность продвинуться не светила. На подобное место, как у отца, назначала своих людей Москва, а у нее выбор куда как велик, и бывший начальник вооружения дивизии из провинциальной глубинки майор Мудрак вряд ли не понимал этого. Что же тогда встало между ним и отцом?

— Как вы думаете, Михаил Васильевич, — спросил Андрей, — чем мог мешать майору отец? Почему тот назвал его главным стопором?

— Не знаю, — развел руками Костров. — Все, что слышал, — я рассказал. Большего не знаю и знать не хочу. Вы уж извините, Андрей.

Откровенный страх опять звучал в словах Михаила Васильевича. Он, по всей видимости, передался ему от дяди Вани, а тот уже имел основания бояться. Человек, хоть раз взглянувший в дуло, направленное на него, не скоро отходит от замораживающего ужаса смерти.

— Кто этот кавказец? — спросил Андрей, пытаясь уточнить хоть какие-то детали той странной встречи. — Вы его раньше видели?

— Никогда.

— Но с майором, судя по всему, он знаком давно. Так?

— Похоже на то.

— В каком часу он подъехал к скверу?

— Примерно в половине одиннадцатого.

— Сколько длилась их беседа?

— Я уже говорил. Минут двадцать...

— Давно в машине майора магнитофон?

— Нет, купил он его совсем недавно. Я сам его монтировал.

— Как майор объяснил его необходимость?

— Зачем объяснять? Я ж не совсем дурак. Он принес, я приладил. И все. Ежу ясно — для чего. Когда мы ездили, майор часто включал трясучку.

— Что это?

— Трясучка? Так я называю музыку. Рок.

— Вы, уходя, глушили двигатель?

— Нет, уже жарко, а у нас кондиционер. Без него в машине не усидишь.

— Значит, майор мог спокойно вести запись?

— Думаю, так оно и было. — И сразу, без перехода, Костров спросил: — Чайку попьете?

— Спасибо.

Андрей встал. В тот же миг дверь приоткрылась. Пахнуло дорогими духами. В беседку заглянула Наташа:

— Пап, я ухожу. У меня дела.

— Позвольте вас проводить, — предложил Андрей.

Она улыбнулась, сверкнув глазами.

— Позволяю. Высокие офицеры — моя слабость. Верно, папа?

Они дошли до остановки троллейбуса.

— Вам куда? — спросила Наташа.

— Разве мы не вместе? — Андрей сделал удивленное лицо. — Я же вас провожаю...

— Вы всегда так напористы с женщинами?

— Нет, только в этот раз. Вы мне очень нравитесь.

— Это признание?

— Конечно.

— Хорошо. Мы едем в художественную галерею. У меня там встреча.

— Он что, художник? — осененный внезапной догадкой, поинтересовался Андрей.

— Да, но вам это ничем не грозит. Я ведь сказала — мне нравятся высокие офицеры. Кстати, вы слыхали о художнике Васильеве? Андрей напряг память. Удивляя самого себя, сказал:

— О Федоре Александровиче? Наташа изумленно приподняла брови:

— Браво, поручик! Я просто потрясена. Покажите мне еще офицера, который бы помнил о Федоре Александровиче!

— Я его запомнил потому, что на многих его картинах есть лужи, — сказал Андрей так, будто оправдывался.

— Теперь у вас будет возможность познакомиться с другим Васильевым. С Константином. Этого вы тоже никогда не забудете...

— Ревную к такой рекламе, — признался Андрей.

— Не надо. Его уже нет в живых.

Андрей давно не бывал в городской художественной галерее, и потому в памяти оставалось то, что видел там еще в школьном возрасте: белые, блестящие двери со сверкающими бронзовыми ручками, старинный паркет, светящийся воском, высокие потолки, украшенные ажурной лепниной, — мир добрый, гостеприимный, торжественный. Сейчас, войдя под тихие своды, он даже усомнился: туда ли они пришли? Выщербленные, поцарапанные ступени парадной лестницы — должно быть, по ней волокли какой-то тяжелый предмет, и он своим весом безжалостно крошил старинный мрамор — без слов свидетельствовали о бесхозности и небрежении. Следы запустения и убогости с первых шагов бросались в глаза тем, кто приходил сюда прикоснуться к истории и культуре. Дверные бронзовые ручки тронула неумолимая зелень — спутник нужды и безвременья. Белая эмаль на филенках и подоконниках потрескалась и местами лупилась.

У входа сидела сгорбленная женщина с наброшенной на плечи пуховой шалью. В одном лице она являла кассира, торговавшего билетами, и контролера, который пропускал посетителей в залы.

— Здравствуйте, — сказал Андрей, и женщина, подняв голову, удивленно взглянула на него поверх очков. Сюда, должно быть, теперь входили не здороваясь. Дух перемен диктовал новые правила поведения, а по ним «господам» не обязательно замечать присутствие, суету и угодливость обслуги.

Они вошли в первый зал, и прямо перед входом Андрей увидел картину. Остановился перед полотном ошеломленный.

На фоне зимнего русского леса художник изобразил могучего мужчину в полушубке. Он стоял на морозе с непокрытой головой, и темные, с проседью волосы ниспадали на лохматый воротник. Пронзительно голубые глаза, окруженные лучиками мудрых морщинок, смотрели на Андрея с испытующим вниманием. Человек — назвать его мужиком у Андрея не хватило духу, — рыцарь, смелый, умный, гордый, не способный подчиняться ни давлению обстоятельств, ни напору чуждой воли, был настоящим русичем. Кто он? Лесоруб с топором на правом плече, который пришел в лес заготовить дров для дома и баньки, или крестьянин-партизан, затаившийся в чаще, неподалеку от дороги, по которой вот-вот пройдут враги? Художник не хотел до конца прояснять свои замыслы, и название картины «Северный орел» одинаково красноречиво помогало представить зрителю облик лесоруба-богатыря и витязя-патриота.

А рядом, до боли томя и волнуя душу, висело оправленное в раму из березовых плах, с сохранившейся по краям берестой, полотно «Ожидание». С него на Андрея сквозь заиндевелое, схваченное морозным узором оконце, из темноты горницы, освещенной трепетным пламенем восковой свечи, смотрели умные, печальные и ждущие глаза прекрасной женщины с толстой русой косой, которая живым золотом лилась и стекала по ее левому плечу.

Чего ждала она, русская дева-красавица? Только ли скорого возвращения суженого? А может быть, то сама истерзанная страданиями Россия у морозного окна ожидала гонца с поля брани с вестью о том, что наконец-то отбито нашествие черной рати, решившей опутать сильные плечи народа-богатыря тенетами, опоить его зеленым зельем, скрутить и бросить к своим ногам? Где же он, этот гонец? Спешит ли или запаздывает? А может, уже лежит где-то вдалеке, проколотый дамасской сталью купленного на Востоке кинжала и спрятанного до поры до времени под полой?

— Что молчите? — спросила Наташа.

Андрей взглянул на нее с удивлением. Спросил:

— Кто? Я?

— Извините, нет. Я спросила вон того старичка, с которым мы пришли сюда вместе.

Андрей тряхнул головой, будто отгонял наваждение.

Они провели в музее два часа. Потом Андрей проводил Наташу домой. Довел до подъезда, посадил в лифт, дождался, пока кабина тронется.

Когда он вышел из подъезда, к нему откуда ни возьмись навстречу шагнул кавказского облика парень, скорее всего армянин.

— Послушай, ты, — сказал он, бесцеремонно хватая Андрея за рукав, — эту бабу оставь, пока тебе не сломали шею...

Андрея сбило с толку слово «баба», которое он никак не мог связать с Наташей. Он переспросил:

— Не понял, что за баба?

Кавказец ощерил белые ровные зубы.

— Ах, дорогой, «баба» не интеллигентно, верно? Так я имэл в виду дэвушку.

— Если дэвушку, — теперь Андрей понял все и стал подражать акценту кавказца, — то давай вали отсюда по холодку. Мои дэвушки — нэ твое дэло.

— Смотри. Тебя пэрдупэрдили. Чтобы потом бэз обыды.

Андрей сгреб парня за грудки, рывком притянул к себе. Сказал, понизив голос до хрипловатого шепота:

— Слушай, ты, дитя гор. Дуй сейчас же бегом. И больше мне на глаза не попадайся.

Он увидел, как в безысходной ярости перекосилось чужое лицо, расширились и без того крупные зрачки. Андрей резко оттолкнул кавказца, и тот ткнулся спиной в стену дома.

— Ты понял, абрек?

Кавказец поправил курточку, сунул руки в карманы, отошел в сторону. Пройдя с десяток шагов, обернулся:

— Мы эщэ встрэтимся. Запомни!

— Запомню, — пообещал Андрей и засмеялся.

Вечером, беседуя с Катричем по телефону, как бы между делом, он рассказал о своем приключении. К его удивлению, Катрич шутливого тона не принял и к рассказу отнесся крайне серьезно.

— Ты сделал три ошибки, — выговорил он Андрею с досадой. — Во-первых, не придал значения этому случаю. Мы взялись за дело, в котором любую случайность надо рассматривать как действия противника. Во-вторых, тянуть кого-либо на себя за грудки — непростительное мальчишество даже для мастера спорта. В подобных случаях следует поворачивать человека спиной к себе. В-третьих, ты его даже не обыскал. Это вообще непростительно. Он мог отойти на два шага и всадить в тебя пулю. Да что — пулю, плеснул бы струю из газового баллончика, и чихал бы ты до сих пор...

Андрей засмеялся. Страхи Катрича казались ему преувеличенными.

26 апреля. Пятница. г. Придонск

В восьмом часу утра задребезжал дверной звонок. Натянув брюки и сунув босые ноги в тапочки, Андрей вышел в прихожую. Звонок повторился — настойчивый, требовательный.

Сбросив цепочку, Андрей щелкнул замком, распахнул дверь и отступил к простенку. В квартиру вошел мужчина среднего роста с рыжей кудлатой шевелюрой. Остановился растерянно, не замечая хозяина. Андрей, оказавшийся за его спиной, закрыл дверь.

— Вам кого?

Вошедший обернулся. Теперь Андрей мог хорошо разглядеть его. Это был толстяк лет сорока, обремененный брюхом, которое перевисало через брючный ремень. Он чем-то напоминал пластилиновую фигурку, вылепленную мультипликатором для фильма о гномах. Крупная круглая голова, вялые, вислые, как у бульдога, губы, над ними нос, похожий на нежинский огурец — такой же неровный и пупырчатый. Красная борода, каленые щеки, уши, исковерканные неведомой силой... Все утрированно, карикатурно.

— Вы Бураков? Андрей? — спросил пузан, выставив указательный палец пистолетом. — Я Золотцев. Адвокат. У меня к вам поручение от одного из моих клиентов.

— Нельзя было прийти пораньше? — спросил Андрей язвительно. — Что там за поручение?

— Думаю, вас оно заинтересует, — пообещал адвокат и достал из кармана плотный пакет, обернутый в черную фотографическую бумагу. Положил на ладонь, как на чашу весов. — Мой клиент выражает вам свое соболезнование по случаю гибели отца. Он считает, что печальное происшествие произошло вследствие роковой ошибки. Руководствуясь гуманной идеей и исходя из дружеских чувств, мой клиент поручил передать вам двести тысяч рублей. Наличными. — Последнее слово из уст адвоката прозвучало торжественно, как сообщение о государственной награде. — Он же советует вам прекратить всякий розыск по известному делу. Результата это не даст, а вот опасности для вас здесь таятся большие... Теперь возьмите. Можете пересчитать.

Золотцев протянул пакет Андрею. Тот демонстративно заложил руки за спину. Спросил, не скрывая злости:

— Вы думаете, у меня не хватит решимости сейчас же позвонить в милицию и придержать вас здесь, пока не приедут?

Золотцев иронически улыбнулся:

— Хватит, конечно, но будет это не очень умно. И если точнее, то очень неумно. Что вы скажете, когда здесь появится милиция?

— Скажу, что вы предлагали мне взятку...

— Боже, и это говорит офицер несокрушимой и легендарной! О какой взятке может идти речь, если вы не должностное лицо?

— Я найду, что сказать, будьте уверены!

— Не надо, Бураков. Даже не пытайтесь состязаться со мной в делах, в которых я съел собаку. Вы, например, уверены, что знаете обо всех, кому был должен деньги ваш отец и кто должен ему? Вот видите — вы уже пас. Между тем деньги, которые я предлагаю вам, возвращает семье погибшего полковника честный должник. Он сам выехал за границу на постоянное жительство и поручил мне вручить деньги кредитору.

— Кто этот таинственный должник? — спросил Андрей горячо. — Вы можете назвать его фамилию?

— Не будьте чрезмерно любопытны. Многознайство не в ваших интересах. Если вы будете копать слишком глубоко, на свет выглянут факты, которые бросят тень на честное имя вашего отца. Вы именно этого добиваетесь? Учтите, большие деньги не любят, когда ими шуршат у всех на виду.

— Убирайтесь! — яростно бросил Андрей. — И чтоб ноги вашей здесь больше не было! Вон!

— Ухожу, ухожу. — Золотцев направился к выходу. У самой двери он положил пакет на тумбочку. — Все же пересчитайте.

Андрей схватил пачку и швырнул ее на лестничную клетку вслед за вышедшим из квартиры адвокатом. Тяжелый сверток глухо ударился о бетон. Золотцев шумно вздохнул, нагнулся, поднял деньги.

— А вот это вы уже зря, Бураков. Зря и глупо. Я был уверен, что вы умнее... Деньгами так не швыряются. Особенно такими. Андрей рванул дверь и захлопнул ее со стуком. Последние слова адвоката он уже не слыхал.

В десять позвонил Катрич. Спросил озабоченно:

— Как там у тебя?

Андрей понял — капитан говорит из неудобного места и распространяться не может. Ответил столь же коротко:

— Есть новости. Загляни.

— Буду минут через двадцать, — пообещал Катрич. Однако в назначенный срок не появился и вместо этого еще раз позвонил:

— Я из автомата. Можешь рассказать, что там у тебя?

Андрей изложил события, происшедшие утром. Катрич слушал, не перебивая. Андрею несколько раз даже казалось, что линия умолкала, и он спрашивал: «Ты где?» «Говори, говори», — подбадривал его Катрич и снова умолкал. Обоюдный разговор возник, когда Андрей назвал фамилию адвоката.

— Золотцев? — переспросил Катрич. — Фигура известная. На нем пробы негде ставить.

— Что ж его тогда не возьмут за мокрое место? — спросил Андрей.

— А оттого и не возьмут, что место мокрое, — рука соскальзывает. Точно известно: он консультирует уголовников, а попробуй докажи.

— Значит, я тебе о нем зря рассказал?

— Вовсе нет. Теперь мне кое-что стало понятней. Скажу больше:

ты подачку не взял и теперь тебе хотят нацепить «хвост».

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что когда я двинул с автобуса прямиком к твоему дому, то засек типа в кепочке. Пригляделся — старый знакомый. Колян Компот. Исполнитель мелких паскудных акций. Кому шило в бок воткнуть. Кому затылок кастетом погладить. Короче, глушит не до конца, но жестоко. Сейчас он явно отслеживает твой подъезд. Ты готов выйти? Готов? Тогда давай, выходи. Шагай спокойно, не торопись. Глазей по сторонам. Короче, ты беспечно гуляешь. Одно условие — не оборачивайся. Привольный переулок знаешь?

— Что за вопрос.

— Отлично. Свернешь туда. Иди посередине мостовой. Там машины не ходят. Затем налево, на Торговую. Не доходя пожарки, перейди на правую сторону, сбавь шаг до самого малого. Мне надо, чтобы ты от угла Матросской до десятого дома шел не меньше трех минут. Перед десятым домом на стене укреплено табло «Берегись автомобиля». Заходи под арку. Понял?

Быстро собравшись, Андрей вышел из дому и сразу засек, как от квасного ларька к калитке лениво двинулся высокий парень в джинсах и красной майке с рукавами. Голову его прикрывала черная кепочка спортивного покроя. Он держал руки в карманах, смотрел в стороны, но во всей его фигуре ощущалась напряженность.

Андрей не пошел к калитке, а сразу свернул за угол дома, чтобы выйти в Аксаковский переулок через ворота у бойлерной. Его маневр привел парня в джинсах в замешательство. Он мгновенно утратил показную неторопливость, быстрым шагом вошел во двор и двинулся за Андреем. Сомнений не оставалось: это «хвост».

Андрей шел медленно, не торопясь, не оглядываясь. Знал: Катрич держит «хвост» и не выпустит его из виду.

Впервые со дня возвращения в родной город Андрей шел по центральной улице, имея возможность вглядеться в облик нового времени. На ступеньках подземного перехода сидели нищие — какие-то цыганского вида старухи с изможденными черными лицами. Рядом, спеленутые в тугие кульки, лежали сонные младенцы. Чтобы они не вякали, не просили есть и пить, их, должно быть, предварительно пичкали транквилизаторами. Прохожие большей частью безучастно проходили мимо, хотя кое-кто задерживался и от щедрот своих или великой наивности бросал на разложенную тряпицу смятые бумажки. Вдоль бровки тротуара, сужая и без того неширокий проход, возвышались «комки» — разномастные лавки — пивные будки, газетные киоски, керосиновые ларьки — теснились один к одному, придавая центральной улице жалкий вид. Так, должно быть, выглядят разорившиеся господа, еще надевающие перед выходом в город цилиндры и фраки, но уже не имеющие ничего, кроме штопаных джинсиков. И это уродство никого не задевало, не беспокоило даже главного архитектора города, который в былые времена строго требовал убрать с проспекта металлические урны, поскольку они «не вписывались в облик города, вступившего в фазу развитого социализма».

Миновав главную часть проспекта, Андрей свернул в узкий, похожий на щель, переулок, кем-то остроумно названный Привольным. Очень хотелось обернуться и посмотреть, не отстает ли «хвост». Однако он поборол искушение, понимая, что это может порушить замысел Катрича.

Шаги преследователя слышались как легкое шарканье ног по асфальту. «Хвост» был обут в кроссовки, но поскольку он неимоверно тянул ноги, скрыть себя ему не удавалось. Да и едва ли он старался это делать. Кто в нормальном городе, не страдая ненормальностью, решит, что тебя «ведут»? Андрей убыстрил шаг, и теперь к шаркающим звукам прибавилось участившееся дыхание.

Навстречу шла грузовая машина. Выждав, когда она приблизится, Андрей рванулся влево и перебежал дорогу перед самым ее капотом. Оказавшись на противоположной стороне, он еще раз прибавил шаг. Бросил взгляд через плечо вправо, увидел, что его преследователь растерянно оглядывается, не зная, как ему себя вести дальше. По идее, будь в этой игре разумные правила, ему следовало бы решительно отстать, сделав вид, что он просто шел по улице. Но приказ, должно быть, был категоричным, и Колян продолжал преследование.

Андрей сбавил шаг и медленно направился к арке, темным провалом видневшейся на светлом фасаде дома. Преследователь торопливоогляделся, сунул руку в карман, плотно сжал рукоятку напильника, который опытный слесарь превратил в стилет, и трусцой рванулся вдогонку. Едва он вошел под сень свода, как позади него из-за железного мусорного контейнера поднялась темная фигура Катрича. Взмахнув резиновой палкой, он обрушил ее на голову Коляна, прикрытую модной кепочкой. Колени у того подогнулись, он «поплыл» и мягко осел в подставленные капитаном руки.

Андрей, успевший войти в узкий замусоренный двор, обернулся на шум. Катрич призывно махнул рукой:

— Помоги тащить!

Они подхватили Компота под мышки и поволокли к входу в подвал. Навстречу им, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, вышла толстая баба с двумя огромными сумками наперевес. Проходя мимо нее, Катрич сердито буркнул: «Надоел мне этот гад! Нажрется, а ты его потом таскай». Любопытство, наверняка точившее бабу, было удовлетворено этой репликой, и она проковыляла мимо них, даже не пытаясь высказать своего отношения к придонской городской пьяни.

В подвале было сыро и жарко: здесь проходили трубы с горячей водой. Свет сочился сюда только через зарешеченное окошечко, расположенное под самым потолком.

— Кладем на светлое место, — сказал Катрич, и они опустили груз на бетонный пол.

Нагнувшись, капитан обстукал карман Коляна. Из бокового вынул заточку. Из-под брючного ремня извлек газовый пистолет. Осмотрев, протянул Андрею:

— Спрячь, пригодится.

Из темного угла Катрич вернулся с ржавой банкой. Плеснул водой в лицо Коляна. Тот встрепенулся, открыл глаза, сплюнул попавшую в рот воду.

— Ты что, сорвался? — спросил он Катрича и резко сел. Потряс головой, осмотрелся. — Хоть бы подумал, паскуда, что делаешь. — В голосе звучал не испуг, а скрытая угроза. — Ты кто такой? — Рука его осторожно скользнула под курточку, где еще недавно за поясом был пистолет.

— Что ж, давай познакомимся. Я капитан милиции Катрич. Тебе о чем-либо говорит такая фамилия?

— Я-то при чем? — Голос Коляна прозвучал почти плачуще. Должно быть, фамилия капитана ему действительно что-то сказала. — Что ты от меня хочешь?

— Совсем пустяк. Для начала объясни, зачем таскался за офицером?

— За каким?! Нужен мне этот офицер!

— Выходит, ты просто гулял. Сам по себе. Верно? Куда он, туда ты...

— Ну.

— И заточка в кармане. И «газик» за поясом. Тоже случайно?

— Капитан! Да я с ними все время хожу. Теперь в городе опасно без оружия.

— Ладно, оставим. У меня слушать треп времени нет. Как я гляжу, тебя наша милиция вкрай испортила. Допросы, протоколы. А с тобой нужно сразу: взял — и приговор в исполнение.

— Ты что, псих?! Какой приговор?!

— А такой. Ты ведь подозреваешься в двух убийствах.

— Не доказано! — взвизгнул Колян.

— Ладно, Компот, слушай: гражданин Сизов, Николай Никитич...

— Все-то ты знаешь, легавый.

— Если учесть, что с легавыми ходят на зайцев и куропаток, а ты что ни на есть самый настоящий волк, то я могу быть только волкодавом.

— И что дальше?

Компот, должно быть, окончательно пришел в себя, и нахальство вернулось к нему в полном объеме.

— Дальше ты доложишь мне, кто тебя послал за офицером.

— Никто меня не посылал. Шел по своему делу, и все.

Катрич отвернул полу куртки, вытащил пистолет. Из кармана вынул глушитель. Не торопясь приладил к стволу. Проверил, хорошо ли держится. Вскинул пистолет и выстрелил. Пуля ударилась в пол рядом с рукой Компота. Звука почти не послышалось. Только подвал заполнился пороховой гарью. Крошки выбитого камня впились в руку, и Компот испуганно ее отдернул.

— Сдурел?! — выкрикнул он истерично.

— Нет, просто показал, что чикаться с тобой не намерен. После следующего вопроса, если не ответишь, сделаю дырку в ноге. В том месте, по которому тебя ломиком в Воркуте пристукнули. Не забыл?

— Сука!

— Не отвлекайся, Компот. Итак, кто тебя послал?

Ствол пистолета шевельнулся и хищно уставился в левое бедро Коляна. Указательный палец свободно покачивался возле скобы, прикрывшей спусковой крючок. Компот соображал, насколько серьезна угроза, и молчал. Тогда палец лег на спуск...

— Черный! — проговорил Компот сипло.

— Траншея?

— Он.

— Что за траншея? — спросил Андрей.

Катрич улыбнулся:

— Есть такой анекдот. Знакомятся двое — русский и армянин. Первый протягивает руку и говорит: «Иван. По-армянски — Вано». Армянин в свою очередь представляется: «Акоп. По-русски — Траншея». Так вот, Черный — Акоп Галустян. Известный нам мафиози.

— Я фамилии не называл, — поспешил заявить Компот.

— Конечно, — подтвердил Катрич. — Где тебе ее знать? Он бугор, ты на него шестеришь.

— Не потому.

— Именно потому, — оборвал его Катрич. — Ты ведь дурак. У тебя одна извилина, и та прямая. Неужели сегодня не понял, что заглотил живца и тебя все время вели на леске, пока не подхватили сачком?

— Гады! — взвизгнул Компот и обеими руками стукнул по бетонному полу.

— Ты участвовал в покушении на полковника? — спросил Катрич, не обращая внимания на истерику, и Андрей удивился, как он сейчас не похож на того, каким был, когда тряс Акулу.

— Нет! — заорал Компот.

— А знал, кто там был?

— Не знал!

— Акоп?

— Не знаю.

— Врешь!

Палец легко нажал на спуск. Хлопок выстрела прозвучал как выскочившая из бутылки с квасом пробка. Компот, извиваясь, закрутился на полу и завизжал, как поросенок, испытавший боль. Пуля аккуратно расшила брючину и раскровянила большой царапиной бедро.

— Тихо! — приказал Катрич.

Визжание прекратилось и перешло во всхлипывание.

— Ну что, будем говорить или вторую ляжку пороть?

— Акоп.

— Где живет?

— У Жанны.

— Кто она?

— Проститутка от «Интуриста». Жанна Прозрачная.

— Это фамилия? — поинтересовался Андрей.

— Нет, кликуха.

— Почему ее так прозвали?

— Она любит блузки, через которые все видать.

Компот лег на пол, изогнулся и застонал. Должно быть, рана сильно болела.

— Тебе есть еще что сказать? — спросил Катрич.

— Нет.

— Ты верующий? Тогда помолись. Жить тебе с твоим грузом нельзя...

— Ты сдурел?! — Голос Компота зазвенел на самой высокой ноте и тут же сорвался в хрип. — Это суд может решить. Только он! Чтобы все по закону!

— Ишь законник выискался! — оборвал его Катрич. — А мы и есть суд. Трибунал, если хочешь. И наши приговоры обжалованию не подлежат. Между прочим, как и те, которые ваши бугры выносят честным людям.

— Не убивай, — еле слышно просипел Компот. От страху у него окончательно сел голос. На лбу крупными каплями выступил пот. — Я колюсь. Клянусь мамой, все расскажу...

Синий сумрак наползал на город. Зажглись светильники, бросив оранжевый тревожный отсвет в теснины улиц и переулков. Где-то около двадцати двух Андрей притормозил машину на проспекте Победы рядом с гостиницей «Интурист».

— Вон она, — сказал Катрич. — Пойдешь один. Если я появлюсь, все сорвется. Меня здесь знают даже фонари. И действуй смело, как договорились.

Андрей, не выключая зажигания, погасил подфарники и вышел из машины. Высокая, стройная девица, освещенная белым сиянием, падавшим из зеркальной витрины, стояла на тротуаре, картинно отставив ногу в сторону, отчего ее бедро вырисовывалось с бесстыдной привлекательностью. Короткая юбка, прозрачная блузка в обтяжку, вызывающе тяжелые груди и броские клипсы в виде сложных золотистых подвесок не могли не привлекать внимания мужчин.

Андрей подошел к девице вплотную, твердо взял ее за руку чуть выше локтя. Спросил негромко:

— Прозрачная, это ты?

У каждой профессии свои правила. Девочки отеля «Интурист» не привыкли, чтобы их называли по кличкам. Только сутенеры и милиция могли позволять себе подобные вольности. Жанна сразу поняла, что подошедший ни к одной из названных категорий не относится, да и на перспективного клиента не походил. Она дернулась, но Андрей без усилий удержал ее на месте. И тогда Жанна крикнула:

— Вовик!

Из тени дерева на свет неторопливо выплыл крупный, увалистый парень — наглый, уверенный в своей силе и неуязвимости. Походкой тяжелоатлета, приближающегося к штанге, он направился к Андрею. Пренебрежительно сплюнул. Плевок звучно шлепнулся об асфальт.

— Тебя еще не учили, мужик? Научим. Оставь бабу в покое. Брось руку. Ну!

По тому, как было произнесено «ну», Андрей понял: то была исполнительная команда.

— Ты слыхал?! — злобно прохрипела Жанна. — Рашпиль повторять не станет. Отпусти меня!

Рашпиль, видя, что его приказ исполнять не спешат, угрожающе приподнял правую руку. Подобный замах часто пугает слабонервных. Андрей не испугался. Он стремительным и в то же время точным движением послал кулак в широкую, как батон, челюсть Рашпиля. Это был тот самый удар — злой, решительный, точный, какого так долго ждал и все не мог дождаться от Андрея его тренер Лубенченко.

Рашпиль, еще не понимая, что вдруг произошло, секунду стоял оглушенный. В его глазах струился голубой полупрозрачный туман, уши вдруг заложило ватой, звуки вечернего города утратили остроту, ясность и доносились откуда-то издалека, быстро удаляясь и замирая. Рашпиль осел и затем тихо лег на асфальт. Он чувствовал, что лежать во много раз приятнее, чем стоять...

Стукнула, открываясь, дверца машины. Катрич выскочил на тротуар. Подхватил Прозрачную под руку, ловко управляясь с ней, протолкнул в салон:

— Прошу, мадам! Карета для вас. — Негромко приказал Андрею: — Живо за руль. На Таганрогскую. Жми!

Десять минут спустя тяжелая, окованная железом дверь отгородила их от мирской суеты.

— Садитесь, мадам, — предложил Катрич и показал на стул, стоявший у казенного ширпотребовского стола. В подчеркнутой вежливости, с которой Катрич обращался к Жанне, Андрею почудилось что-то зловещее. — И ты, Андрюша, присядь. Чтобы мне не мешать.

Катрич ногой придвинул табурет к напарнику. Потом взял со стола графин, снял стакан, который висел на горлышке вверх дном, наполовину налил его водой.

— Счас, девочка, мы тебя угостим.

Катрич достал из кармана пластмассовую коробочку, вынул из нее белую таблетку и бросил ее в воду. Таблетка растворялась медленно, и капитан подгонял процесс, покачивая и потряхивая стакан, внимательно наблюдая, как тает белый кругляш, лежащий на дне. Когда таблетка растворилась, он покрутил стакан, взбалтывая жидкость.

— Что собираешься делать? — спросил Андрей встревоженно.

— Она получит все, что заслужила.

— Все же она женщина, — предупредил Андрей.

Жанна бросила на него злой взгляд. Прошипела презрительно:

— Подумаешь, джентльмен!

— Подержи ей руки, — скомандовал Катрич.

— Нет, — отказался Андрей твердо.

Тогда Катрич подошел к стулу, завел женщине руки за спину и защелкнул на ее запястьях наручники. Жанна приподняла живот, пытаясь вывернуться, но оковы держали надежно. Катрич, нажимая ладонью на лоб, заставил ее закинуть голову. Сдавив пальцами подбородок, принудил открыть рот. Жанна застонала.

— Пей! — приказал Катрич и влил в рот содержимое стакана. Захлебываясь, она проглотила жидкость.

— Вот и ладненько, птичка, — ласково проговорил Катрич. — Сейчас я тебя раскую, и ты у меня начнешь петь. То, что сейчас выпила, ровно через два часа сделает тебя холодной и синей. Еще через час следы химии исчезнут. Тогда мы и вывезем тебя куда-нибудь на бульвар. Положим на скамеечку. Утром найдут красотку очень даже некрасивой. Решат, что погибла на фронте валютного бизнеса от чрезмерной половой натуги. Свезут в морг...

Жанна смотрела на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Должно быть, хотела что-то произнести, но не могла. Из ее горла вырвался только сухой хрип.

Андрей встал, со злостью пнул ногой табурет, и тот откатился по бетонному полу в угол каморки.

— Не ожидал от тебя такого, — сказал он Катричу с отвращением. — Ты обещал, что с ней ничего не случится.

— Сядь! — свирепо одернул капитан. — Не случится, если она по-хорошему расскажет все, о чем я спрошу. Вот...

Он вынул из кармана желтую маленькую таблетку и, держа ее двумя пальцами, продемонстрировал Жанне.

— Выпьет это и будет жить до старости наедине со своей грязной совестью. Если, конечно, не подхватит СПИД...

— Но ты...

— Я тебе обещал, поручик, что горячий утюг ей на филейные части ставить не буду. Мучить ее не собираюсь. Однако, если станет молчать, умрет тихо, даже безболезненно. И главное — по делу. Она не глупая. Знает, за что приходится отвечать.

— Ничего я не знаю! — закричала Жанна.

— Еще как знаешь, голубка! У тебя жил Галустян, перед тем как убили Шаврова?

— Нет! Не знаю никакого Галустяна!..

Катрич вынул из кармана желтую таблетку, бросил ее на пол и растер ногой в порошок. Жанна следила за его действиями широко открытыми, остекленевшими глазами.

— Учти, у меня только пять желтеньких. За каждое слово неправды буду выкидывать по одной. Если ничего не останется — пеняй на себя. Повторяю вопрос: у кого жил Галустян?

— У меня...

— А перед тем как убили полковника?

— Тоже у меня...

— Кто приходил к Галустяну?

— Армяне приходили. Гарик Юзбашьян, Карен Самвелян. Арам. Фамилии не знаю. Адвокат приходил. Золотцев...

— О чем они говорили?

— Откуда мне знать? Они по-армянски ботали.

— Приводили женщин?

Жанна взглянула на него так, словно имела дело с недоумком.

— Неужели я позволю кому-то таскать ко мне домой шлюх?

— Однако ты строгих правил.

Она смолчала.

— Куда они ездили?

— О своих делах мне не сообщали. Я и не лезла.

Катрич вынул из кармана желтую таблетку, подкинул на ладони и швырнул на пол. Старательно раздавил ногой.

— Еще одной меньше, — сказал он. — И учти, Прозрачная, если тебя внезапно вырубит, я не виноват. Ты сама сокращаешь срок жизни. Рези в животе не появились? Значит, подождем. Скоро появятся.

Жанна взглянула на него безумными глазами. Визгливо выкрикнула:

— Они мне ничего не говорили!

— Ори громче, все равно никто не услышит. И будь внимательней. Я спросил: тебе известно, куда они ездили? Может, тебя куда подвозили?

— Да, да, подвозили! — закричала она. — До «Интуриста».

— На дачу ездили?

— Ездили. Два раза.

— Где у них дача?

— В Куреневке.

— Кому принадлежит?

— Акоп купил. Для себя. Как беженец. Из Карабаха после войны…

Вот видишь, а говорила: не знаю. Какая у них машина?

— «Москвич».

— Цвет? Модель?

— Цвет табачный. Модели не знаю. Я в машинах не разбираюсь.

— Двадцать один сорок один? Так?

— Откуда я знаю?! — выкрикнула она истерично. И вдруг замолчала, схватившись за живот. Лицо ее побледнело, на лбу мгновенно выступили крупные капли пота.

— Дождалась? — усмехнулся Катрич и качнул головой. — Схватывает? — И опять деловым тоном: — Какое оружие Акоп носит с собой?

— Не знаю.

Она снова схватилась рукой за живот. Катрич бросил взгляд на часы. Сказал устало:

— Уходит время, Прозрачная.

Она застонала и опустила голову на стол.

— Не изображай агонии. По времени еще рано,

— Артем! — почти закричал Андрей. — Если умрет, как я смотреть людям в глаза буду?

— А ты не смотри. Отворачивайся. Потому что она сама себе враг. На меня ее упрямство действует мало. Бизнес — это бизнес. Я ей предложил честную сделку и условий менять не стану. Ее валюта — честность ответов. Итак, какое у него оружие?

На этот раз ее схватило сильнее. Она прижала к животу обе руки. Голосом испуганным, дрожащим сказала:

— Пистолет. Автомат в машине... — И без всякого перехода умоляющим голосом попросила: — Дайте таблетку. Мне плохо.

— Дай ей таблетку, — поддержал просьбу Андрей. — Иначе правосудие станет обычным преступлением. Убийством...

— Спасибо, брат, разъяснил. — Катрич кивнул головой. — Я то бился в сомнениях, а все оказывается вот как выглядит!

— Ладно тебе смеяться! — обиделся Андрей. — Дай таблетку. Ей плохо. Мы не имеем права убивать.

— Имеем. — Катрич был сух и суров. — Я отвергаю непротивление злу. Его придумали лицемеры. И народ это хорошо понимает. Вам обоим полезно послушать, что недавно произошло в Новонежине. Туда приехал кандидат в депутаты от демократов. В клубе кирпичного завода собрался народ. В основном бывшие уголовники. У кого срок истек, кто последние дни дохаживал. Кандидат все учел, выбрался на трибуну и запел: «В правовом государстве не должно быть смертной казни. Никто, в том числе государство, не имеет права убивать». Уголовники гогочут: «Верно, мужик! Валяй, круши!» А кандидат рад — голоса будут. Тут в зале поднялась женщина и спрашивает: «А ежели кто-то убил невинного человека? Как к нему подходить? Жизнь за жизнь, выходит, нельзя, по-вашему?» «Лично моя позиция, — ответил кандидат, — основана на том, что главное право гражданина — право на жизнь. И его нельзя отбирать». «Но убивец уже отобрал чужую жизнь», — стояла на своем женщина. Как потом выяснилось, у нее в городе в ПТУ сына убили. «Никаких исключений!» — отрезал кандидат. И тогда с места поднялся пьяненький мужичок. Встал, пошел к сцене. Пока шел, достал из кармана нож и сказал в зал пьяно, но очень ясно: «Лиза, ты, голубка, не волнуйся. Я этого мудака сейчас уделаю. Тут свидетелей много. Они покажут, что он сам был против вышки. А уж пятнадцать я за этого недоноска за милую душу высижу из одного интересу». И шасть к гостю. Председатель собрания орет: «Васька! Брось нож! Лупандина порезал, мало тебе?» Кандидат вскочил и ходу за кулисы. Мужичок успел ему подставить ногу, тот упал. Потом все же вскочил и залез под стол. В зале грохот: кто смеется, кто охает. Мужичок нож спрятал и говорит: «Я об ето говно свого ножа даже марать не стану». И ушел в зал.

— Чего же он добился? — спросил Андрей.

— А того, что когда кандидат вылез из-под стола, то первым делом выкрикнул: «Стрелять таких надо! Без суда!» Так что ты тоже потерпи, пока не переменишь мнения. У Жанны есть желание жить, и она ответит на мои вопросы. Тогда я ей дам целых две таблетки. Помается немного животиком и завтра встанет в строй. Домой мы ее с тобой доставим. Все же дама...

Они подвезли Жанну и высадили в квартале от дома.

— Дальше ножками, — посоветовал Катрич. — Ни тебе, ни нам светиться вместе не стоит. Вдруг у тебя Акоп в гостях. Верно?

Когда Прозрачная со скорбным лицом, держась за живот, ушла, Катрич положил руку на плечо Андрея.

— Любимый город может спать спокойно, — сказал он устало и добродушно. — А ты, Андрюша, сбрось с души тяжелый груз. Этой труженице нижнего этажа я дал всего лишь таблетку слабительного. Пургена, если точнее. Иных ядов у меня в загашнике не оказалось. А в качестве противоядия она получила обычный аллохол.

— Что ж ты меня дурил?! — возмутился Андрей.

— Твое незнание, Андрюша, нам очень помогло. Против смертной казни ты выступал убедительно. Очень. Во всяком случае, Прозрачная все восприняла всерьез...

Домой Андрей вернулся после полуночи. Открывая дверь, услышал — в квартире трезвонит телефон. Вошел в прихожую, не зажигая света, снял трубку.

— Андрюша, это вы? — раздался взволнованный голос Наташи. — Я вам звоню, звоню...

— Что случилось?

— Вы не можете ко мне приехать? — ответила она вопросом. И пояснила: — Пропал Михаил Васильевич. Я дома одна и очень боюсь.

— Как — пропал?! — удивился Андрей.

— Уехал днем, обещал быстро вернуться. И вот до сих пор нет. Мне страшно. — Голос ее звучал умоляюще.

— Еду! — пообещал он, быстро спустился во двор и через пятнадцать минут оказался на Темрюкской. Лифт, к его удивлению, тронулся сразу после первого нажима на кнопку.

— Кто там? — спросили из-за двери, когда прозвучал звонок.

— Я, — ответил Андрей, не сумев скрыть волнения. Дверь тут же распахнулась. На него дохнуло теплом квартиры и ароматом дорогих духов. Он шагнул в прихожую и увидел Наташу. Она стояла перед ним, одетая в полупрозрачный белый пеньюар, который можно было назвать одеждой лишь самым условным образом. Под пеньюаром не было ничего, и он увидел розетки сосков, темную впадину пупка... Растерянно остановился, не зная, как вести себя. Она словно бы и не заметила его растерянности.

— Спасибо, Андрюша. — Голос ее звучал ласково и доверительно. — Я уже легла спать, но мне вдруг стало страшно...

Она сделала шаг навстречу, коснулась руками его груди, доверчиво прижалась к нему. Он ощутил ее всю — мягкую, теплую, ищущую защиты...

27 апреля. Суббота. г.Придонск

В половине шестого утра он вышел на лестничную клетку. Осторожно притворил дверь, чтобы не греметь ею, сделал шаг к выходу. И в тот же миг кто-то набросился на него со спины, глупим захватом сжал горло. Понимая, что у него не так много шансов для обороны, Андрей упал на колени и резким махом швырнул невидимого противника через себя вниз на лестницу. Тот, должно быть, не ожидал столь быстрой реакции, не успел сгруппироваться, перелетел через Андрея во весь свой немалый рост рухнул на ступеньки.

Удар от падения оказался настолько сильным, что на какое-то время нападавший отключился.

Андрей поднялся с колен, отряхнул брюки, помассировал горло, два раза глубоко вздохнул. Убедившись, что с ним все в порядке, нагнулся над поверженным противником. Это движение оказалось последним, что сохранила память...

Очнулся Андрей оттого, что яркий свет бил ему прямо в глаза. Он попытался отвернуть голову, но луч двинулся за ним. Раздался глуховатый гортанный голос:

— Он пришел в себя. Зажги свет.

Щелкнул выключатель. Загорелась тусклая лампочка, висевшая под потолком комнаты на голом белом шнуре. Андрей увидел, что лежит на стареньком диванчике с вылезшими наружу пружинами. Одна из них больно давила ему в бок.

Как и почему он здесь оказался? Понять это не удавалось. Более или менее ясные воспоминания возвращали его к осторожно закрытой двери, к броску неизвестного, нападавшего со спины... И все...

— Вылызай, Бураков! — скомандовал глухим безразличным голосом некто, стоявший на ступеньках железной лестницы, уходившей куда-то вверх. Андрей видел только его ноги в черных брюках и адидасовских кроссовках, давно утративших товарный вид.

Сев на диване, Андрей ощутил острый приступ тошноты. Кружилась голова. Он поднес к лицу руки и понюхал ладони. Они пахли какой-то химической дрянью.

— Вылызай, Бураков! — Новая команда прозвучала требовательно и зло.

Он, гремя по ступеням, выбрался из подвала, и у двери его встретили двое. Черноволосые, в кожаных черных куртках и в черных платках, которые закрывали лица по самые глаза. «Они...» — Андрей с неожиданной ясностью понял все происшедшее с ним.

— Давай шагай! — приказал один из встречавших и шевельнул пистолетом, зажатым в широкой, крепкой ладони. — Тэбя ждут.

Он пропустил Андрея вперед, пристроился за его спиной и повел . через светлую просторную комнату. Одного взгляда хватило, чтобы понять — они находятся в большом загородном доме, скорее всего на богатой даче, окруженной со всех сторон садом. Конвоир держал пистолет у поясницы Андрея и, чтобы показать серьезность намерений, раз за разом тыкал стволом в спину.

Андрей предпочел бы в таких условиях оказаться лицом к лицу с противником. Когда видишь оружие, на тебя направленное, то шансы на успех в борьбе все же выше, чем когда оружие прижато к твоей спине.

Они проходили мимо зеркального шкафа, когда Андрей увидел отражение появившегося в дверях человека с подвязанным по талии полосатым кухонным полотенцем. Должно быть, он готовил на кухне обед.

— Э, Месроп, — окликнул вошедший конвоира и произнес какую-то фразу по-армянски.

В зеркале Андрей увидел, как его тюремщик обернулся. Этого оказалось достаточным. Андрей мгновенно напрягся, резко рванулся вправо и мертвым зажимом перехватил руку конвоира. Рывок вышел быстрым и неожиданным. Армянин не успел на него среагировать. Дернув перехваченную руку на себя, Андрей с силой бросил под нее колено. Громко, словно сухая палка, хрустнула ломающаяся кость. Еще мгновение — и пистолет оказался в ладони Андрея. Не давая опомниться первому, выстрелил ему в живот. Выпучив глаза, округлив рот в беззвучном крике, тот взмахнул руками, будто искал в воздухе опору, и упал на спину, опрокинув стоявшую в углу керамическую вазу. Ваза лопнула с грохотом, походившем на взрыв гранаты. На втором этаже раздались громкие гортанные голоса, по лестнице затопали ноги.

Держа пистолет наготове, Андрей перепрыгнул через повара, лежавшего среди глиняных осколков, метнулся к выходу. Выскочил в узкий коридор, и тут с двух сторон наперерез бросились двое. Один ударил по ногам, второй кинулся со спины, схватив за шею. Они опрокинули Андрея навзничь, прижали ноги и руки к полу. Он успел судорожно дернуть пальцем. Грохнул выстрел, никому не причинивший вреда. Из распахнутой двери выбежал третий охранник с газовым баллончиком в руке. В нос Андрею ударил уже знакомый запах химии, сознание померкло...

Первое, что он ощутил, возвращаясь к жизни, — далекие голоса. Они звучали неясно, глухо, словно проходили через вату. Андрей открыл глаза. Он лежал на полу, и над ним, склонившись и нагнув головы, стояли двое мужчин — один чернобровый и горбоносый, второй с шевелюрой, тронутой сединой, в больших модных очках с затемненными стеклами.

— Ожил, — сказал тот, что в очках.

— Какой он мужчина! — Горбоносый тронул Андрея ботинком в бок, под ребра. — Я ему совсем немного плеснул. Совсем...

Андрей попытался сесть, но горбоносый поставил ему ногу на грудь и перенес на нее часть своего веса. Сердито предупредил:

— Лежи, не дергайся.

Болела спина.

— Разреши ему, Акоп, пусть встанет. — Голос, прозвучавший ее стороны, показался знакомым. Андрей скосил глаза и увидел адвоката Золотцева. Одетый в шикарный адидасовский тренировочный костюм, с газетой в руке, он стоял в двери и улыбался. Тот, что в очках, — как понял Андрей, это и был Акоп, — негромко хлопнул в ладоши:

— Отпусти, Хачатур. Пусть встанет.

Горбоносый убрал ногу и отступил в сторону: Андрей сел. Голова кружилась. Предметы и лица плыли в глазах, двоились.

— Зачем стрелял? — спросил Акоп, глядя на Андрея холодным, пустым взглядом. — Человека убил...

— Тебя бы надо было, — ответил Андрей с безразличием.

— Ты плохо поступил, лейтенант. — В голосе Акопа звучала укоризна.

— Старший лейтенант, — поправил его Андрей.

Акоп удивленно округлил глаза, картинно развел руками:

— Смотри, какой гордый!

— Дурной, — отозвался Хачатур. — Не понимает, что у бога все мы лейтенанты. Старших у него нет.

— Вот видишь, что говорит знающий человек, — поддержал его Акоп. — А тебе, к сожалению, ума не хватает. Предложили деньги — не взял. Начал следить за нами. И теперь совсем плохо — убил моего человека. Хорошего человека...

В комнату вошел армянин, кривоногий, длиннорукий. Остановился у порога, что-то сказал Акопу. Тот посмотрел на Андрея, махнул рукой:

— Пусть заходит.

Парень удалился, и через минуту в комнату вошел рыжий русак. Он лихо бросил два пальца к спортивной кепочке, отдавая честь. Акоп в ответ небрежно кивнул головой.

— Что у тебя?

Рыжий выразительно посмотрел на Андрея, показывая, что не желает говорить в присутствии постороннего. Акоп понял.

— Давай, — сказал он разрешающе. — Считай, что его уже нет.

— Мудрак приехал, — доложил Рыжий.

— Пусть проходит. А ты, Хачатур, убери гостя. Подержи его в кладовке.

Горбоносый подошел к Андрею и подтолкнул его в спину:

— Вставай!

Тычком колена под зад Андрея втолкнули в темную, тесную кладовку. Двери сразу же захлопнулись. Выждав какое-то время, он пошарил по стене и нашел выключатель. Зажег свет. В углу на полу лежал человек с головой, завернутой в полосатое кухонное полотенце. Это был убитый повар. Андрей не раз читал, что при виде своей первой жертвы человека начинает мутить и внезапная рвота буквально выворачивает внутренности. Он с тревогой ожидал появления тошноты, но ничего не почувствовал. Удивляясь своему безразличию и жестокости, сплюнул, выругался и погасил свет. Видеть повара желания не было.

Снаружи донеслись неясные голоса. Андрей прислонился ухом к фанерной переборке. Сперва ему не удавалось как следует разобрать, кто и о чем говорит, но вдруг слова зазвучали яснее. Кто-то прошел в гостиную и не посчитал нужным притворить за собой дверь...

В просторной и светлой комнате за большим, обильно накрытым столом, невидимые Андрею, заседали пятеро мужчин. Три армянина — члены оперативного штаба АСАО (Армянской секретной армии освобождения) и двое посторонних — адвокат Золотцев и временно исполнявший обязанности начальника Придонского арсенала майор Российской армии Мудрак. Обсуждался вопрос о снабжении боевиков АСАО оружием и боеприпасами.

Во главе стола сидел седовласый Акоп Галустян — начальник особой группы Центрального штаба АСАО, властный и убежденный борец за Великую Армению в границах от Черного моря до Каспия, от реки Куры до рек Евфрата и Тигра. В недалеком советском прошлом председатель райпотребсоюза, Акоп Галустян сколотил миллионный капитал и с острой горечью ощущал, насколько сильно принадлежность к компартии мешала ему стать тем, кем позволяло стать огромное денежное состояние. Акоп одним из первых оценил смысл горбачевской перестройки, сделался яростным ее сторонником и защитником. Он быстро понял, насколько важно в новых условиях дать родному народу войну, чтобы тот подольше не разобрался, что теряет.

Найти повод и место для войны оказалось совсем несложно. Теперь, когда кровь пролилась, Акоп с его связями, напористостью и большим умением вкладывать в дело деньги, а вложив, извлекать из дела прибыль, оказался при АСАО человеком незаменимым. Он доставал оружие и богател при этом. Ведь только наивные люди думают, что война разоряет всех. Нет, умным она позволяет процветать и богатеть. Дуракам, поскольку их большинство, конечно же достаются шишки. А как иначе, милые господа?

— Что тебе теперь мешает, майор? — спросил Акоп, обращаясь к Мудраку. — Буракова, как ты хотел, убрали. Второй тоже у нас. Уберем. Деньги для тебя готовы. Где оружие? Мы можем взять его завтра.

— Завтра не выйдет. Нужно не меньше недели, чтобы ослабить режим.

— Режим-прижим, — сказал Радамес Балоян, тот самый, которого видел Андрей, — кривоногий, длиннорукий. — Дай мне план базы, я возьму оружие сам, без твоей помощи.

Радамес в свое время около года учился в Тбилисском военном училище, был оттуда изгнан за неуспеваемость и теперь в АСАО считался крупным военным специалистом. Во всяком случае, в своем кругу его называли «полковником Радамесом» или просто «полковником».

— План я тебе нарисую хоть сейчас с закрытыми глазами, — сказал Мудрак.

— С закрытыми не надо, — скрипуче засмеялся Акоп. — Ты лучше закрой глаза, когда деньги будешь считать.

— Не нравится мне все это, — угрюмо заявил Радамес. — Платим, платим... Зачэм платыт? Пойдем и возьмем.

Мудрак засмеялся:

— Это на базаре можно схватить огурец и убежать. У Буракова солдат учили на совесть. Наша охрана не бабки с базара. Они отлично обучены. Хочешь проверить? Попробуй в течение недели проникнуть на территорию. Хоть тайно через заборы, хоть вооруженным налетом. Я готов подождать. Но когда у тебя ничего не выйдет, ты мне заплатишь на двадцать процентов больше, чем я прошу сейчас. На инфляцию.

— Э, полковник, оставь, — сказал устало Акоп. — Тут уж пробовали их щупать. Мудрак прав. Кроме потери времени, ничего не получим. Надо платить.

— Видишь, что говорят умные люди? — произнес Мудрак.

— Бери деньги, — сказал ему Акоп. — И веди моих людей к себе. Прямо сейчас.

— Нет. — Голос майора звучал твердо, уверенно.

— Почему? — вскинулся Радамес, и вопрос его прозвучал: «Па-чэ-му?»

— Тебе жить надоело? Учти, порядки, которые нагородил Бураков, за два дня не изменишь. Отменю я строгий режим, сразу найдутся такие, кто стукнет об этом наверх. Это только кажется, что большевики исчезли. У меня их сколько угодно... Патриоты хреновы!

— Что предлагаешь?

— Надо достать грузовик-фургон. Сделайте на борту надпись «Горводопровод».

— Зачэм?

— На нашей территории есть водонапорная башня. Принадлежит городу. Твоим людям надо будет поездить к ней дня три-четыре. Как бы для ремонта. Караул привыкнет, и я прикажу пропускать вас без формальностей. Самое трудное во всем этом — достать машину...

— Слушай, Мудрак, — прозвучал насмешливый голос Акопа. — Ты нас за кого держишь? Это трудности, да?

— Ой смотри, будь осторожен!

— Испугался, да? Не бойся. Мне председатель горисполкома свою «Волгу» отдаст. Не веришь? Адвокат подтвердит...

Кто-то тяжелой поступью прошел мимо кладовки и плотно притворил дверь в гостиную. Сколько ни прислушивался Андрей, услышать ему больше ничего не удалось. Постояв еще немного, он сел на пол и положил голову на колени.

— Выходы!

Дверь распахнулась, солнечный свет ударил в глаза.

— Нэ сдох? — спросил Радамес, перекатив круглую голову с плеча на плечо. — Нычего, все впереди.

— Убью его? — не скрывая злости, спросил Хачатур, стоявший за спиной «полковника». — Он заслужил.

— Нэт. Лейтенанту смерть будет подарком. Он мне пока нужен живой и здоровый. Я его потом поджарю. Живьем. — Радамес распалялся, наливаясь злобой. Глаза сузились, лицо покраснело. — Как барана. На большом огне...

Хачатур зло засмеялся:

— Жарить нельзя. Вся область соберется. На запах. Подумают — в магазины завезли баранину...

Радамес что-то сказал по-армянски.

— Завязать глаза? — по-русски спросил Хачатур.

— Не надо. Дай понюхать химию. Она его хорошо успокаивает...

В третий раз за день Андрей пришел в себя, лежа на спине. Вокруг кромешная тьма. Понял, что лежит на цементном сыром полу. Тупо болел затылок. Должно быть, ударился головой, когда бросали на пол. Стараясь определить, насколько сильно разбился, потрогал голову. Крови не было. Это уже неплохо. Нащупав рукой стену, он осторожно поднялся. Стал продвигаться вправо, стараясь найти дверь. В темноте уперся в железный ящик, обошел его, снова вернулся к стене. Наткнулся на стол. Держась за него рукой, двинулся дальше. Опять оказался у стены. В одном из углов, обшаривая стену, пальцами нащупал выключатель. Осторожно повернул вертушку. Узилище осветилось ярким светом. Выждал, когда привыкнут глаза, огляделся. Видок у него был аховый. Брюки перепачканы пылью и грязью. На левом колене изрядная дыра. Должно быть, его волокли по полу.

Помещение, в котором он оказался, имело размеры не более десяти квадратных метров. Дверей здесь не было. Он поднял глаза и понял: бросили в бетонный погреб. В потолке — железный люк. Под люком на полу просматривались глубокие царапины. Здесь, скорее всего, стояла железная лестница, но ее подняли наверх. То, что он принял за стол, оказалось слесарным верстаком с привернутыми к нему тисками. За верстаком у стены лежал штабель новых автомобильных покрышек и колесных дисков. В углу стояли два новеньких жигулевских радиатора и несколько гидравлических домкратов. Поднатужившись, Андрей передвинул к люку верстак, взобрался на него, попробовал поднять крышку. Под напором ладоней металл чуть дрогнул, но с места не сдвинулся. Стало ясно: крышку держит наружный запор или тяжелый груз.

Огорченный открытием, Андрей сел на верстак, спустил ноги вниз. Взгляд остановился на домкрате. Спрыгнув с верстака, он подтащил к нему железный ящик. Поставил домкрат на ящик и погнал подъемник вверх. Сооружение заскрипело, но крышка люка с места не сдвинулась. Тогда Андрей поставил на ящик еще один домкрат, направив опорную лапку в угол крышки. Стал качать приводы подъемников сразу двумя руками. Люк заскрипел, и между полом и крышкой образовалась расширяющаяся щель. Когда она достигла ширины двух пальцев, Андрей приблизил к щели ухо и прислушался. Наверху все было тихо. Тем не менее он сполз с верстака и занялся поисками подходящего оружия. Пошуровав по сусекам инструментального ящика, нашел молоток с длинной ручкой, взвесил его в руке, сунул за пояс. Появляться наверху безоружным было бы неразумно.

Вооружившись, снова принялся за домкраты. Когда крышка приподнялась настолько, что в щель стало возможно просунуть голову, Андрей вогнал в образовавшийся прогал автопокрышку. Застраховавшись, налег на люк всей силой. Металл подался, наверху с крышки что-то с грохотом скатилось. Люк распахнулся.

Андрей быстро выбрался наружу и оказался в огромном металлическом ангаре. На бетонном полу у самого люка насыпана куча отвеянной пшеницы, лежали металлические ящики и бочки. У больших выездных ворот, плотно запертых снаружи, стоял конторский стол, заляпанный чернилами. Открыв ящик, под бумагами Андрей обнаружил заряженную ракетницу. Не взводя курка, сунул ее за пояс рядом с молотком.

Возле ребристой металлической стены высился штабель стандартных армейских ящиков, добротно сколоченных, аккуратно окрашенных в темно-зеленый цвет. Он отщелкнул тугие пружинные запоры и откинул крышку. В ящике лежали хорошо промасленные ручные противотанковые гранатометы. В ящиках, громоздившихся у стен, лежали боеприпасы: снаряды для малокалиберных пушек, гранаты, патроны. Заводская смазка, сохранившаяся на них, не оставляла сомнений: оружие попало сюда прямо из армейских складов. Дойдя до бидонов, постучал по боку одного из них согнутым пальцем. Металл звучал глухо. Тогда он потянул рычаг, запиравший крышку, осторожно ее приподнял. Бидон до краев заполняла желтоватая студенистая масса. Он поднял с пола щепочку, ковырнул и вытащил на свет трясущийся комочек, похожий на яблочное желе. Поднес к носу и понюхал. Пахло бензином. Он понял: это напалм.

Только теперь, увидев все, что припас для своих боевиков Акоп Галустян, Андрей по-настоящему оценил деятельность этого человека. Страшнее всего было то, что она велась почти открыто, а те, кому надлежало отвечать за безопасность государства и общества, делали вид, что ничего не видят, ни о чем не догадываются.

Схватив бидон за ручки, Андрей вытряхнул на пол весь содержавшийся в нем студень. Разбросал его по сторонам, стремясь погуще заляпать ящики с боеприпасами. Затем открыл новый бидон и протянул его по полу, проложив густой след до самого выхода. По штабелю снарядных ящиков Андрей забрался к узкому окошку, расположенному метрах в трех от пола. Ногой высадил стекло вместе с рамой. Высунул голову наружу, огляделся. Хранилище стояло на краю огромного озимого поля рядом с лесопосадкой. Вокруг никого не было видно, лишь от шоссе, пролегавшего где-то за селениями, доносился шум проезжавших автомобилей.

Опустив ноги на внешнюю сторону стены, Андрей уперся спиной в оконный проем и вынул ракетницу. Ослепительно полыхнувший заряд ударился о желтый студень, густо покрывавший пол. Желе вспыхнуло, задымило черной копотью. Пожар быстро разгорался. Через минуту пламя уже рвалось и гудело, продвигаясь по проложенной для него студенистой дорожке.

Андрей ухватился руками за край проема, осторожно оттолкнулся и спрыгнул вниз. Быстрым шагом направился туда, где шумело шоссе.

Тягучая южная духота нависла над землей. Андрей шагал вдоль лесопосадки, то и дело оглядываясь по сторонам. Тяжелая ракетница оттягивала брюки, била по бедру, на каждом шагу напоминая о своем присутствии.

Вскоре Андрей выбрался на автостраду. Над полотном дороги струилось зыбкое марево. Казалось, машины плывут по водной глади, то появляясь из-за волн, то исчезая.

Заметив зеленый микроавтобус «рафик», бежавший в сторону города, Андрей поднял руку. Скрипнув тормозами, машина остановилась.

— Куда? — спросил водитель, молодой, белобрысый, вихрастый.

— В город. Возьмешь?

— Сидай!

Андрей открыл дверцу. Машина тронулась и понеслась.

— Что там горит, не знаешь? — спросил водитель. — Дым аж до неба.

— А черт их разберет! — ответил Андрей с безразличием. — Гори оно все ясным пламенем.

У Заречья шоссе плавно закруглялось, делая поворот в сторону Придонска. Перед глазами во всю ширь открылось озимое поле. Из-за лесопосадки, как атомный черный гриб, к небу тянулся огромный столб дыма. Бросив туда взгляд, Андрей с безразличием отвернулся. Усталость взяла свое, и он опустил голову на грудь. До самого города» ехали молча.

Дома, даже не вымыв рук, он позвонил Катричу. Тот ждать себя ней заставил. Вошел, поставил на пол у двери черный чемоданчик, порывисто сжал протянутую руку.

— Целый? Ну, молодец! Это главное. Где они тебя взяли?

Андрей смутился. Он предполагал, что его рассказ о приключениях станет сюрпризом, и собирался понаблюдать, как его воспримет Катрич. А тот, оказывается, уже обо всем догадался сам.

— Давай рассказывай, — торопил Катрич. — Мне важно знать, где они тебя прихватили?

Андрею не хотелось связывать имя Наташи с грязной историей и он снова замялся.

— Какая разница — где?

Катрич и тут понял, в чем дело. Спросил напрямую:

— Кто она?

Андрей недовольно скривился:

— Биографию в письменном виде или как?

— Не валяй дурака. — Катрич шуточного тона не принял. — Если тебя повязали, наша бочка где-то течет...

Андрей насторожился. Мысль о том, что кто-то заранее предугадал его действия и подстерег у подъезда Наташи, как-то ему раньше не приходила в голову.

— Почему ты решил, что есть течь? — спросил он удивленно.

— За тобой следили?

— В тот раз вроде нет.

— Вот видишь! А меня беспокоят два факта. Первый — это появление у тебя адвоката с деньгами. Второй — засада там, где ты ее не ждал. Так ведь было?

— Если это, — сказал Андрей с облегчением, — то мою знакомую подозревать бессмысленно.

— И все же, кто она?

— Дочь Кострова. Михаила Васильевича...

Нетрудно было заметить, как сразу иссяк охотничий азарт Катрича.

— Ладно, — произнес он уныло. — О ней потом. Теперь сюрприз. Ты знаешь, что приехал твой брат?

— Николка? Где он?

— Укатил на дачу. Там, я думаю, ему будет чуть спокойней. Обещал ему, что как только ты объявишься, сразу заберу его оттуда.

— Он в курсе?

— Да, конечно. Я не счел возможным от него скрывать правду.

— Надо срочно ехать за ним. Если меня станут искать, то верняком доберутся и до дачи.

— Едем вдвоем.

— Нет. Справлюсь один. — Андрею не хотелось признаваться, что его машина так и осталась возле дома Наташи и ему за ней надо ехать туда. «Машину перегоню потом», — решил Андрей.

— Как хочешь, — с неожиданной легкостью согласился Катрич. — Только будь осторожен.

Зазвонил телефон. Андрей порывисто снял трубку, приложил к уху, но, увидев, что Катрич прижал палец к губам, не произнес ни слова.

— Андрюша, это ты? — раздался знакомый взволнованный голос.

— Да! — ответил он с радостью.

— Я очень беспокоилась. Ты так внезапно исчез. Что случилось?

— Ничего особенного. Обычные дела.

— Ты можешь приехать? — Он уловил в ее голосе умоляющие нотки. Заколебался, но, взглянув на хмурого Катрича, ответил уклончиво:

— Не сейчас. Мне срочно нужно на дачу. Там брат, Николка. вернусь в город.

— Это не опасно, Андрюша? — Голос Наташи звенел тревожно.

— Почему ты так решила?

— Я боюсь за тебя. Где ваша дача?

— Не волнуйся. Это в Никандровке. Место там людное. Да, кстати, дядя Миша не появился?

— Все в порядке. Он дома. — Ее голос дрогнул. — Спасибо тебе за тот вечер...

Андрей ощутил, как в приятной истоме зашлось сердце. Сдерживая трепет, сказал: «Я позвоню» — и повесил трубку.

— Едешь? Тогда держи. — Катрич достал пистолет и протянул Андрею. — Патрон в патроннике.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — язвительно заметил Андрей. — Так, что ли?

— Ничего формулировочка! — усмехнулся Катрич. — Отучила власть господ офицеров иметь при себе оружие. Отучила!

— Ладно тебе, сегодня все готовы на армию бочку катить. Давай, двинулись.

— Я иду первым, — предупредил Катрич. — Оценю обстановку. Если тихо — махну рукой.

Андрей взглянул на него скептически:

— Думаешь, они уже здесь? Мало верю.

Тем не менее Катрич вышел первым, миновал двор и уже на улице, остановившись под фонарем, поднял руку, предупреждая, что все чисто.

Сунув руки в карманы, Андрей быстро вышел из подъезда, свернул за угол дома и направился к трамваю. Пересекая Некрасовский переулок, он понял — «хвост» все же есть. На этот раз за ним следовал массивный, рано начавший лысеть парень. Его лобастая голова в свете уличных фонарей блестела как стекло.

На остановке толпились поздние пассажиры. Сумерки маскировали грязь и запущенность улиц, все выглядело, как в недалеком прошлом, будто не случалось перестройки, не царствовали вокруг беспредел и разруха.

Подошел трамвай. Скрипя, распахнулись двери. Андрей вскочил в вагон с передней площадки. Лобастый последовал за ним через заднюю дверь. Работал он погано, и «срисовать» его не составляли труда. Подумав, Андрей стал протискиваться через вагон. «Простите, простите», — говорил он, раздвигая плечами толпившихся пассажиров, и шел в конец вагона. Лобастая голова с большими залысинами торчала в углу задней площадки, возвышаясь над остальными. Выбравшись к двери, Андрей вплотную приблизился к лобастому. Взглянул в водянистые глаза под белесыми бровями и вдруг громко на весь вагон сказал:

— Миха! Кого я вижу?! Давно из зоны? Лобастый, растерявшись, недовольно буркнул: — Мужик, ты ошибся!

Тем не менее на площадке сразу стало свободней. При упоминании о зоне просвещенная публика предпочла перебраться в вагон. И тут, не давая возможности лобастому что-либо предпринять, Андрей со словами «Да брось ты, Миха!» нанес ему мощный удар в солнечное сплетение. Лобастый согнулся, как переломленная ветка, открыл рот, беззвучно глотая воздух, будто окунь, выброшенный на песок. Андрей еще раз врезал ему под дых и левой прихватил осевшее тело, не давая упасть. Прижал коленом к стенке. Быстро обстукал бока, вынул из правого кармана нож с выкидным лезвием. Поднес к самому носу лобастого, нажал на предохранительную кнопку. Клинок высверкнул наружу бесшумно и быстро.

— Так ты меня не узнаешь? — спросил Андрей, играя ножичком у носа.

— Нет, мужик, ты ошибся, — промямлил лобастый и сел на пол.

— Тогда бывай! — сказал Андрей и выскочил в открывшуюся дверь.

В вагоне за все время никто не счел возможным высказать своего отношения к происходившему. Да и где было набраться смелости обывателям, у которых из-под носа украли страну, их Родину, а они и рот не открыли, чтобы хоть со стороны и в спину бросить ворам ругательство?

За два года, которые Андрей не видел Николку, брат вытянулся, раздался в плечах, возмужал. Его взгляды на жизнь обрели четкость и логическую определенность. Убийство отца наложилось на катастрофу, в которую государство ввергла перестройка, приведшая к распаду старых связей. В одночасье рухнуло все: уверенность в завтрашнем дне, надежда на возможное благополучие, вера в силу закона, в могущество армии, в офицерскую честь и гордость. Но это не сломило юношу, он лишь укрепился во мнении, что обрести и утвердить свои права можно только в борьбе за них. Всякий, кто не принимал этой мысли, по его мнению, не заслуживал уважения. Об этом Андрей был поставлен в известность без особых предисловий.

— Вы, господа офицеры, — сказал Николка, когда они возвращались в город, — можно считать, Россию профурыкали. Это всем вам публично навалили на макушки дерьма и прикрыли форменным маршалом Шапошниковым. Порядок вроде бы соблюден, а пахнет от вас сильно.

— Круто судишь, курсант, — без особых эмоций оценил выпад брата Андрей. — При чем тут мы, офицеры? Что может сделать Ванька-взводный, если колонна под руководством генералов поперла не в ту степь?

— Ванька-взводный многое может, — возразил Николка. — Важно только почувствовать себя на острие. Пересвет никогда взводным не был, а с его подачи началась Куликовская битва. Битва за Русь.

— Что предлагаешь?

— Начать.

— Что именно?

— Если наше государство не в состоянии решить по закону отцовское дело, давай поставим в нем точку сами.

— Я этим в последние дни только и занимаюсь.

— Пока не поставлена точка, твоим стараниям грош цена.

— В такой игре, как эта, на кону двоеточие. И решит все тот, кто поставит свою точку первым: я или они.

— Почему «я»? Ты не один.

Андрей притормозил у светофора. Не поворачивая головы к брату, негромко, будто боясь, что его подслушают, сказал:

— Тронусь, ты незаметно обернись. Мне показалось — за нами «хвост».

Минут через пять Николка сделал вывод:

— Очень похоже. Главное, жмет без огней.

— Хорошо, я покручу по переулкам. А ты глаз с него не спускай. У следующего перекрестка, не обозначая маневра мигалкой, Андрей свернул направо. Промчался два квартала, сделал левый поворот в Путейский переулок и снова выскочил на шоссе. Те же маневры, хотя и с некоторым опозданием, проделал преследователь.

— Точно, — сказал Николка. — Это за нами.

— Хорошо бы выяснить, сколько их в машине.

— Один, — доложил Николка уверенно. — Водила.

— Опустись пониже и не маячь, — распорядился Андрей. — Попробуем разыграть комбинацию. Въедем во двор, я уйду, а ты останься в машине. Приляг, чтобы не было видно. Вот тебе пистолет. Держи наготове.

— Ты думаешь?

— Уверен. Я запру дверцу, поднимусь домой и зажгу свет. Если кто-то полезет в машину, пистолет к затылку...

— А если?..

— Нажми курок. Патрон в патроннике.

— Но...

— Не выстрелишь — выстрелят в тебя. Три дня назад я бы и в ум не взял такое, сейчас не имею сомнений.

— А ты?

— Зажгу свет и сразу спущусь.

Николке пришлось ждать минут десять. Это ему порядком надоело, тем более что устроился в засаде он не очень удобно. В один из моментов хотел привстать, чтобы посмотреть, что там снаружи, как вдруг чья-то тень заслонила стекло левой передней дверцы. Николка замер, инстинктивно передвинув палец со скобы на спусковой крючок. Послышалось царапанье ключа в замочной прорези. Должно быть, делом занимался человек исключительно опытный. Ему не потребовалось и минуты, чтобы открыть дверцу. Не влезая в машину, он присел перед ней на корточки. Николка резко поднялся, перегнулся через спинку переднего кресла и уперся стволом пистолета в стриженую макушку.

— Сидеть!

Из подъезда выскочил Андрей. Подбежал к машине.

— Вставай! Давай, давай, подонок!

— Руки на капот! — приказал Николка, вылезший наружу, и воткнул пистолет между лопаток неизвестного.

— Что это? — спросил Андрей, носком ботинка указывая на небольшую упаковку, лежавшую на асфальте возле открытой дверцы.

— Э, осторожно! — прохрипел задержанный, впервые за это время подавший голос.

Андрей поднял упаковку к свету.

— Мина, — бросив на нее взгляд, определил Николка. — Противопехотная, нажимная.

— Куда собирался ставить? — спросил Андрей и тряхнул боевика за плечи. Тот не издал ни звука.

— Мог куда угодно воткнуть, — высказал мнение Николка. — Под коврик в салон, под педаль акселератора. В любом месте рвануло бы дай бог как.

Боевик молчал.

— Андрей, — попросил Николка, — я сейчас чеку выну, а мину ему в штаны суну, а?

— Отставить! — прикрикнул Андрей. — Я бы его и сам шлепнул. Прямо здесь...

Примериваясь, он приставил пистолет ко лбу боевика. Придавил так, что тот откинул голову. Его смуглое лицо стало мучнисто-бледным.

— Жаль, это в мои планы не входит.

Андрей отнял пистолет, и на бледной коже отпечатался кружок ствола. Не скрывая облегчения, боевик глубоко вздохнул.

— Обыщи его! — приказал Андрей Николке.

В нагрудном кармане оказался маленький «жилетный» пистолет «фроммер-лилипут», а в заднем брючном — документы на имя Гранта Шагеновича Барояна. Все это Андрей забрал себе. Потом ухватил боевика за грудки и сильно тряхнул, давая выход ярости.

— Сейчас я тебя отпущу, могитхан! Найдешь дружков, передай им:

я их осудил и приговорил к исключительной мере. Всех. В том числе и тебя. Так что не радуйся. Бегать осталось недолго. Теперь иди!

28 апреля. Воскресенье. пос. Куреневка

Акоп Галустян—Траншея — кипел злостью. Удачно начатое дело трещало по швам. И не потому, что проснулось вдруг и обрело дееспособность великое государство. Как многое на Руси, все на себя взвалила русская самодеятельность, и получалось у нее неплохо. Трудно сказать, какие еще результаты даст сделка с майором Мудраком, а уже потеряно то, что с таким трудом было наработано раньше. В конце концов, можно было смириться с ущербом, если бы речь шла только об имуществе АСАО, но вместе с ним на складе сгорело и то, что сулило немалую прибыль самому Галустяну. И прибыль не в рублях, а в заветных зеленых бумажках. Но и это, судя по обстановке, не все. Теперь приходилось опасаться даже за свою дачу, на которой, к несчастью, побывал Андрей Бураков. Галустян не сомневался, что этот офицер сумеет отыскать дорогу сюда и явится обязательно. А кто во всем виноват? Конечно же этот тупой полковник Радамес. Должно быть, не зря в свое время русские командиры поперли его взашей из военной школы.

Галустян свирепствовал. В светлой гостиной, насквозь пронизанной ярким утренним солнцем, перед ним, вытянув руки по швам, повинно опустив голову, стоял Радамес.

Размахивая руками, будто дирижируя оркестром, Галустян изрыгал проклятия на неудачливого полковника.

— То, что этот русский подонок сбежал, — полдела. Страшно, что он нанес нашему делу миллионный ущерб. Ни у тебя, ни у твоей родни, полковник, не хватит жизни, чтобы возместить убыток.

— Мелик, — попытался вставить слово Радамес, — я предлагал пристукнуть его, а ты приказал оставить в живых...

— Свою вину хочешь переложить на меня? Я приказал его отпустить, да? Какой ты, к черту, полковник! Какой ты, к черту, армянин! Дешевый грузин с тбилисского рынка в Сабуртало! Эдуард Шеварднадзе, вот кто ты!

— Мелик! Такие слова оскорбляют мое достоинство.

— Ва! — вознес руки к небу Акоп. — Он еще помнит о достоинстве! Да за тот ущерб, который случился по твоей вине, тебя положено сейчас же отдать под суд. Чтобы кровью смыл вину...

— Мелик!

— Я освобождаю тебя от должности, Радамес! Командовать группой будет Погосян. Капитан!

— Да, Мелик, — густым басом откликнулся Погосян, стоявший за спиной Радамеса, и сделал шаг вперед, чтобы оказаться поближе к начальнику. — Я готов!

Внешне Погосян напоминал бегемота — огромный, тучный, с тяжелым, неповоротливым задом, с лицом багрово-пламенным — то ли от постоянных возлияний, то ли от повышенного давления, определить мог только врач. Ходил Погосян косолапо, при каждом шаге его тело переваливалось с ноги на ногу. Как ни удивительно, но в этой нелепой с виду фигуре заключалась огромная взрывная сила. Разъярясь, Погосян превращался в тупой, разрушающий таран, не знающий страха и преград. Позже, успокоившись, он просил товарищей рассказать ему, что он делал и как вел себя, потому что сам ничего не помнил и объяснить своего поведения не мог. Именно необузданная взрывчатость не раз ставила Погосяна в конфликты с милицией и в конце концов обратила его в стойкого правонарушителя. По достоинству оценив эту могучую, темную мощь, Акоп приветил громилу и сделал его в своей группе главной ударной силой налетов и террористических актов. Наконец, добился присвоения боевику звания капитана.

— Нужен тебе Радамес? — спросил Галустян, кивнув в сторону обиженного полковника.

— Да, Мелик, — отважно заступился за товарища новый командир. — Радамес честный боец. Он предан делу. В отряде такие нужны. А промахи бывают у каждого.

— Пусть служит! — вынес приговор Акоп. — Рядовым. До решения штаба.

В дверь постучали.

— Да, — отозвался Галустян.

В комнату, осторожно ступая, или, как говорят в армии, «на цырлах», вошел молодой армянин, тот, которого тряс за грудки Андрей у дома Наташи.

— Мелик, — доложил он, — Бароян явился.

Уже по виду вестника шеф понял: что-то неладно.

— Сделано? — спросил он, и сомнение прозвучало в вопросе.

— Нет, Мелик. Они его прихватили.

— Ва! — взорвался Галустян. — Еще одна новость! Зачем он пришел?! Лучше бы они его убили.

— Я бы сам себя убил, — сказал уныло появившийся на пороге Бароян. — И сделаю это, когда передам тебе, Мелик, все, что сказали эти подонки.

— Что же?

— Этот Бураков заявил, что всех нас уничтожит... Говорит, он нас приговорил...

— Он что, псих?! — загораясь такой же яростью, как и шеф, заорал капитан Погосян. — Кому грозит, а? Да я его прямо сегодня раздавлю, как мокрицу.

Галустян усмехнулся:

— Нет, дорогой, он не псих. Ты, Погос, привык иметь дело с русскими на базарах. Там они другие. А этот настоящий Иван.

— Он Андрей.

— Верно, но настоящий Иван. И если он сообщил нам свой приговор, будь уверен, нас он не боится. Во всяком случае, уверен, что сегодня ты его не раздавишь.

— Он просто нас пугает, — сказал Бароян. — Не боялся бы убить, убил бы меня сразу.

— Оставь, — оборвал его Акоп. — Если он сделал вызов, значит, надеется подловить нас на чем-то. Поэтому если его брать, то надо прямо сейчас. Уж чего-чего, а быстрого ответа он не ожидает.

— Я поеду в город, — выставился Радамес. — Сам...

— Ты что, предлагаешь начать в городе бой? — спросил шеф иронически. — Не торопись. Где сейчас Хачатур?

— Мелик, — испуганно произнес Бароян, — Хачатур сгорел...

— Как?! — Восклик отразил все: непонимание, ярость, испуг.

— У него в руке взорвалась граната.

— Готферран! — выругался Галустян. Костяшки домино, так умело расставленные им, начали вдруг падать, опрокидывая одна другую.

— Сегодня надо со всем кончить! С Бураковым, с этим дурным милиционером! И сразу работать с Мудраком. Без задержек. Пока не поздно!

Тот же день. г. Придонск

— Ты хоть понимаешь, что объявил им войну? — спросил Катрич, выслушав рассказ Андрея о ночном происшествии. Андрей невесело хмыкнул:

— Будто они этого не поняли, когда увидели пепелище.

— Ладно, кум, не журись, — успокоил его Катрич. — Я уселся точно в такую же ситуевину.

По смешливому тону Николка понял — произошло что-то неординарное, и потому ударился в дедукцию:

— Вам, Артем, тоже мину подкладывали?

— Как в воду глядел, курсант. Только не мину, а гранату.

— Шутишь? — недоверчиво спросил Андрей.

— Хотел бы...

— Как это случилось?

— По тем же правилам, что у тебя. Я возвращался из города и заметил у дома под окнами лестницу. Никакого ремонта у нас не предполагалось. Раньше ее во дворе не было и вдруг...

— Вы даете, капитан! — восхищенно воскликнул Николка. — Вот так шли и сразу заподозрили? Я бы ни в жизнь!

— Очень плохо, — выдал оценку Катрич. — На войне положено видеть каждую мелочь.

— И что потом? — спросил Николка заинтересованно.

— Потом? Пришел домой, взял окно под наблюдение. В первом часу слышу — во дворе возня. Пригляделся: лестница уже приставлена к стене и кто-то лезет вверх. Когда он добрался, до второго этажа, я толкнул лестницу. И сразу закрыл окно. На улице тут же рванул взрыв.

— Ты даешь! — ахнул Андрей. — Гранату пульнул, что ли?

— Я?! — Катрич деланно возмутился. — Ни в коем случае. У того, кто лез, была своя. С выдернутой чекой. Он не успел откинуть, и она рванула у него в руке.

— И что? — спросил Николка.

— Амба! Тут же прикатила милиция.

— А вы?

— Я-то при чем? — усмехнулся Катрич. — Ниже меня проживает директор торговой фирмы. Он и поднял хай. Выскочил во двор с ружьем. Сделал заявление, что конкуренты хотели его подорвать. В таком разе я молчу как рыба об лед.

— Может, и в самом деле к фирмачу лезли? — усомнился Андрей.

— Может. Особенно, если учесть — убитый Хачатур Хачатуров. Голова круглая, шеи нет, руки как у орангутьяна...

— Наш друг, — подвел итог Андрей.

— И еще, мужики, — голос Катрича был полон значения, — я докрутил до точки дело Коли Шаврова...

Братья взглянули на него с интересом.

— И что?

— Тоже работа Траншеи. Исполнители — Хачатур и Бегемот Погосян. С одним расчет уже состоялся. Второй с их князем, Меликом Галустяном, — на очереди.

— А кто, — спросил неуверенно Николка, — кто... отца?

— В полковника стрелял некий Грант Бароян. Кличка Баро.

— Ё-кэ-лэ-мэ-нэ! — пуганул соленым матом Николка. — Да он же вчера у нас в руках был! Говорил я тебе, Андрей, дай мне его урыть! Я бы ему эту мину в зад воткнул.

— Надо бы, — поддержал Катрич, — одним гадом меньше.

Андрей, не обращая внимания на их упреки, вернулся к заботе, занозой сидевшей в памяти.

— Слушай, Артем, может, все же пойти к Джулухидзе? Нам обоим. Раз у тебя железные доводы, должен же быть закон!

Катрич неожиданно взорвался яростью, какой Андрею в нем еще не доводилось наблюдать. Он вдруг пнул свой черный чемоданчик, стоявший у ножки стула. Тот отлетел в сторону и раскрылся. Наружу веером вылетели бумаги. Не обращая на них внимания, Катрич еще раз наподдал ногой. Выругался по-черному.

— Да навалил кучу этот грузин на наши русские дела! Он их просто бросил и уже умотал в Тифлис. Там получит от своих уголовников высркий полицейский чин, станет произносить в их честь тосты и начнет давить абхазов...

— Успокойся, — посоветовал Андрей. — Я все понял, а эта сволочь не стоит того, чтобы на нее тратить нервы.

Катрич вышел на кухню, налил из крана воды. Вернулся со стаканом в руке, выпил все одним махом.

— Может, ты и прав — тратить нервы незачем, но как-то не привык ощущать себя бараном, которого то и дело продают все — от президента до начальника милиции. — И сразу заговорил о другом: — Нужно оружие. Руками с этой шушерой не совладаешь.

— Оружие я достану, — сказал Андрей, вставая. — В понедельник. И привезу сюда.

— Добро, — согласился Катрич. — Слышу речь не юноши, но мужа.

В прихожей задребезжал телефон. Андрей недовольно поморщился.

— Николка, послушай. Мне это уже надоело. То в гастроном звонят, то в цветочный магазин, и все попадают к нам.

Николка вышел, прикрыв за собой дверь. Спустя несколько минут вернулся.

— Кто? — спросил Андрей.

— Старик Шумихин, — и, поясняя Катричу, — сосед по даче. Говорит, нам стоит туда приехать.

— Что случилось? — Катрич явно встревожился.

— А-а, — махнул рукой Николка. — Слышно плохо, знаю одно: сосед паникер. Уже не раз бывало: поднимет шухер, приедешь — там все в порядке, только свет в прихожей забыли выключить. Шумихин извиняется, руками разводит: «А я думаю, к вам кто забрался...»

— Все же надо съездить, — сказал Андрей и пропел шутливо: — Нынче времечко такое: без огня и дыма нет...

— Вы, ребята, поосторожней там, — предупредил Катрич.

— Это как положено, — откликнулся Николка. — Ружьишко захватим. Курок — на взвод.

Дачный поселок Никандровка — наглядная иллюстрация того, кто, как и на какие средства на Руси живет. Среди яблоневых садов, на тщательно отгороженных друг от друга участках, высятся дачные домики, одни похожи на курятники, сколоченные из досок, собранных по свалкам и стройкам, другие блистают широкими зеркальными окнами и вздымают на два этажа прочные бревенчатые стены, покрытые золотистым лаком. Третьи — вообще кирпич и бетон — полудворцы-полукрепости с круглыми башенками и острыми шпилями...

Медленно ведя машину по узкому пыльному переулку, Андрей издалека заметил свою дачу. Домик полковника Буракова располагался на Вишневой улице в конце квартала и по архитектурным достоинствам относился к сооружениям среднего достатка — стандартный сборно-щелевой домик, купленный на лесотоварной бирже без переплат за доброжелательное отношение пауков местной торговли. Обшитый вагонкой и два года назад покрашенный в веселый зеленый цвет, он уже изрядно пооблез и теперь выглядел избушкой, невзначай потерявшей куриные ножки. На большее у гвардии полковника, участника войны в Афганистане, слуги Отечества и отца солдат, средств, отложенных из казенного жалованья, просто-напросто не хватило. Ему бы, чудаку, прислуживать и подворовывать, а он, наивный, служил и помнил о какой-то чести мундира. Как могли бы изменить его жизнь два миллиона, предложенные Акопом—Траншеей!

Должно быть, такая мысль пришла в голову и Николке. Он неожиданно спросил:

— Может, стоило отцу взять те чертовы деньги? Разве хуже быть живым подлецом, чем честным, но мертвым?

— Ты всерьез? — спросил Андрей.

— А почему нет? Вон Горбачев подлец, пробы ставить негде, всех продал, предал, унизил, однако поплевывает на все, живет, улыбается. Ельцин, пьяная дубина ничем не лучше, а посмотри на него…

— Завидуешь? — взъерошился Андреи так, что даже нажал на тормоз.

— Нет, — успокоил его Николка. — Просто размышляю, почему так много подлецов среди наших политиков.

— Да потому, что только жополизы пробиваются на уровень, который дает выход в политику.

Андрей отпустил тормоз, прибавил газу и свернул направо, к своей даче.

— Скажи, у тебя всерьез? — Вопрос прозвучал столь неожиданно, что Андрей поначалу не понял, о чем спросил брат. Тому пришлось уточнить: — С Наташей.

— Если у меня, то да, — ответил Андрей твердо. — Закончим эти гнусные игры, сделаю предложение.

— Ну-ну, валяй! — философски изрек Николка. — Одну твою дочь бабка уже воспитывает, а ее законную мамашу черный кобель на хвост надел и уволок неизвестно куда.

— Не на хвост, — зло отрезал Андрей, — хотя насчет кобеля все точно. И оставим эту тему. Лучше заряди ружье...

Старик Шумихин, босой, в серых кальсонах и голубой трикотажной рубашке, заслышав звук мотора, вышел к забору.

— Здравствуйте, Геннадий Васильевич! — вскинув руку, поприветствовал его Андрей. — Что у нас?

— Какие-то гости наведались. Не понравились мне. Черные...

Доложив, старик поддернул кальсоны.

— Приехали втроем на одной машине. Я подошел к забору и спросил: «Вы к кому, молодежь?» «К Бураковым, — сказал один и ключами трясет. — Скоро Андрей сам приедет». Другой мне в похвалу: «Вы хороший сосед. Беспокоитесь. Сейчас запросто обворовать могут». Я засмеялся: «У Бураковых и воровать нечего». «Жулье всегда найдет, что взять», — ответил он.

— Входили в дом? — поинтересовался Андрей.

— Именно. Минут двадцать побыли и уехали. Тогда я позвонил.

— Спасибо, Геннадий Васильевич, — поблагодарил Андрей. — Я представляю, кто это был.

— Вы здесь останетесь? — спросил Шумихин.

— Да, конечно. Возможно, до вечера.

— Тогда я смотаюсь в сельпо, в деревню.

Он снова поддернул кальсоны и прошлепал босыми ступнями к своей хижине.

— Дай ключи, — попросил Николка и протянул руку. — Погляжу, что в доме.

— Я тебе погляжу! — осадил его Андрей. — Больно шустрый! Стой и не дергайся.

— Ты думаешь? — осененный догадкой, спросил Николка.

— Дошло! — Вздох прозвучал с подчеркнутым облегчением. — Уважающий себя армянин без подарков в гости не ходит...

Не поднимаясь на веранду, Андрей обошел дом, остановился у бокового окна. Заглянул внутрь. Ничего не заметил. Достал нож, отогнул и вытащил скрепы. Осторожно вынул стекло. Просунул руку внутрь, открыл шпингалеты. Отжался на руках о подоконник и запрыгнул в дом. Минуту спустя высунулся в окно и позвал брата.

Вдвоем они прошли к входной двери и стали с интересом разглядывать сооружение, оставленное гостями. На дверной ручке, как кастрюля, накрепко привязанная проволокой, висела противотанковая мина. Тонкая леска от чеки взрывателя тянулась к кольцу крючка, завернутому в косяк.

— Не хило! — оценил чужую работу Николка. — Я такой блямбы даже в училище не видел.

— Итальянская, — определил Андрей. Пожалуй, такая весь дом раскатает. Это мы еще посмотрим.

Андрей аккуратно разжал усы чеки, обрезал леску и снял «кастрюлю» с ручки. Передал брату.

— Отнеси в машину.

Потом они обшарили дом, пытаясь отыскать новые сюрпризы. Не обнаружили ничего. Должно быть, гости слишком уж верили в беспечность хозяев. Андрей вставил на место стекло, закрыл все ставни, туго затянув изнутри дома стяжные болты.

— Собираемся? — спросил Николка.

— Давай. Только дождемся Шумихина. Снаружи, где-то рядом с участком, заурчал автомобиль. Визгливо запели тормоза.

— Кого там черт принес? — удивился Николка и шагнул к двери. Андрей задержал его за плечо.

— Погодь.

Они прислушались.

Хлопнула калитка. Скрипнуло крыльцо под чьими-то ногами. В дверь постучали.

— Тихо, — шепнул Андрей и жестом показал, чтобы брат встал к бревенчатой стене. Сам занял позицию с противоположной стороны. Спросил громко:

— Кто там?

Тут же в треске автоматной очереди филенка брызнула в стороны свежей щепой. Дверь ощерилась пятью сквозными пробоинами. Николка побледнел.

Андрей положил палец поперек губ, приказывая молчать. Сам он не ощутил никакого испуга. В момент, когда от двери полетели щепки, он лишь криво усмехнулся, радуясь чужой неудаче. Осторожно отступив в комнату, поднялся на мансарду. Согнувшись, пробрался к окну и из-за простенка посмотрел вниз. Увидел широкую спину человека в черной кожаной куртке. Правой рукой тот небрежно держал автомат снаправленным в небо дулом, левой тащил к крыльцу металлическую канистру.

Андрей ударил стволом двустволки в окно и сразу спустил курки. Звон разбитого стекла слился с раскатистым выстрелом. Чернокурточник, разметав руки, ничком рухнул на землю. Кроша обитую вагонкой мансарду, снизу ударили три автомата.

Андрей бросился на пол, откатился к лестнице. Лежа кинул взгляд в сторону окна. Там снаружи с жирным треском вверх рвались языки желтого пламени. Дом подожгли! Вот для чего волок канистру чернокурточник!

Сбежав по ступенькам вниз, Андрей столкнулся с братом.

— Что теперь? — спросил тот растерянно. — Ведь горим!

Дом снаружи трещал, охваченный огнем сразу со всех сторон. Сквозь ставни пробивались синие струйки дыма.

— Сюда!

Отбросив ногой старый палас над местом, где располагался люк подвала, построенного отцом, Андрей потянул кольцо и приподнял тяжелую крышку. Приглашающе махнул рукой. Оказавшись у люка, Николка опустил ногу вниз, нащупал лестницу.

— Зажжешь фонарь, — предупредил Андрей. — Он на крюке слева.

— А ты?

— Давай, давай! Быстро вниз!

— Я с тобой, — заупрямился Николка, поняв, что брат в подвал опускаться не собирается. Андрей рассвирепел не на шутку.

— Курсант Бураков! — рявкнул он внезапно, а в его голосе прозвучала такая властность, что Николка неожиданно для себя вытянулся, прижав руки к бокам. — Я с тобой не советуюсь! — прокричал Андрей. — Я приказываю. Понял?!

— Понял, — угрюмо пробормотал Николка и, будто в подтверждение командирских прав брата, добавил: — Товарищ старший лейтенант.

— Быстро вниз. В случае чего, бери шланг и поливай потолок.

— Через десять минут там натечет полподвала.

— Не утонешь. Огонь страшнее. Если что, встанешь под балку. Даже что упадет, тебя не заденет.

— А ты? — спросил Николка, явно смирившись с тем, что ему необходимо спускаться вниз.

— Будь спок, братишка. Со мной все в порядке. Я им сейчас устрою Курскую дугу.

Николка вздохнул и опустился в подпол.

Дом полыхал костром. Огонь яростно пожирал древесину, с хрустом крошил стекла. Языки пламени хищно прорывались внутрь, лизали стены. В последний раз оглядев комнату, Андрей подхватил ружье, зарядил оба ствола. Отворачивая от жара лицо, сбросил прикладом крючок. Взял лежавшую в прихожей офицерскую плащ-накидку, набросил ее на голову и плечи и рывком сквозь стену воющего огня выскочил наружу. Здесь, освободившись от покрова, упал на землю, изготовился к стрельбе. Во дворе никого не было. Дача полыхала. Тлела трава, облитая бензином...

Сжав зубы, Андрей со злостью отшвырнул ненужное пока ружье...

Когда они возвращались в город, Николка вдруг спросил:

— Скажи мне, с чего это вдруг армяне ополчились на нас?

— Если ты имеешь в виду армян как народ, то они ни на кого не ополчались. Те, кто сейчас против нас просто террористы. А национальность здесь не причем.

— Однако все они армяне, значит, что-то против нас имеют.

— Имеют. Некоторым кажется, что Россия их предала, когда не пошла против Азербайджана войной за Карабах. Другие смотрят в историю глубже и считают, что русские должны были помочь им отобрать у Турции часть Араратской долины, которую сами они профукали. Короче, русские виноваты во всех бедах, что у грузин, то и у других…

29 апреля. Понедельник. Военный городок Красные Казармы

Войдя в кабинет начальника гарнизона полковника Родионова, Андрей, хотя и был в гражданском, вытянул руки по швам и четко приставил ногу к ноге.

— Старший лейтенант Бураков. Сын полковника Буракова.

Родионов встал, вышел из-за стола, протянул ладонь и крепко пожал поданную ему руку.

— Садитесь, старший лейтенант. Будь повод для знакомства иным, я бы сказал, что рад вас видеть. Сейчас не могу.

— Я понимаю, — согласился Андрей и устало опустился на стул. Осторожно погладил рукой обожженную щеку. — У меня к вам, товарищ полковник, несколько вопросов. От того, каким будет ответ, зависит, обращусь ли я к вам с просьбой.

— Обращайтесь сразу. — Родионов вернулся на свое место и сел. — Для вас я сделаю все, что смогу.

— Нет, — упрямо возразил Андрей. — Сперва вопросы.

— Хорошо, слушаю вас.

— Вы служили в Степанакерте. Насколько я знаю, вам угрожали за это местью. После того, что случилось с отцом, армяне вас оставят в покое?

Родионов нахмурился, нервно облизал губы.

— Уверен — нет.

— Что вы предпринимаете для своей безопасности? Я понимаю — вопрос нескромный...

— Ничего, я отвечу. — Он помолчал, задумавшись. — Что я сделал? Семью отправил в центр, к родным. Сам дослужу полгода и подам в отставку.

— Обеспечит ли это безопасность?

— Полную? Не думаю. Постараюсь всегда иметь в виду возможные неприятности.

— Считаете ли вы, что вас должен защищать закон?

— Что за вопрос! Конечно.

— Если закон не в состоянии обеспечить гражданам надежную защиту, имеем ли мы право сами себя защищать?

— Несомненно.

— В какой мере жестоко?

— В меру серьезности вызова. Армия не полиция. Если ее затронули или призвали к делу, она должна стрелять. Во всяком случае, ее непреложный принцип: отвечать на выстрел — двумя.

— Спасибо, товарищ полковник. Вопросы все. Теперь просьба. Мне нужны два автомата и боеприпасы.

Полковник сложил ладони и подпер ими подбородок. Задумался.

— Вы отдаете себе отчет, Бураков, что собираетесь делать?

— Да, безусловно.

— Почему решили обратиться с такой просьбой ко мне?

— Полковник Джулухидзе высказал мнение, что отца могли убить по ошибке. Охотились на вас...

Родионов брезгливо поморщился.

— Джулухидзе? Это тот грузин, что бросил наши дела и умотал за Казбек?

— Он, — подтвердил Андрей.

— И вы поверили, что это была ошибка?

— Не очень.

— А я в это не верю начисто. При такой четкости работы, которую показали террористы, никто бы из них не стал стрелять в городе в человека, который живет в гарнизоне.

Полковник посидел молча, потирая руки, потом спросил:

— Как я понимаю, теперь идет охота на вас?

— Так точно.

— Вы уверены, что свое получат именно те, кто виновны?

— Слово офицера.

— Я дам вам все, что вы просите.

— Можете рассчитывать, что об этом никому не будет известно.

— Штатного оружия вы не получите. Оно строго учтено. Но у меня есть конфискат. Два чешских автомата «Скорпион».

— Годится.

— У вас все?

Андрей смущенно улыбнулся.

— Нет, но я даже не знаю, с чего начать.

— Вот те раз! — удивился Родионов. — На оружие сделал заявку без стеснения, что же может быть деликатней?

— Правда, товарищ полковник. Я хочу, чтобы вы знали: моему отцу предложили миллион, если он даст возможность хапануть в Придонском арсенале оружие и боеприпасы. Отец отказался, и его тут же убили. А продать оружие согласился майор Мудрак...

Родионов помрачнел. Встал с места, одернул китель.

— Вы понимаете, Бураков, сколь серьезно бросать подобные обвинения, если у вас нет неопровержимых доказательств?

Андрей поднялся со стула в свою очередь и по-армейски вытянулся.

— Я никогда не терпел доносчиков, товарищ полковник. Но здесь речь идет об измене...

— Вы можете привести факты?

— И не один.

— Слушаю вас.

— Группа армянских боевиков при пособничестве майора собирается проникнуть на территорию арсенала. Сделают это под видом работников городского водопровода. Загрузят машину оружием и боеприпасами. Если сумеют уйти без шума — уйдут. Не сумеют — готовы прорываться с боем. Чтобы притупить бдительность караула, намерены сделать на базу две-три холостые ездки.

— Минуту, — сказал Родионов и нажал на клавишу селекторной связи. Защелкало реле вызова.

— Прапорщик Горелов, — отозвался динамик бодрым, чуть хрипловатым голосом. — Слушаю вас.

— Андрей Григорьевич, здравствуйте. Это Родионов.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— У тебя сейчас кто-нибудь есть?

— Нет, я один.

— Задам вопрос, но ты о нем никому. Понял?

— И начальству?

—Да.

— Слушаю вас.

— Приезжал кто-нибудь за эти дни на территорию из городского водопровода?

— Так точно. Вчера после обеда были. Целая бригада. Обещали сегодня вернуться. У них на насосной станции авария.

— Кавказцы?

— Так точно.

— Слушай, Григорьич, я к тебе сегодня приеду. Сам. Именно к тебе. Ты понял?

— Да-а. — В голосе прапорщика Андрей уловил растерянность. Хоть он и говорил «да», но явно не понимал, что случилось.

Полковник на это внимания не обратил.

— Вот и отлично, — сказал он. — Ты только будь готов ко всему. Вспомни, как мы с тобой на Шинданде управлялись. И никому ни слова. Короче, будь начеку.

— Но у меня начальство...

— Делай все сам. Понял? До моего приезда.

Дав отбой, полковник тут же снял трубку городского телефона. Набрал номер. Дождался ответа.

— Привет, Кирилл Афанасьевич.

Прикрыв ладонью микрофон, негромко пояснил Андрею:

— Городская управа. Зав коммунальным хозяйством. — И тут же, но уже громко спросил: — Слушай, дорогой, много у тебя в водопроводной службе кавказцев? Все, говоришь, в горторге и на рынках? Понял. А кто же слесарными делами занят?.. Все ясно, спасибо... Что заинтересовало? — Полковник засмеялся. — Да вот пришел к нам один наниматься слесарем. Говорит, в горводопроводе работал... Не верить? Добро!

Бросив трубку на аппарат, Родионов опустился на стул.

— Похоже, Бураков, ты прав, — сказал он, вдруг переходя на «ты». — Что-то вокруг арсенала затевается. Может, подключишься к моим? Разберемся вместе?

— Нет, товарищ полковник. У себя вы сами со всем совладаете. Как говорят, вам вершки, а уж я постараюсь корешки подобрать.

— Как понимать?

— Уверен, головка этой банды в пекло не сунется. Так я их и пощекочу в логове. Вот почему для меня сейчас главное — «Скорпионы»...

Мощный ЗИЛ-130 с крытым кузовом, тяжело подвывая, шел на подъем, двигаясь в сторону арсенала. Съехав с шоссе, машина миновала «кирпич» — знак, ограничивающий въезд в закрытую зону, и покатила по бетонке, с обеих сторон обсаженной пирамидальными тополями. Пригнув лобастую курчавую голову к рулю и напряженно вглядываясь в даль, грузовик вел Грант Бароян. В отряде Акопа Галустяна он считался боевиком опытным и довольно удачливым. На его счету числились две активные акции по изъятию оружия у воинских подразделений Советской Армии. В Карабахе он возглавлял нападения на радиолокационные точки войск ПВО, которые располагались в отдалении от основных воинских баз. К контрольно-пропускным пунктам подходила толпа женщин и детей. Вполне понятно, стрелять в них русские солдаты не решались. Даже самым молодым, прослужившим в строю всего по полгода, замполит успел внушить мысль о том, что в сердцах армян живет генетическая благодарность к русскому народу, который не раз спасал Армению от турецких ятаганов и персидских мечей. Верил в это и сам замполит, выпускник политического училища, хотя реалии жизни ничем его веры не подкрепляли. Ни в одном из ближайших к точке горных сел он не встречал армян, знавших как следует историю своего народа. Еще меньше их умело связать более трех русских слов. Познания самых грамотных ограничивались фразами вроде: «Купы хорошо», «давай дэнги». Зато армянин-учитель истории, которого в роту привозили из города, рассказывал солдатам о Великой Армении, права которой на жизненное пространство распространялись далеко за северные склоны Кавказских гор.

Бароян сумел выдвинуться и попал в специальный отряд Галустяна. Теперь ему предстояло проявить себя в деле, совсем не похожем на прошлые. Предчувствие беды томило душу, делало настроение смутным, угрюмым.

Метрах в ста перед бетонным забором, который ограничивал территорию арсенала, тянулась колючая проволока. Бетонку дороги перекрывал металлический шлагбаум, рядом с которым была кирпичная караульная будка. Здесь машине пришлось остановиться. И сразу к кабине подошли трое. Два автоматчика, изготовив оружие, встали с двух сторон, широко расставив ноги. Третий — прапорщик — приблизился к кабине и потребовал предъявить документы.

— Э! — шутливо возразил Бароян. — Документы-монументы, сколько можно?! Я уже здесь приезжал, да?

Прапорщик даже бровью не повел.

— Документы!

— Пожалуйста. — Бароян протянул бумаги и улыбнулся. Ночью предстояло провести операцию, поэтому, чем лучше его запомнят сейчас, тем спокойнее отнесутся позже. Не сдерживая язвительности, спросил:

— С кем воюете?

Прапорщик промолчал. Полистав документы, вернул их. Приказал:

— Откройте будку.

— Э, дорогой. — Бароян улыбнулся еще лучезарней. — Там никого нет. Только трубы-шубы, гайки-майки.

— А где бригада?

— Все ты знаешь, командир! Спит бригада. Я везу материал. Слесари приедут, когда можно будет перекрыть воду на город, ночью.

— Откройте, — повторил требование прапорщик, на которого объяснение водителя влияния явно не оказывало.

Бароян вылез из кабины, вразвалочку прошел к кузову. Из караульной будки тут же появились еще два солдата. Встали рядом с машиной, изготовили автоматы.

— Боитесь чего-то, что ли? — спросил Бароян иронично.

— Мы такие, — ответил прапорщик неопределенно.

Громко зазвенев задвижкой, Бароян распахнул двери. Прапорщик

заглянул внутрь, убедился, что там никого нет, и все же влез в будку

по железному трапу. Походил, заглядывая в углы.

— Что ищешь, дорогой? — спросил Бароян сочувственно. — Могу помочь.

— Можете ехать! — махнул рукой прапорщик и выпрыгнул из будки.

В зеркало заднего обзора Бароян видел, что автоматчики вернулись в караулку только после того, как его машина отъехала от пропускного пункта метров на сто.

Более часа Бароян провел в зоне. Возился у водокачки. Сбросил несколько обрезков толстых труб, сгрузил чугунный вентиль, вошел в техническое помещение, постучал разводным ключом по трубам, покурил. Из зоны его выпустили с теми же формальностями и предосторожностями, с какими впускали в нее.

— Ай, молодец! — сказал Бароян и, прощаясь, махнул рукой прапорщику. —

Мимо тебя мышь не проскочит.

— Мыши не по моей части, — ответил тот сумрачно. — Важно, чтобы крысы не бегали.

Обо всем увиденном Бароян доложил Акопу. Тот слушал, почесывая волосатую грудь, и думал.

— Как считаешь, они что-то чувствуют?

— Нет, Мелик, — успокоил шефа разведчик. — Это у них называется высокой бдительностью. А так они такие же лопухи, как и те, что я видел сто раз.

— Думаешь, сделаем?

— Если Мудрак на месте, все пройдет — о'кей!

К предстоящей ночи майор Мудрак подготовился основательно. Под завязку залил горючим бак своих «Жигулей» — «девятки». Выгнал машину за территорию базы и укрыл ее в кустах, неподалеку от бетонки. Сменил областные номера на чеченские, заранее приобретенные за солидную сумму в Грозном. После получения условленной суммы майор собирался махнуть в Азербайджан, в место, где его не найдут даже с собаками.

Близился вечер. Оставшись в служебном кабинете один, Мудрак прилег на жесткий, обтянутый ледерином топчан. Он его поставил у себя для ночных бдений. Лежал, закрыв глаза, перебирал в памяти детали предстоящей операции. Изредка поглядывал на часы, удивляясь, что время течет так медленно.

Уже темнело, когда дверь распахнулась, и в кабинет без стука вошел полковник Родионов — свежий, пахнущий одеколоном. По начальственной привычке провел пальцем по полке у вешалки, взглянул на палец — нет ли пыли? Мудрак встревоженно вскочил:

— Товарищ полковник!

— Вольно, не рапортуй, — сказал Родионов. — У тебя все в порядке, я знаю.

— Какой же это порядок, — огорченно откликнулся Мудрак, и от полковника не укрылось, что он заметно побледнел. — Мне даже не доложили о вашем приезде. Но я разберусь, кто виноват!

— Не надо, — охладил его пыл Родионов. — Не разбирайся. Считай, во всем виноват только я. Это мое приказание тебя не беспокоить. Сейчас не то время, чтобы прибывающему начальству стелить ковровые дорожки.

— Все равно обязаны были позвонить, пока вы ехали от пропускного пункта. Я имею право знать, что происходит на базе.

— Не спорю, — умиротворяюще согласился Родионов. — Тем не менее, я обязан знать, что здесь происходит как и ты.. Верно? Вот за этим и приехал.

— Не понял. — произнес Мудрак растерянно. — Звучит немного загадочно.

В душе он испытывал страх. Неурочный приезд начальства и в дневное время не сулил ничего хорошего, а оно нагрянуло на ночь глядя, в преддверии долго готовившейся операции.

— Испугался? — спросил полковник. — Причин волноваться нет. Мы побудем здесь до утра. Посмотрим, как несет службу караул. Время сейчас неспокойное, верно?

— Смотрю, и вы запаниковали, товарищ полковник, — сказал Мудрак язвительно. — Что до меня, не вижу причин гнать волну...

— Вот и отлично. Мы тут побудем, наберемся уверенности.

— Что мне прикажете? Я только собирался поужинать.

— Действуйте. Я здесь не в гостях, верно? Пришлите ко мне прапорщика Григорьева и свободны.

— Есть! — сухо ответил Мудрак, небрежно козырнул и вышел.

К полуночи ветер сменил направление и подул с севера. Быстро похолодало. Наползли сумерки, мрачные, промозглые. В одиннадцать боевики — Самвел Егиян, Андроник Маркаров, Армен Антонян, Карен Акопян — натянули на плечи кожаные блестящие куртки — любимую форму крутых кавказских парней. Лишь двое — русские костоломы Тарас Паровоз и Никита Лобан, — не обращая внимания на прохладу, остались в рубашках. Железные мужики, каленные в зоне на сибирском морозе, приехали после срока погреться на юга, здесь же решили поразмяться с автоматами, зашибить хорошие бабки и — холода совсем не ощущали.

Трое из армян — Егиян, Антонян и Акопян — подвалили к Акопу на подкрепление из Закавказья. Они вырвались из карабахского огня и теперь в тиши русского города мнили себя героями, которым под силу все. Они громко хохотали, неумолчно говорили, лихо пили. Акоп, с трудом подавляя раздражение, перед опасным делом позволял молодежи резвиться.

Среди новичков выделялся Егиян, высокий, лобастый боевик со свежим красным шрамом на левой щеке. Неделю назад по пьянке он сковырнулся с ног и попал в тлевшие угли костра. Поскольку событие произошло в зоне боев с азерами, никто не мог сказать, что шрамы не украшают чело бойца.

— Дураков хватает, — вещал Егиян, размахивая руками, и сам ржал, предваряя смех слушателей. — Взяли мы поселок, а там в старом доме полно раненых азеров. Я пошел достреливать. Не лечить же их, верно? Добил. Гляжу, у одного пасть раскрыта, там коронки золотые блестят. Говорю Антоняну: «Вырви!» А он отвечает: «Боюсь, вдруг заминировано».

Крутые парни хохотали до стонов. Акоп взглянул на часы и сухо приказал:

— Конец! Время ехать!

Два грузовика ждали их на дороге.

Егиян сел в кабину рядом с Барояном. Махнул рукой:

— Поехали! — Тут же добавил: — Чем быстрей сладим, тем лучше. У меня на утро билет в Москву.

— Дело? — спросил Бароян завистливо.

— Ага, — пояснил Егиян и довольно засмеялся. — Баба.

— Откуда? — усомнился Бароян.

— Трофей, — качнул головой Егиян. — Одного Ивана в Арцахе шлепнул. Солдата. Взял документы. Там письмо оказалось. Из Москвы, от сестры. Адрес я сохранил. Был в Москве, зашел. Говорю, имелся у меня друг, Ваня. Его убили. На моих руках умер. Мы с ним вместе дрались против азеров. Сестра в слезы. Помянули вместе. Я у нее потом остался. Ничего баба, пухленькая...

— Дружба народов! — оценил Бароян, и они громко заржали, смехом скрывая нервное напряжение. Как-никак впереди их ждало неведомое.

Жилище, в котором обитают одни мужчины, неизбежно приобретает облик ночлежки или казармы, в зависимости от характеров проживающих. После того как Андрей отправил мать на Урал к родственникам, в квартире Бураковых восторжествовал дух холостяцкого запустения. Покрытые полотняными чехлами стулья, обеденный стол, накрытый газетами, немытая посуда в раковине на кухне... В прихожей входящего встречал стойкий запах гуталина. Что-что, а обувь братья чистили до блеска каждое утро. Сегодня ко всему здесь прибавился запах ружейного масла. Николка, разобрав новенькие чешские «Скорпионы», чистил их. Рядом, отодвинув ветошь на край стола, пили чай Андрей и Катрич. Пили и спорили.

— Гляжу я на тебя, — сетовал Катрич, — мозги вам замполиты в полку закрутили круто. Невооруженным глазом видать: Горбачев державу пустил под откос, все начало обсыпаться, ползти. Думали Ельцин что-то сделает…

— Должен сделать. Не может человек, ставший правителем, рушить свое государство. Вспомни маршала Франции Бернадота. Он сделал карьеру при Бонапарте. Был, как говорится, без лести предан. Сам Наполеон помог ему стагь королем Швеции. Небескорыстно, конечно. Надеялся, что с помощью верного человека направит шведов против России. Но едва Бернадот сел на престол, тут же заявил Бонапарту: интересы Швеции и Франции не совпадают. И воевать против России отказался. Зато в 1813-м сам выступил против французов.

— Ха! — издевательски хмыкнул Катрич. — Сравнил гондон с дирижаблем! Бернадот — граф, офицер, человек чести, а кто такой Ельцин? Партийный мальчик, дорвавшийся до кормила. Знаешь, однажды мужика спросили, что он стал бы делать, став царем? «Нешто не ясно? — ответил мужик. — Хапну сто рублей из казны — и в лес». Погоди немного, Борис тоже свое хапанет — и ищи-свищи!

— Ты уж совсем! — обиделся Андрей. — Хотим мы с тобой или нет, а его единодушно поддерживают...

— Два «ха-ха»! Учти, наш народ единодушно поддерживает только день, когда ему предлагают встать в очередь к кассе и получить зарплату. Все остальное единодушие — только на газетной бумаге и в отчетах замполитов.

— Чем же ты объясняешь, что многие симпатизируют Ельцину?

— Откровенно?

— Ну.

— В любой овощной лавке, где долгое время заведующей была старая курва, приход курвы новой люди встречают с симпатией.

— Ладно, кончим с политикой, — предложил Андрей. — Что ты мне еще собирался сказать?

— Совсем немногое, но очень важное. Я не хотел бы, чтобы в этом вопросе между нами существовало непонимание.

— Валяй, объясняй, пока время есть. Я понятливый.

— Вот сделаем мы дело и разбежимся в разные стороны. Может, когда еще и встретимся. Так я не хочу, Андрей, чтобы при такой случайной встрече ты чувствовал во мне союзника.

— Не понял. — В голосе Андрея звенело недоумение.

— Ты все время веришь, что мы единомышленники, верно? Впрочем, можешь не отвечать. Это так. Хотя на деле ты ошибаешься. Мы просто временные союзники. По формуле: «Враг моего врага...»

— Мой друг, — подсказал Николка, отложивший почищенный автомат.

— Пионерская логика, — усмехнулся Катрич. — Враг твоего врага всего лишь союзник. Особенно в наше время, когда красивые слова коммунистической морали вроде «человек человеку друг, товарищ и брат» отброшены за ненадобностью. Новое время — новые истины. Нынче каждый каждому если не волк, то крокодил. И выиграет партию тот, кто поймет это раньше других. А кто не поймет, того вчерашний друг, товарищ и брат заложит, продаст и съест.

— Интересная логика, — сказал Андрей, прищуриваясь и пристально поглядывая на Катрича. — Только чем я тебе дал основания сомневаться во мне?

— Может, не будем?

— Нет уж, начал — бей до конца.

— Хорошо. Я привык сомневаться в тех, кого не понимаю. В том числе и тебя. Что нас свело в одном деле? Если честно, стремление справить кровную месть. По-кавказски. Мне — за друга, тебе — за отца. Я этой истины не скрываю, а ты все время создаешь вид, будто собрался вершить правосудие.

— Да ты!.. — взорвался Андрей. — Ты!..

— Вот именно, — сказал Николка спокойно и встал, держа автомат в руках. — Катрич прав, братан. Давайте не будем изображать защитников закона. Это нам ни к чему. В стране, где власть мало заботится о порядке, каждый волен встать за себя. В том числе и мы с тобой. Зачем же напускать тумана? А за тобой это водится...

Он передернул затвор. Металл громко лязгнул.

Катрич протянул Николке руку:

— Ты молоток, курсант!

Николка двумя пальцами хлопнул по открытой ладони Катрича, словно скрепляя союз.

В прихожей зазвонил телефон. Андрей нехотя поднялся с места. Катрич жестом остановил его:

— Мне звонят.

Прошел в прихожую, взял трубку.

— Слушаю.

— Это ты, офицер? Да? — Голос в трубке звучал глухо.

— Точно, — ответил Катрич. — Что тебе, душа любезный?

— Нэ минэ, тэбэ, — сказал невидимый собеседник и усмехнулся. — Твой баба здэс, понял?

— Нет, не понял.

— Дурной, да? — удивленно спросил голос. — Твой баба Наташа, вэрно?

— Может быть. Так в чем дело?

— Лубишь ее? Тогда приезжай. Будэм ждат два часа. Не приедешь — мы ей ног раздвигать начнем. Вай, какой ног!

— Ты что, любезный, решил наколоть лоха? — спросил Катрич брезгливо.

— Э, — возразил собеседник. — Говори по-русски. Я таких слов не понимаю.

— Ищешь дурака, я спросил?

— Зачэм? Просто дэнги делаю. Я человек простой. Твоя баба попала в мои руки. Ай, какой ног! Ай, какой! Нужно тэбэ — могу вэрнуть. Плати дэсять кусков — бэри!

— Возьму, — сказал Катрич. —Но, если ты хоть пальцем... Понял?

— Нэ боись, командир. Сохраним, как в аптеке.

— Где будем менять?

— Нэ торопысь, какой быстрый. Бэри деньги, приезжай в поселок Житный. Знаэшь такой?

—Да.

— Около сэлпо тэбя мальчик встретит. Не боись. Эсли честно будэшь играть — бабу получишь. Привэдешь милицию — этот хороший ног мы употрэбим. Понял?

— Забито. Еду.

Катрич бросил трубку.

— Собирайтесь, мужики, — сказал он так буднично, словно речь шла о поездке на рыбалку. — Отчаливаем.

— Кто звонил? — поинтересовался Андрей. И хотя Катрич перехватил разговор, который должен был вести совсем не он, ставитьАндрея в известность о полученном сообщении не счел нужным. Ответил коротко:

— Говорят, овощ созрел. Пора убирать.

Андрей вывел машину на шоссе и поддал газу.

— Куда нам?

— Пока до развилки на Житное. Только особо не гони.

Андрей сбросил скорость, и стрелка спидометра закачалась у цифры шестьдесят.

— Отлично, пилот, — похвалил брата Николка. — Так держать. По пустынной дороге они проехали километров пятнадцать, когда у пришоссейного сельпо в круге желтого неровного света заметили ми|лиционера. В свою очередь он увидел машину и подал знак остановиться.

— Этого еще не хватало! — чертыхнулся Андрей. — Никогда раньше здесь гаишники не гужевались.

— Нэ боись, командыр, — машинально повторил Катрич застрявшую в памяти фразу и тут же, ощутив неловкость, добавил: — Держите хвост трубой. Разберемся.

Помахивая жезлом, коренастый, мешковатый милиционер приблизился к машине. Голосом безразличным, начальственным приказал:

— Документы.

Андрей вынул из нагрудного кармана удостоверение, протянул наружу. Открыв корочки, милиционер бросил взгляд на фотографию. Вяло спросил:

— Торопимся, гражданин Бураков?

Андрей не успел ответить, когда из распахнувшейся дверцы наружу выскочил Катрич. Он сразу оказался за спиной милиционера и так резко ткнул в затылок стволом пистолета, что у того с головы слетела фуражка.

— Руки на капот, Сивухин! Быстро!

Милиционер строптиво дернулся, но тут же получил сильный толчок в спину и оказался лежащим животом на капоте.

— Обыщи его, Николка! — приказал Катрич.

— Артем, ты что? — не скрыв тревоги и удивления, спросил Андрей.

— Я в порядке, — отозвался Катрич, — а вот что здесь делает этот гусь, мы сейчас выясним.

— Дежурит, — неуверенно предположил Николка, шуруя руками по бокам милиционера.

— Э, нет! Он участковый из второго Советского микрорайона. Савелий Исаич Сивухин. Верно я говорю, Сивухин?

Милиционер лишь тяжело сопел, не произнося ни звука.

— Что участковому здесь надо? — удивился Николка. Он уже успел изъять у Сивухина пистолет и рацию.

— Вот мы и постараемся выяснить.

— Калымит! — в очередной раз попытался угадать Николка. — Штрафы по нахалке сшибает.

— Не то, — возразил Катрич. — Здесь похуже. Он именно нас пас. Верно, Сивухин? И разбираться мне с ним некогда. Сейчас отведу его в сторону, а утром его найдут в кустах. С жезлом и рацией. Поймут, что паскудный мент осознал гнусность своего поведения и свел счеты с неправедной жизнью. Чтобы не позорить наш славный отряд Краснознаменной милиции.

— Ты этого не сделаешь! — дерзко и в то же время испуганно выкрикнул Сивухин. Он знал славу Катрича и верил — тот может все.

— Не ори, — ткнул его в бок пистолетом Катрич. — Сделаю, если пообещал. Ты для кого здесь торчать подрядился? Ну!

— Пойми, капитан, — хватаясь за спасительную подсказку Николки, заюлил участковый. — Трое детей. Денег-то пусто... Бес попутал...

— Фамилия беса? Быстро!

— Деньги! — прохрипел Сивухин. — Ты же сам знаешь, сколько нам платят.

— Кто?

— Правительство.

— Пошли! — зло крикнул Катрич. — Жить тебе ни к чему.

Сивухин грузно осел на асфальт, привалился спиной к машине.

Замычал, как пьяный, качая головой и стукаясь затылком о кузов.

Вдруг остановился и гугняво спросил:

— А если скажу?

— Не надо, обойдусь.

— Скажу — отпустишь?

— Гденас ждут?

Андрей насторожился. Еще минуту назад он считал, что Катрич зря теряет время на мошенника в милицейском наряде. Ну подумаешь, захотел участковый покалымить на трассе. Да мало ли таких? Не он первый, не он последний.

— Недалеко. Через два километра отсюда выемка...

— Засада справа, слева?

— Справа. Возле трансформаторной будки.

— Сколько человек?

— Один.

— Кто?

— Не знаю. Какой-то черный.

— Оружие?

— Ручной гранатомет. РПГ.

— Транспорт?

— Нет. После дела я его должен сам забрать.

— Связь?

— Рация.

— На милицейской волне?

— Нет, волна своя.

— В машину! — приказал Катрич отрывисто. — Куда полез? Ложись на пол! Поехали!

Боевика Катрич взял без большого труда. Щупленький, похожий на цыпленка мужичок с жиденькими усами и растопыренными огромными ушами сидел над откосом выемки, держа на коленях трубу заряженного гранатомета. Рядом шипела шорохами эфира портативная рация. Даже со спины Катрич узнал наркомана и жестокого убийцу Карена Папазова, известного в кругу делашей под кличкой Шкет. Уже более двух лет он находился в розыске.

Ударом ребра ладони по шее сбил противнику дыхание. Оказавшись в руках Катрича, Шкет хватал ртом воздух, как рыба, вынутая из воды, не имея сил сопротивляться.

— Где баба? — первым делом спросил Катрич.

— Э, началник, зачем здесь баба? — Удивление Шкета было искренним. — Я дело делаю. Бабы потом.

— Кто мне звонил?

— Я знаю, да?

Все было ясно: шестерок нарядили, чтобы побить туза, а игру, как всегда, при этом делали короли и дамы.

— Ладно, времени у меня нет, а ты, как я понимаю, ничего не скажешь.

— Правильно понимаешь, началник. Можешь резать — не скажу.

— И я о том же. Давай, пошли.

Катрич сжал плечо Шкета, рывком повернул от себя. Тот сразу учуял неладное.

— Куда, началник?

— Давай, давай. — Катрич подтолкнул его коленом в зад. кустах тебя дольше не найдут.

— Ты что?! — Голос Шкета зазвенел визгливо. — Ты что?!

— Гляди, — насмешливо сказал Катрич Андрею, — он ждал нас с трубой в лапах — и мысли у него не было, что это плохо. Когда дело коснулось собственной шкуры...

— Началник, — взмолился Шкет, — ты что знать хочешь? Не убивай, я скажу. Все скажу. Мне этих сволочей не жалко...

Катрич усмехнулся:

— Хорошо, я тебя не убью, можешь быть уверен.

— Верю тебе, началник. Если не исполнишь — грех...

— За такого, как ты, аллах простит.

— Зачем аллах? Мы христиане.

— Поздно о боге вспомнил, Папазов. Ну да ладно, я не поп. Итак, кто Бураковых приказал кончить?

— Э, началник, зачем фамилии? Я паспорта не проверяю. этот мент должен был машину подставить — и все. Точка.

Сивухин дернулся, пытаясь замахнуться на сообщника, но Андрей рывком перехватил его руку и коротким ударом поддых застави согнуться пополам. — Хорошо, пусть так, — продолжал Катрич. — Кто приказал ставить точку?

— Тата.

— Сама? Или передали ее приказ?

— Я что, солдат?

Подонок готов был раздуться и лопнуть, лишь бы не выглядеть прислужником, которым повелевают другие.

— Хорошо, кто платил?

— Тата.

— Где встречались?

— В городе. У Акопа в машине. Возле кафе «Анапа».

— Все ясно, Папазов. Убивать я тебя не буду, но у тебя и перед другими грехов — ворох. Вот они с тобой и разберутся.

Катрич подвел Сивухина и Шкета к трансформаторной будке. Проверив прочность ручки, наглухо приваренной к железной двери, пропустил цепочку наручников через скобу, а браслеты поочередно защелкнул на запястьях сообщников. Оглядел конструкцию. Предупредил:

— Ты, Папазов, следи за Сивухиным. Иначе он тебя через ручку протащит и смоется. В случае чего — сопротивляйся. Я за вами пришлю...

— Вот сволочи! — возмутился Андрей, когда они тронулись.

— Откуда им стало известно, что мы поедем именно здесь в этот час?

— Выясним, — с безразличием в голосе ответил Катрич. — Придет время. Все встанет на свои места...

Они добрались до ближайшего поселка. Возле отделения милиции стояла телефонная будка. Катрич снял трубку, дождался гудка и через девятку вышел на город. Набрал номер.

— Иван Шагенович? Только не вешайте трубку. Выслушайте до крнца. Кто я — вам все равно. Но у меня для вас известие. Я взял на горячем двух типов. Один — Карен Папазов, второй — милиционер Сивухин. Если захотите на них взглянуть, я скажу, где они...

— Кто ты? — спросил до того молчавший собеседник.

— Это без разницы. Мне от вас ничего не надо. Единственно, что скажу, — это где искать друзей.

— Э, дорогой, — попросил мужчина, — скажи обязательно. Не знаю, кто ты, но, если сказал правду, я твой должник. Сейчас тебе ничего не надо. Может, придет время — станет что-то надо. Тогда обратись. Напомни одним словом — Папазов. Я пойму...

— Кто это был? — поинтересовался Николка, когда машина тронусь.

— Хороший человек. Армянин, — пояснил неохотно Катрич. — У него Шкет сына убил. Младшего.

— А Сивухин при чем?

— Сын жил во втором Советском микрорайоне. А да ладно! Длинная история. Короче, оба типа в одном дерьме по уши...

— Выходит, ты их сдал?.

— Выходит.

— А Тата? — спросил Николка. — Что за особа? Мужик или баба?

— Или...

— Расскажи, — вступил в разговор Андрей.

— Не сейчас. Смотри за дорогой, не расслабляйся.

30 апреля. Вторник. Окрестности Придонска

Как ни странно, но Барояна не насторожило и даже не удивило, что при въезде на территорию базы обошлось без обычных формальностей. Сержант, стоявший у ворот, лишь взглянул на протянутые ему документы и махнул рукой: «Проезжай!» Ворота открылись, машина въехала внутрь. Не зря, должно быть, Мудрак получил свои серебреники.

— Порядок! — с облегчением выдохнул Егиян и от нахлынувших чувств толкнул локтем в бок водителя.

Как только машина въехала на бетонную площадку перед оголовками подземных хранилищ, ослепительно вспыхнул прожектор и Бароян увидел, что все пространство оцеплено автоматчиками. Навстречу машине с поднятой вверх рукой вышагнул прапорщик Горелов — тот, что днем так досаждал Барояну своей придирчивостью.

— Крути назад! — истошно заорал Егиян. Он мгновенно просек, что случилось. — Гони!

И тут же, выхватив из-под сиденья автомат, высунул из кабины ствол, не целясь, дал длинную очередь. Проклятый прожектор мгновенно погас, и мир погрузился в глухую тьму.

Бароян вывернул руль. Трейлер круто качнулся, перескочил через неглубокий кювет и вновь вылетел на бетонку.

— Газуй, Баро! — орал Егиян. — Пес поганый, Мудрак! Продал!

Удержав машину от заноса, Бароян выжал педаль акселератора до самого пола. Тяжелый поезд, разгоняясь, вонзился в темень. Бешено ревел двигатель. Визжали на поворотах шины. Свистел воздух.

— Уходят, сволочи! — Разрывая криком рот, прапорщик Горелов бежал к первой линии заслона. — Огонь!

Хлестко стеганули автоматы, злыми искрами вдаль понеслись светляки трассеров. Как стаканы в посудомойке, звенели о бетон гильзы, вылетавшие наружу. Судорожно задергался, словно пытаясь вырваться из рук солдата, татакающий пулемет.

Желто-сиреневые вспышки рвали сумрак. После каждой очереди,

ослепленные солдаты жмурились, а тьма становилась еще гуще

непроглядней.

Трейлер, распарывая мрак, таранно рвался к воротам. Две меткие очереди на крутом повороте ударили по коробу металла. Искрами брызнули рикошеты. Бароян пригнулся к рулю и что было сил давил на педаль газа.

— Карабанов! — В голосе Горелова яростный хрип. — Сделай его, мальчик! Как на учениях! Быстро!

Выскочив вперед, солдат широко расставил ноги, положил на плечо трубу ручного гранатомета. Огромный светящийся шар вспух в темноте и ударил по перепонкам волной оглушающего грома. Клуб пыли закружился, замельтешил над землей. И почти мгновенно там, впереди, где скрылась машина, полыхнула вторая вспышка. Граната врезалась точно под раму кузова. В это же время электрик зажег второй прожектор, и ослепительно-белый луч пропорол темень. В синеватом колеблющемся свете солдаты увидели, как огромная машина резко свернула с бетонки и, опрокидываясь, удивительно плавно, будто в замедленной киносъемке, стала переворачиваться вверх колесами.

Раздался тягучий грохот, как если бы на землю с высоты шваркнули огромную железную бочку. И сразу все стихло.

Только в подрагивающем луче прожектора было видно, как крутятся вздыбленные вверх колеса машины.

Лежа вниз головой, истерзанный, уже умирающий, Бароян потянулся к рации:

— Мелик... Мелик... Мудрак... Сука... Нас взяли...

Доложив полковнику Родионову, что собрался поужинать, Мудрак направился к дому, потом, убедившись, что за ним не следят, выбрался с территории базы и кружным путем вышел к машине. Час бешеной гонки, и он въехал в дачный поселок Отрадный, где на даче Золотцева собрался штаб Особой группы Галустяна. Два костолома, дежурившие снаружи, пропустили майора в дом без разговоров. Его здесь знали в лицо.

Все члены штаба сидели за накрытым столом.

— Мелик! . — сообщил Мудрак с порога. — Надо остановить операцию. Нас раскрыли.

— Э! — возбужденно вскочил с места полковник Радамес, которому вернули его командирские права. — Ты думаешь, что сказал? Наши люди уехали. Почему ты их не остановил?

— Я ушел из городка по другой дороге. Спешил сообщить вам...

— Спешил, не спешил, — сделал вывод Акоп, — теперь поздно судить. Их не догонишь. Надо ждать. Садись. — Он показал рукой на место за столом. — А ты, полковник, попробуй связаться с ребятами. И быстро! Пусть возвращаются.

— Мелик, — с отчаянием взмолился Радамес, понимая, какое ему предстоит дело, — ничего не выйдет. Мы их слушаем на волне, они нас — нет.

— Все равно, иди!

От магистрали к дачному поселку Отрадный вела асфальтированная дорога. Она отличалась от множества подобных своей ухоженностью и исправностью. Здесь не встречалось ни выбоин на полотне, ни облупившихся дорожных знаков на обочинах, ни поврежденных перил на мостах. Удивляться не приходилось: Отрадный издавна стал местом поселения чинов партийной и советской власти района и области. Все они вносили в развитие социализма большой идейный и практический вклад, а для себя из развитого социализма выносили еще больший вклад — материальный.

В Отрадном в кущах садов прятались от завистливых глаз богатые дачи-особняки, бдительно охраняемые старательными ветеранами внутренних дел и госбезопасности. Крутые мужчины — отставные майоры и капитаны — берегли покой тех, кто обладал в обществе равных демократических прав правами чуть большими, чем у остальных.

Новая эпоха внесла в быт Отрадного зримые перемены. Теперь те, кто выносил личные вклады из общества, отданного на разграбление, уже не скрывали того, сколько они смогли уволочь в свою нору под славным лозунгом «Грабь накопленное». Отрадный захлестнула волна новостроек. Над кущами садов поднимали острые крыши каменные чертоги, не пугающиеся собственной высоты, блеска огромных стекол и красно-медных крыш. В одной из таких новостроек проживал скромный адвокат Исаак Золотцев. Именно под его гостеприимным кровом, по сведениям Катрича, должны сегодня находиться члены штаба Акопа Галустяна.

— Куда теперь? . — спросил Андрей, когда машина въехала в поселок.

— По Фестивальной, второй поворот направо. Первый Советский тупик.

Рация штаба работала на прием. Надев наушники, полковник Радамес терпеливо слушал эфир. Зыбкое воздушное пространство, разделявшее штаб и уехавших на операцию боевиков, таинственно шуршало, потрескивало, поскрипывало, посвистывало. Но главное, чего ждали в штабе — сообщений Барояна, — волны с собой не несли.

Радамес, опустив голову на грудь, погрузился в сладкую медовую истому и незаметно для себя задремал. Он не знал, сколько прошло времени, как вдруг что-то тревожное, пугающее вырвало его из сумеречного опьянения, заставив вскочить. Тряхнув головой, он посмотрел на радиста и требовательно спросил:

— Что там?

— Беда, полковник. — Радист выглядел испуганно, и руки ег дрожали. — Это наши. У них беда...

— Баро?! Что передал?

— Он кричал: «Мелик, Мелик, Мудрак сука. Нас взяли».

— Я убью этого Мудрака! — заорал Радамес, пряча испуг за то, что проспал такое сообщение. — Прямо сейчас!

Однако, шагая к дому, Радамес столь быстро остыл, как и воспламенился. Охладила его простая мысль. Операцию в арсенале готовил Акоп. С Мудраком вел переговоры он сам. Значит, мертвый майор покроет грехи Мелика. Нет, Мудрака надо сохранить в живых. До решения штаба. А там еще видно будет, останется ли Галустян командиром особой группы, и кто пойдет под суд и расправу.

Радамес вошел в помещение, и взоры всех обратились к нему.

— Мелик, — по-армянски доложил полковник, — наших взяли. На базе.

Галустян резко встал и также по-армянски отдал приказ:

— Уходим. Прямо сейчас. Маршруты всем известны. Полковник, возьмешь с собой майора. И уберешь его. По дороге. Лучше где-нибудь на краснодарской земле.

— Что случилось? — встревоженно спросил Мудрак.

— Тебе объяснят, — отрезал Галустян. — По дороге. А сейчас все уходим.

— Поедем вместе, майор, — скрывая торжество, сказал Радамес. Убирать Мудрака он не собирался. — На твоей машине. И быстро.

Стараясь не проскочить нужный поворот, Андрей сбавил ход до малого. В это время встречная машина фарами попросила вырубить дальний свет. Ножным переключателем Андрей включил подфарники. И тут же мимо прокатила машина — «вольво».

— Стой! — закричал Катрич, осененный догадкой. — Крути назад! Это наши клиенты проехали!

Как назло, Андрей разворачивался неловко и долго. Задние колеса сползли в кювет, и свежая трава, размочаленная протекторами, заставляла машину буксовать. Катричу и Николке пришлось вылезать наружу. Только с их помощью машина выбралась на асфальт. Съехав на обочину, Андрей бессильно положил руки на руль. Напряжение последних дней сломало его: машина перестала слушаться.

— Прими руль, — скомандовал Андрей Николке.

— Устал? — положил ему на плечо руку Катрич. — Тогда лучше я сяду.

— Не лучше, — возразил Андрей. — Он — гонщик.

Братья поменялись местами, а Николка взял с места стремительным рывком. Запели шины. Дверцы захлопнулись на ходу. Катрич положил руки на спинку переднего сиденья и через плечо водителя взглянул на спидометр. Стрелка его резко свалилась вправо, заслонив цифру сто.

— Неплохо, курсант. И все же нам их не взять. У Акопа — фора.

— Дотянемся, — сквозь зубы произнес Николка. За рулем он преобразился: руки лежали на ободе твердо, спина напряглась, взгляд жестко фиксировал дорогу. — По нашим бетонкам две сотни не выжмешь.

— Не кажи гоп... — усмехнулся Катрич. — «Москвич» против «Вольво»…

— Это какой «Москвич». У своего мы с батей двигатель сами до ума доводили.

Он добавил газу, и новое ускорение навалилось на плечи пассажиров.

«Вольво» не было видно. «Москвич» со свистом рвал темный, упругий воздух, мотая на колеса километр за километром. Катрич уже начал беспокоиться, не свернули ли куда преследуемые, как вдруг впереди алым светом полыхнули и быстро погасли два огня. Видимо, опасаясь неожиданного появления встречной машины из-за гребня подъема, водитель «Вольво» зажег габаритные огни.

— Ну, что? — торжествующе спросил Николка. — Сила солому ломит, а?

Машины медленно сближались. Николка подался вперед, словно всем телом собирался подтолкнуть «Москвич».

— Надо стрелять, — толкнул Андрея в спину Катрич. В это время, словно стайер, вышедший на финишную прямую, «Вольво» резко прибавил скорость и оторвался сразу метров на пятьдесят.

— Ну, паскуда! — заорал Николка. — Оторвался-таки!

Впереди угадывался левый поворот. Сокращая радиус, Николка повел машину по встречной полосе. На этом удалось выиграть несколько метров. «Вольво» на вираже нахально подрезал, подставляя под удар левый борт. Николка закусил губу и сбросил газ. Взвизгнув шинами, иномарка вписалась в поворот и пролетела мимо «Москвича».

— Подсади его! — приказал Андрей. — Вытолкни на обочину! К чему мог привести такой маневр, предугадать было трудно, и Николка пренебрег советом. «Вольво» выглядел массивнее и держался на бетонке прочнее. В рискованные игры стоит играть лишь тогда, когда есть хоть какая-то уверенность в успехе.

В «Вольво» теперь знали, что их преследуют, и гнали, не сбавляя скорости даже на виражах.

— Скоро съезд на проселок! — крикнул Катрич. — Подожми их влево, чтобы не свернули.

— Спокойно, командиры, — тоном прожженного таксиста сквозь, зубы процедил Николка. — Уж где-где, а на проселке мне их достать — пара пустяков. Им колеи не выдержать.

«Вольво» проселком не польстился.

— Сворачивай ты! — крикнул Катрич. — Здесь петля километров на десять. Мы их по луговине обскачем. Главное — не засядь в низине.

— Ни в жись! — отчаянно пообещал Николка. Он круто повел рулем вправо. Катрича швырнуло вбок, и он свирепо выругался.

— Терпи, — успокоил его Андрей. — Больше газу — меньше ям.

Они обошли противника, выскочив на шоссе у моста через дренажный канал. Оставив машину, с автоматами в руках выбежали на дорогу.

«Вольво» приближался с горящими фарами. Катрич поднял руку. И тогда фары погасли, затем с правой стороны кузова заплескались языки автоматного пламени. Готовый к этому, Катрич отпрыгнул в сторону и скатился в кювет. Падая, прокричал: «Огонь!»

Андрей твердо сжал «Скорпион» и совсем не так, как учили на стрельбище, рванул пусковой крючок. Смертоносная железяка изрыгнула желто-красное пламя, и оно, разрывая темноту, заплясало злыми сполохами.

Эта очередь, отчаянная, кинжально-безжалостная, сделала его совершенно другим человеком. Ни в доме Акопа, ни в подвале хранилища, превращенного в арсенал, ни в своей горящей даче он в душе еще окончательно не переступил черты, за которой, нажимая на спуск, человек уже не думает о том, есть ли у него право стрелять и убивать. Теперь он стрелял, уверенный в своем праве решать чужие судьбы.

«Вольво», встреченный огнем в упор, влетел на мост, метнулся влево, ударился о колесоотбойную балку и начал медленно опрокидываться через крышу вправо. Зазвенело стекло, заскрежетал корежащийся металл. По асфальту снопами в разные стороны брызнули колючие красные искры...

Николка, встав на колено, дважды в упор полоснул очередями по опрокинувшемуся лимузину.

Катрич, пригибаясь, перебежал дорогу, подскочил к «Москвичу», оставленному на обочине, и включил фары. Два белых луча рассекли тьму. В их свете стал виден опрокинувшийся «Вольво». Над ним курился синеватый, похожий на туман дымок. Левое переднее колесо, свернутое набок, лениво вращалось.

Андрей стоял на бетонке, держа автомат в правой, опущенной вниз руке. Силы вдруг оставили его, и только усилием воли он не позволил себе сесть на землю. То, чем он жил эту неделю, наконец-то свершилось. Но, как оказалось, это не принесло с собой ни радости, ни удовлетворения. Да, с теми, кто поднял руку на отца, счеты уже сведены, а вот плясать по этому поводу танец победы над их телами не хотелось. Должно быть, для того, чтобы получать удовлетворение от отмщения, надо иметь особую, кавказскую натуру.

Еще час назад, когда они шли по следу тех, кто убил отца, Андрею казалось, что все зло сосредоточено в одном лице и если его убрать, в мире восторжествуют добро и справедливость. Но вот с Галустяном покончено, а уже ясно: мир останется таким же, каким и был, — полным лжи, насилия, подлости. А коли так, то зачем нужно было делать все, что они уже сделали?

Выругавшись и зло сплюнув, Андрей поудобнее перехватил «Скорпион» и сделал шаг к опрокинутой машине.

— Стой, — задержал его Катрич. — Туда тебе не надо.

— Это почему?! — Андрей дал выход раздражению.

— Следов меньше останется. И потом, зрелище там не самое для тебя нужное.

— А для тебя?

— Я мент. Видел и не такое.

— Пошли к машине. — Николка положил руку на плечо брата. — Пошли.

Через несколько минут вернулся Катрич.

— Гони, — сказал он Николке. — До объездной к Кубанскому шоссе. Въедем в город с той стороны.

1 мая. Среда. г. Придонск

Катрич пришел к Бураковым к вечеру.

— Не запили тут без меня? — спросил он бодро. — Ну и лады. Вот, повышайте эрудицию. — Он небрежно швырнул на стол несколько узких, сколотых металлической скрепкой листков. Это были ксерокопии какого-то документа.

Андрей подвинул листки поближе. Над его плечом нависла голова любопытствующего Николки.

«Справка о происшествиях за 30 апреля по городу и области.

9.14. В лесопосадке у полевого стана колхоза «Казачий круг» тракторист Мазуров обнаружил труп неизвестного мужчины кавказской национальности. Убит двумя выстрелами в живот. Выехавшая на место преступления оперативная группа в убитом опознала Папазова, особо опасного рецидивиста, находившегося в розыске.

10.25. На 29-м километре Приморского шоссе под мостом через реку Протока найден мотоцикл 2-го отделения ГАИ города. Рядом в воде — труп участкового милиционера 2-го Советского микрорайона Сивухина С. И. Ведется расследование».

Третий, изрядно помятый листок оказался интереснее двух первых:

«3.15. Автопатрульной группой на восемнадцатом километре Черноморской автомагистрали обнаружена машина „Вольво“ государственный номер А 74-13 ПД. Судя по многочисленным пулевым пробоинам кузова, машина была обстреляна из засады. В машине найдено четыре трупа. Среди них руководитель преступной группировки „Армавир“ Акоп Галустян и Нателла Сергеевна Мкртычан, известная в преступных кругах как Тата...»

— Может, ты нам расскажешь, кто эта таинственная дама? — с безразличием, которое плохо скрывало любопытство, спросил Андрей.

— Скажу, — Катрич был по-царски щедр. Он извлек из кармана фотокарточку и шлепнул ею по столу, словно бил козырной картой чужого туза: — Гляди.

Андрей резко вскочил. У него покраснели уши, на щеках вспыхнул нездоровый румянец.

— За такое, между прочим, схлопотать по морде можно! Долго думал?

— Ты что? — спросил Николка удивленно и придвинул карточку к себе. — Красивая.

Катрич взял у него фото и тряхнул им.

— Ты ее знаешь? — спросил он Андрея.

— Дурацкий вопрос.

— Так кто она?

— Ладно прикидываться. Это Наташа Кострова.

— Ты это в паспорте вычитал?

Он вынул из кармана краснокожую книжку и бросил на стол, тут же ее подхватил Николка. Раскрыл. Вслух прочитал запись:

— «Нателла Сергеевна Мкртычан». — Усмехнулся. Протянул документ брату: — Артем-то прав.

— Не может быть!

Андрей сам пролистал паспорт и зло швырнул его на стол. Повернулся к Катричу.

— Что все это значит? Ты можешь объяснить?

— А то, мой друг, что ты все время со мной темнил. Будь по-иному, не сидел бы в той куче дерьма, в которую тебя раз за разом сажали.

— Но...

— Вот именно «но»! Это Тата первой узнала, что ты посетил Ивана Кострова в госпитале и тот дал тебе наводку на своего брата Михаила, ее приемного отца. Она знала, когда ты должен был прийти к нему, и ваша встреча совсем не была случайной.

— Но Михаил Васильевич…

— Он брат матери Таты. Он ее вырастил. Через него она знала все, что происходит, в арсенале...

— Почему же она Мкртычан?

— Вышла замуж за армянина.

— Он жив?

— Нет, его убили в разборке конкуренты. А его дело на себя взяла Тата.

— Какое?

— Поначалу это была торговля антиквариатом. Чем окончилось — ты знаешь.

— Как же она пошла на это?

— Ты о том, как она, кандидат наук, искусствовед, решилась сдать тебя, такого красивого и умного, своим костоломам? Тогда все очень просто. Миллион долларов или жизнь смазливого офицера не серьезная альтернатива. Умная женщина выберет первое. Я понимаю, уязвлено твое мужское самолюбие: как же так, меня, такого видного, смелого, ну и еще какие там достоинства ты за собой числишь, употребили в постели и выкинули псам на растерзание. Если точнее, приказали извести напрочь, чтобы ни корня, ни семени не осталось.

— Хватит, — зло огрызнулся Андрей.

— Тогда не спрашивай. Я ведь как на духу...

— Продолжайте, Артем, — попросил Николка. — Братцу обидно, но проглотить эту гадость надо.

— Я не о себе, — уже более спокойно сказал Андрей, — а о том, как она влезла в эту мерзость сама?

— Крайне банально, Андрюша. Представьте, в стране, где мальчик, еще не умеющий читать, верит: «у меня будет во-о-от такой миллион», живет молодая, умная женщина. Работник музея. Большие амбиции и ничтожные возможности. У «Интуриста» любая труженица нижнего этажа зарабатывает за вечер две-три сотни долларов, а она, красивая, образованная, способная, живет на мизерный оклад, который, ко всему, выплачивают нерегулярно. И вдруг в музее появляется восточный принц. Господин Мкртычан. Черноусый красавец с бумажником, который трещит от денег. Букет роз — к ногам. Вечером ресторан. И все для того, чтобы искусствовед подписала бумажку, удостоверяющую, будто вывозимые за границу иконы художественной ценности не имеют... С помощью Таты за границу ушло немало уникальных вещей. Теперь они украшают коллекции за океаном. Затем черноусый красавец предлагает ей руку и сердце. Состоялся брак. В одной из разборок Мкртычана убили. Его дело на себя взяла Тата. Она сумела убрать всех, кто был причастен к смерти мужа. Потом дело с оружием. На пути твой отец. Ее собственные дяди. Наконец, ты сам, молодой, красивый, но глупо принципиальный, не способный продавать и продаваться. Это ведь она предложила тебе через Золотцева компенсацию за отца. Поторговался бы и взял. А ты встал в позу. Тогда она решила отдать тебя Акопу—Траншее. Я тебе не говорил, но с гранатометом на шоссе нас ждали от ее имени...

Андрей слушал с каменным лицом, и только желваки нервно двигались у широких скул.

— Когда ты стал догадываться?

— В тот момент, когда узнал, что тебя повязали в ее доме: никто ведь не знал, что она пригласила тебя к себе. Тем более произошло это вечером. Могло быть что угодно, но прослушивать телефоны наша мафия еще ростом не вышла. Если бы я знал имя твоей избранницы, задачу решить не составило бы труда. А вот ты темнил, пряча свою любовь. Хорошо, что потерял голову только в переносном смысле.

— Никак не пойму, — сказал Николка задумчиво, — женщина — и такие дела. Как? Почему?

— Может быть, потому, что на изготовление мужчины бог потратил банальную глину, грязь, а на женщину пошел благородный материал — ребро Адама. Потому она и более высокоорганизованна, чем мы с тобой. Это я заметил давно. Зато если такое совершенство природы сбивается с катушек, то уже безвозвратно. Мужика еще можно одолеть и свернуть на путь истинный. Бабу — нет. Коли она запивает или начинает колоться — это неизлечимо. Если становится во главе банды — более жестокого и хитрого атамана трудно найти...

Начальник областного управления внутренних дел полковник Сазонов сидел за рабочим столом, устало полуприкрыв глаза. На нездоровом, землистого цвета, лице лежала печать неимоверного утомления. События последних месяцев, а может быть, даже лет закрутили сотрудников милиции в таком крутом водовороте, что порой было неясно — машут люди руками из желания не утонуть или просто пытаются своим барахтаньем остановить бешеное кружение растущей преступности. Все чаще Сазонов с панической остротой ощущал свою беспомощность, и у него возникало не раз желание подать рапорт на

увольнение. Однако решительного шага он не делал. Удерживали от этого остатки благоразумия и трезвого расчета. До возрастной отметки, дававшей право на приличную пенсию, оставалось шесть месяцев, и их надо было протянуть во что бы то ни стало.

Прибавляло терпения обещание начальства в ближайшее время увеличить жалованье. Ежу понятно, что уходить в отставку лучше с высокого оклада, нежели с малого. Хотя, если подумать, что такое по нынешним меркам высокий оклад? Тысяча, две или пять? Ответить на подобный вопрос можно было, лишь заглянув в завтрашний день, а кто на такое ясновидение способен, коли рубль оказался в свободном падении и летит, летит, все еще не достигнув дна?

Добивало Сазонова и то, что такие же, как и он сам, замордованные обстоятельствами начальники постоянно звонили ему из столицы, то требуя невозможного, то наставляя в очевидном, то угрожая тем, чего боялись сами. Вот и сейчас генерал Уваров, московский куратор области, встревоженный сводками последних дней, давил на Сазонова весом своей должности и угроз:

— Почему у тебя вверх поперли убийства? Ты понимаешь, Василий Васильевич, что министр несколько раз спрашивал: «Может, старику Сазонову не по плечу его ноша?»

Сазонов держал трубку на отлете — подальше от уха: мембрана яростно гремела, и разгневанный голос Уварова был хорошо слышен на расстоянии.

— Ты меня понял, Сазонов? Или не слышишь?

— Слышу.

— Почему молчишь?

— Говорить не хочется, Степан Федорович. Поддержите по дружбе у министра. Как вспомнит о моей старости, вы ему бумажку: вот, мол, проект приказа. Подпишите. Я тебе в ножки поклонюсь.

— Ты это брось, Сазонов! — Голос генерала сделался вдруг на полтона мягче. — Коней на переправе менять — глупей глупого. Это не мой принцип. — Понял, — сказал полковник устало. — Я конь понятливый.

Генерал сделал вид, а может, и в самом деле не уловил язвительности ответа. Спросил озабоченно:

— Вы там хоть представляете, кто за этим потоком убийств стоит?

— Только догадываться можем, Степан Федорович. А так, чтобы выяснить до конца, нужно много людей и сил.

— И кто это, по вашим догадкам?

— Если честно, мне все равно. Даже радуюсь, что этот кто-то у нас существует.

— Ты хоть думай, что говоришь! — взорвался Уваров. — Страж закона!

— Чему-чему, а думать меня давно обучили, — огрызнулся Сазонов. — Не понимаю, что вас это так волнует. Мне лично в происходящем видится немало полезного.

— Ты здоров?! — Голос генерала звенел от напряжения.

— Вполне, Степан Федорович. Устал — это да. Но соображаю. Возьмите бумагу и запишите. Убиты — Сизов. Кличка — Компот. Пять судимостей. Акоп Галустян — пахан организованной преступной группировки. Проходил по трем терактам. Уголовник-рецидивист Никита Лобан. Вы о нем наслышаны. Тарас Паровоз — наемный убийца. Продолжать? Не надо? Так вот их всех за эти дни прибрали. Значит, кто-то планомерно делает то, что давно следовало сделать нашему закону. Лично меня это совсем не пугает.

— Слушай, Сазонов, — уже спокойнее сказал генерал, — ты думаешь, я вот так смогу изложить твои доводы министру? Какие мотивировки у этих убийств? Внутренние разборки?

— Можете докладывать, что так. Правда, я думаю, тут иное. Все названные лица, по моим предположениям, могут проходить как фигуранты по делу об убийстве полковника Буракова...

— Так, так, — оживился генерал. — Это уже интересно. Выходит, черное правосудие?

— Если есть желание, то можно называть и так...

— Не крути, Сазонов. Меня интересует не то, как что называть, а существо дела. Природа явления...

— По природе — это правосудие. По характеру приговоров — военно-полевой суд. Цвет меня в данном случае не волнует. Трибунал, а какой он — белый, зеленый, черный...

— Спасибо, понял. А что там у военных? На базе?

— Степан Федорович! — взмолился Сазонов. — Ну нам-то к ним чего лезть?! Пусть сами своими делами занимаются.

— Ладно, я здесь узнаю.

— Теперь все? — спросил Сазонов, готовый с чувством облегчения повесить трубку.

— Не спеши, — остановил его генерал. — Ты, надеюсь, понял, что официально я тебе выразил наше неудовольствие?

— Так точно.

— Вот и молодец. Теперь неофициально. Догадываешься, кто это черный трибунал правит?

— Догадываюсь. Но копать под них не станем. Лучше увольте.

— Речь о другом, Сазонов. Если этих мужиков встретишь, то дай мой телефон. Будут в Москве, пусть позвонят. Я им подскажу адресочки. Не мешало бы кое-что и у нас почистить...

Уваров засмеялся и, не прощаясь, повесил трубку. Сазонов с удивлением взглянул на телефон, пожал плечами и нажал на рычаг пальцем. Потом подвинул к себе папку со свежими рапортами и открыл ее.

Жизнь продолжалась.

Content

Александр Щелоков
Стреляющие камни

Горький вкус смерти

Стреляющие камни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Черный трибунал

18 апреля. Четверг. г. Придонск

19 апреля. Пятница. г. Чита

23 апреля. Вторник. г. Придонск

24 апреля. Среда. г. Придонск

25 апреля. Четверг. г. Придонск

26 апреля. Пятница. г. Придонск

27 апреля. Суббота. г.Придонск

28 апреля. Воскресенье. пос. Куреневка

Тот же день. г. Придонск

29 апреля. Понедельник. Военный городок Красные Казармы

30 апреля. Вторник. Окрестности Придонска

1 мая. Среда. г. Придонск