Меган Клоусон

Как я влюбилась в королевского гвардейца

Посвящается рыжим и конопатым – всем тем, кому постоянно твердят, что они похожи на всех рыжеволосых знаменитостей сразу.

Потому что мы заслужили право время от времени выходить на авансцену. Со всеми нашими веснушками.

Megan Clawson

FALLING HARD FOR THE ROYAL GUARD

© Перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

От автора

За свою почти тысячелетнюю историю Лондонский Тауэр [1] повидал немало обитателей, но, как правило, мы помним лишь тех, кто оказался здесь не по своей воле. Большинству невдомек, что за рвом, крепостными стенами и опускными решетками существует целое поселение – и оно существовало там всегда. И сегодня, в 2022 году, его обитатели вывешивают сушиться белье там, где когда-то прогуливались королевские особы, паркуют свои машины в местах, где когда-то казнили преступников, выгуливают собак в крепостном рву, который сейчас выглядит намного более гостеприимно по сравнению с той выгребной ямой, какой он некогда был. И, конечно, по вечерам они собираются в баре – так же, как собирались во все времена их предки.

Бифитеры [2], на мой взгляд, – это Тауэр во плоти. Без них крепость потеряет свое бьющееся сердце, которое они хранят и оберегают последние пятьсот лет. Они столпы нации, предмет нашей безусловной гордости. За тюдоровскими шляпами и кружевными воротниками – реальные мужчины и женщины, самоотверженно прослужившие большую часть жизни в мундирах; мужчины и женщины, которым эта самоотверженность не принесла богатства, но которые по-прежнему безупречно исполняют свой долг. Бифитеры – это наша культура.

Королевские гвардейцы находятся в самом начале этого славного пути. Несмотря на то что они чуть ли не первыми приходят на ум, если речь заходит о Великобритании, для многих гвардейцы – по-прежнему загадка. Вопреки общему мнению, они не статуи и могут говорить. И когда они снимают свои медвежьи шапки и мундиры, то остаются простыми солдатами, оторванными от родных и близких, молодыми ребятами, которые все еще совершают ошибки, все еще учатся держаться на плаву, оказавшись внезапно выброшенными в жизнь, словно котята в воду. Но если вам выпадет честь увидеть их на посту, они предстанут перед вами безупречно собранными, дисциплинированными – практически идеальными.

Я принадлежу к тем немногим, кто может называть Лондонский Тауэр своим домом. В этих стенах я получила диплом, влюбилась и написала эту книгу. Все, что я знаю о Тауэре, я знаю от своего отца, бифитера, и его коллег. Каждый мой разговор с ними заканчивается тем, что я узнаю что-то новое – будь то подробная история какого-нибудь конкретного кирпичика или легенды об их собственных подвигах по всему миру. В этом романе я хочу предложить новый взгляд на некоторые самые узнаваемые британские символы. Многие гвардейцы, которых я повстречала за эти годы, оказались не только самыми сильными, но и самыми ранимыми людьми, а у бифитеров есть глубина, которая открывается лишь в хмельной беседе за пинтой пива. Я хочу воздать им должное этой книгой, которую я постаралась сделать как можно более достоверной и правдивой. И все же «Как я влюбилась в королевского гвардейца» – художественное произведение. Все имена и события, упомянутые в книге, вымышлены. Мой личный роман с Тауэром останется между мной и крепостными стенами, которые хранят секрет нашей истории, но я надеюсь, что эта книга станет ему достойной заменой.

Карта Лондонского Тауэра

1. Белая башня [3]

2. Блок Ватерлоо (включает Королевскую сокровищницу, караульное помещение и офицерскую)

3. Госпитальный блок

4. Бродуокские ступени

5. Место казни

6. Тауэрский луг

7. Дом Короля

8. Башня Бичем

9. Королевская церковь Святого Петра в оковах

10. Башня Деверо

11. Констебльская башня

12. Соляная башня

13. Кровавая башня

14. Колокольная башня

15. Улица Монетного Двора

16. Казематы

17. Медная гора

18. Колодезная башня

19. Водные ворота Генриха III

20. Ворота предателей

21. Водный переулок

22. Башня Байуорд

23. Средняя башня

24. Причал

25. Билетные кассы

26. Боковой вход Байуорд / проходная

27. Кладбище домашних животных

28. Вход

29. Дом Мэгги

Черные прямоугольники – караульные будки

Река Темза

Ров

Глава 1

Первыми солнце всегда покидает восточные Казематы. Западная стена Белой башни скрадывает его, запирает в своих подземельях и освобождает на рассвете под крики воронов. Гуляя по крепости в это время, можно не опасаться, что тебя кто-нибудь потревожит. Местные жители сидят по домам у каминов, не заботясь о том, бродят ли снаружи прохожие или блуждающие духи. Разница на самом деле невелика.

Я бреду по южному лугу одна, мокрая от росы трава скользит между пальцами моих босых ног и вокруг щиколоток, пока я свободно плыву в лунном свете. Оказавшись в тени Белой башни, я упиваюсь исходящим от нее свечением и растворяюсь в затененных арках окон; ночной ветерок подталкивает меня к ней все ближе.

И только тихий смех беспокоит меня. Я резко поворачиваюсь, влажные волосы тут же налипают на лицо. Я никого не вижу, никого не чувствую. А звук все нарастает, становясь практически невыносимым, настолько громким и энергичным, что я съеживаюсь…

Хи-хи, млям-млям, хи-хи, млям-млям.

Я резко открываю глаза и тут же снова зажмуриваюсь от яркого солнца, наглый свет которого режет глаза. Что-то влажное поднимается по моим ногам и выше, выше, пока не доходит до лица. Застонав, я пытаюсь снова разлепить веки, и на этот раз оказываюсь лицом к лицу – точнее, к мохнатой морде – с моим котом, понятия не имеющим о том, что такое личное пространство. Я вытираю облизанные им ступни о простыню, а сама принимаюсь чесать Кромвеля за ушком. Все, на что я способна, – это состроить недовольную рожицу по поводу моих обслюнявленных ног: пушистый меховой шарик совершенно невозможно ругать.

Хи-хи-хи, ха-ха-ха.

Из-за моего полусонного состояния зловещий смех превращается в… о черт! Выглянув наконец из-за пушистой башки Кромвеля, я замечаю пару мальчишек-тинейджеров с крутой цифровой камерой на восточной стене. Они пялятся на меня, а непристойно распахнутое окно никак не скрывает того, что мои выдающиеся сиськи выбились из-под майки и практически машут парням в ответ, пока я пребываю в совершенной прострации. Однако улыбка Чеширского Кота сияет из-за камеры достаточно красноречиво, чтобы наконец прийти в себя и резво вывалиться из кровати на пол.

Крадущимся тигром ползу я на четвереньках по ковру, огибая пустые стаканы и разрозненные предметы моего гардероба, словно новобранец, преодолевающий полосу препятствий, лишь бы спастись от хохота, который все еще доносится снаружи. Убедившись, что меня больше не видно, я драматично валюсь навзничь, проклиная себя. Ведь можно же было найти способ (да кучу способов) избежать неловкости, к примеру банально прикрыться одеялом, не забыть-таки вечером задернуть шторы или, как поступил бы на моем месте любой нормальный человек, взять и поправить предавшую меня майку. Мне же надо было проехаться голой грудью по жесткому ворсу ковра, чтобы додуматься до всех этих прекрасных вариантов.

Вдруг, безо всякого предупреждения, у меня в голове раздается мамин голос, и я вздрагиваю от его ясности, надеясь и почти веря, что она сейчас в комнате: «Знаешь, Мэгги, для девчонки с мозгами тебе очень не хватает здравого смысла». О да, этой фразой меня награждали всякий раз, как я совершала очередную подростковую глупость. Однако сейчас, когда мне под тридцать, она звучит немного более трагично.

– Мэгс, это ты? Не работаешь сегодня? – Голос отца эхом долетает с лестницы и настигает меня, пока я лежу, растянувшись на ковре, в одних нежно-розовых трусиках, все еще не в силах двинуться из-за испытанного смущения.

Постойте. А который час? Я хватаю бордовую форменную рубашку, которая так и валяется на полу со вчерашнего вечера. Теперь, когда мятая ткань закрывает меня от наблюдателей, я тянусь за телефоном: 09:53. Моя смена началась почти час назад. Уткнувшись лицом в ковер, я издаю громкий стон, чем здорово смешу отца, стоящего теперь в дверном проеме. Как и я, он собирается на работу и сейчас полуодет. На нем яркая футболка, на груди красуется шутка, идеально описывающая моего немолодого пузатого папу: «Кому нужны волосы с таким-то телом?» Темно-синие брюки, поддерживаемые парой растянутых красных подтяжек, едва закрывают его живот. Рыжая с проседью борода небрежно заправлена за ворот футболки, как будто он надевал ее не глядя. Отцу не хватает еще тюдоровской шляпы и темно-синего мундира. Сейчас он похож скорее на непослушного младшего брата Деда Мороза, а не на подтянутого, гладко выбритого солдата Британской армии, каким был на протяжении двадцати двух лет.

Когда отец продал свой дом и решил жить на узкой лодке, я подумала, что ничего более эксцентричного он уже не выкинет; однако вот они мы – живем в Лондонском Тауэре, где отец занял самую чуднýю должность из всех, что смог найти: бифитер, или йомен-стражник, если по-модному. Результат? Большую часть времени он занят тем, что водит туристов по Тауэру, хвастаясь статусом королевского стража, незаметно опуская приписку «церемониальный». Я уверена, что он выбрал эту работу, потому что не нашел другую, где полагалась бы такая причудливая форма. Он страшно радовался (больше, чем готов признать), натягивая рейтузы и воротник своего парадного костюма, прошитые тончайшей золотой нитью. А еще отрастил рыжую бороду и небольшой круглый живот, как только переступил через порог, всерьез вживаясь в новую роль. И уже через несколько недель папа выглядел так, словно сошел с картинки на кухонных полотенчиках, что продаются в сувенирных лавках по всему Лондону. И ему это нравится.

– Да твою ж мать!.. – Я отчаянно мечусь по комнате в поисках штанов, которые я скинула с себя где-то в темноте, очнувшись от «быстрого десятиминутного сна» в три часа утра. В конце концов я обнаруживаю их завалившимися за спинку кровати, и времени у меня остается ровно на то, чтобы зажать зубную щетку между зубами, коротко и нечленораздельно попрощаться с отцом и пулей промчаться через пять пролетов лестницы вниз, к двери. Но, несмотря на спешку, я не могу заставить себя отказаться от обычной моей рутины – прошептать «я люблю тебя» маме. Я ненадолго останавливаюсь в коридоре и несколько драгоценных секунд смотрю на ее фотографию. Такой я ее и помню: растрепанные ветром волосы, улыбка во все щеки и глаза-щелочки. Вздыхая, я печально улыбаюсь ей в ответ, неохотно отрываюсь от фотографии и продолжаю свое безумное утро. Нет времени хватать пальто, и я попросту ускоряюсь, а еще надеюсь, что мартовский ветерок поможет хоть немного привести в порядок волосы.

– Доброе утро! – кричу я одному из бифитеров, пробегая мимо. Мой сосед Ричи, тоже полуодетый, точная копия моего отца – в футболке, подтяжках и с черной с проседью бородой, – поливает буйно разросшиеся цветы перед своим домом. Он машет мне в ответ свободной рукой, не замечая, что шлангом в другой заливает собственные ботинки. Продолжая безумный забег, я пробегаю мимо Линды, когда она выходит из дверей Медной горы [4] в восточной части казематов. Я уверена, Линда – единственный в мире человек, который может похвастаться тем, что живет в старинной артиллерийской башне, откуда когда-то стреляли настоящие пушки. Она надевает тюдоровскую шляпу на идеально собранный пучок и громко приветствует меня, зная, что со мной не получится переброситься даже парой слов, когда я несусь на работу.

Преодолев булыжную мостовую, я попадаю на подъемный мост. Невероятным усилием воли воздерживаюсь от того, чтобы нагнуться и погладить Тимми – ньюфаундленда бифитера Чарли, – когда они оба появляются на мосту, вдоволь погоняв чаек во рву.

– Доброе утро, милая!

– Доброе утро, Чарли! Не могу остановиться, Кевин мне башку оторвет!

Он смеется и шутливо отдает мне честь, когда я его обгоняю.

Тимми делает попытку присоединиться к моему паническому забегу. Размером с черного медведя, он громко топает своими огромными лапами, и все его тело раскачивается из стороны в сторону на бегу. Роскошный хвост, виляющий в стиле «смести все подчистую», оказывается препятствием, через которое мне приходится прыгать. Огромный язык Тимми вываливается из пасти и оставляет мокрое пятно на моих штанах.

Я уже вижу свою работу, и поздороваться остается только с садовником Беном.

– Доброе утро, Бен! Трава сегодня этим утром просто… – Я целую кончики пальцев а-ля шеф-повар.

Он смеется и машет мне в ответ.

Тяжело дыша, я просачиваюсь в дверь билетной кассы. Я слишком сильно опоздала, чтобы меня простили, и обливаюсь потом, словно заснула в сауне. Продвигаясь к своему креслу, я украдкой оглядываюсь, вопреки всему надеясь, что опоздание все еще может сойти мне с рук.

– Маргарет Мур… – Я напрягаюсь: не повезло. – Как можно буквально жить там, где работаешь, и все равно опаздывать? Может быть, ты и поселилась в замке, но не надейся, что я буду относиться к тебе как к принцессе, которой ты себя возомнила. – Я слышу босса задолго до того, как вижу.

– Кевин, мне так неудобно, правда, прости меня. Я потеряла счет… – Он прерывает меня, взмахнув рукой прямо у моего лица, и по исходящему от него запаху я чувствую, что он уже побывал в кафе, где слопал сэндвич с беконом, который потом закурил сигареткой за складом.

Я больше не пытаюсь оправдаться. Когда Кевин в таком настроении, с ним невозможно разговаривать, и я уже знаю, как именно он меня накажет, – пошлет в подвал Белой башни, чтобы сгрузить сегодняшнюю выручку в сейф. Я содрогаюсь при одной мысли об этом. Все бы ничего, не будь подвалу около тысячи лет, а тамошней системе освещения – немногим меньше. Хотя вряд ли новые лампы что-то существенно изменили бы: до сих пор все спускаются по скрипучим ступеням исключительно зажмурившись, а оказавшись внизу, припускаются во весь дух, словно ребенок, удирающий от чудовища, которое того и гляди ухватит за пятки на пути к кровати; и никто не ходит дальше, чем необходимо. Многовековые бутылки вина, собранные знатью, давно сошедшей в могилу, хранятся там, защищенные инстинктивным человеческим страхом темноты.

Взмахом кисти Кевин отправляет меня в мою кабинку, и дурацкий золотой браслет звякает о поддельный «Ролекс» у него на запястье. К счастью, все кабинки разделены перегородками и выходят прямо на улицу, поэтому только туристы могут видеть, как я совершенно по-детски передразниваю его жест. Я опускаюсь в кресло и, поймав свое отражение в стекле, безуспешно пытаюсь пригладить непослушные волосы на макушке. Растрепанные влажные пряди липнут к лицу и щекочут мне ноздри. Я пытаюсь засунуть большую их часть за воротник рубашки, и тогда немедленно начинает чесаться спина в районе пояса.

Нацепив фальшивую улыбку, я приветствую моего первого клиента:

– Доброе утро и добро пожаловать в Королевский дворец Его Величества и крепость, в Лондонский Тауэр. Сколько билетов вам нужно?

День проходит как всегда: я повторяю одно и то же столько раз, что смысл слов постепенно от меня ускользает, нажимаю на клавиши на компьютере, распечатываю билеты, игнорирую коллег и очень стараюсь сохранить последние крохи моей души, которую вот-вот сожрет эта работа. Сегодня, однако, у меня дополнительное развлечение – поправлять постоянно врезающиеся трусы: после краткой отлучки в туалет выяснилось, что утром я умудрилась надеть их задом наперед.

Большая стрелка часов наконец-то подбирается к отметке, означающей финал рабочего дня, но за пять минут до закрытия, разумеется, кто-нибудь да прижмет свою физиономию к стеклу кассы. Углубившись в соцсети, я изучаю последние шесть лет жизни девицы, с которой мы ходили в начальную школу, – мой интерес вызван несколькими загадочными статусами об отце ее детей, – а потому скороговоркой произношу заученный текст, не поднимая глаз:

– К сожалению, Тауэр закрывается в пять часов. Приходите завтра, мы открываемся в девять утра.

– Марго, это я…

Я замираю. Только один человек на свете называет меня Марго. И он последний, кого мне хочется сейчас видеть, – особенно в таком всклокоченном состоянии. Нет, совершенно точно, нет! Эта встреча должна была пройти под девизом «я без тебя в полном порядке и да у меня уже есть новый парень разве ты не видишь по моему сексуальному сиянию потому что я в ПОЛНОМ ПОРЯДКЕ». Я несколько недель репетировала ее в мечтах. Морально готовилась. Я смотрю в глаза моего бывшего.

Он наклоняется к стеклу. Татуировка дракона у него на запястье, которую я помогла ему придумать, чуть прикрыта несколькими браслетами – плетеными и старыми фестивальными – и спрятана под манжетой мятой розовой рубашки. Кольца на его большом и указательном пальцах – те самые, которые я дарила ему на дни рождения и годовщины в течение семи лет наших отношений, – клацают, когда он заправляет темную прядь за ухо.

– Брэн, если тебя кто-нибудь здесь увидит, ты кончишь тем, что тебя закопают вон в том рву тридцать два бифитера. Видишь эту камеру надо мной? Я гарантирую, что Лесли и Саймон из охраны уже видели твое лицо и сейчас, пока мы тут с тобой разговариваем, поднимают гренадеров в ружье.

Строго говоря, это не совсем так. Скорее всего, Лесли и Саймон просто ржут, наслаждаясь персональным реалити-шоу, которое становится все пикантнее. К завтрашнему утру весь офис будет знать о визите Брэна.

– Марго…

– Не называй меня так.

– Мэгги, я просто хочу поговорить. Дома без тебя все не так. Мне жаль, что ты так чувствуешь, но я ведь дал тебе месяц, как и обещал.

Некоторое время после того, как мы расстались, он жил на полную катушку, но быстро осознал, что это далеко не так здорово, как ему казалось под влиянием адреналина, пока он скрывал от меня свои шалости, и с тех пор эти неожиданные визиты случались регулярно.

К несчастью для меня, Брэн устроился на работу в какой-то скучный офис в финансовом районе на той стороне реки, а это значит, что лишь один мост, разделяющий нас, не дает ему постоянно портить мне жизнь. Я понятия не имею, чем он там занимается, что-то про цифры и налоги, но похоже, у него достаточно свободного времени, чтобы изводить меня, так что вряд ли это что-нибудь значимое. Ровно месяц назад, день в день, он заявил, что оставит меня в покое на тридцать дней, очевидно, исходя из философии «разлука укрепляет чувства». Но тридцать дней прошли.

Хуже всего, что его стратегия почти работает. Каждый день на протяжении семи лет я видела его лицо и вдруг осталась одна, наедине с воспоминаниями, которые сквозь розовую призму ностальгии кажутся чуть более яркими и счастливыми. Так что да, я правда скучала по нему.

– Просто возвращайся домой. Твое место там.

Вот тут я чуть не расхохоталась. Хотя попытка моего бывшего убедить меня в том, что в нашей квартирке в спальном районе, полной призраков его измен, да еще и с плесенью на стенах, мне будет лучше, чем в королевском замке, вызывает восхищение. Когда-то одной прочувствованной секунды было достаточно, чтобы убедить меня в чем угодно, и он это знает. Это его троянский конь – мнимая близость, скрывающая знакомую боль, которая обрушится на меня, как только я пущу Брэна за стены, возведенные как раз для защиты от него. Он напускает на себя скорбный вид сломленного человека, и я с трудом напоминаю себе, что лучше проживу остаток жизни в каменной камере Рудольфа Гесса [5] в Колокольной башне, чем буду спать в постели, пропитанной моим несчастьем. И я хочу в это верить, верить в свою силу.

– Ты нужна мне, – выдыхает он. Это эпицентр его эмоционального ядерного взрыва.

Слеза выкатывается из-под темных ресниц и ползет по его загорелому лицу. Он позволяет ей высохнуть, чтобы разрушить возведенные мной стены. В этой слезе я вижу нас. Вижу семь лет моей жизни, семь лет воспоминаний. Он все, что я знаю о взрослой жизни. Он и моя боль, и мой мир.

Мое сердце реагирует молниеносно, не дав мозгу шанса остановить его и приковать к оставшимся крохам чувства собственного достоинства и здравого смысла. Интуитивно я открываю дверь в кабинку и, не успев опомниться, обнаруживаю свою руку на его лице, утирающей его слезу. Чертов троянский конь.

Где-то на задворках сознания панически бьют колокола, но поздно. Меня бесит, что все получилось так естественно. Что это прикосновение приносит мне утешение, которого я не знала неделями. Раньше мы могли целыми днями сидеть дома и не отходить друг от друга, просто наслаждаясь тем, что мы вместе. Если одному из нас хотелось спрятаться от окружающего мира, так мы и делали. И нам не требовались слова, мы просто ныряли обратно под одеяло, перезаряжались, и на следующий день наша жизнь снова обретала равновесие. Когда я потеряла маму, мы три дня молчали. Он отпросился с работы и просто обнимал меня, пока…

Он обнимает меня, мой взгляд падает на одну из камер, и я наконец-то возвращаюсь в реальность. Паранойя берет верх, и я представляю человека, который сидит сейчас перед монитором и наблюдает за тем, как улетучиваются мои достоинство и сила духа. Наверняка он только что утратил еще немного уважения ко мне. Хотя, полагаю, думать обо мне хуже, чем я сама, невозможно. Я лихорадочно придумываю самые обидные слова, чтобы заклеймить свои действия, но они растворяются в слезах Брэна и уносятся вдаль по Темзе.

Он отстраняется, не сводя с меня глаз, оглядывая меня всю. Я чертыхаюсь про себя. Все идет максимально не по плану: в перерыв мне удалось вымыться в туалете для инвалидов, но никакими стараниями не получилось избавить мои волосы от дикой лохматости, и никакое количество лавандового мыла не способно перекрыть «аромат» утреннего забега от моей рубашки. Целый день я пялилась на свое отражение в стекле и могу подтвердить: выгляжу я ужасно.

– Я и подумать не мог, что ты будешь так переживать из-за нашего разрыва, Марго, – заявляет он после паузы.

– Э-э-э… что? – Он почти не держит меня, так что я без труда освобождаюсь и отступаю назад.

– Ну, так запустить себя и все такое… Ты понимаешь. Совсем на себя забить, потому что твое сердце разбито. Можешь ничего не говорить, я и так знаю, что ты тосковала по мне.

Я смотрю на него. Поскольку я молчу, он обхватывает мои горящие щеки ладонями и с чувством продолжает:

– Ты что, решила голодом себя уморить? Ты похудела… Хотя выглядишь сексуально.

Мне даже не пришлось как-то специально стряхивать с себя минутную слабость. Он умудрился сделать это за меня, просто будучи собой. Мое лицо, должно быть, уже стало пунцовым. Вот вам минус быть рыжей: как бы я ни держала хорошую мину при плохой игре, моя кожа, покрытая веснушками, меняет цвет, как хамелеон, и каждый раз выдает мои эмоции.

– Марго? Я бы на твоем месте хотя бы духами пользовался. У тебя же еще остались те дорогие, которые я подарил тебе на день рождения несколько лет назад, да? – Духи One Direction, которые он купил мне шесть лет назад, стоят у отца в туалете на полочке; он использует их… как освежитель воздуха. – Натуральные запахи не так сексуальны.

Я замираю. Мне хочется заорать ему в лицо, обозвать его всеми ругательствами, которых я набралась в детстве, кочуя по военным базам. Но Брэн всегда умел заставить меня замолчать. Я не доверяю собственным эмоциям, и слова застревают у меня в горле.

Прежде чем я снова обретаю голос, мое внимание привлекает стук – это Кевин нетерпеливо барабанит в окошко. Забыв включить микрофон, он беззвучно вопит в защитный экран, без сомнения, напоминая мне о наказании за утреннее опоздание, – что, разумеется, и есть истинная причина моего «запущенного» вида.

Брэн откидывает мои волосы, его кольцо цепляется за них и больно дергает. Я морщусь, но он, как обычно, не замечает и, целуя меня в лоб, бормочет, что теперь он позволит мне вернуться к работе и что мы скоро снова увидимся. Все еще не в состоянии говорить, я слабо улыбаюсь. На этом он пафосно разворачивается на каблуках своих длинноносых ботинок и вскоре исчезает за Тауэр-Хилл. Придя наконец в себя, расстроенная собственной беспомощностью, я кричу ему вслед, а вернее, в ту строну, куда он ушел, поскольку его чертовы длинные ноги наверняка уже донесли его до метро:

– Я не похудела, это просто штаны мешковатые!

Глава 2

Последнее, чего мне хочется после неожиданной встречи с призраком из моего не столь уж отдаленного прошлого, так это идти в Белую башню к призракам настоящим. К сожалению, у меня нет выбора: Кевин вручил мне невзрачную сумку с сегодняшней выручкой и прежде, чем я успела пикнуть, уже затягивался сигаретой на автобусной остановке.

Стараясь бодриться, я решительно иду по Водному переулку и пытаюсь придумать, как буду защищаться от какого-нибудь потревоженного духа, застрявшего в подземелье на много столетий. Единственное имеющееся у меня оружие – подтаявший «Сникерс» из автомата на работе, так что, если бестелесный дух не страдает аллергией на орехи, я пропала.

Вздыхая, я пробую другую тактику, вспоминая мудрый отцовский совет: «Мы северяне, – говорит он. – Если уж нам удается поддерживать беседу с лондонцами, то поболтать с парой-тройкой блуждающих духов – вообще как нечего делать. Они увидят в тебе родственную душу, а оставаться без ответа нам не привыкать».

Когда он впервые на полном серьезе изложил мне этот подход ко встрече с привидениями, я над ним посмеялась, решив, что это очередная фигня из документалок о теориях заговора на двенадцатом канале, которые папа бесконечно пересматривает. Но с тех пор, как он поделился со мной этой мудростью, всякий раз, когда я слышу не поддающийся объяснению шум, я спрашиваю у пылинок, роящихся в комнате, как у них дела, – и он прав. Это на самом деле успокаивает.

Сумка с деньгами неприятно оттягивает мне плечо, монетки звякают с каждым шагом, привлекая ко мне внимание всех, кто возвращается с работы. Я не могу не нервничать – с такой-то суммой. В моем воображении я – полковник Блад [6], единственный человек, которому удалось украсть королевские драгоценности, запихав их в штаны, – только и жду, чтобы король Кевин поймал меня и заточил в подземелье. И, честно говоря, я предпочту подземелье Кровавой башни этому подвалу.

Я захожу в Белую башню. Сначала мне надо пройти через оружейную палату, и я c тоской смотрю на бесконечные ряды древних доспехов, щитов и разнообразного оружия, углубляясь все дальше в недра замка. По мере того как я спускаюсь, становится все темнее, пока я не оказываюсь в подвале, освещенном искусственным оранжевым светом жужжащих ламп.

Я мешкаю у входа. Дубовая дверь потрескалась от времени и специально вырезанных на ней Х-образных рун, или «ведьминских» знаков, которые должны отваживать злых духов. Но поскольку я неоднократно ощущала странный холодный сквозняк из-под этой двери, то считаю, что Тауэр должен потребовать назад свои деньги у средневековых столяров.

Собрав волю в кулак, я нажимаю на ручку двери и слышу, как отходит щеколда с другой стороны, а эхо металлического лязга заполняет пустое пространство. Я наваливаюсь плечом, чтобы открыть дверь, и ее скрип рикошетом разносится вдаль по коридору и обратно, к тому слабо освещенному месту, где я стою.

Прижимая к груди сумку с деньгами, я неуверенно ступаю на лестницу. Клянусь, даже ступеньки тут охотятся на тебя. Кривые и неровные, они так и ждут, когда ты упадешь, и я прикладываю все возможные усилия, чтобы глаза побыстрее привыкли к темноте.

Пять ступеней вниз – и я чувствую прикосновение к своему плечу, словно кто-то руку положил. Я не понимаю, это рука помощи или угроза? Кровь пульсирует у меня в висках, сердце колотится в груди.

– Привет, – говорю я в темноту, отчаянно надеясь не получить ответа. – Я скоро уйду и не буду вас беспокоить, обещаю. Меня Кевин заставляет – вы же знаете, какой он. Самый настоящий… долбаный… козел! – лепечу я в пустоту, все больше паникуя. И молюсь, чтобы призраки тоже любили немного посплетничать, как девчонки в комнате отдыха.

Холодный ветерок проносится мимо моего уха и шевелит волосы вокруг лица.

– Ладно-ладно, я уже ухожу. Нет проблем. Не-а, но проблемо. Ускоряюсь прямо невероятно. – Я бегом спускаюсь по оставшимся ступенькам и как раз на последней спотыкаюсь и лечу головой вперед, прямо в массивный стальной сейф. Руки у меня все еще заняты сумкой с деньгами, которую я выставила щитом перед собой, и я лбом впечатываюсь в холодный металл так, что приходится несколько раз моргнуть, чтобы ко мне сквозь боль вернулось зрение.

Выдав несколько ругательств, которыми могли бы гордиться бывшие морпехи, я швыряю сумку в сейф, захлопываю его и улепетываю на четвереньках вверх по лестнице.

– Приятного вечера, д-д-до свидания! – кричу я снова фантомной аудитории, рывком захлопывая за собой дверь. Заперев все так быстро, как только позволили трясущиеся пальцы, я бегом преодолеваю три пролета винтовой лестницы и наконец оказываюсь наверху, задыхаясь и с выступившим на ушибленном лбу потом.

Я оглядываю внутренний двор, пустынный теперь, покинутый всеми, кроме стаи воронов. В Тауэре ты никогда не бываешь один, пара глаз-бусинок всегда приглядывает за тобой. Они здесь практически хозяева. Древнее пророчество гласит: если вороны покинут Лондонский Тауэр, то рухнет Белая башня и падет королевство. Так что на самом деле это большое облегчение – смотреть, как они воруют корку от сэндвича из мусорного ведра, или слышать, как они громко каркают по утрам, потому что это, по идее, значит, что на сегодня мы спасены.

Я встречаюсь глазами с Региной, одной из вороних, и краснею. Она совершенно точно осуждает то, как я с безумным видом выскочила из замковой двери. Уверена, что и камеры это запечатлели. Стараясь отбросить от себя эту мысль, я поправляю блузку и ускоренно шагаю по булыжной мостовой. Весенний ветерок пощипывает свежую рану у меня на лбу, синяк пульсирует, и боль отдает в висок. Я чуть дотрагиваюсь до него, чтобы унять боль, как делала мама, когда я была маленькой, но в моем исполнении эффект плацебо не работает. Каждый день и каждую ночь я живу и дышу в этих стенах, так что ноги сами проведут меня по знакомому лабиринту, даже с закрытыми глазами, поэтому я прячу лицо за волосами, слишком смущаясь демонстрировать свою тупость в таком престижном месте.

Избавившись от устрашающего взгляда Белой башни, я готовлюсь сбежать по Бродуокским ступеням – которые уже прямо передо мной, – словно Золушка в полночь. Почти каждую ночь я смакую этот романтический момент во сне и сейчас закрываю глаза, по-прежнему двигаясь вперед, расслабляясь и давая волю воображению.

– Ох! О черт… Твою ж мать!..

Если у меня не случилось сотрясения от удара о сейф, то сейчас я наверняка наверстала упущенное. Один из викторианских фонарей умудрился сдвинуться с места метра на два, и, по-моему, у меня задрожала вообще каждая косточка в теле, когда я врезалась в него.

– Да что ж ты за чучело такое, что же ты с собой творишь! – проклинаю я себя, в бешенстве от собственной неуклюжести.

– Прошу прощения? – огрызается фонарный столб. У меня глаза лезут на лоб. Я, может, и верю в привидения, но не настолько сильно ударилась головой, чтобы поверить, что фонарные столбы разговаривают.

Я убираю волосы с лица, чтобы получше рассмотреть источник звука. На меня смотрит мужчина, и он в бешенстве. Он прижимает телефон к уху, на лице написано сильнейшее раздражение: даже челюсть дрожит от того, с какой силой он стиснул зубы. Расстегнутый, сшитый на заказ форменный пиджак, из-под которого виднеется идеально выглаженная белоснежная рубашка, на первый взгляд придает мужчине властный вид, такому невозможно не подчиниться. Но при ближайшем рассмотрении становится понятно, что он вряд ли старше меня. Его каштановые волосы коротко подстрижены с боков, зато сверху – взрыв неуправляемых мягких кудрей, которые он, очевидно, пытался по-мальчишески – и безрезультатно – усмирить.

Но не кудри, а его глаза вышибли весь воздух у меня из груди. Эти сине-зеленые фейерверки, сверкающие, словно драгоценные камни, в обрамлении темных ресниц. Я слежу за их микродвижениями, как за медальоном гипнотизера. И только глубокая складка между его бровями выдергивает меня из транса; и я обнаруживаю, что все это время стояла с открытым ртом. Молодец, Мэгги. Теперь ты не только выглядишь как клоун перед самым привлекательным мужчиной из всех, кого тебе доводилось видеть, но он еще и наверняка считает тебя идиоткой.

В конце концов я прихожу в себя и понимаю, что в суматохе умудрилась выбить у него из рук полированную деревянную шкатулку, которая теперь валяется, раскрытая, на бетоне. Ее без сомнения дорогущее содержимое поблескивает в темноте. У меня внутри все обрывается. Мы одновременно кидаемся поднимать драгоценность – и сталкиваемся в процессе головами; к сожалению, его густые волосы не смягчают удар. Моя и без того уже пострадавшая голова взрывается от боли, из глаз сыплются искры. Незнакомец тоже морщится, а я замечаю, что он крепко держит меня за руки, не давая окончательно рухнуть башкой на бетон.

Неловко высвободившись из его хватки, я снова пытаюсь дотянуться до шкатулки, но, разумеется, он со своими длинными конечностями хватает ее первым и захлопывает крышку прежде, чем я успеваю отдернуть пальцы. Мои под корень обкусанные ногти пульсируют от боли, и я с шипением вжимаю их в ладонь. Единственный плюс этого столкновения заключается в том, что свежеприщемленные пальцы прекрасно отвлекают меня от боли в голове.

Мужчина все еще прижимает телефон плечом к уху и бесстрастно продолжает прерванный разговор с невидимым собеседником, не обращая ни малейшего внимания на то, как я сжимаю пострадавшие пальцы.

– Я перезвоню, отец. Да, оно у меня. Да, сэр. – Он выпрямляется во весь рост и убирает телефон в карман.

– О черт, о нет. Мне так жаль, я не хотела, я… я не… я… – заикаюсь я, и он наконец обращает на меня внимание.

– Да кто вы вообще такая, чтобы так со мной разговаривать? Вы что, совсем не смотрите, куда идете?

Каждый слог звучит идеально, никаких просторечий. Он мог бы обругать самого короля, и тот все равно остался бы под впечатлением от его произношения и интонации. Тут я вспоминаю, где именно мы стоим: недалеко от Дома Короля – резиденции констебля [7] Тауэра. Человек, живущий в этих стенах, – глаза и уши короля в Тауэре, лорд Герберт. Выйдя в отставку с поста командующего всей Британской армией, он занимается теперь организацией всевозможных торжественных ужинов внутри Тауэра для всех важных мужчин, женщин и детей, ступающих на британскую землю. И я практически на сто процентов уверена, что только что оскорбила одного из его гостей. Возможно, у него даже титул есть. Или он богатый посол какой-нибудь страны, способный сделать так, что я бесследно исчезну задолго до восхода солнца.

Мужчина смотрит на шкатулку: у нее слегка пострадал один угол – откололся лак, и сбоку торчат острые щепки. Очевидно расстроенный, он запускает руку в волосы, отворачивается от меня, щипает себя за переносицу и что-то бормочет себе под нос. Его статный образ рушится, когда он снова нагибается, чтобы подобрать осколки. У меня комок поднимается к горлу, и я не понимаю, из-за чего именно – из-за желания заплакать или подступающей тошноты.

– Нет, сэр, ни в коем случае. Я вас не оскорбляла! Я обращалась сама к себе! – Я очень стараюсь скрыть свой йоркширский выговор, принося извинения, но у меня нет шансов стереть нанесенную обиду. Я показываю на шкатулку: – Я заплачу! За новую…

Это абсолютная ложь. Если шкатулка такая дорогая, какой кажется на вид, мне придется ограбить банк, чтобы ее заменить. К счастью, он никак не реагирует на мои слова и открывает шкатулку, чтобы проверить ее содержимое. Оттуда сияет ряд сапфиров, соединенных вместе тончайшей серебряной цепочкой. Он выдыхает с видимым облегчением, но озабоченное выражение так и не сходит с его лица, и я чувствую, как почва начинает выходить у меня из-под ног. Выровняв дорогущие камешки, он снова запускает руку в свою шевелюру, и прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово, чтобы вытащить себя из той ямы, в которую сама себя и загнала, этот устрашающе красивый человек поворачивается на каблуках своих безупречно начищенных ботинок и удаляется.

Руки мои немного дрожат, пока я смотрю, как он пересекает двор; пальцы болят, и я трясу кистью руки, стараясь стряхнуть с себя ощущение, оставшееся от встречи. Пока я наблюдаю за ним, золотые часы бьют шесть. Они находятся в самом сердце Королевской сокровищницы, самого длинного здания в Тауэре, протянувшегося почти во всю длину северной стороны двора. Здания, за которым незнакомец пропадает из вида. Как только исчезает его широкая спина и затихает резкое эхо его ботинок, вышагивающих по мостовой, я срываюсь с места и бегу так быстро, что, добежав до собственной двери, уже практически задыхаюсь.

– Ты в порядке, Мэгги, милая? – спрашивает отец из своего кресла наверху. – Заблудилась, что ли? – Я слышу, что он улыбается.

– Да это Кевин снова… – кричу я в ответ. Отец не отвечает, но я слышу его глухое ворчание и представляю себе, как он тихонько костерит моего босса за те качества, которые ему больше всего не по душе.

На самом деле именно отец стал причиной того, что Кевин так сильно меня невзлюбил всего за несколько недель моей работы. Отец застукал его в довольно пикантной позе с заместительницей губернатора Тауэра позади Сокровищницы. Отец ничего мне не сказал и никому не говорил, что случилось, – до тех пор, пока новость не устарела. Но когда через пару недель поползли слухи о романе, Кевин сложил два и два, получил пять и немедленно выбрал меня козлом отпущения. С тех пор он изо всех сил старается сделать так, чтобы рабочая смена была для меня бóльшим кошмаром, чем ночь, проведенная с Генрихом VIII, и конечно, его верноподданные – мои коллеги – следуют за ним во всех смыслах.

Не прерывая отцовских размышлений, я иду прямиком в душ. Я стою там до тех пор, пока в бойлере не заканчивается горячая вода, и лишь тогда чувствую, что мое давление нормализовалось, – впервые с тех пор, как я проснулась.

Смыв с себя запах мужской школьной раздевалки, я тихо сажусь на балконе со столь необходимой мне чашкой чая с молоком и кусочком сахара, дымящейся на парапете.

Люси, самая молодая и энергичная из вороних, сидит на зубцах крепостной стены и смотрит на меня. Ее гладкие черные перья отливают синевой в лунном свете, когда она встряхивает и потом приглаживает их своим длинным клювом. У меня за спиной глухо подвывает Кромвель – он глядит в окно моей спальни, и его пушистые бровки недовольно нахмурены от того, что приходится сидеть в стеклянной тюрьме, вместо того чтобы потрепать кое-кому перышки. Ему невдомек, что на самом деле я защищаю его. Люси, птичка размером с джек-рассела, сидящая как королева, проглотила бы мою пушистую закуску целиком, будь у нее шанс.

Она прыгает по стене, негромко щебеча, а потом легонько стучит клювом по рукаву моей пижамы. Я провожу пальцем по ее голове – знаю, что ей так нравится, – и она удовлетворенно щелкает клювом. А Кромвель по-прежнему упирается лапами в стекло и время от времени принимается его облизывать, ревниво требуя и себе немного внимания.

– Он такой же дурачок, как и его мамочка. – Я кивком показываю на мокрое от слюны окно. Люси по-прежнему смотрит на меня так, словно слушает и понимает. – Ну почему у меня не может быть хотя бы одного нормального дня, а? Кажется, сегодняшний побил вообще все рекорды.

Я потираю шишку на лбу и не могу решить, что заставляет меня поморщиться, – боль или воспоминание о неловкости. Я подношу чашку с чаем к губам, и мой легкий вздох сдувает пар от лица.

– Знаешь, иногда мне хочется тоже стать птицей. Я бы сразу улетала, как только кто-нибудь соберется подойти ко мне, и садилась бы на самую высокую стену, чтобы наблюдать издалека за творящимся хаосом. Хотя, зная меня, я была бы первой птицей с боязнью высоты; так что я бы просто засела в гнезде, пока меня не вышвырнул бы оттуда шторм.

Люси не сводит с меня черных перламутровых глаз и вопросительно наклоняет голову. Я вытягиваю один из стульев из-под маленького столика и сажусь рядом с ней.

– Ну слушай тогда, расскажу тебе, что случилось.

Глава 3

Третий звонок будильника все-таки выдергивает меня из очередной ночи, полной сновидений. Я заставляю себя вылезти из кровати; ни за что не доставлю Кевину удовольствия снова наказать меня за опоздание. Глядя в зеркало, я вижу, что шишка на лбу превратилась в чудесный черно-лиловый синяк, сползший на глаз, как если бы я попыталась, закрыв глаза, сделать себе черным фломастером татуировку, как у Майка Тайсона. Залезая в душ, я все еще думаю о событиях прошлого вечера. Сборы занимают почти час: укладка волос, глажка формы – а я все стараюсь забыть сердитые глаза незнакомца.

Заглядываю в гостиную, чтобы попрощаться с отцом. Он сидит откинувшись на спинку в своем кресле в углу, в руке – пустая тарелка, которой он вяло пытается поймать капли заварного крема, застрявшие, словно мухи, в паутине его бороды. Красные подтяжки обрамляют еще одну пеструю футболку; отец рассеянно машет мне в ответ, не в силах оторваться от повтора полицейской драмы восьмидесятых, и бормочет себе под нос, что у него были точно такие же ботинки и стрижка, как у детектива в фильме.

Ричи точен, как часы, – уже на улице, занимается своей клумбой.

– Доброе утро! – улыбаюсь я ему. Он так увлечен собиранием опавших с его роз лепестков, что вздрагивает, увидев меня. Хотя, честно говоря, тот факт, что я сегодня утром мало похожа на человека и не выбегаю, по своему обыкновению, как сумасшедшая из дверей, тоже может быть причиной его удивления. Он машет рукой и отвечает с тяжелым корнуэльским акцентом, из-за чего мне требуется секунда, чтобы перевести его слова. Я представляю, что в другой жизни он мог бы быть фермером, который каждый день проходит по полю между рядами своих колосьев и бормочет что-то на своем языке, понятном лишь земле и птицам.

У меня остается еще десять минут до начала смены, и я решаю пойти на работу живописной дорогой: ныряю за гаражи, не доходя до восточного бастиона, и поднимаюсь по ступеням тайной лестницы. Как у любой лестницы в Тауэре, у этой тоже имеется своя встроенная система защиты, стопроцентно успешная: ступеньки такие шаткие, что я не могу перешагнуть больше трех за раз, чтобы не воткнуться лицом в бетон. Проход широкий, но закрытый. Кирпичи здесь всегда влажные, и жутковатый звук капели синкопирует с эхом моих шагов. В углу горит оранжевый фонарь, который бросает причудливые тени на каждую поверхность, находящуюся поблизости.

В тот момент, когда я снова вижу свет в конце тоннеля, сердце у меня в груди сжимается от страха. Там, где кончается проход, на стенах сидят проволочные скульптуры зверей. Металлические пасти искривлены в первобытном крике, а варварские клыки поблескивают в утреннем свете. Именно поэтому я никогда не хожу здесь ночью: в лунном свете кажется, что тела зверей постоянно меняют форму. Звезды заполняют их проволочные глаза, и выглядит это очень угрожающе. Я все время представляю себе, как они оживают, словно в фильме «Ночь в музее», пускаются в фантастический, разрушительный набег на Тауэр и не берут пленных.

Когда-то Тауэр и в самом деле был домом для подобных созданий. Здесь был зверинец, наполненный экзотическими животными, привезенными в качестве даров монархам от монархов и посаженными на цепь. Слоны и львы, белые медведи и обезьяны, все как один пленники, оставленные уничтожать друг друга и всех, кто попадется им в лапы. Я бы их пожалела, если бы скульптуры, увековечившие их память, не заставляли меня – взрослого человека, у которого есть настоящая работа и который платит настоящие налоги, – бояться проволоки.

Миновав наконец парад бабуинов, я выхожу во двор и снова оказываюсь лицом к лицу с Белой башней. В утреннем свете она выглядит благородно. Каждый обветренный кирпичик сияет, словно бриллианты в королевской короне: прекрасные и уникальные по отдельности, но ослепляюще великолепные вместе. Юнион Джек величаво полощется на флагштоке, гордо паря над Лондоном. Несмотря на то что его давно уже окружили небоскребы, полные одинаковых светло-бежевых офисов, Тауэр не дает себя затмить. Пусть он не такой высокий и изощренный, как его соседи, но его красота – в исторической силе, и ее невозможно повторить. Оказавшись у ее подножия, понимаешь, что нет здания ни более внушительного, ни более величественного, чем Белая башня. Стоять в ее тени – значит чувствовать, будто тебя перенесли в другое время; просто смотреть на нее кажется привилегией, доступной лишь королям.

Одетые в черное с ног до головы, уборщики машут метлами и собирают мусор в бесконечной битве за то, чтобы сделать землю, на которой стоит Тауэр, достойной его красоты. Я каждому желаю доброго утра. По широким ответным улыбкам никогда не скажешь, что рабочий день у них начался еще до того, как звезды сошли с небосвода.

Один из уборщиков выключает пылесос для листьев, чтобы поговорить со мной.

– Видел, как ты вчера приложилась! Ты в порядке?

Я никогда его раньше не видела и, разумеется, не знаю его имени, но догадываюсь, что благодаря круглосуточному видеонаблюдению он знает обо мне больше, чем я сама. Это происходит постоянно, и потому мои мечты об одиночестве кажутся такими утешительными. Когда шагаешь по булыжным улицам и знаешь, что за тобой все время наблюдают, даже простой поход в магазин превращается в весьма нервное предприятие, особенно если быть такой неуклюжей, как я.

Стараясь сохранить лицо, я показываю на ушибленный лоб и смеюсь:

– Просто небольшой синяк; задета скорее моя гордость, а в остальном все в полном порядке, спасибо, – преувеличенно бодро улыбаюсь я, и он смеется в ответ. Я двигаюсь дальше, не желая продолжать разговор; конечно, с его стороны было очень мило спросить меня о самочувствии, но в результате он только заставил меня снова пережить всю неловкость ситуации.

Подходя к Королевской сокровищнице, я вижу, что гвардейцы уже на посту. Похожие друг на друга как две капли воды. Я с трудом замечаю в них проблески жизни: они стоят по стойке смирно, замерев, словно статуи, даже когда на них не глазеют туристы, следящие за каждым движением гвардейцев в надежде обнаружить живую реакцию на происходящее. Красные мундиры украшены золотыми пуговицами, так идеально отполированными, что в каждой отражается Тауэр. У каждого гвардейца есть ружье, его приклад упирается в ладонь так, чтобы отточенный штык на противоположном конце попадал в зону периферийного зрения. Судя по тому, как острия ловят свет и сияют, словно расплавленное серебро, могу сказать, что хозяева провели немало часов, склонившись над ними с куском ткани, пропитанной серебряной полиролью. Медвежьи шапки закрывают гвардейцам большую часть лица, и я уверена, что черный мех щекочет им уши. Похоже, это самая надоедливая бахрома в мире; я бы сразу провалила всю подготовку, пытаясь, как капризный ребенок, сдуть мех, который все время лезет в глаза.

Пять разных пехотных полков стоят здесь на посту: Колдстримский, Гренадерский, Шотландский, Валлийский и Ирландский. Они по очереди несут караул у королевских дворцов в Лондоне, охраняя здания и их ценное содержимое, и меняются каждые несколько дней. Иногда к ним присоединяются Королевские военно-воздушные и морские силы, а также Гуркхи [8]. Сине-серые мундиры воздушных сил, яркие белые фуражки – морских и кривые ножи кукри, которые носят Гуркхи, привносят приятное разнообразие.

Посмотрев на часы и убедившись, что у меня еще есть время, я принимаюсь разглядывать двух сегодняшних часовых, пытаясь определить, к какому полку они принадлежат. Изучив их форму, я прихожу к выводу, что они из гренадеров. Нетренированному глазу яркие мундиры разных полков кажутся неотличимыми друг от друга, но я вижу, что эти парни – «грены», потому что с правой стороны их медвежьих шапок торчат ярко-белые султаны, пуговицы расположены на идеально равном расстоянии друг от друга, а на воротничках с обеих сторон вышито то, что они называют «правильно взорвавшейся гранатой», – хотя, на мой взгляд, это больше похоже на пару бадминтонных воланчиков.

Поскольку вокруг нет ни одного туриста, картина выглядит выпавшей из времени, и эти двое, стоящие там, могли бы вдохновить какого-нибудь старинного художника; будь у меня возможность запечатлеть этот момент, я бы кого угодно запросто убедила в том, что этой сцене несколько столетий.

В какой-то момент я прохожу мимо гвардейцев, разглядывая их униформу, словно офицер, готовый отослать их к Его Величеству для инспекции. Дохожу до второго и замечаю, что он возвышается над первым. У него прямой нос, остро очерченный подбородок мог бы, кажется, разрезать металлическую цепочку на медвежьей шапке. Ну просто образцовый солдат во всех смыслах этого слова. Нельзя не отметить смотрящие из-под темных волос глаза. Сине-зеленые зрачки светятся на фоне бледного лица – глаза тоже неподвижны, только медленно моргают и дисциплинированно смотрят вдаль.

Что-то в них мне кажется знакомым. Эту форму и выправку я видела тысячу раз, но я определенно знаю эти глаза… Встряхнув головой, я решаю, что, вероятно, просто видела его раньше. У меня есть привычка запоминать некоторых красивых солдат (и потом мечтать о них), которые то появляются, то исчезают, подчиняясь ротации; были здесь однажды потрясающие солдаты из канадских войск, и я отчетливо помню, что мне было труднее, чем обычно, не опаздывать на работу, поскольку я слишком долго любовалась их красивыми широкими плечами. Я иногда спрашиваю отца, не планируют ли они как-нибудь вернуться, но сегодня я совершенно не против переключиться на эту парочку гренадеров.

Я прохожу мимо часового и вдруг останавливаюсь как вкопанная. Нет. Не может быть. Это не может быть он. Эти глаза. Я помню эти глаза. Забыв на мгновение, где нахожусь, я шаркающей, почти лунной походкой двигаюсь назад, пока не оказываюсь прямо напротив. Передо мной возвышается его широкая грудь, затянутая в красный мундир, а я щурюсь на его лицо. Это он. Лорд Фонарный столб – вчерашний жуткий пижон, которого я чуть не переехала, как бульдозер, в припадке идиотизма. Жуткий пижон, которому категорически не понравилось означенное действие. Я инстинктивно потираю кончики пальцев: мой ноготь, отливающий фиолетовым, – напоминание о том, что наша неприятная встреча все-таки не была сном.

Но как это может быть он? Джентльмен с дикцией, достойной принца, заставивший меня поверить, что у него хватит политической власти сделать так, что я просто исчезну, на самом деле… гвардеец? Солдат-пехотинец? Не поймите меня неправильно, это высокоуважаемая работа, но обычно ей занимаются ребята из рабочего класса, которым было тяжело в школе и теперь требуется немного дисциплины в жизни. Хотя, вспоминая его резкость, скажу, что ему определенно не помешали бы несколько уроков вежливости.

Прежде чем я успеваю как следует осознать, что не буду арестована за то, что случайно оскорбила члена королевской семьи, каменное лицо… подмигивает?

Он мне только что подмигнул!

Вскрикнув от удивления, я спотыкаюсь и со всех ног улепетываю оттуда. Как, черт возьми, можно быть такой идиоткой и забыть, что за всей этой шерстью и мехом скрывается живой человек? Который видит меня точно так же, как я вижу его! Я обмахиваю лицо руками, жар моего стыда разливается по щекам. Неужели я не могу прожить ни одного дня, не вляпавшись в очередную социальную катастрофу? А ведь еще даже девяти утра нет!

Как только я прихожу на работу, Кевин, естественно, усугубляет ситуацию, комментируя странный румянец на моем лице, отчего я, разумеется, краснею еще больше. Но я слишком занята тем, что бесконечно проигрываю у себя в голове то дурацкое подмигивание, поэтому не отвечаю ему и просто опускаюсь в кресло. Под тяжестью, удвоенной весом моего стыда, старое сиденье издает какой-то демонический скрип, и я молча молюсь всем богам, чтобы оно наконец прекратило мои страдания и засосало меня в свой колючий ворс. Хотя, с другой стороны, я почти уверена, что это кресло Кевина, которым он пытается стратегически поменяться со всеми в офисе, дабы от него избавиться, а я не горю желанием оказаться в столь непосредственной близости от того места, где восседала его задница.

Я включаю компьютер, и на экране автоматически возникают знакомые закладки. У меня постоянно открыты четыре сайта по трудоустройству, и каждую свободную секунду я стараюсь потратить на поиски работы, которой мне действительно нравилось бы заниматься всю оставшуюся жизнь. Этим утром, обновив каждую страницу по крайней мере по три раза, я не получила ни одного предложения, способного избавить меня от постоянного смущения и прозябания.

Вскоре у моего окошка появляется клиент и отвлекает меня от списка отказов, выстроившихся в очередь в почтовом ящике. Мужчина с поджатыми губами тарабанит по стеклу, периодически принимаясь что-то бормотать. Полагаю, мне ничего не остается, как выполнить свою работу, так что я нацепляю лучшую из своих фальшивых улыбок и привычно начинаю:

– Доброе утро, сэр. Добро пожа…

– Два взрослых, три детских. Вы и так заставили меня ждать, так что потрудитесь поторопиться.

Я поворачиваюсь к компьютеру, и моя улыбка превращается в гримасу. Сворачивая вкладку «Вакансии: менеджер по вопросам наследия», я возвращаюсь к реальности и делаю то, чего требует мой чудесный клиент.

После сотого клиента (все сто такие же очаровательные, как и первый) у меня начинает болеть рот от постоянно натянутой улыбки. Я убегаю в кухню, а мысленно все возвращаюсь к сегодняшнему утру, и поток цветастых вариаций на тему «ты просто шут гороховый» возобновляется.

Не нагруженная сегодня мучительным наказанием, я решаю, едва пробило пять часов, прогуляться до кладбища домашних животных, удобно расположенного настолько далеко от часовых, насколько это возможно. Вообще-то я не любительница готических прогулок по кладбищам в стиле Мэри Шелли [9], но конкретно там царит какое-то особое умиротворение. Про него вообще мало кто помнит, так что можно спокойно отдохнуть от шумной деревни за его стенами. Единственное место, где меня не сопровождает мигающий из угла красный глазок, – буквально! – это мой туалет, так что волей-неволей привыкаешь к тому, что за тобой все время наблюдают.

Кладбище домашних животных находится в тихой, заросшей части рва. Пару столетий назад оборонительный ров все же пришлось превратить в гостеприимный сад – после того, как он стал самой большой помойкой в Лондоне и погубил больше людей внутри Тауэра, чем нарушителей снаружи. Эта его часть не такая широкая, как остальные, и плотная растительность, обрамленная высокими стенами, создает атмосферу уединения, словно маленький лес в центре города.

Миниатюрные надгробья расположены у подножия стен, и выгравированные имена собак и кошек давно минувших дней проглядывают из-под мшистого одеяла. В конце кладбища есть скамейка, заросшая плющом; стебли так туго оплетают деревянные планки, что кажется, будто те тоже проросли из самой земли, а их единственным столяром была мать-природа.

Смотрительница воронов органично вплетается в пейзаж. Она сидит на самом краю скамейки, задрапированная листвой, и ее многочисленные серо-зеленые кофты – как камуфляж на фоне природы. В жестких черных волосах поблескивает седина, и даже теплой весной она убирает волосы под бордовый платок; завершают образ коричневая юбка и шерстяные колготки, которые исчезают в потрепанной паре кожаных ботинок, вросших в землю, как корни дерева. Я никогда не видела никого, принадлежащего земле больше, чем она. Проходя мимо нее, можно и в самом деле поверить, что она выросла там, как цветы и трава.

Иногда я забываюсь, сидя рядом с ней, глядя, как вороны подлетают и нежно поклевывают семена у нее в волосах, и теряю счет времени. Говорит она очень мало – впрочем, когда это происходит, все слушают ее, словно внимают словам пророка. Но вместо этого она предпочитает разговаривать исключительно со своими птицами. Я видела, как она часами сидела там и беседовала с ними, разделив на всех пачку печенья: свое она макала в остывшую чашку чая, а их – в пластиковый стаканчик с мышиной кровью. И я на самом деле верю, что они ей отвечают. Она мудра по-своему, как будто наблюдает за тем, что происходит внутри Тауэра, с высоты птичьего полета.

Я молча занимаю свое обычное место рядом с ней. Ей так больше нравится, поскольку она считает светскую беседу бесполезной тратой слов. Вместо этого она насыпает щепотку семечек мне на колени, и я замираю. Через некоторое время маленький черный дрозд садится на мои рабочие брюки и клюет семечки одну за другой, а затем улетает, так же молниеносно, как прилетел, не оставляя никаких доказательств того, что он вообще здесь был.

Мы сидим так до тех пор, пока легкий вечерний ветерок не начинает забираться под складки моей рабочей блузки. Я встаю, и тогда, еле различимый на фоне городского шума, раздается ее глубокий голос: «Не бойся высоты, дитя. Твои крылья подхватят тебя еще прежде, чем ты успеешь ими взмахнуть». Еще один образчик ее абстрактной философии.

Я, как всегда, не знаю, что ответить, так что показываю на синяк на лбу и смеюсь:

– Жаль, что вы не сказали мне этого вчера вечером.

Она в шутку закатывает глаза, но так и не улыбается. Я машу ей рукой на прощание, и она машет мне в ответ.

Глава 4

Жемчуг касается моей шеи, словно кончики холодных пальцев. Легкий бриз поднимает во дворе целый вихрь цветов и засыпает крохотными лепестками мои волосы, точно невесту – конфетти. Я взбираюсь на каменную стену – затянутая в тесный корсет со вшитым по бокам китовым усом, я сижу прямо и гордо озираю с высоты Тауэрский луг.

Темные тюдоровские балки Дома Короля накрывают тенью его сияющие белые панели. Кажется, что они тоже пытаются вырваться из своих оков. Караульная будка пуста, дом не защищен. Но вокруг никого нет, защищать не от кого. Меня оберегает спокойствие темного Лондона. Ночь без единой свечи укутывает мои улыбки в темноту и прячет мое лицо. Анонимность ночи – мое самое большое утешение.

Темнота трансформирует высокое окно в сердце Башни Бичем в зияющую пустоту, лишенную стекол и кажущуюся бесконечной. Высокий газовый фонарь заливает светом каменные ступени. Под фонарем медлит человек, освещенный лишь неровным отблеском пламени. Каждый вечер я брожу вдоль этих стен одна; это меня успокаивает – исследовать то, чего другие не замечают. Несмотря на вторжение в мое святилище, вид незнакомца меня не пугает. Вместо того чтобы бежать прочь, я чувствую, что меня тянет к нему. Я не боюсь его, не боюсь, что он меня увидит.

Понемногу приближаясь, я обращаю внимание на то, как свет очерчивает его точеное лицо. Острые скулы оттеняют мужественные черты, и лунный свет отражается в зелено-синих глазах. Растрепанные темные кудри отливают рыжиной. Я теперь так близко, что могу дотронуться до него. Я протягиваю руку, мои пальцы уже готовы коснуться его хлопковой рубашки – и вдруг он исчезает, словно его там и не было.

Я резко просыпаюсь. Я так привыкла к этому сну, такому уютному, домашнему. Он повторяется каждую ночь. Я одна, я всегда одна. Как ему удалось проникнуть в мой сон? Я практически уверена, что это был он, гвардеец, лорд Фонарный столб. Мысли о нем крутились у меня в голове вчера весь вечер, и я заснула, снедаемая чувством вины из-за его испорченной шкатулки, несмотря на его грубость и последующее подмигивание. Кажется, моя совесть умудрилась проникнуть за мной в мои сновидения.

Размышляя о нем и о нашей нелепой встрече, я чувствую целую гамму эмоций. Больше всего меня смущает подмигивание. Предлагает ли он мне таким образом мир? Нет, все же вряд ли. Он был так рассержен во время первой встречи; откуда вдруг такая игривость? Чем-то мне все это напоминает школу – то, как популярные мальчики на слабо флиртуют с девочками, у которых на самом деле нет шансов, чтобы потом поржать с друзьями. Я всегда была такой девочкой. Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть его снова и высказать все, что я думаю.

Надевая рабочую форму, я решаю пойти и сделать это немедленно. Хотя я все еще не определилась по поводу своей позиции. Стоит ли мне заискивать перед ним, чтобы не получить шестизначный счет в почтовый ящик за дорогущую семейную реликвию, которую я случайно испортила? Или, наоборот, наехать – ведь он не задумываясь причинил мне боль, а потом еще и нагло вторгся в мои бессознательные фантазии?

Я знаю, что выгляжу дико, но остановиться не могу. Я надеваю туфли и выбегаю из дома. Озабоченная тем, чтобы зеленоглазый гвардеец сегодня снова оказался на своем месте, я слишком поздно замечаю, что на улице идет дождь. Рубашка уже промокла, и капли медленно стекают у меня по рукам.

Когда я дохожу до караульной будки, тревога тяжелым камнем ложится мне на сердце, и весь мой гнев рассеивается под ее тяжестью. Он здесь. И так же, как вчера, я встаю перед ним, как будто собираюсь вызвать его на дуэль.

– Окей, кхм, значит, так. Доброе утро. Начнем с того, что я в бешенстве. То есть в бешенстве, потому что злюсь, а не потому что я псих, хотя, конечно, настоящий псих именно так бы и сказал, и я сейчас именно что разговариваю с незнакомцем, который не может мне ответить, а еще я промокла до нитки, но… В общем, привет, я Маргарет. На самом деле все называют меня просто Мэгги. Потому что Маргарет – это какое-то бабушкино имя, да ведь?..

Меня несет. Неудержимо. Соберись, Мэгс, ради всего святого…

– И… я хотела принести свои извинения. Как я уже сказала, я очень на вас сердита, но и на себя тоже за то, что была такой идиоткой. Это был совершенно не мой день, и вы врезались в меня, или скорее я в вас, когда мне было совсем уж нехорошо. Я не могу даже выразить, как мне жаль испорченной… – Я энергично машу рукой, пытаясь изобразить шкатулку для драгоценностей. – И ругалась я исключительно на себя саму. Честно говоря, сначала я вообще подумала, что вы фонарный столб, если вам от этого легче…

Снова забывшись, я останавливаюсь в ожидании ответа. Он, в свою очередь, ведет себя абсолютно профессионально: просто смотрит вперед, сквозь меня, словно я часть пейзажа. Но если это так, тогда я сейчас, без сомнения, как один из тех больных голубей, которые разгуливают с шестью пальцами на одной лапе и полным их отсутствием на другой.

– Хотя, конечно, нет, кажется, это еще одно оскорбление. Господи, я совсем не умею извиняться… В общем, пожалуйста, не доносите на меня в полицию. Видите ли, мой отец – бифитер, он здесь работает, и если я что-то натворю, то получает по шапке, как правило, он. Я бы предложила заплатить, если бы могла, правда, но я работаю вон в той билетной кассе на холме, и я уверена, что одна только шкатулка стоит больше, чем моя годовая зарплата. Вы ведь знаете, сколько получают солдаты, ну вот, а бифитеры – только чуть-чуть побольше, так что я даже не могу попросить помощи у отца. Я бы предложила отполировать вам ботинки, чтобы хоть как-то загладить вину, но они у вас, похоже, в полном порядке. – Я показываю на его ботинки и вижу в них свое кривое отражение: волосы налипли на лицо, и уж не знаю, это капли дождя или нервного пота катятся у меня по лбу. Он вниз не смотрит. – Мне жаль, правда. Очень жаль. – Даже не мигает. – Ну что ж, в общем, всего вам доброго. Не стойте так целый день – так можно и варикоз заработать.

Варикоз заработать?! Честное слово, реши он разрядить мне в спину целый магазин, я бы сказала ему спасибо.

Даже и не знаю, чего я вообще ждала, учитывая, что бедняга не смог бы меня послать, даже если б захотел. Но я же видела, как он в нарушение военного кодекса взял и подмигнул мне – конечно, чтобы поставить меня в неловкое положение, – так что я надеялась увидеть хотя бы проблеск благодарности.

И тут я замираю на месте. Подавленная злость снова вскипает, и я не раздумывая марширую обратно к нему. На этот раз я стараюсь выпрямиться, а то что-то совсем ссутулилась в своем импульсивном покаянии.

– Вообще-то, прежде чем я уйду, я просто хотела сказать, что… в общем, вы сделали мне больно. Когда вы подняли шкатулку, то прищемили мне пальцы крышкой, и, как бы я ни переживала из-за того, что случилось, вы могли хотя бы извиниться для приличия.

Я замолкаю на мгновение, готовая к тому, что он закричит или даже направит на меня ружье, но он стоит по стойке смирно.

– И, э-э-э, вы тоже в меня врезались. Так что вы виноваты так же, как и я. Смотреть нужно, куда… и быть осторожнее, когда говорите по телефону. И, в общем, да, вот так. Я просто думаю, что…

Я замолкаю и натянуто улыбаюсь, типа «ну, как ты?», как улыбаются знакомому на улице, когда стараются быть вежливым, но при этом хотят избежать разговора любой ценой. Со вздохом я поворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

В результате у меня перехватывает горло. Я даже пускаю глупую слезу, и, хоть я и пытаюсь сделать вид, что просто закашлялась, она все равно катится по моему глупому лицу, и я чувствую соленый вкус стыда. Я благодарна дождю за то, что он маскирует мои слезы. Я не сержусь на то, что человек, которого, я знаю точно, уволили бы за разговоры со мной, ничего мне не ответил. Но я расстроена. Расстроена тем, что капитально проваливаю все, за что берусь. Тем, что не могу исполнить ни один свой план без того, чтобы не растерять уверенность на полпути и не сожалеть обо всех принятых до той поры решениях. Я расстроена тем, что с каждой попыткой исправиться я все ближе подхожу к тому, чтобы признать – мой идиотизм не лечится.

Я расстроена – и это самое ужасное – тем, что каждая секунда моего позора транслируется в прямом эфире, в HD-качестве, на целую комнату людей, которые будут смотреть повторы и демонстрировать всем это видео, словно андерграундное кино, где я главная звезда. Прошлой зимой я застукала пару сотрудников Королевской сокровищницы за тем, что они хихикали над состряпанным кем-то клипом, в котором я поскальзываюсь на булыжной мостовой. Соответствующая музыка, наложенная на замедленную съемку, сделала свое дело – видео и правда выглядело комично, но в результате я уже и пописать не могу, не опасаясь того, что завтра кто-нибудь сольет очередное видео в групповой чат.

Учитывая, каким целеустремленным было мое утро, я в кои-то веки прихожу на работу пораньше и счастлива, что опередила Кевина. У меня есть достаточно времени, чтобы постоять в туалете под сушилкой для рук и тем самым избежать саркастического замечания о том, что я, похоже, добиралась на работу вплавь по Темзе. Подкладки в моем лифчике, однако, спасти не удалось, и в результате на груди остаются два жутких мокрых пятна, как будто у меня молоко потекло. К счастью, мои волосы отвлекают на себя большую часть внимания, так что, надеюсь, на сиськи никто и не посмотрит. Рассеянный жар сушилки соорудил мне дикую прическу из восьмидесятых, и даже после того, как я заплела волосы и снова смочила их водой, мелкие кудряшки все равно выбиваются из кос.

К тому времени, как я выхожу из туалета, мои коллеги уже прибыли и, рассевшись в общей комнате, хихикают за чашкой чая.

– Боже мой, это что-то с чем-то! Она вообще бесстыжая! И мокрая, как мышь! – Энди аж захлебывается от смеха. Ей двадцать семь лет, но она все никак не выйдет из школьной фазы «ах, я вся такая странная и необычная». Кроме того, она так и не выросла из главной вредины на детской площадке. Одета она в специально поношенную блузку с обожженным низом, а вокруг шеи у нее красуется кожаный черный ремешок с тяжелым металлическим кольцом. Если бы мы все еще были в школе, она травила бы меня за то, что я слушаю Тейлор Свифт, потому что любой «мейнстрим – это продукт капитализма, придуманный, чтобы промыть тебе мозги». Да, кстати, она покупает свои стразы на «Амазоне».

– Джулс из пресс-офиса рассказала мне, что видела, как она его домогалась. Глазки строила и все такое. Вот стыдоба-то! – Саманта не в силах продолжать, задыхаясь от хохота. Она у нас любительница поиграть в испорченный телефон – каждый день Саманта является на работу со своей сумкой от Paul’s Boutique, в которой, кажется, таскает сплетни, которые там, в ярко-розовых недрах, каким-то непостижимым образом превращаются в сюжет очередной драматической мыльной оперы.

Мое нутро подсказывает, что они говорят обо мне. Они меня еще не видят, но у меня сразу подводит живот, и я подумываю, не смыться ли мне обратно в туалет. Как только я начинаю медленно отходить, в комнату врывается Кевин. Дверь хлопает так сильно, что хлопья желтой краски отлетают от стены и падают на пол. Мои коллеги дружно поворачиваются на шум и видят меня, замешкавшуюся в углу. Энди смотрит на свою подельницу и прыскает в ладошку.

Энди всегда была чуть зловреднее остальных. Саманта однажды проговорилась, что ей нравится Брэн, – мы с ним тогда еще встречались. Он приходил со мной на несколько корпоративов в качестве моральной поддержки, и Энди умудрилась убедить себя, что ей он подходит больше, чем такой, как я. К счастью для меня – или, как оказалось, к несчастью, – она, похоже, единственная девушка, которую он отверг, и, разумеется, за это она меня теперь страшно презирает. Впрочем, презрение не мешало ей все время ошиваться рядом, когда он забирал меня с работы, а также бомбардировать его пьяными эсэмэсками ни свет ни заря. Меня все еще слегка подташнивает, когда я вижу Саманту, однако мне никогда не хватало смелости высказать ей все, что я думаю. Как оказалось, гораздо проще набраться уверенности и высказать все тому, кто по роду службы не имеет права ни двигаться, ни говорить.

– Эй вы, пора за работу. Ой, приветик, Маргарет, что-то ты сегодня рано. Случилось, что ль, чего, что ты вылезла из постели ни свет ни заря? – Кевин смотрит на остальных и усиленно подмигивает, и их дружное омерзительное хихиканье пробирает меня до костей. Я только и могу, что сесть в самую дальнюю от них кабинку и там придумывать остроумные комментарии, которыми могла бы стереть надменные улыбки с их физиономий.

Все утро я воображаю различные сценарии, как лучше привязать Энди, Саманту и Кевина к катапульте и запулить их через реку. Напротив билетной кассы, во рву, как раз имеется одна и сильно меня искушает.

Сегодня посетителей немного, так что я сижу, подперев подбородок, и стараюсь не сойти с ума. Самый большой плюс работы в центре Лондона – это возможность наблюдать за людьми: придумывать каждому историю, исходя из того, как он выглядит, насколько уверенно держится, как взаимодействует с окружающим миром. И это единственная положительная сторона моего ежедневного сидения в стеклянном аквариуме: я вижу всякого, кто подходит к Тауэру или прогуливается вокруг него. Туристы со всего мира стекаются сюда огромными толпами. Неизменно вооруженные камерами, которыми не умеют пользоваться, и одетые в рубашки цвета хаки. Иногда попадаются местные: мужчины в костюмах пытаются перещеголять друг друга чистотой произношения, силясь воткнуть в одно предложение как можно больше корпоративных жаргонизмов. Иногда мимо проплывает один из тех чуваков, которые ужасно меня бесят: у них настолько все хорошо, что они позволяют себе выйти на пробежку в обеденный перерыв. Пижоны.

По мостовой ковыляет пожилая пара. Хилый и сгорбленный муж подставил руку жене, и она держится за него – для равновесия. Впрочем, она держится за его руку не настолько крепко, чтобы это имело какой-то практический смысл, а он, конечно, не сможет ее поймать, если она упадет. Мне нравится думать, что она держится за него для того, чтобы он чувствовал, что все еще может поддержать и позаботиться о ней. Может быть, когда они были молоды, они гуляли по городу рука в руку. Заботливый муж, всегда готовый прийти жене на помощь. Но чем больше я на них смотрю, тем больше убеждаюсь, что безымянная жена никогда особо не нуждалась в том, чтобы ее спасали. Мне она представляется сильной и волевой женщиной. Может быть, она просто знала, как ему нравится чувствовать себя нужным, поэтому держалась за его руку, но все тяжести всегда тайком поднимала сама. Понятия не имею, хороша ли я в этой игре. Они вообще могут оказаться братом и сестрой, но такие фантазии отвлекают меня от унизительных событий этой недели.

В тот момент, когда пожилая пара пропадает из виду и я снова начинаю оглядывать окрестности, решая, кому из ни о чем не подозревающих прохожих придумать следующую историю, все вдруг замирают на месте. Волна смартфонов и камер поднимается к лицам, и все смотрят в одну точку. Похоже, это какая-то знаменитость; они здесь не редкость, но, как правило, не бывает никого интересного. Я тоже подаюсь вперед, чтобы понять, чего все переполошились. Ну а вдруг это Генри Кавилл наконец-то увидел мои томные комментарии и пришел, чтобы сразить меня наповал? Никогда не знаешь…

Из толпы появляется один из королевских гвардейцев. Он все еще затянут в ярко-красный мундир, и гвозди, которыми подбиты его ботинки, звякают о мостовую при каждом выверенном шаге, только вместо медвежьей шапки на нем теперь фуражка, и козырек надвинут на самые брови, скрывая лицо от любопытных зрителей. Он идет, суровый, точно робот, не отрывая глаз от дороги, лежащей перед ним. Не думаю, что видела когда-нибудь столь элегантного мужчину. Не только форма выделяет его на фоне остальных – он еще и возвышается надо всеми на голову.

Словно отрепетированным движением, плотная толпа расступается, пропуская его. Очарованная аудитория провожает его линзами камер, а он знай себе вышагивает мимо них. С виду совершенно равнодушный к количеству устремленных на него взглядов, гвардеец стал ходячей достопримечательностью.

– Видишь, я же говорил, что они настоящие! – восклицает в полном восторге ребенок с широко раскрытыми глазами, стоящий рядом с моим окошком. Мальчуган рядом с ним не замечает его сильный американский акцент и продолжает глазеть на солдата с открытым ртом, словно увидел супергероя, сошедшего со страниц комикса.

Гвардеец резко останавливается перед билетными кассами, слегка откидывается назад и обозревает вывеску. Переварив восторг по поводу того, что им удалось увидеть живого гвардейца не на посту, зеваки медленно расходятся, остаются только самые любопытные.

Он наклоняется к первому окошку, которое мне с моего места не видно. Развернувшись назад в кресле, я напрягаю слух, чтобы услышать, что ему отвечает Саманта, из офиса.

– Ты уверен, что ничего не перепутал, дружок? Ладно, хорошо, раз так. – Я слышу, как она барабанит своими акриловыми ногтями по столу. Он спрашивает про кого-то, и, кто бы это ни был, Саманта вдруг заинтересовалась.

– Так у нее, значит, неприятности? – Она не может не собирать сплетни; и эта сегодня вечером станет главной новостью в раздевалке. То, что ей беззвучно отвечает гвардеец, явно ее обижает, ногти перестают выбивать дробь. – Господи боже мой, я же просто спросила. Вон там, с другой стороны.

Только когда гвардеец начинает шагать вдоль ряда окошек по направлению к моему, я наконец узнаю его. И начинаю паниковать, поскольку то самое немигающее и неподвижное лицо, которое я донимала только сегодня утром, подходит ко мне все ближе и ближе, и оно все такое же устрашающее. Он пришел прочитать мне отповедь? Отплатить мне той же монетой? Господи, что же мне делать? Я вскакиваю с места, готовая сбежать в заднюю комнату, и тут раздается стук в окно, заставляющий меня подпрыгнуть.

– Марго! – зовет знакомый приглушенный голос из-за стекла. Теперь я думаю, что лучше бы рискнула и выслушала отповедь гвардейца, поскольку эта встреча – самое худшее из всего, что я могу придумать.

Брэн прижимает ладони к стеклу. Металлические запонки на его свежевыглаженной рубашке неритмично звякают при каждом движении, и, хотя я стараюсь не смотреть на него, он заполняет собой все видимое пространство.

– Мы можем поговорить?

Я качаю головой.

– Ну перестань, детка, – канючит он.

– Я работаю, Брэн.

Он оглядывается на очередь, которая уже выстроилась за ним.

– Ну, тебе не удастся никого обслужить, пока ты не поговоришь со мной, поэтому давай не будем тянуть, ладно?

У меня сосет под ложечкой, и я понимаю, что если я не хочу устраивать сцену, то мне придется подчиниться. Опустив жалюзи в кабинке, я выскальзываю наружу к моему экс-бойфренду.

– Что тебе нужно, Брэн? – Голос мой звучит бесцветно и неласково.

– Я хотел тебя увидеть. О господи, Марго, я так по тебе скучаю. – Он подается вперед с явным намерением взять меня за руку, но я уворачиваюсь.

– Ты тратишь мое время, мне надо вернуться к работе. Мой перерыв закончился двадцать минут назад, – вру я и направляюсь обратно в офис, но он ловит меня за руку и не дает сделать следующий шаг.

– Марго…

– Пожалуйста, отпусти меня. Я не могу здесь выяснять отношения.

– Что случилось с твоим лицом? – спрашивает он, рассматривая мой синяк. Я инстинктивно поднимаю руку, чтобы его прикрыть. – Тебя кто-то ударил?

– Да нет же. Я упала на этот дурацкий сейф. Отпусти меня уже, а?

– Ладно тебе, Марго. Я пришел, чтобы тебя увидеть. Я же обещал тебе, что приду. – Я пытаюсь вырваться, но он только сильнее притягивает меня к себе, из-за чего я спотыкаюсь, и мне приходится схватиться за него, чтобы не упасть.

Брэн принимает это за приглашение к поцелую, но, когда он наклоняется ко мне, я отворачиваюсь; он промахивается и в результате попадает губами мне в щеку.

С широко открытыми глазами, в той же позе, я встречаюсь взглядом с гвардейцем, который был здесь несколько минут назад. Его явно остановили, когда он шел обратно внутрь, потому что теперь он стоит у главных ворот, игнорируя туристов, которые окружили его, пытаясь сделать с ним селфи. Гвардеец не отводит взгляда, мы так и смотрим друг на друга, и в итоге я отворачиваюсь первой, осознав, что губы Брэна по-прежнему прижаты к моей щеке. Тот факт, что я снова попала в идиотское положение на глазах у этого парня, материализуется у меня в сильнейшее головокружение. Я отталкиваю бывшего и забегаю обратно в кабинку, захлопываю дверь и запираю ее изнутри, пока он снова не сломал мою решимость.

Я стою, прислонившись спиной к двери, и пытаюсь отдышаться. Брэн не сможет открыть замок, но тошнота, поднимающаяся к горлу, заставляет меня сделать все, чтобы избавиться от ее причины. Я тяжело дышу, и мне приходится прижать ладонь к груди, чтобы успокоиться.

– Все хорошо, все хорошо, – повторяю я шепотом, пока дыхание не приходит в норму, а чувство обреченности не отпускает меня.

Со стоном я бью себя ладонью по лбу. Но у меня нет времени рассуждать о собственном идиотизме или посылать проклятия вселенной, потому что из своего офиса появляется Кевин с прищуренными глазами. Я быстро поднимаю жалюзи, снова открывая себя публике.

– Вернись к работе, – выплевывает он сквозь сжатые зубы, и, когда я говорю «выплевывает», я имею в виду – буквально выплевывает. Это мерзко. Солнечный луч, проникший в мрачный офис, подсвечивает маленькие капельки, вылетающие у него изо рта и рассыпающиеся по полу.

Он резко тычет большим пальцем в направлении окна. Я подавляю желание саркастически отсалютовать ему, поскольку он ведет себя как сержант, а не менеджер билетной кассы, чья самая большая ответственность заключается в том, чтобы выбирать раз в месяц канцелярские принадлежности по каталогу. И это притом, что в основном вся работа делается на компьютере…

Как и ожидалось, желающих попасть в средневековый замок во вторник днем оказалось не так уж много. На самом деле в течение следующих трех часов я обслужила четырех человек, причем один из них перепутал нас с информационным центром и спросил меня, где тут ближайший туалет. Гвардеец тоже больше не возвращался. Может быть, я поторопилась с паникой, и он вовсе не меня искал. По крайней мере, хотя бы об этом можно сейчас не беспокоиться, но отсутствие работы освобождает кучу времени на размышления о Брэне, так что, когда стрелка часов наконец-то подползает к пяти, у меня уже ноги сводит от желания уйти.

Выглянув из окна проверить, не маячит ли на горизонте мой гад ползучий бывший, я выскальзываю из офиса и быстро возвращаюсь в Тауэр. Охранник Боб улыбается мне, и мое напряжение спадает. Никто не может последовать за мной сюда; я в безопасности за этими стенами.

Не обремененная тяжеленной сумкой с деньгами, я снова выбираю живописный маршрут – по Водному переулку, через арку Кровавой башни и вверх по Бродуокским ступеням во двор. Я иду вверх по лестнице и уже вижу пушистый верх медвежьих шапок гвардейцев, которые заканчивают свой караул на сегодня, как вдруг меня снова зовут по имени.

– Марго! Подожди!

– Да господи, ради всего свя… – бормочу я, пока Брэн бежит по направлению ко мне через арку.

Не желая выставлять напоказ грязное белье посреди замка, я продолжаю подниматься, но его длинные ноги догоняют меня, как раз когда я прохожу мимо двух караульных будок с часовыми у Королевской сокровищницы.

Он снова хватает меня за руку и тянет к себе.

– Как ты вообще сюда попал? – спрашиваю я сквозь зубы, стараясь не привлекать внимания.

– Энди меня впустила. – Он кивает на лестницу, по которой нас догоняют Энди с Самантой. Склонившись друг к другу, они смотрят на нас и перешептываются. Я с такой силой сжимаю кулаки, что мои обгрызенные ногти впиваются в ладони.

– Почему ты убежала? После всего, что я для тебя сделал, я не заслуживаю такого обращения. – Меня наполняет холодная пустота. Он имеет в виду маму.

Я снова пытаюсь высвободить руку из его железной хватки. И снова, с еще большей силой, он притягивает меня к себе, так что у меня выступают слезы на глазах. Он наклоняется ко мне.

– НАЗАД! – гремит по двору голос. Мы оба подпрыгиваем, от удивления Брэн сразу отпускает меня. Я нахожу источник звука: один из гвардейцев стоит перед будкой, он делает пару шагов на месте, впечатывая ботинки в бетон, и снова замирает по стойке смирно. И только глаза компрометируют его беспристрастность. Он смотрит на нас с Брэном, а мы, остолбенев, смотрим на него.

Его голос эхом разлетается по всему Тауэру, из-за чего на нас обращают внимание уже все служащие, собирающиеся домой. В окне дома у Брэна за спиной возникает круглое лицо доктора. У меня перехватывает дыхание, и я тру пальцы о ладони; они легко скользят по влажной коже, и я сжимаю и разжимаю кулаки с такой скоростью, что руки снова высыхают.

А потом я делаю то единственное, что умею. Я убегаю. Ну, на самом деле как раз убегать-то я и не умею. Скорее я просто быстро иду к ближайшему выходу за Сокровищницей. Двадцать шагов кажутся двадцатью милями. И с каждым шагом мои ноги тяжелеют, и слезы катятся по лицу. Я ощущаю себя абсолютно голой, и это чувство не стало бы сильнее, даже будь я действительно без одежды.

Оба гвардейца смотрят, как я приближаюсь, поскольку мне необходимо миновать их, чтобы сбежать. Тот, который ближе к выходу, тот, который и пришел мне на помощь и в то же время так сильно все усложнил, пристально на меня смотрит, когда я прохожу мимо. Сквозь слезы я смотрю на его лицо, напряженное и лишенное выражения, и его суровые черты только добавляют веса моему унижению.

Я останавливаюсь перед ним и резко вытираю слезы тыльной стороной ладони. Снова вижу те же самые вихри цвета питерсита. Мне слишком хорошо знакомы эти глаза.

Рыдание, закипающее в груди, гонит меня от него прочь. Идя домой – в мою личную крепость, – я оглядываюсь, чтобы убедиться, что меня никто не преследует, и вижу Годдерса, бифитера, все еще одетого в форму, со шляпой, зажатой между рукой и круглым животом, который выпроваживает Брэна вниз по лестнице. Маленькая милость.

Глава 5

– Лучше бы я влепила ему пощечину, – сообщаю я Люси, стоя в дверях на балкон. Она исполняет пару танцевальных движений своей блестящей шейкой и приятно чирикает. – Или хотя бы сказала что-нибудь этакое… даже не знаю, например: «Единственное, чего ты заслуживаешь, – это провести ночь у позорного столба наедине с тридцатью бифитерами и ведром с вороньим дерьмом».

Чопорная ворониха отворачивается, словно смутившись.

– Окей, окей, тогда, может, просто пусть навсегда остается в подземелье Белой башни.

Она хлопает крыльями в одобрение.

– Хотя маме он всегда нравился, – говорю я, немного остывая. – Они вместе готовили… ну, то есть она готовила, а он мыл и чистил для нее овощи. Она эту часть ненавидела. Я думаю, ему это нравилось, потому что со своей матерью он провел очень мало времени. Моя его практически усыновила.

Кромвель прыгает мне на колени, и мне приходится держать его, поскольку он заприметил противника. Я глажу его по носу.

– Он единственный из моих парней знал маму. – Шершавый язычок моего кота любовно лижет мне пальцы. – Знаешь, – усмехаюсь я, но не потому, что мне смешно, вовсе нет, – по-моему, он плакал не меньше меня, когда она умерла. Он просыпался около полудня и менял обе наши подушки, потому что они были насквозь мокрые от слез. Мы целыми днями просто лежали в обнимку и молчали; никто не хотел ни разговаривать, ни чтобы с ним разговаривали. Я никогда не любила его сильнее, чем в те месяцы, – я резко смахиваю слезу со щеки, – наверное, потому что мне не приходилось выслушивать весь этот бред, который он обычно несет своим тупым ртом.

Я встаю, и Кромвель спрыгивает у меня с колен.

– В любом случае мне есть о чем подумать, кроме него. – Я подбираю историческую книгу, которая лежала открытой на столе в патио. На обложке красуется военный корабль с жуткой женщиной у штурвала. Ее вьющиеся от морской соли волосы выбиваются из-под кожаной треуголки. – Читать про женщин-пиратов намного интереснее, чем напоминать себе, что за три прошедших дня один гвардеец наблюдал, как я в очередной раз попадаю в идиотскую ситуацию, чаще, чем я покидала Тауэр на этой неделе.

Шестой раз за день имя Брэна высвечивается у меня в телефоне, сопровождаемое противной вибрацией (телефон дребезжит, как пневматическая дрель, у меня по столу). Я беру его только для того, чтобы закатить глаза и выключить. Вооружившись ручкой и стикерами, я запрыгиваю обратно в постель, занимая свое обычное для выходных дней положение.

Через несколько часов я дочитываю книгу и захлопываю ее. Из-за множества моих пометок в ней теперь добавилась как минимум тысяча слов и она стала вдвое толще. Руку у меня сводит судорогой, и я решаю наконец выйти из комнаты.

– Ты в порядке, детка? – Отец приветствует меня, пока я мнусь в дверях гостиной. – Принести тебе чего-нибудь? Хочешь, выпьем чаю? – Он собирается встать, но я кладу руку ему на плечо и останавливаю его.

– Все нормально, я сейчас чего-нибудь быстренько перекушу. – Он снова опускается на место и грустно мне улыбается.

– Хорошо, милая. Ты только смотри, кушай хорошо, ладно? – Я киваю и иду на кухню. Набрав полные руки разнообразных закусок, я спускаюсь на один пролет и сажусь в комнате, которую считаю маминой.

Вообще-то она никогда здесь не жила, но я знаю, что ей бы понравилось. Ей бы подошел замок – я уверена, что она в прошлой жизни была из королевской семьи. Неважно, сколько у нас было денег, неважно, что вся ее одежда была куплена на распродаже в благотворительном магазине, она всегда так гордо себя держала, так уверенно, что ни у кого не было сомнений в том, что она звезда.

Когда мама умерла, мы перенесли большинство ее вещей из старого дома и разложили их здесь. Стены увешаны ее фотографиями, всякие безделушки, которые она собирала в путешествиях, выстроились на полках. Я люблю пить чай в ее компании, ну, или хотя бы в компании того, что от нее осталось. Мы всегда ужинали всей семьей, пока она была еще с нами; иногда мы ждали до полуночи, когда отец придет с работы, чтобы поужинать с ним вместе. Мама давала мне что-нибудь пожевать в ожидании, но мы обе так хотели послушать, как прошел его день, что никогда не возражали. И сейчас мне кажется, что я пью чай с ней вместе, сидя в этой комнате, окруженная всеми ее вещами.

Подождав, пока затихнет мягкое гуденье телевизора наверху, я прохожу по лестнице мимо отца. Он повторит мой маршрут и проведет некоторое время в забитой вещами комнате, а потом закроет дверь до утра.

– Доброй ночи, дорогая.

– Доброй ночи, папа.

Я проспала. Опять. Я поставила себе будильник, но после череды звонков от моего бывшего, которые продолжались до поздней ночи, мне ничего не оставалось, кроме как снова выключить телефон.

Я спешу на работу – вдоль внутренней стены, потом через двор, – низко опустив голову и закрывшись волосами, когда прохожу мимо часовых. Я понятия не имею, тот же это гвардеец или нет, – насколько мне известно, полк сменился, и я прячусь от какого-то ничего не подозревающего валлийца, но не хочу рисковать.

Ввалившись в офис с десятиминутным опозданием, я все равно появляюсь раньше Кевина, так что он будет думать, что я на самом деле пришла на десять минут раньше. Ну, до тех пор, пока Саманта неизбежно меня не заложит.

Сев в кресло, я снова включаю телефон, готовясь мысленно к цунами дерьма от Брэна. Даже когда он не пытался проверить, сколько раз он сможет позвонить мне за одну минуту, он все равно был единственным, чье имя всплывало на экране моего телефона. В универе я была той самой невыносимой девушкой, чья жизнь вертелась вокруг ее парня. Все друзья Брэна стали моими друзьями, поскольку я жила, стараясь быть к нему как можно ближе. Вплоть до нашего разрыва я проводила практически все свое время с ним; никогда не строила планов с кем-то еще, чтобы быть свободной для него.

И не успела оглянуться, как оттолкнула всех своих друзей; когда универ закончился и мы перестали видеться – а это было единственное, что заставляло меня хотя бы здороваться, – все стало еще хуже. К тому моменту, как мы с Брэном стали жить вместе, я могла днями не разговаривать вообще ни с одной живой душой, если у Брэна были не связанные со мной планы. Я, видимо, считала, что если я изолирую себя, покажу ему, что он заменяет мне целый мир, что я люблю его больше всех на свете, то, может быть, в ответ и ему будет достаточно только меня.

Конечно, я ошибалась. И сейчас, когда его нет рядом, нет его друзей и его жизни, в моем телефоне пусто, как в пачке бисквитов, попавшей в руки к моему папе. Я наблюдаю за жизнью моих старых друзей по фотографиям в соцсетях и мечтаю, чтобы кто-нибудь вспомнил обо мне, надеюсь, что они как-то прочтут мои мысли и сделают то, на что у меня недостает мужества.

Даже не знаю, зачем я вообще снова включила телефон. Он сразу зазвонил, и, когда я дождалась окончания звонка, немедленно пришло сообщение.

Брэн: Пожалуйста, ответь на мой звонок, Мэгги. Х

Я убираю телефон в карман, не отвечая на сообщение, он снова звякает.

Брэн: Пожалуйста х

Брэн: Прости меня за вчерашнее…

Собрав остатки воли в кулак – а собирать-то почти и нечего, – я швыряю телефон в ящик стола. Руки чешутся снова посмотреть на экран, ответить, но я занимаю себя тем, что смотрю в окно. Я провожу утро, игнорируя звук непрерывного жужжания и представляя себе, что я похищенная принцесса, запертая вдали от мира. Я воображаю, что прекрасный принц уже спешит мне на помощь, чтобы убить злого короля Кевина и его двуглавого дракона.

«Мэгги, Мэгги!» – скажет он хриплым после тяжелого боя голосом, дыша так, как герои дышат в кино, когда наконец находят героиню и так полны любовью, что только и могут, что держать ее в объятиях и повторять ее имя. Он отведет волосы с моего лица и приподнимет мой подбородок руками, испачканными в крови, и его сине-зеленые глаза скажут мне все, что он не в силах произнести. Он наклонится ко мне и прошепчет…

– Мэм! – От стука в стекло я вздрагиваю и выпадаю из мечты на самом интересном месте. Рука, которая только что приподнимала мой подбородок, соскальзывает с края стола, и я падаю лицом в клавиатуру.

– О черт. – С той стороны стекла стоит гвардеец; он все еще не опустил кулак, которым колотил по стеклу, застыв в шоке от моей непреднамеренной попытки вырубить себя.

– Вы в порядке?

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу в стекле отражение своих таких же. Я потираю лоб, синяк с прошлой ночи еще болит. Кивая, я неловко улыбаюсь, но выброс адреналина оттого, что я вижу его, притупляет боль.

Гвардеец стоит по стойке смирно, фуражку держит под мышкой; он в мундире, белый кожаный ремень туго стягивает талию. Он явно напряжен – об этом говорят и строевая стойка, и обеспокоенное лицо. Охряные кудри падают ему на лоб, и он убирает их назад, позволяя мне рассмотреть его глаза и маленькую родинку над левой бровью. И еще одну – у него на шее, прямо над воротником. И под губой. Мама всегда говорила, что такие родинки помечают место, куда тебя в прошлой жизни поцеловала твоя родственная душа, и что поэтому я вся в веснушках. «Тебя в прошлой жизни любили так же, как любят в этой», – говорила она, покрывая шутливыми поцелуями мое лицо.

– Да, в порядке. Прошу прощения, – отвечаю я, потирая лицо. Уверена, что вся щека у меня в отпечатках пластиковых клавиш. – В облаках витаю…

Он откашливается и выпрямляется. Складка между бровями исчезает, и его лицо снова принимает бесстрастное выражение. Очевидно, он готовится отчитать меня за то, что я вчера приставала к нему под дождем.

– Чем я могу помочь? Вы ведь в курсе, что вам не нужен билет, чтобы попасть внутрь? – шучу я, чтобы разрядить обстановку. Естественно, он не смеется.

– Я… – начинает гвардеец, но замолкает. Он мнется и наклоняется к окошку. – Я просто хотел… – Он снова замолкает и кладет фуражку на выступ под окошком.

– Подождите.

Гвардеец подбирается и отодвигается от окна. Я выключаю компьютер, хватаю телефон из ящика и выхожу к нему наружу. Надо сказать, что во мне пять футов девять дюймов росту [10], и я всегда чувствую себя великаном, стоя рядом буквально с кем угодно. Но этот джентльмен, должно быть, ростом как минимум шесть футов три дюйма, а чувство собственного превосходства добавляет ему еще дюймов шесть. Для большинства это унизительно – ощущать себя маленьким, а мне помогает спрятаться, почувствовать себя защищенной от непроизвольно вытаращенных глаз, которые следят за мной. Я чувствую себя в безопасности, стоя в его тени.

– Я там практически ничего не слышу, – говорю я ему. Это невинная ложь; звук там действительно немного приглушенный, но, помимо всего прочего, любые разговоры через стекло, кроме покупки билетов и передачи денег, выглядят несколько странно. Я не обращаю внимания на пертурбации, творящиеся у меня в животе.

Он снова прокашливается.

– Я приходил вчера, мэм…

– Пожалуйста, называйте меня Мэгги. Ну, то есть если хотите, то можете обращаться ко мне «мэм», но для меня это всегда звучит как «мам», и я чувствую себя старой.

Он стоически кивает и продолжает:

– …но мне сказали, что вчера у вас был выходной. Я и позавчера приходил, но… Вы были заняты. – Ну вот оно – буквально королевская отповедь. Завесив лицо волосами, я покусываю щеку изнутри и готовлюсь к неизбежной лекции.

– Я пришел принести извинения за нашу первую встречу. – Он кидает взгляд на мою руку, а потом на синяк у меня на лбу. Удивленная оборотом, который принял наш разговор, я прячу лиловый ноготь в кулак и улыбаюсь ему. – Я в полном ужасе от того, как обошелся с вами. Зная, что поранил вас, я потом вел себя так нагло… Это непростительно, и я пойму, если вы не примите мои извинения. Но, пожалуйста, знайте, что на меня это совсем не похоже и мое поведение тоже стало результатом тяжелого дня.

– Да боже мой… – Я стараюсь разрядить напряжение между нами, видя, что ему хочется быть здесь примерно так же, как ребенку, которого заставили извиняться перед соседями за то, что он запулил футбольный мяч через забор. – Правда, все нормально. Спасибо вам за извинения. Думаю, теперь мы в расчете.

Он расслабляется на минуту, но вскоре его лицо снова суровеет, и серьезность возвращается.

– Кроме того, я приходил вчера, потому что хотел убедиться, что вы… Я знаю, что расстроил вас – снова – тогда, во дворе с вашим… с тем парнем. И я подумал, что должен, наверное, прийти и убедиться, что вы в порядке. И извиниться… еще раз. – Он прячет глаза на последних словах.

– О господи, да нет же, не стоит, точно не стоит. Пожалуйста, вы просто выполняли свою работу. Я понимаю.

Мое лицо горит.

– Да вообще-то нет. Я думал… А, неважно. Мне не следовало вмешиваться. Я не должен был влезать между вами и вашим… партнером. – Он с трудом подбирает слова.

– Бывшим, – исправляю я его. – Вообще-то я должна вас поблагодарить за то, что вы вмешались. Хотя не могли бы вы в следующий раз сделать это чуточку потише? У меня чуть инфаркт не случился. – Я опускаю тот момент, что произошедшее благодаря непрошеной огласке уже два дня как главный предмет обсуждения в Тауэре.

– Я… кажется, у вас телефон звонит, – говорит он, привлекая мое внимание к громкому жужжанию у меня в кармане брюк. – Я, кхм, не буду вам мешать… Мне, наверное, пора… – Он надевает фуражку на голову, готовясь уйти.

– О, не обращайте внимания. Это тот самый бывший. – Я устало усмехаюсь. – Учитывая, сколько раз он мне позвонил за последние несколько дней, можно подумать, что он работает в кол-центре, а я единственный клиент.

Гвардеец хмурится.

– Надеюсь, ему скоро надоест, – смущенно добавляю я, засовывая руку в карман, чтобы сбросить звонок.

– Так вы точно в порядке? После всего… – Он снова показывает на мои прищемленные пальцы.

– В полном порядке. – Если не считать нервный тайфун у меня в животе, разумеется.

– Я рад. – Он снова откашливается. И добавляет, чуть улыбнувшись: – Мэгги.

– Я знала, что мы сможем обойтись без формальностей! – поддразниваю я.

Он видимо расслабляется и выдыхает, словно все это время не дышал.

– Спасибо вам, что пришли. И да, простите меня за то, что донимала вас на службе. Не знаю, что на меня нашло. – Мне приснился про него странный сон, вот что нашло, но вряд ли про это стоит рассказывать направо и налево. – Я так скоро на учет в полицию попаду.

– Знаете, иногда бывает довольно скучно стоять там по два часа. Обычно с нами пытаются поговорить только туристы – орут что-нибудь, чтобы заставить нас пошевелиться. А с вами было интересно. Мне понравилось, – отвечает гвардеец, чуть пожимая плечами, и намек на улыбку, чуть тронувшую его губы, говорит мне о том, что за железной выправкой скрывается живой человек. Мне почему-то кажется, что это какое-то достижение, и я не могу сдержать улыбку.

– Простите меня, я до сих пор не спросила, как вас зовут?

Безымянный солдат не успевает ответить.

– Марго! – грохочет голос с Тауэрского холма. – А это еще кто?

Мне хочется кричать. Брэн подходит к нам, задыхаясь, сжимая в руке телефон.

– Брэн, пожалуйста. Я занята. – Я киваю на пустой офис и на очередь, которая начала расти у окошка Энди.

Он наклоняется ко мне, хватая меня за руку.

– Занята тем, что строишь глазки солдатам? – Он пытается оттащить меня в сторону.

– Мэгги? – Гвардеец обращается ко мне, и выглядит он еще суровее, чем раньше, если это вообще возможно. Брэн смотрит на него с упреком, оглядывая с головы до ног. Я с трудом сглатываю комок, подступивший к горлу, но из-за моего растущего смущения и силы, с которой Брэм сжимает мою руку, слезы снова подступают к глазам, готовые вот-вот пролиться.

– Мне очень жаль, сэр, – обращаюсь я к гвардейцу с покаянным видом.

Брэн усмехается ему в лицо и поворачивается ко мне с уничижительной улыбкой.

– Так вот почему ты сбрасываешь мои звонки, да? Я был уже на полпути сюда, когда ты наконец взяла трубку, и я все слышал, до последнего слова, как ты неловко пыталась с ним заигрывать.

Он еще сильнее сжимает мою руку, и я морщусь.

– Что? Нет… я… Брэн… – У меня все тело горит от неловкости, я снова не могу найти слов и оглядываюсь: Кевин, Энди и Саманта – все прилипли к стеклу в одной из кабинок и толкаются за лучшее место. Я перевожу взгляд на жвачку на тротуаре, изо всех сил стараясь не заплакать и сдержать тошноту.

– Пожалуйста, ты делаешь мне больно.

Свободной рукой я пытаюсь разжать его пальцы.

Но он не отпускает меня, а, наоборот, прижимает к себе и собирается продолжить свои ревнивые обвинения, как вдруг его резко прерывают.

Гвардеец откашливается, и я понимаю, что он сейчас выдаст какое-нибудь неловкое извинение, чтобы побыстрее отсюда свалить.

– Я скажу всего один раз: убери от нее руки и уматывай отсюда.

В полном шоке я таращусь на него. Он даже не смотрит на Брэна, но зато не сводит глаз с меня. Его мальчишеская нервозность, кажется, прошла, и я ежусь под его пристальным взглядом.

Брэн усмехается.

– Я слыхал, что вы, ребята, звезд с неба не хватаете, так что позволь мне популярно тебе объяснить: это моя девушка, и она счастлива меня видеть, правда же, Марго? У нас есть планы. И не хватало еще, чтобы мне тут приказывал какой-то пижон в дурацком костюме. Возвращайся к тому, что хорошо умеешь, – заткнуться и стоять смирно.

– Ты не мой парень, – робко бормочу я. Появление союзника действует на меня как адреналин, помогая снова обрести голос.

– Да ладно тебе, Марго, ты сама не знаешь, что говоришь, потому что этот парень действует тебе на нервы. Пойдем поговорим. – Он пытается утянуть меня в сторону, больно дергая за руку, но я сопротивляюсь как могу.

– Забавно, ведь мы с Мэгги как раз собирались пообедать. Ты, может, даты перепутал? – Гвардеец делает шаг вперед и кладет руку Брэну на плечо, его широкая ладонь крепко сжимает тщедушное тело моего бывшего. – Я, кажется, велел тебе убрать от нее руки… – Он еле шепчет, я даже не могу разобрать что. Но что бы это ни было, эффект налицо. Моя рука снова свободна, и я потираю больное место.

– Ладно. Я тебе позвоню, Марго. Только ответь в этот раз на звонок, хорошо, детка? – И с этими словами Брэн, шаркая, уматывает туда, откуда пришел, – дождавшись, однако, чтобы гвардеец саркастическим взмахом руки отправил его восвояси.

Гвардеец разворачивается ко мне и спрашивает, как я себя чувствую, его взгляд уже совершенно не устрашающий. Я не сразу могу сформулировать мысли. Перед глазами проплывают события двух последних дней, кружась в слезах, которые все труднее сдерживать. Я пробую извиниться, но неловкость сдавливает мне грудь, и я начинаю задыхаться. Он подходит и осторожно берет меня за руку.

– Ты не против? – спрашивает он неуверенно и, когда я киваю, аккуратно ведет меня к скамейке позади кассы. Мы сидим в комфортном молчании, пока я собираюсь с мыслями.

– Никогда не проси прощения за такие вещи… ни у кого, – нарушает он молчание, и я слабо улыбаюсь ему.

– Спасибо. И еще спасибо за то, что вы сделали там, сэр…

– Фредди. Пожалуйста, зови меня Фредди. – Через некоторое время он встает и выжидательно на меня смотрит. – Ну что, пойдем тогда?

Заметив мое замешательство, он продолжает:

– Я знаю, что вообще-то мы никуда не собирались, но, судя по твоему виду, тебе необходимо выпить. Хотя, к сожалению, самое крепкое, что я могу предложить, пока мы оба на службе, – это кофе.

Он подает мне руку, и я принимаю ее с улыбкой.

Прямо за Тауэром, между офисными зданиями, стоит разрушенная церковь Святого Дунстана-на-Востоке. Она была разбомблена во время Второй мировой войны, однако ее средневековые колонны еще стоят, увитые плющом и цветущим взрывом фиолетовых глициний. Без крыши церковь должна казаться обнаженной, но весна достроила ее природными заплатами. Густо переплетенные ветки деревьев закрывают от городской суеты и переносят в спокойное безвременье. Лишенные витражей окна пропускают солнечный свет через готические арки, сияющие под теплым взглядом солнца. Несмотря на запустение, в церкви есть что-то божественное. Как может ужасная трагедия превратить что-то и без того совершенное в нечто магическое? Это лондонский Эдем.

Неловко держа в руках горячие бумажные стаканчики, мы с Фредди сидим рядом на одной из разрушенных стен. Очевидно, что ни один из нас не знает, что сказать. Что ты можешь сказать незнакомцу, перед которым несколько раз опозорилась и который только что спас тебя от психованного экс-бойфренда?

Я рассматриваю его, отчаянно ищу, за что бы зацепиться и начать разговор. У него идеальная осанка, даже когда он сидит. Я начинаю думать, что в его форму, должно быть, вшит какой-то стержень, а может, и корсет, не позволяющий сутулиться. Он старается не дотрагиваться пятками своих идеально отполированных и начищенных ботинок до стены. Даже в свободное время он ведет себя словно на службе. Интересно, он и спит, как Дракула, неподвижно и скованно, словно в жестком деревянном гробу?

– Вот никогда бы не подумала, глядя на тебя, что ты любишь горячий шоколад, – начинаю я его поддразнивать, в то время как он пытается через маленькую дырочку в пластиковой крышке втянуть в себя взбитые сливки.

Он опускает стаканчик и откашливается.

– Ты считаешь, что гвардеец не может наслаждаться горячим шоколадом, потому что это недостаточно мужественно? – Он так прекрасно выражается, что мог бы декламировать Желтые страницы [11] и все равно наводить страх.

Черт. Молодец, Мэгги. Единственное, что я умею, так это вляпываться в это самое буквально на каждом шагу!

– Шучу! Не смотри на меня так испуганно. – Он прыскает, а я с облегчением выдыхаю и с интересом поглядываю на него. – Если это тебя удивляет, видела бы ты, что я заказываю в баре.

– Ты любитель розового джина?

– Хуже – коктейлей.

После непродолжительного смеха разговор снова затихает. Я думаю, неудивительно, что парень, выбравший службу, где наказывают за общение с кем-либо, не сильно разговорчив. Но сейчас это необременительное молчание. Я потягиваю кофе, и мое волнение от сегодняшних событий рассеивается.

– Он всегда был… таким? – вдруг спрашивает Фредди, словно думал об этом некоторое время и давно собирался прояснить этот вопрос. И тут же идет на попятную: – Подожди… ты не должна отвечать. Это не мое дело. Я не должен был вмешиваться. Опять.

– Ты просто поставил его на место, чего я за семь лет так и не смогла сделать! Я не против, можешь спрашивать.

Он смотрит на меня с облегчением и снова переводит взгляд на свой стаканчик, а я продолжаю:

– Честно говоря, я не уверена. Для тебя это, должно быть, глупо звучит, потому что у него теперь прямо на лбу написано «козел», но… Наверное, с ним я чувствовала себя особенной. Это было прекрасно первые несколько лет. Мы вместе учились в универе и никогда не расставались. Я была на все для него готова, и он был на все готов ради меня. И он мне очень помог пережить… многое. Но когда мы выпустились, все стало меняться. Он нашел работу на самой низкой должности в какой-то финансовой компании. Я только один раз видела его коллег, и мне на всю жизнь хватило. Если нужно объяснить, что такое токсичная маскулинность, можно просто этих придурков показать. С тех пор он становился все хуже и хуже. Он не имел никакого влияния на работе, у него не было репутации, поэтому он начал командовать дома и в итоге превратился в «одного из тех парней», разрушив свою личность, а заодно и меня.

Я слышу, как колотится мое сердце. Я знаю, что мне нужно остановиться, но что-то в спокойной позе Фредди заставляет меня говорить дальше. Он все так же молчит, и лицо его непроницаемо, но я вижу, что он внимательно слушает. И я так давно не разговаривала ни с кем, кроме воронов, обо всем этом.

– Но я все равно никуда не ушла. Признать, что парень, которого я считала любовью всей своей жизни, ведет себя… скажем, не очень красиво, оказалось намного труднее, чем я думала. Я каждый день верила, что человек, с которым я смеялась, на которого могла положиться, которого любила… все еще где-то есть. Что, может, если я буду напоминать ему, как он меня любил, если буду идеальной девушкой и посвящу себя ему, он увидит свою ошибку и вернется ко мне. Но сейчас я понимаю, что на самом деле он никогда меня не любил, раз мог спокойно смотреть, как я разваливаюсь на части у него на глазах, снова и снова. Казалось, что он подсел на мои слезы так же, как я подсела на возвращения к нему. Не знаю, чего я ожидала. Знаю только, что тогда я бы снова и снова выбирала такую жизнь, лишь бы не быть одной. Я уже потеряла кое-кого очень близкого, и… я просто не могла потерять и его тоже. Но было поздно – я давно его потеряла.

Я слишком много вывалила на Фредди. Он по-прежнему на меня не смотрит. Он сидит, уставившись на остатки шоколада, которые гоняет по дну стаканчика.

– Мне стоило просто остаться с моим котом. – Я делано смеюсь, надеясь развеять напряжение, вдруг охватившее нас. Как и ожидалось, он не смеется со мной вместе.

– Так это ты от него ушла?

– Технически да, хотя у меня не было особого выбора. После третьего романа на стороне я рассказала отцу, и уже через полчаса папа, Ричи и Годдерс – два других бифитера – подкатили к нашей квартире на маленьком зеленом «Мини Купере» Годдерса и забрали меня со всеми моими пожитками сюда. Счастье, что Брэна не было дома, а то пришлось бы ему маршировать через Ворота предателей прямиком в Кровавую башню.

– Хм-м-м, – тянет Фредди тихонько. Я не понимаю, скучно ему или нет, но чувствую, что надо продолжать.

– Он, правда, плохо все это перенес и с тех пор таскается в Тауэр, пытаясь заполучить меня обратно. И в тот день он тоже пришел – когда я в тебя врезалась в первый раз. Весь такой милый, говорил, как скучает по мне и все такое. И все это было как раз перед тем, как мне пришлось идти в подвал с привидениями, ну и остальное ты знаешь. Как я и говорила, не мой был день. О чем я только не думала в тот вечер… Знаешь, раз уж на то пошло, не можем ли мы начать все сначала?

Наконец-то он смотрит на меня, я протягиваю ему руку для рукопожатия, он крепко ее пожимает.

– Добрый день, мэм. Меня зовут гвардеец Фредди. Рад с вами познакомиться.

Я смеюсь над его формальностью, удивляясь, что он решил мне подыграть.

– Привет, Фредди. Меня зовут Мэгги Мур, и, если ты еще раз назовешь меня «мэм», мне придется вылить остатки кофе на твой прекрасный шерстяной китель.

Он хмыкает.

– Окей, значит, Мэгги, – хотя, на всякий случай… – Он забирает остывший стаканчик у меня из рук и отправляет его в урну следом за своим. – А теперь, Мэгги, не могла бы ты объяснить, какого черта ты делала в подземелье с призраками?

Наслаждаясь тем, что наш разговор принял более легкий тон, я подробно излагаю ему всю историю, с самого начала.

– И что, там правда водятся привидения?

– Думаю, да. Конечно, я не видела там никаких полупрозрачных призраков, парящих в воздухе, но я их чувствовала. Но даже если там нет привидений, это все равно самое жуткое место, в котором только можно оказаться, и так считаю не только я! Никто никогда не ходит туда по своей воле – потому его и используют как наказание. Но в любом случае хватит обо мне. Я совершенно ничего о тебе не знаю.

– Честно говоря, мне и рассказывать-то особенно нечего. Я королевский гвардеец и целыми днями молча стою на посту – хотя про себя я почти все время смеюсь или ругаюсь на туристов, которые чего только не делают, чтобы заставить меня пошевелиться. Мои хобби – смотреть на людей, стараться не упасть, когда марширую, – а это, между прочим, сложнее, чем кажется, – но бывают и по-настоящему интересные дни, когда я кричу: «Дорогу королевскому гвардейцу!» – ничего не подозревающим прохожим.

Я смеюсь, но в голове у меня множество вопросов. Каким-то образом он ухитрился рассказать мне про себя, так ничего и не сказав. И я кажусь себе дурой за то, что так многим поделилась с ним. Он, видимо, относится к тем людям, у кого включается какой-то фильтр при разговоре с посторонними, и он не станет рассказывать первому встречному о своей трагической любви. Неудивительно, что он выглядел так, словно я зажала его в угол на улице, как эти, из благотворительных организаций, которые, если ты по ошибке встретишься с ними взглядом, двадцать минут будут тебе рассказывать о слепых осликах или чем-то таком, пока тебе не станет так тошно, что ты просто из вежливости подаришь им маленькое состояние.

Я не только слишком откровенна, но и слишком любопытна. Этот Фредди превращается в настоящую загадку, и, надо признаться, я заинтригована. Начитавшись романов, теперь, если я встречаю кого-то, кто не готов поведать мне историю своей жизни на пятой минуте знакомства, я начинаю думать, что он скрывает огромную тайну. Может быть, он секретный агент, и, если бы он признался мне в этом, ему пришлось бы меня убить… Или он из тех ужасных людей, которые с реальным удовольствием слушают джаз.

Наиболее ответственная часть моего мозга берет верх, и я решаю не лезть c вопросами. Плюс, если он действительно шпион, я не готова расстаться с жизнью, а если ему нравится джаз, мне придется уйти.

– Я сломала что-то важное? – нервно спрашиваю я, меняя тему. – Шкатулку, я имею в виду.

– Да нет. Даже не беспокойся. Приказ… поручение моего отца. – Он нежно мне улыбается и смотрит вниз на свои руки, которые лежат у него на коленях. – Мне эта шкатулка никогда не нравилась.

Я расправляю плечи, чтобы снять напряжение, и расслабляюсь. И улыбаюсь, по-настоящему улыбаюсь.

– Как твои пальцы? – Фредди осматривает мои руки, и я показываю ему то, что он ищет, – палец со слегка фиолетовым ногтем.

– Все на месте, ничего не отвалилось. – Я трясу рукой в подтверждение своих слов. Он молча кивает.

– Ручка? – вдруг спрашивает он. Я начинаю хлопать себя по карманам, непонимающе хмурясь. Обнаружив изжеванную с одного конца ручку, я с неохотой протягиваю ему.

– Да нет, на руках, я имею в виду.

Я слежу за его взглядом и замечаю маленькие кляксы на пальцах – напоминание о выходном, потраченном на комментирование моих книг.

– А, это… – говорю я. Мой голос звучит глухо, потому что я пытаюсь облизать палец, чтобы стереть кляксу. – Мне нравится, э-э-э, делать пометки в книжках во время чтения. И иногда я слишком увлекаюсь.

– Похоже, что ты целую страницу накатала, – замечает он с озорной улыбкой.

– Если ты думаешь, что это ужас, ты еще не видел другую руку. – Улыбаюсь я и смотрю на свои руки в веснушках, перемешанных со следами чернил на костяшках пальцев.

– А что ты любишь читать? Или даже так – какие книги ты предпочитаешь уродовать? – Теперь он не спускает с меня глаз, и я вспыхиваю от интенсивности его взгляда.

– Что угодно с широкими полями, на которых можно писать, если слова на странице пробуждают во мне реальные эмоции. Разве не удивительно, что то, как мы складываем все те же двадцать шесть [12] букв нашего алфавита, черным по белому, на странице, может тебя реально изменить, заставить что-то почувствовать. – Я позволяю себе посмотреть на него, но смущаюсь и отвожу взгляд. – Вообще, я фанат истории, так что читаю все, что с ней связано: и художественную литературу, и нет, и даже немного фэнтези, и кучу всего романтического. Хотя я обязательно отмечаю все исторические недостоверности.

Он усмехается.

– У меня то же самое с фильмами и телепрограммами про военных. Ты видела когда-нибудь серию «Шерлока» про королевского гвардейца? По сюжету он гренадер, но они нарядили его в валлийский мундир и шотландскую медвежью шапку. Я до сих пор не могу успокоиться. – Он говорит оживленно, а я наблюдаю за ним. Он держит руки на коленях, но они неспокойны, как будто он сдерживает себя от того, чтобы начать активно жестикулировать. – Тебе, наверно, нравится гвардейская библиотека. Хотя, уверен, писать на полях ее книг запрещено под страхом смерти.

Я моргаю в замешательстве.

– Ты там не была? – догадывается он.

– Я даже не знала, что у нас есть библиотека, – признаю я, чувствуя себя немного преданной отцом, который никогда мне про нее не рассказывал. Возможно, он знал, что если я ее увижу, то так и останусь там навечно.

– Ну да, конечно, откуда тебе знать про нашу офицерскую.

– Офицерскую? – Я капитально заинтригована.

– Там есть огромная библиотека, в ней полно столетних книг в кожаных переплетах, под караульным помещением в казармах Ватерлоо… в Королевской сокровищнице, я имею в виду. Практически никто из ребят книгами особо не интересуется, так что в основном они там просто пылятся.

– Мне всегда было интересно, что у вас там происходит в караулке. Это единственное место в Тауэре, куда мне нельзя, и я ни разу не слышала историй про то, чем вы там занимаетесь.

– Мы стараемся. – Он озорно смеется. – Знаешь что, а давай я тебя проведу туда, чтобы ты по достоинству оценила библиотеку? В качестве настоящего извинения. – Он снова указывает на мою руку.

– Правда? Ты можешь? Как? – Я выпрямляюсь, сидя на стене, и поворачиваюсь к нему.

Он кивает, но смотрит мимо.

– А как, ты думаешь, нам столько времени удается поддерживать репутацию одной из тайн Тауэра? – Он встает одним быстрым движением, пытаясь скрыть застенчивую улыбку. – Кстати, о гвардейцах – боюсь, мне пора возвращаться на службу.

– Да-да, конечно, мне тоже. Билеты сами себя не продадут. И не уверена, что наш добрый старый король Чарли будет доволен, если его драгоценности украдут из-за того, что один из гвардейцев распивал горячий шоколад в парке. Спасибо тебе еще раз, Фредди.

Он убирает кудри под фуражку, встает по стойке смирно и коротко кивает.

– Когда настанет время, я приду и найду тебя.

И снова подмигивает. Я слегка усмехаюсь и качаю головой, а он уходит, чеканя шаг и не оглядываясь.

Возвращаться на работу мне почти физически больно. Я заранее боюсь всего, что скажут Энди с Самантой, да и Кевин тоже, без сомнения. По крайней мере, моя глупенькая жизнь их развлекает.

Я достаю из кармана телефон и поверяю сообщения. Помимо Брэна, единственная цепочка сообщений – с мамой. Ну, не уверена, конечно, что это можно назвать полноценным диалогом. Голубые облачка, в которых мои собственные слова все расположены слева, одно под другим, никогда не прерываются ответами, хотя я отматываю месяцы и месяцы назад. Мама не может мне ответить; я отлично это знаю. Но когда она только умерла, самым тяжелым в ту пору было продолжать жить и делать все то, что мы часами обсуждали, и больше не иметь возможности рассказать ей об этом. Поэтому я так и не остановилась. Каждый раз, когда я ловлю себя на мысли «надо сказать об этом маме», я так и делаю. Иногда это просто фотография Кромвеля – какая-нибудь особенно милая, или когда он хулиганит, иногда – строчки и строчки бессвязных мыслей.

Именно в такие моменты я понимаю, как сильно по ней скучаю. Колесить по стране, следуя за отцом по военным базам, значило, что мы всегда были вдвоем – только я и она; мы были лучшими подругами, и это было почти идеально. У нас не было запретных тем, и она узнавала практически обо всех моих секретах еще до меня самой. Она была моей темноволосой версией во всем, и я на самом деле не понимаю, кто я без нее. Без нее я чувствую себя так, словно кричу в лицо миру, который не может или не хочет меня услышать.

В последние недели, вплоть до сегодняшнего дня, с ее безответным телефоном я и общалась больше всего. Люси и Кромвель не в счет, разумеется. С тех пор как мы потеряли маму, наши отношения с отцом изменились, и мы в основном придерживаемся «безопасных» тем типа телепрограммы. С остальными же я поддерживаю светскую беседу, самым приятным – отвечаю на несколько вопросов о работе, но на том разговор и кончается, так толком и не начавшись. Меня буквально каждый день окружают тысячи людей, и все же я совершенно одна.

Я проматываю мамин контакт, и на этом цепочки сообщений резко заканчиваются: большинство эсэмэсок было получено в прошлое Рождество от дальних родственников, решивших не посылать открыток. Я бросила всех своих друзей, чтобы быть девушкой Брэна, даже не понимая, что отталкиваю всех ради него.

И теперь мне не к кому обратиться, у меня нет лучшей подруги, чтобы позвонить после драматического дня или выплакаться, когда все, что тебе нужно, – чтобы тебя выслушали и вытерли слезы.

Кроме маминого телефона. Я посылаю ей очередное сообщение, в котором рассказываю о Фредди, кратко пересказываю серию наших странных и неловких взаимодействий и заканчиваю подробным описанием его внешности – она бы оценила. Я просто надеюсь, что ее номер никому не передали и последние пару лет никто тайно не читает про все мои горести и секреты, потому что новый виток событий явно показался бы случайному читателю немного жутковатым.

Когда я возвращаюсь на работу, до меня долетает резкий голос Кевина из другой половины офиса. Я отключаюсь от того, что он говорит, но его слова сопровождает дружный девичий смех. Его я тоже игнорирую и, недовольно пыхтя, проскальзываю к себе в кабинку.

Поднимая жалюзи, я вновь предстаю перед публикой, и шок от увиденного вдавливает меня обратно в кресло, а сердце на минуту замирает. Призрак Анны Болейн стоит у моего окошка, голова при нем – и жемчужное ожерелье тоже. Кресло на колесиках выскальзывает из-под меня, и я падаю на пол, с глухим стуком приземляясь на копчик.

– С вами все хорошо? – участливо спрашивает тюдоровская королева, шлепая свой айфон на выступ под окном.

В этот момент к ней присоединяется еще один, практически такой же призрак, а где-то в районе ног появляется и детская версия, причем у малышки головной убор все время сползает на глаза. Фанаты Анны Болейн…

– Можно нам купить билеты, чтобы увидеть Анну, мамочка? – Девчушка машет в мою сторону единственной розой, пока я забираюсь обратно в кресло.

– Конечно, дорогая, и ты сможешь положить эту прекрасную розу на ее могилу, – говорит самая старшая Анна самой маленькой. – Можно нам три билета, пожалуйста?

Кивая, я выполняю приказ королев и отправляю их к могиле их кумира. Я наблюдаю, как толпа расступается перед ними, а они изысканно, по-королевски машут руками, играя свои роли с абсолютной серьезностью.

Мне отчаянно необходима другая работа.

Глава 6

За пять дней, прошедших с нашей последней встречи, Брэн позвонил мне семнадцать раз. Сообщения, сопровождающие неотвеченные звонки, варьируются от «пожалуйста, детка, я тебя люблю» до «пошла на хер, шлюха». Он всегда был очаровашкой. К счастью, угроза в лице моего огромного гвардейского «бойфренда», кажется, отбила у него желание контактировать со мной физически.

После нашего душевного разговора с Фредди, в тот же день, его взвод сменили колдстримские гвардейцы, и пять последующих одиноких вечеров я корила себя за то, что так и не попросила у него номер телефона. Он сказал «когда настанет время» и мог бы, в принципе, составить конкуренцию смотрительнице воронов по части произвольных философских высказываний. Предоставленная самой себе почти на целую, ничем не примечательную, неделю, после того как меня подразнили хорошим разговором, я понимаю, насколько мне не хватает кого-нибудь, с кем можно поговорить. Так что я делаю то, до чего свято поклялась себе не опускаться. Я скачиваю «Тиндер».

Я смотрю на маленький стыдный квадратик, который висит, еще ни разу не открытый, у меня на экране на фоне прикольной фотографии Кромвеля в бабочке. Он сейчас сидит около меня на полу и тычется головой мне в ноги, как будто пытается удержать от стремных попыток навигации по минному полю онлайн-свиданий. Я чешу его за ухом и кликаю на приложение. Пока оно медленно открывается и маленькая иконка в виде пламени в центре экрана дразнит меня, я подумываю, не вышвырнуть ли мне телефон сразу в окно, пока приложение не загрузилось до конца, однако следует признать, что маленькая часть меня в глубине души жаждет его предложений. Тот факт, что единственное романтическое влечение ко мне в последнее время выражается в том, что бывший парень обзывает меня «шлюхой» в «Ватсапе», подстегивает меня заполнить все нудные анкеты для регистрации. Как всегда говорила мама: «Давай, Мэгс, дерзай, ну что может случиться в худшем случае?» Хотя обычно она подразумевала следовать своим мечтам, а не свайпить вправо все, что может предложить мужское население Лондона.

Главным образом из-за того, что я сама себя изолировала в Тауэре, у меня почти нет собственных фотографий. Память моего телефона забита тринадцатью тысячами фоток Кромвеля и красивых закатов, и среди них – парочка жутких селфи, где я пыталась (и не смогла) скопировать несколько поз, которые школьные приятельницы постят у себя в соцсетях. Время от времени я пролистываю те провальные фото и, замирая на секунду, содрогаюсь. Получилось очень похоже на фотографию, которую могла бы запостить чья-то немолодая тетушка, слегка перебрав джина.

Вздыхая, я создаю себе профиль, который состоит из нашей с отцом совместной фотографии нескольколетней давности и описания, которое гласит: «Лондон, 26». С этим я готова встречать подходящих холостяков.

Джошуа, 29 – первое лицо, заполняющее мой экран. Все фотографии – вариации на тему «он на байдарке в разных экзотических местах». Убив одним махом двух зайцев, он сразу демонстрирует и мышцы, и деньги. Все, о чем я думаю, – как же сильно он должен ненавидеть девушку вроде меня, которая проводит выходные за едой и чтением в доме своего отца. Но не фотки, а описание отправляет его в левый свайп: «Просто симпатичный парень ищет симпатичную девушку. Похоже, в наши дни даже это – большое требование». Может, я и мало знаю про свидания, но не нужно быть гением, чтобы догадаться, что предположение о том, что большинство женщин – несимпатичные, возможно, не лучший способ забить себе свидание. Может, он надеется, что девушки ослепнут от его торса и проигнорируют его цинизм. Свайп влево.

Следующий – Райан, 28. Как и мое собственное, его описание аккаунта выдает немногим больше, чем город, в котором он живет. Да уж, тут не разгуляешься. Я решаю изменить свое, когда придумаю, как получше себя продать, словно бездомную собаку в приюте. Я начинаю смеяться, осознав, что все его фотографии сняты так, чтобы в фокусе всегда был татуированный бицепс. Разумеется, черно-белая роза и супер-реалистичный лев перемешаны с разномастными часовыми шестеренками, а венчает все зачетная фраза: «Я не такой, как все», навсегда вытравленная у него на груди. Свайп влево.

Сэм, 27. Свайп влево. Джордан, 32. Свайп влево. Азим, 28. Свайп влево. Ричард, 45. Свайп влево…

Эндрю, 35 – единственный профиль, удержавший мое внимание. У него хорошая подборка фотографий, на каждой он в центре и широко улыбается, во все щеки, а голубые глаза радостно прищурены. Есть что-то вызывающее доверие в выражении его лица, и этот парень – первый, на кого я посмотрела и не задумалась, а не закончится ли наше свидание тем, что наутро мое тело обнаружит чувак, выгуливающий собак.

Мягко очерченный подбородок покрыт легкой щетиной, темные волосы хорошо и коротко подстрижены. У него в описании нет ни обидной двусмысленности, ни жалости к себе, оно даже забавное – вернее, забавное настолько, чтобы я одобрительно фыркнула: «Нужна помощь, чтобы меньше платить за доставку?» Ну и в чем тут подвох? Должно же с ним быть что-то не так? Я изучаю его профиль, занимаясь саботажем, пытаясь обнаружить хоть один недостаток. А вот и он: 317 км. Ну конечно, единственный парень, который кажется достаточно приличным, находится почти в двухстах милях от меня.

Я сдаюсь. Даже не потрудившись свайпнуть, я бросаю телефон на кровать и сажусь рядом с Кромвелем, который свернулся с краю и мирно проспал весь мой академический анализ огорчительных профилей в «Тиндере». Почувствовав мой вес рядом с собой, он поднимает голову и таращится на меня своими огромными черными глазищами.

– Как ты отнесешься к тому, чтобы усыновить около пятнадцати твоих братьев и сестер и никогда не выходить из дома? – От звука моего голоса он встает и медленно идет ко мне, слегка шатаясь спросонья. Прыгнув мне на колени, он долго утаптывается, словно тесто месит.

Я вздыхаю и глажу его по голове. «Спасибо, Кром».

Отказавшись от идеи устроить себе свидание и не придумав для субботнего вечера ничего лучше, я оставляю телефон дома и выхожу на короткую прогулку к Колодезной башне.

На стене у восточного подъемного моста скрипит на ветру старая вывеска паба. На ней нарисована рука бифитера в кожаной перчатке, несущая ключи короля Чарльза. Паб назван в честь Церемонии ключей – ритуального запирания Тауэра, которое бифитеры и королевские гвардейцы производят на протяжении уже многих столетий. Настоящий парад военной дисциплины, церемония проходит каждый вечер, всегда в одно и то же время, вплоть до минуты. В назначенный час мы все сидим по домам – хотя Кромвель, как известно, однажды сделал попытку присоединиться к церемонии, виляя между ног солдата, который нес фонарь, чтобы осветить замочную скважину для запирающего ворота бифитера. С тех пор каждый вечер между половиной десятого и десятью мой кот под домашним арестом.

Церемония задержалась один-единственный раз, во время Второй мировой войны. Недалеко от Тауэра упала бомба, и взрывная волна сбила с ног гвардейцев и бифитера, проводящих церемонию, но они все же сумели подняться и исполнить свой долг. Мало того, что они чудом остались живы, находясь в непосредственной близости от эпицентра взрыва, так им пришлось еще и сразу по окончании смены писать объяснительную самому королю, чтобы доложить ему, что церемония задержалась всего на семь минут. Король принес им жалкую благодарность, но не забыл присовокупить в конце «не дайте этому случиться вновь». И они не дали – хотя, по-моему, дело здесь не столько в доблести бифитеров, сколько в том, что немцы плохо целились.

В общем, неудивительно, что место, куда стражники уходят после завершения церемонии, они назвали в ее честь. Когда-то пабы были в Тауэре практически на каждом углу, но сейчас остался всего один, и это самый эксклюзивный бар в Лондоне: в него можно попасть только по персональному приглашению йоменского стражника. Впрочем, они не возражают против того, чтобы я иногда заглядывала сюда, покуда я покупаю им по пинте «Измены» (их собственного эля).

Я распахиваю тяжелую дверь, и меня сразу встречают знакомые ряды бифитерских реликвий, картин и украшений, заполняющих стены. Две витрины с униформой и алебардами охраняют вход. На стекле внутренних дверей выгравированы перекрещенные ключи – как символ секретной организации, чем, я думаю, бар и является. Это их база. Но что больше всего привлекает внимание сразу, как открываешь внутреннюю дверь, – так это цвет. Ярко-красная кожа, которой отделано все в помещении, акцентирует каждый стул, скамейку и даже саму барную стойку.

Но испытание для глаз на этом не заканчивается: ковер тоже ярко-красный и украшен растительными эмблемами стран, составляющих Соединенное Королевство, зато на нем почти не заметны пятна – последствия многих бурных ночей. Розы, чертополохи и трилистники, переплетающиеся стеблями, произрастают из красивой золотой короны в середине. В воздухе висит аромат табака – напоминание о вечеринках, предшествовавших мирной сцене, развернувшейся передо мной, и, без сомнения, последующих за ней.

Чарли – мой сосед с ньюфаундлендом, – отец и присоединившийся к ним Годдерс сидят у барной стойки на стульях. Годдерс, самый маленький – и широкий – из трех бифитеров, наклоняется к пивному крану и наполняет свой почти пустой бокал тем пивом, до которого может дотянуться. Когда он тянет руку, на запястье, высунувшемся из рукава рубашки, становятся видны сверкающие часы, такие роскошные, что, пожалуй, только Джеймс Бонд и мог бы себе такие позволить. Годдерс вечно носит что-нибудь яркое и дорогое. Как правило, к каждой вещи у него имеется соответствующая история – и можете не сомневаться, он будет рассказывать ее часами.

Я сажусь на стул с другой стороны угловой барной стойки и смотрю на троицу бифитеров, которые из-за своих безумных причесок, бород и мальчишеского поведения похожи на Трех балбесов [13].

Сидящий напротив Годдерс бросает на меня нервный взгляд – скорее всего, принял меня за одного из наиболее сварливых бифитеров, пришедшего бранить его за чрезмерное потребление пива, но выражение его лица тут же смягчается, когда он понимает, что это просто я.

– Ну что, Мэгс, как твои дела, зайчонок? – спрашивает он с сильным акцентом джорди [14].

– А, Мэгги, как ты, девонька? – добавляет Чарли, сладко улыбаясь. Чарли здесь как всеобщий дедушка, и его всегда можно найти в пабе рассказывающим байки о том, как он играл на волынке в Королевском шотландском полку. Его истории цепляют, и я могу слушать их часами – хотя этому, возможно, способствует тот факт, что высокогорное произношение Чарли добавляет им драматизма.

– Пришла провести субботний вечер с нами, стариками, милая? – улыбается отец.

– Подумала, что надо бы зайти присмотреть за вами тремя, убедиться, что вы тут не хулиганите, – отвечаю я и шутливо поднимаю бровь, обращаясь к Годдерсу. Он поднимает обе руки вверх – сдается, украденное пиво, которого он уже успел глотнуть, раздувает его щеки, а пена с жестких усов стекает на губы и дальше на бородатый подбородок. Мы все от души смеемся.

– Мой раунд? – предлагаю я, и три немолодых мужчины с энтузиазмом кивают.

Бармена все нет, так что я перебираюсь за стойку и наливаю себе пиво сама.

– А что, кстати, случилось с Базом?

Он тоже бифитер и всегда добровольно вызывается поработать в баре. Вечно в плоской твидовой кепке, выцветших подтяжках или в ливерпульской футбольной майке, он уже стал такой же неотъемлемой частью бара, как и стойка.

– Вчера вечером заглянули несколько парней из его старого полка, и после того как выяснилось, что он один из них, они на каждую заказанную пинту наливали и ему тоже. Он все еще спит в подсобке.

Я представляю себе База, потягивающего джин через щербинку между передними зубами – его коронный трюк после пары-тройки пинт.

– Сегодня попозже должны зайти какие-то крутые люди из Канадского посольства, так что мы обещали «присмотреть тут за баром», пока он дрыхнет, – ехидно хихикает отец. Я замечаю, что все трое уже слегка покачиваются на своих стульях.

– Ну конечно, вы обещали.

Я закатываю глаза и засовываю десятифунтовую банкноту в щель в кассе, а потом возвращаюсь на свое место.

Некоторое время я слушаю, как они, уже навеселе, ворчат по поводу губернатора Тауэра, их босса, и нескольких других бифитеров. Я не знаю, кто придумал стереотип о тетушках среднего возраста, обожающих сплетни; они просто не встречали бифитеров под шестьдесят.

– Видали Ланчбокса, который вел экскурсию сегодня утром? Заявился – ни носков, ни ботинок, стоял там со своими волосатыми ногами, что твой хоббит, как будто так и надо! Мне жаль детишек, которым пришлось стоять рядом с ним. – Чарли изображает приступ тошноты. Остальные двое обмениваются брезгливыми взглядами.

– Ты шутишь? – Отец оглаживает рыжую бороду своей большой ладонью и улыбается. – От него разило?

– Не-а, совершенно трезвый. Но он постоянно краснеет, как его жена.

– Ай, обычная печальная история – двухсот восьмидесятифунтовыйбывший морпех за шестьдесят, переживающий чертову менопаузу. Идиот.

Годдерс качает головой и смеется, хотя по звукам кажется, что кашляет, а потом делает еще один глоток своего быстро исчезающего пива.

Я только тихо посмеиваюсь и восторженно наблюдаю за их оживленной беседой. Они же прирожденные артисты, и их компания намного веселее и увлекательнее любого высокобюджетного субботнего телешоу.

– Как нынче жизнь в билетных кассах, Мэгги? – Теперь Годдерс переключает свое внимание на меня.

Чарли кивает.

– Как там Кевин, все такой же козел?

– Ты прямо снял у меня с языка. Это невыносимо. Знаешь, на той неделе он сказал посетителю, что Тауэр построил Генрих VIII. Я еле сдержалась от того, чтобы встать и уйти прямо тогда.

Три бифитера ворчат и осуждающе качают головами.

– Кто только нанимает этих клоунов? И эти люди не дают моей девочке работу смотрителя Белой башни, несмотря на то что она знает больше, чем все они вместе взятые.

Отец смотрит на меня с сочувствием. Я морщусь, не зная, что сказать на эту вспышку отцовской любви.

К счастью, он сразу продолжает:

– Хотя это еще ничего, меня вот в понедельник туристка спросила… – Он поднимает бровь, глядя на Годдерса и Чарли, которые дружно закатывают глаза.

– Оно мне точно надо? – стонет Чарли, явно опасаясь услышать то, чем хочет поделиться отец.

– Во-первых, она спросила меня: «Как называется тот мост с башнями по бокам?» Я ответил: «Он называется, как и следовало ожидать, Тауэрский мост, мадам». На что она на полном серьезе сказала: «И он идет через всю реку?»

– Господи Исусе, – бормочет Годдерс и опять заливается своим раскатистым смехом.

Пиво, которого я как раз глотнула, прыскает у меня изо рта прямо на стойку бара.

– Как же ты на это ответил? Интересно, какие мосты строят у нее в стране.

– Что ты ей сказал? – подхватывает Годдерс.

– Ну, сначала я подумал, она шутит, но потом понял, что она ждет ответа. Единственное, что пришло мне в голову, было: «Ну, он же не Тауэрский пирс называется, не так ли?» Честно говоря, она вроде бы озадачилась, а я только и смог спросить, откуда она, и скорее свалил оттуда, чтобы отсмеяться.

В Башне Байуорд у бифитеров имеется маленькая книжечка, куда они записывают самые тупые вопросы, заданные туристами в течение многих лет, с указанием, откуда эти самые туристы приехали. Ее выносят на одной из крутых вечеринок в конце года, а несколько лучших вопросов распечатывают и раздают гостям в качестве развлечения. Мой личный фаворит повторяется довольно часто: «Они специально построили Тауэр рядом с метро?» Ответ на него почти гарантированно или фейспалм, или гомерический хохот. Учитывая, что Тауэр был построен у римской стены Вильгельмом Завоевателем в 1080-х, я очень сомневаюсь, что Вилли в своих планах тогда задумывался об удобстве туристов из далеких 1960-х…

– Тут даже гадать не надо, откуда она… – Трое бифитеров многозначительно смотрят на меня, и все три пары пьяных глаз весело блестят. На щеках у них расцвел румянец, а носы стали темно-красными. Сидя в ряд у бара, они выглядят как рождественские фонарики.

Старинные часы в углу бьют восемь вечера, и из подсобки появляется Баз, точно крохотная кукушка из часов. Редкие волосы у него на макушке торчат вверх и влево; он разглаживает их по лысине и прикрывает плоской кепкой. Баз все еще трет глаза спросонья, пока ковыляет к бару, подтяжки волочатся за ним по полу. Он наливает себе стакан джина с водой и плюхает туда таблетку витамина С.

– Чувствуешь себя так же паршиво, как выглядишь, а, Баз? – еле выговаривает отец и получает в ответ средний палец через плечо.

– Нужна помощь сегодня, Баз? – спрашиваю я, глядя на то, как он сражается со своими подтяжками, и сочувственно морщусь, когда они отстреливают с плеча ему в лицо. – Я могу побыть барменом на этот вечер. Делать мне все равно нечего, и я не горю желанием укладывать вот этого в постель. – Я большим пальцем показываю на отца, чья голова начала клониться прямо в открытую пачку свиных шкварок, которую он ухитрился умыкнуть за спиной у База.

Справившись наконец с подтяжками – хотя одна из них вся перекрутилась у него на спине аж до самых штанов, – Баз подходит к моему стулу и благодарно ерошит мне волосы.

– Ты потрясающая, потрясающая молодая леди. Дай бог тебе здоровья, Мэгги.

Широко улыбаясь, я отмахиваюсь от него, и он ковыляет обратно в подсобку, со стоном взбалтывая свой опохмелительный коктейль. Я занимаю его место за барной стойкой, и как раз начинают появляться первые посетители. Помещение заполняется людьми в черных костюмах и коктейльных платьях, и вскоре вокруг трех мужчин у бара образуется толпа.

– Так, вы, старики, – Годдерс, Чарли и отец вздрагивают от моих слов, поскольку уже почти успели заснуть, – идите-ка по домам и выпейте по чашке чая. Вас ждет постель, а меня – работа.

Глава 7

Единственное, чем я могу ответить на стук в дверь моей спальни, – это стон, похожий на вопль неандертальца. Я уткнулась лицом в подушку, лежа на кровати мертвым грузом. Я по-прежнему полностью одета, в джинсах, которые так и не сняла ночью, и знаю, что моя подушка перемазана косметикой. Единственная часть моего тела, которую я чувствую, – это голова: она болит так сильно, что всего остального, от шеи до самых пяток, я просто не ощущаю.

В дверь заглядывает отец.

– Доброе утро, красавица.

Только отец может посмотреть на меня сейчас – с космами, которые, вопреки законам гравитации, местами встали дыбом и спутались в засохший ком на потном затылке, – и все-таки назвать «красавицей». В ответ я лишь испускаю еще один стон. Мозг у меня в данный момент как у годовалого младенца, а тело и энергия как у трупа, зато отец – человек, который заснул вчера в восемь вечера, сидя на барном стуле, – свеж, как огурчик. Пританцовывая, он входит в комнату и приносит мне столь необходимый чай.

– Как. Ты. В порядке? Ох… – бурчу я в подушку. Отец хмыкает и садится на краешек моей кровати.

– У меня большой опыт, я двадцать два года прослужил в армии. По вечерам мы регулярно собирались выпить, а в шесть утра уже надо было быть на посту как штык, в начищенных ботинках, отглаженной форме и способным метко стрелять.

Он смеется, когда я испускаю очередной стон, и протягивает мне чашку чая и две болеутоляющих таблетки.

Бормоча «спасибо», я их проглатываю и замираю, чтобы убедиться, что они не попросятся обратно.

– Так у тебя теперь есть куча чаевых?

– Остановимся на том, что я теперь понимаю, почему Баз вечно с похмелья. – Я тру виски в надежде облегчить жуткую боль. – Мне приходилось выливать пинты в раковину, потому что они покупали мне больше, чем я физически способна выпить. Уверена, они пытались утопить меня изнутри.

– Пока дойдешь до работы, тебе полегчает.

Работа. Снова работа. Черт.

– Мне и в обычный-то день тошно на Кевина смотреть. А сегодня все будет совсем уж безнадежно.

– Да нет. Хотя, если все-таки не удержишься, постарайся сделать это прямо ему на штиблеты. – Я пробую рассмеяться, но виски тут же пронзает боль. Отец только головой качает и встает.

– Я пойду, а ты попробуй привести себя в порядок.

Я долго стою под душем, не имея никакого желания вылезать из-под успокаивающего потока горячей воды, смывающего мой похмельный пот и вчерашнюю косметику. Не рискуя сегодня бежать на работу бегом, я все-таки неохотно выгоняю себя из-под душа. Стараясь не тревожить лишний раз мою бедную голову, я просто распускаю волосы и пытаюсь их пригладить, чтобы они, по крайней мере, не торчали во все стороны.

Одеваясь, я обнаруживаю, что отец погладил мою униформу. И да, в такие утра, как это, все неудобства совместного проживания с отцом, когда тебе под тридцать, стоят того. Он стал помогать мне с подобными мелочами с тех пор, как умерла мама. Я думаю, что таким образом он, немолодой суровый ветеран, выражает свою любовь и заботу обо мне. Все, что он мог бы сделать для меня, когда мне было шесть или шестнадцать, он начал делать в мои двадцать шесть, наверстывая упущенное.

Когда я наконец выхожу на улицу, прохладный ветерок приносит желанное облегчение. В последнее время я ходила на работу по одному и тому же маршруту, вверх по секретному проходу и дальше через двор, – и этот выбор совершенно точно не имееет никакого отношения к попыткам выяснить, вернулся ли на дежурство один конкретный полк гвардейцев.

Не то чтобы я специально проверяла, но сегодня это все еще колдстримцы. У них на мундире пуговицы располагаются вдоль тела по две. Султаны на медвежьих шапках – ярко-красные, а не белые, как у гренадеров, и на воротничках вышита звезда ордена Подвязки. И тяжесть у меня в животе – на самом деле результат бурного вечера, а вовсе не чувство острого разочарования.

При виде билетных касс мой живот скручивает еще один спазм, и я почти жалею, что протрезвела.

– Маргарет, Маргарет, Маргарет.

Я закатываю глаза, стоя спиной к боссу, который, подкрадываясь из-за угла, противно барабанит ногтями одной руки по другой, как какой-нибудь злодей из фильмов про Бонда.

– Кевин, – отзываюсь я.

– Ты здесь! – почему-то радостно восклицает он. При этом на лице у него появляется зловещая усмешка, и я не понимаю пока, надо ли мне бояться.

– Ну да, э-э-э, так обычно и бывает, когда начальник просит подчиненную прийти на работу. – Мне сейчас вообще не до него с его дурацкими играми. От одного только звука его голоса голова у меня начинает болеть в два раза сильнее.

– Не умничай тут со мной, девочка. – Кевин всего на три года меня старше, но он обожает диминутивы, благодаря которым ему кажется, что у него есть авторитет и мудрость учителя. Хотя единственное, что у него есть общего с учителями, – это кофейный выхлоп.

– Просто Рейчел из бухгалтерии сказала, что ты вчера вечером работала в баре, а Камерон из охраны рассказал ей, что видел тебя ковыляющей домой в три утра.

– Да неужели? – выдыхаю я, недоверчиво качая головой. Я-то думала, что многомиллионная система безопасности не для того там стоит, чтобы следить за возвращающимися домой девушками.

– Хмм? Забудь. Просто мы только что выиграли пари у бухгалтеров. Они поставили двадцатку на то, что ты отпросишься сегодня по состоянию здоровья.

– Офигеть…

– Так что мы с девчулями сегодня обедаем в «Уэзерспуне», а ты остаешься за старшую. – И он уходит, радостно хлопая в ладоши, как ребенок, который только что отобрал деньги на ланч у слабого одноклассника.

– Рада, что смогла пригодиться. – За спиной у него я делаю книксен и, убедившись, что он меня не слышит, добавляю: – Придурок.

– Что ты сказала? – Кевин разворачивается на каблуках, его радостная ухмылка сменилась всегдашним злобным выражением лица. Видимо, я ошиблась относительно остроты его слуха.

Я отступаю, охваченная знакомой паникой.

– Ничего-ничего, хорошо вам пообедать. – Я стараюсь улыбнуться, но получается больше похоже на оскал.

Если бы я не чувствовала себя так, словно меня только что выкопали из могилы, я бы сказала больше. Но я прямо ощущаю, как холодная пустота заполняет мою грудь, так что просто приступаю к работе.

К обеду я снова похожа на полноценного члена общества. Просто мирной обстановки в офисе в отсутствие Кевина, Энди и Саманты уже достаточно, чтобы кого угодно вылечить. Я почти рада, что они ушли на свое маленькое свидание за обедом за мой счет. Может быть, мне стоит завести «рулетку Мэгги», чтобы они уходили каждый день: красное значит «сегодня она похожа на человека», черное – «ой, смотрите, у нее очередной нервный срыв». Они поставят на черное и выиграют, и чем чаще будут оставлять меня одну, тем больше будут расти шансы у красного.

– Доброе утро и добро пожаловать в Королевский дворец Его Величества и крепость, в Лондонский Тауэр. Сколько билетов вам нужно? – Я отбарабанила стандартный текст клиентке, по виду лет сорока с небольшим. И она, и трое ее детей одеты в теплые куртки, маленькие личики – точные копии лица женщины, совершенно точно их матери.

– Король сегодня дома? – спрашивает она, игнорируя все, что я только что сказала.

– Я не уверена, мадам, – отвечаю я, немного озадаченная тем, с чего она решила, что девушка, продающая билеты, может знать о личном графике короля.

– Как вы можете не знать, дома он или нет, вы же буквально смотрите на его дом весь день.

– Король не живет – и никогда не жил – в Лондонском Тауэре, мадам. Возможно, вы имеете в виду Виндзорский замок? Или Букингемский дворец?

– Но здесь есть здание, которое называется Дом Короля. Я все изучила. – Трое ее детей дружно кивают, словно ее личная маленькая армия. Я стараюсь сдерживаться.

– А, понятно. Дом Короля на территории Тауэра называется Домом Короля, потому что монарх мог бы здесь остановиться, если бы захотел. Но вообще-то его построили для лейтенанта Тауэра; а сейчас там живет констебль Тауэра. Наш нынешний король никогда там не жил. Наверно, это потому, что он наслышан о призраках! – Я поднимаю брови, глядя на детей, и выражение скуки на их лицах сменяется удивлением, обещание истории про привидения вызывает их интерес, и они обмениваются возбужденными взглядами.

– Это просто недобросовестная реклама, – фыркает она.

– Прошу прощения, мадам. Вы все еще хотите посетить сегодня Тауэр?

– Ну, я пришла, чтобы посмотреть на короля… – ворчит она. Дети истово кивают. – Ну ладно уж, дайте мне два взрослых и три детских.

У нее за плечом я замечаю Боба из охраны, распахивающего ворота перед военным грузовиком. Человек в обычной военной форме спрыгивает из высокого бронированного автомобиля и дает ему листок бумаги. После того как Боб кивает и они пожимают друг другу руки, военный запрыгивает обратно, и грузовик едет по западному подъемному мосту.

Они меняют гвардейцев. Раньше это происходило каждый день или раз в два дня. Но с недавнего времени они, наверное, поняли, как непрактично выдергивать группу молодых людей и грузовик, груженный формой, всего на одну ночь, так что теперь каждый полк проводит здесь неделю, охраняя мой дом. Это всегда лотерея – кто будет следующим, по крайней мере, для нас. Я узнаю об этом только в понедельник, когда бросаю смущенные взгляды на часового, которому на этот раз повезло видеть меня, несущуюся на работу и размахивающую руками, точно капитан Джек Воробей.

Я не знаю, это гренадеры (полк Фредди) или нет. В стандартной форме цвета хаки и беретах их невозможно отличить на расстоянии. И не то чтобы я очень старалась, разумеется…

– Кхм, простите, можно нам все-таки наши билеты? – Я выхожу из краткого транса и возвращаюсь к покупательнице, которая нервно оглядывается, пытаясь определить, на что я так залипла. Рядом с ней появляется гигантских размеров мужик и тоже пялится в окошко, его лицо оказывается так близко, что я вижу темные волоски у него в носу.

Я откашливаюсь.

– Прошу прощения, конечно. Вот ваши билеты. – Я нажимаю на клавиши, распечатываю билеты и отправляю всех четверых гулять по Тауэру. А затем перегибаюсь через стол, прижимаю лицо к стеклу и пытаюсь хоть краем глаза увидеть тот грузовик, но он давно уже уехал. От неожиданного появления в окне руки с фальшивым загаром, за которым следует стук, я вздрагиваю и падаю обратно в кресло. Трое придурков вернулись из паба и помирают со смеху. Я краснею, но чувствую небольшое удовлетворение, глядя на то, как Саманта потирает ушибленную руку, – ее тощие кисти не чета дюймовой толщине специального стекла. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается.

Все, о чем я могу думать в оставшееся время, – это смена часовых. Вероятность того, что в том грузовике, возможно, сидел Фредди, держа на коленях коробку со своей медвежьей шапкой, заставляет меня волноваться. Впрочем, это приятное волнение: как когда от предвкушения чего-нибудь замечательного дрожат пальцы, а не когда кажется, что от одной мысли о чем-то того и гляди понадобятся новые трусы.

Отвлекаться мне не на что, и я, забегая вперед, начинаю придумывать, что бы я могла ему сказать, реши Фредди снова прийти и спасти меня из моего рабочего ада. Я поблагодарю его, от всей души. Может быть, предложу снова выпить кофе, чтобы отплатить ему за прошлый раз. Или скажу, что колдстримские гвардейцы намного скучнее и не умеют смирно стоять. Ему, может быть, это понравится.

Но что, если он на самом деле не собирается со мной дружить? Он ведь так и не попросил у меня номер телефона. Даже не намекнул. Что, если он один из тех персонажей, типа Хью Гранта, чья хроническая вежливость втягивает их в ситуации, из которых они потом не могут выбраться? Я что, заставляла его сидеть и слушать мои излияния? Господи… А что, если он вернулся в караулку и смеялся там надо мной с другими гвардейцами?

Приятная нервная дрожь в пальцах быстро превращается в нервный спазм в животе…

Мне хочется залепить самой себе пощечину, чтобы только прекратить заниматься бесконечными домыслами. Это он пригласил меня выпить кофе. И, скорее всего, я просто себя накручиваю, а в грузовике сидели летчики в серо-голубых мундирах, которые и встанут завтра утром на посту. Да остынь ты наконец, женщина.

Я заканчиваю работать, и до захода солнца остается еще несколько часов, так что я решаю, отгуляв свое ночью, доделать некоторые домашние дела. Например, повесить белье, пока длится краткая передышка от бдительных взглядов туристов, заглядывающих через стену. Бифитеры расходятся по домам, а я развешиваю стирку. На этой неделе это в основном мои менструальные трусы, такие огромные и удобные, что, я уверена, один из воронов мог бы устроить в них неплохое гнездо.

Расправившись с половиной корзины, я вешаю очередную пару трусов, слегка выцветших от многочисленных стирок и, кажется, от других линяющих вещей, когда меня отвлекает звук мотора. Обернувшись, я вижу белый микроавтобус, с грохотом переваливающийся через «лежачего полицейского» прямо перед моим домом. Я на всякий случай улыбаюсь – а вдруг я знаю водителя – и глазею на него некоторое время, стоя посреди моего стремного белья. В ответ двенадцать пар мужских глаз глазеют на меня. Почти не думая, я смахиваю самые страшные трусы с веревки и прячу их за спину, роняя прищепки. Одна из них падает мне на голову и запутывается в волосах. Сердце колотится у меня в груди, а лицо щиплет выступивший от стыда пот.

Это микроавтобус, перевозящий гвардейцев с их базы в Вестминстере на базу в Тауэре, и он еле ползет. Очевидно, тяжелый грузовик, который я видела сегодня днем, доставил только их амуницию, или что им там нужно, чтобы стоять на часах у королевского дворца. Я вижу каждое ухмыляющееся лицо, которое таращится на мои трусы. И – о, вы только посмотрите – в заднем ряду, прямо у окна, сидит Фредди. Как назло, а может, на счастье, он единственный не смотрит на меня, его внимание сосредоточено на парнях, сидящих впереди него, и я вижу, как он шутливо пихает одного из них в затылок после не слышного мне обмена репликами и почти улыбается.

В конце концов они проезжают, и, когда микроавтобус наконец заворачивает за угол у дома Линды, я поворачиваюсь к веревке и сдергиваю все до единого трусы, рассыпая прищепки по бетону. Забегая в дом с кучей белья под мышкой, я решаю, что все прекрасно высохнет на металлической спинке моей кровати. Однако сделанного не воротишь. Мои щеки, к сожалению, все еще того же цвета, что и мои единственные сексуальные красные кружевные трусики, и я со стоном бросаюсь на кровать лицом в подушки.

Глава 8

У Королевской сокровищницы, на своем обычном месте, я вижу медвежью шапку – еще до того, как вижу ее владельца. Она достает до арки в караульной будке, перед которой он стоит, и я развлекаюсь тем, что представляю, как ему приходится наклонять свой длинный и широкий корпус, чтобы войти внутрь. Притормозив, я зависаю у одного из информационных щитов, рассказывающих историю старого Госпитального блока, чтобы оттянуть момент, когда нужно будет пройти мимо часовых. Мои ноги напоминают желе, и я боюсь, что просто рухну лицом в ботинки Фредди, если попробую сейчас сдвинуться с места. Оглядываясь через плечо, я посматриваю на него украдкой. Другой гвардеец рядом с ним слегка покачивается от напряжения, но Фредди остается недвижим, как статуя. Его взгляд направлен точно вперед, так что я знаю, что он меня не видит, и я благодарна его профессионализму.

Чтобы трюк «ой, не думала тебя встретить» выглядел правдоподобно, я притворяюсь, что меня заинтересовала информация для туристов, даже несмотря на то, что в реальности конкретно этот щит я уже выучила наизусть. В тексте выделяется старая фотография: развалины занимают всю левую часть кадра – «косметический ремонт» от Люфтваффе [15]. Я смотрю на здание сейчас и замечаю, что окна справа немного перекошены и что кирпич в середине – это темный, закопченный кирпич из выстоявшей части, встроенный в светлые кирпичи заново отстроенной версии. Швов почти не видно, если не присматриваться; такое вот совершенное несовершенство.

В здании, служившем когда-то госпиталем для базировавшихся здесь солдат, теперь располагаются апартаменты для бифитеров. Они роскошные, но я не уверена, что променяла бы на них казематы с их первоклассным видом на Белую башню, – не только потому, что на яркие синие двери туристы слетаются, как мотыльки на свет, но и потому, что мне даже подумать страшно, какие там водятся привидения. В тамошнем подвале до сих пор стоят те самые каталки, на которые складывали трупы в госпитальном морге.

Но я отвлекаюсь.

Когда подходит очередная группа туристов, я решаю попробовать. Стараясь слиться с толпой, я снова подхожу и останавливаюсь перед Фредди как вкопанная. Нас разделяет забор высотой в фут, препятствие не такое уж серьезное, но я все равно теряюсь. На самом деле, возможно, все дело в очень высоком человеке с ружьем с массивным штыком на конце, а также в том, что я все время выставляю себя идиоткой, когда оказываюсь рядом с ним.

Фредди не подает вида, что видит меня; он даже на меня не смотрит. Я должна все время напоминать себе, что он работает. Я не жду от него никакой ответной реакции. Последнее, чего мне хочется, – это подвергать опасности его карьеру.

Неловкость одностороннего разговора становится очевидной. Я прочищаю горло.

– Ты знал, что старый Госпитальный блок был разбомблен? Ну, добрая половина. Поэтому левая сторона выглядит менее кривой – ее восстановили, и стало лучше, чем было до этого. – Я показываю на здание. На фоне приподнятой над землей террасы выделяются две ярко-синие двери. Ряд высоких белых окон поднимается вверх, и, несмотря на обветренный кирпич и заплаты, это все еще потрясающий образец георгианской изысканности. – А, да, видишь те маленькие черные двери? Это двери в Тауэрский морг, которым пользовались во время Крымской войны. – Фредди не смотрит на двери. – Как-то мрачновато для утра понедельника? Пожалуй.

Я застенчиво продолжаю.

– Я просто хотела поблагодарить тебя. Еще раз. Ты так быстро ушел, что я даже не успела предложить угостить тебя кофе в ответ. Или горячим шоколадом… Я против дискриминации. – На мгновение он переводит на меня веселый взгляд. Я снова начинаю краснеть. – В общем, эмм, немногие сделали бы для меня то, что сделал ты. Плюс благодаря тебе у меня появилась причина прогулять работу, а мои коллеги, пожалуй, дадут фору моему бывшему.

Он наконец-то позволяет своему взгляду остановиться на моем лице. В тени медвежьей шапки его глаза приобрели темно-зеленый оттенок, из-за чего кажется, что немного потемнело все лицо. Я замечаю, что мышцы у него на шее напряжены из-за металлического ремешка на подбородке, и чувствую, как начинаю нервничать под его взглядом. Как возвращаются все мои недавние переживания. У меня начинают дрожать руки, и кровь на этот раз отливает от лица. Стоя перед ним, я ничего не жду – и в то же время жду чего-то, и его пристальный взгляд меня пугает.

Все мое тело рвется прочь, словно призывая меня сбежать, исчезнуть, пока он по-настоящему меня не отверг. Я смотрю по сторонам, пытаясь определить, нет ли поблизости знакомых лиц, которые могли бы оказаться свидетелями того, как я снова ставлю себя в дурацкое положение. Бифитеры все разошлись по двору, их черные шляпы возвышаются над стайками школьников и желающими сфотографироваться парочками; некоторые стоят на ступенях Белой башни и мирно беседуют. На глаза мне попадается розовый блейзер Рейчел из бухгалтерии – она поднимается по Бродуокским ступеням вместе с коллегой, которую я не узнаю. Я в общем-то уверена, что она слишком поглощена разговором, чтобы меня заметить, но все равно начинаю волноваться.

Только я открываю рот, чтобы извиниться, как Фредди заговаривает первым:

– Вечером.

Он не то шепчет, не то рычит, поскольку челюсти у него по-прежнему сжаты, и только верхняя губа чуть двигается, позволяя хриплому звуку вырваться наружу.

– Сокровищница, – добавляет он. Я едва разбираю слова. Не могу поверить, что он разговаривает со мной, несмотря на приказ, рискуя всем – для меня.

Еще раз быстро оглядевшись, я проверяю, нет ли поблизости любопытных туристов, которые могли нас услышать. К счастью, все они глазеют на Мерлина, одного из воронов, который прыгает по траве с сэндвичем с беконом в клюве. Маленький ребенок показывает на него и рыдает, а мать пытается его утешить.

– Десять вечера. – Фредди заканчивает свое послание, и его лицо снова расслабляется, а взгляд вновь становится отсутствующим.

– Окей, подойти к Сокровищнице сегодня в десять вечера? – Я повторяю больше для себя, но Фредди снова рискует и быстро кивает. Почти неуловимо, но я замечаю, что мех его медвежьей шапки колышется от резкого короткого движения. Теплая волна разливается у меня по животу, и я не могу сдержать улыбку. Время пришло, и он хочет меня видеть. Он в самом деле хочет меня видеть.

Моя эйфория неожиданно прерывается – перехватив ружье, Фредди встает по стойке смирно, сдвинув вместе ноги в ботинках с громким клацаньем, которое эхом разносится по двору. Я удивленно вздрагиваю, и сотни голов тут же поворачиваются к нам, а он марширует к параллельной караульной будке. Его коллега на другой стороне делает то же самое. Краем глаза я вижу, что Рейчел потихоньку продвигается к нам; я не знаю, увидела она меня или нет, но все же я пригибаюсь, прячась среди формирующейся толпы туристов с айфонами, и выбираюсь оттуда.

Несмотря на то что я рано вышла из дома, сегодня один из редких моих выходных, и вместо того, чтобы провести его в постели, как обычно, задвинув шторы и обнявшись с Кромвелем, я коротаю часы в легком нервном напряжении. У меня не так много одежды, и уже через десять минут после возвращения домой все содержимое моего шкафа вывалено на кровать. Я ненавижу быть той, кто сходит с ума из-за внешнего вида и не может решить, что надеть, но я не могу себе позволить выглядеть как идиотка. Думая об этом, я отпихиваю в сторону ворох футболок со смешными принтами. Глаза Луи Теру [16] сочувственно смотрят на меня с черного нейлона, и меня тянет извиниться за то, что не хочу его надевать. Впрочем, Кромвель вскоре устраивает на нем свою постель, а я продолжаю паниковать.

Рассудив здраво, что раз уж я собираюсь прятаться в тени и стараться, чтобы меня не увидели, то черные джинсы – всегда самый безопасный вариант, я добавляю к ним слегка причудливую узорчатую блузку и вешаю наряд на спинку кровати. Я буду готова надеть его ровно через… десять часов.

– Идем, нам сюда. – Голова Фредди появляется из-за пушки, а его длинная рука указывает мне направление. После того как я провела день, представляя себе все возможные исходы этого вечера, в основном ужасающие, я наконец-то здесь, крадусь мимо Сокровищницы, как бунтующий подросток крадется из родительского дома, чтобы надраться дешевыми коктейлями в голубых бутылочках в местном парке.

Хотя мои родители как раз всячески поощряли такое поведение. Помню, лет в пятнадцать я случайно упомянула, что моя приятельница в школе устраивает вечеринку, пока ее родителей нет дома, и все – не успела я договорить, как мама уже запихивала меня в машину, чтобы прикупить ящик тех самых голубых бутылочек, а также предложила быть моим такси. «Неважно во сколько, чем позже, тем лучше. Как насчет четырех утра?» Она всегда переживала, что у меня мало друзей и что чем дальше, тем неохотнее я выхожу из дома. Как бы ей ни нравилось быть моей лучшей подругой, я знаю, в глубине души она переживала, что с возрастом я стану жалеть о том, что у меня не было друзей-сверстников.

Те напитки в бутылочках ядреной расцветки простояли у нас в кладовке несколько лет и по крайней мере трижды с нами переезжали. Я действительно легла в четыре утра в ночь вечеринки, но потому, что успела прочитать три четверти «Нортенгерского аббатства» [17] и просто не могла заснуть, не узнав, восстанет ли против отца Генри Тилни, чтобы жениться на женщине ниже себя по статусу.

Я думаю, сейчас мама бы посмеялась, узнав, что все мои друзья – это бифитеры за пятьдесят и еще несколько разумных птиц. Но вот я здесь, в почтенном возрасте двадцати шести лет, наконец-то крадусь куда-то. Хотя, похоже, что я все-таки иду в секретную библиотеку, так что некоторые вещи не меняются. Открывая нашу переписку, я быстро пишу ей сообщение и представляю себе ее широкую улыбку, когда она его получит, где бы она ни была, – ее неровные нижние зубы немного выступают из-за губы, накрашенной помадой, и она любовно качает головой. Я знаю, что она бы гордилась моим крошечным бунтом, и потому мысль о том, что я могу засветиться на камерах или меня вдруг поймает отец, кажется мне чуть менее устрашающей.

Убедившись, что путь свободен, я иду за Фредди. Осознание того, что я делаю что-то, чего от меня никто не ожидает, электризует. Не могу отрицать, что столь несвойственное мне поведение действует на меня возбуждающе. Я игнорирую внутренний голос, который напоминает, что еще десять минут назад я задыхалась у себя в туалете и меня тошнило от волнения.

Все еще в мундире, Фредди ведет меня к маленькой, но тяжелой свинцовой двери в затененном углу Сокровищницы. Мне приходится протискиваться в нее боком, но щель настолько узкая, что даже так у меня в процессе застревают живот и грудь, и мне приходится елозить, чтобы освободиться. Я благодарна темноте снаружи и плохо освещенному коридору внутри, которые скрывают краску, залившую мои щеки.

Фредди ведет меня по узкому коридору. Мне еще удобно по нему идти, однако высокому гвардейцу приходится пригибаться под низко висящими лампами и обходить картины в толстых рамах, развешанные по стенам. Мы идем молча, и я напрягаю зрение, силясь разглядеть, что впереди, но широкая спина Фредди закрывает мне весь обзор. Тогда я начинаю мысленно отмечать, что вдоль стен расположены двери и каждая пронумерована, как в отеле, но на всех висят замки. И только звук наших шагов и тяжелое дыхание наполняют пространство.

Проклиная Фредди и его ноги длиной с небоскреб, я чувствую, что сейчас взмокну, стараясь не отставать от его гигантских шагов. Чем дольше мы идем по коридору, тем больше меня охватывают сомнения. Я пришла сюда, едва зная человека, который меня ведет, и понятия не имею, на что подписалась. Что, если это подстава? Что, если вдруг Энди с Самантой выпрыгнут сейчас из-за одной из дверей в приступе своего безумного смеха?

Мне кажется, что мы прошли уже несколько миль, но наконец-то мое внимание привлекает маленькая полоска света в конце коридора. Становятся слышны смех и неразборчивая речь. Фредди поворачивается ко мне, и я вижу в полутьме, что его брови нахмурены в замешательстве, но, очевидно, увидев на моем лице отражение своего беспокойства, он быстро перестает хмуриться и широко улыбается. Разумеется, у него прекрасные ровные зубы, и я нервно улыбаюсь ему в ответ.

Мы подходим к двери, и он снова поворачивается ко мне.

– Так, прежде чем мы войдем, я должен тебе сказать, что ты первый человек со стороны, удостоенный этой привилегии, и если ты кому-нибудь об этом расскажешь… что ж, я знаю, где ты живешь, так что… – Он многозначительно поднимает брови.

Не зная, что на это ответить, я просто очень энергично киваю, и, вроде бы удовлетворенный моим ответом, он берется за ручку двери.

– Да, и кстати… – Он снова разворачивается ко мне, и я, уже собравшаяся войти в его таинственную дверь, врезаюсь лицом ему в грудь, а мои руки, проехавшись по его телу, хватаются за глянцевый кожаный ремень, стягивающий его талию. Отпрянув, я начинаю падать назад, но Фредди ловит меня за локти. Когда наши взгляды встречаются, он резко убирает руки, словно пожалев, что вообще дотронулся до меня. Бормоча тихие извинения, я складываю руки на груди и замыкаюсь в себе.

Он не заканчивает то, что собирался сказать, и вместо этого распахивает дверь. Мне приходится зажмуриться от внезапного яркого света, который прятался за тяжелой дубовой дверью, и я стараюсь побороть неловкость, которая охватила нас после столкновения в коридоре, а потом Фредди снова смотрит на меня и понимает, что цвет моего лица – это цвет его мундира.

Он делает шаг в сторону, и я наконец вижу перед собой комнату. Определенно, мы с ним ушли очень далеко – лет на семьдесят назад, говоря точнее. Кожаные диваны отодвинуты к стенке, и маленькие, когда-то ярко-красные, но теперь потускневшие заплатки на подлокотниках и подушках намекают на годы эксплуатации. Вся комната полна мебели из красного дерева, аккуратно накрытый длинный обеденный стол тоже отодвинут в конец комнаты, со всеми хрустальными бокалами и блестящими нетронутыми приборами, и у каждого места стоит по стулу из темного дерева. Люстра в стиле регентства закрывает собой высокий потолок, свет, преломленный в свисающих хрустальных призмах, падает на резные карнизы и отбрасывает маленькие радуги по комнате, словно на небесах моей мечты. Я почти готова спросить Фредди, не умерла ли я и не оказалась ли в какой-то призрачной жизни после жизни.

В центре комнаты расположился ревущий камин, и, хотя деревянная каминная полка вся облуплена и в пятнах, она все еще украшена по бокам потрясающими серебряными подсвечниками. Над камином висит картина в золотой раме, изображающая герцога Веллингтонского, размахивающего мечом и в увешанном наградами военном мундире. Он смотрит не на комнату, а, наоборот, куда-то в сторону, словно в этом месте его ребята свободны от его сурового надзора.

Фредди мрачен. Контуры его лица обозначились еще острее. Его длинный прямой нос, высокие скулы и квадратный подбородок словно высечены из камня. Темные ресницы замерли, как по команде «Смирно!», а тренированные глаза не мигая оглядывают комнату. Его товарищи передвигаются в разной степени раздетости, и я догадываюсь по тихому гудению, наполняющему помещение, что они только что вернулись с Церемонии ключей, а также из патрулей, охраняющих Тауэр. Их медвежьи шапки и белые ремни валяются на диване. Два джентльмена на другом конце комнаты, один блондин, другой брюнет, слишком увлечены разговором, чтобы меня заметить. Блондин играючи хлопает брюнета по груди и начинает расстегивать китель. Оба совершенно синхронно ерошат ладонью влажные и примятые шапкой волосы. Образ безупречного солдата рушится, и статные фасады «неприступных» гвардейцев улетучиваются.

– Их не должно было тут быть. – Голос Фредди возвращает меня в реальность, и я перестаю таращиться на солдат. Слова звучат напряженно и строго, когда он цедит их сквозь зубы. Мое радостное волнение угасло, осталось в милях пройденного коридора, и нас охватила неловкость.

– Ничего страшного, я загляну в другой… – Я осекаюсь, потому что надо мной возникает еще один парень.

– Гилфорд, ты так и будешь один общаться с красивой девушкой или все-таки нас познакомишь? – Один из гвардейцев, уже снявший мундир, в простой футболке с изображением каких-то музыкантов и спортивных шортах, одной рукой обнимает Фредди за плечи и несильно встряхивает, напрягая свой загорелый бицепс, который украшают черные племенные татуировки.

Он говорит с чуть заметным акцентом и озаряет меня своей жемчужной улыбкой.

– А, да, конечно… Виноват! Мэгги, это младший капрал Мо Ломани.

Косясь на Фредди, я протягиваю гвардцейцу руку, всю в мелких веснушках.

– Рад познакомиться, Мэгги.

Он нежно целует кончики моих пальцев, и я пытаюсь свободной рукой прикрыть щеки, на которых немедленно выступил румянец.

– Хотя… обычно я стараюсь узнать имя девушки до того, как увижу ее белье.

Он подмигивает, и теперь скрывать смущение уже бесполезно – даже руки у меня пунцовые.

Фредди кладет руку ему на грудь и отодвигает от меня.

– Мэгги – дочь бифитера, Мо. Она выше по званию и тебя, и меня, так что лучше бы тебе так с ней и обращаться. И не позволяй себе лишнего, понял меня? Последнее, что тебе нужно, – это чтобы до тебя докопался очередной старший сержант, потому что твое «обаяние» снова обернулось неприятностями.

– Прошу прощения, мэм. – Мо быстро встает передо мной по стойке смирно. Несмотря на то что Фредди ниже его по званию, видно, что командует тут он.

– Пожалуйста, я здесь не как дочь бифитера, а просто как старая добрая Мэгги.

Мо прыскает и приобнимает меня за плечи. Он наклоняется ко мне, так что его дыхание щекочет мне ухо, и шепчет:

– Понимаешь, почему некоторые парни прозвали его Спартанцем? – Я смотрю на Фредди, но по выражению его лица опять ничего не понятно. Вот уж действительно Спартанец.

Я улыбаюсь Мо и осматриваю комнату; мое смущение проходит, когда я понимаю, что неожиданная встреча с гвардейцами – не такое уж плохое дополнение к вечеру, особенно учитывая тот факт, что Фредди примерно так же разговорчив, как на посту, когда охраняет королевские драгоценности.

– И это место было здесь всегда? – Мой внутренний ботаник берет верх, и я чуть не прыгаю от возбуждения. – Ух ты, это что – настоящее? – Я показываю на ружье, висящее на одной из стен.

– Весь блок Ватерлоо был построен для солдат из гарнизона Веллингтона, базирующихся здесь. – Фредди, кажется, выдыхает, заметив мой энтузиазм. – Почти все пабы в Тауэре тогда закрыли и ввели строгий комендантский час, так что ребята утроили себе здесь что-то вроде маленького подпольного клуба. Если я не ошибаюсь, здесь ничего особо не изменилось с девятнадцатого века. – Фанат истории во мне только что получил оргазм. – И да, оно настоящее. – Он мягко останавливает меня, когда я тянусь к полированному стволу. Его пальцы без труда перехватывают мою руку, но он делает это так нежно, что мою кожу моментально начинает покалывать от его прикосновения. Я быстро освобождаюсь, чтобы он не заметил этого и нас не сковала очередная неловкость.

На его лице на мгновение появляется выражение, которое я не успеваю разгадать, поскольку Фредди моментально отворачивается от меня. Беззлобный смешок Мо напоминает мне о его присутствии, и я снова обращаюсь к нему:

– Это потрясающее место! Вам придется выгонять меня отсюда под утро.

Я сразу представляю себе, как гвардейцы столетиями собирались здесь, вдали от начальственных глаз, как мы сейчас. Пожалуй, теперь я не отказалась бы от сигары и стакана виски.

Я обращаю внимание на трех парней в углу. Кители расстегнуты; они сидят над футлярами с разными музыкальными инструментами. Одному из них на вид не больше семнадцати, но его тощая фигура возвышается надо всеми в комнате. Щеки у него в прыщах, а светлые волосы сбриты под очень короткий ежик. Он достает видавшую виды скрипку и, прижав ее к подбородку, мягко щиплет струны, а парень рядом с ним достает ирландский бойран [18]. Барабанщик лишь ненамного ниже скрипача, но в два раза его шире. На лице его светится улыбка, он слушает разговоры вокруг, но я замечаю, что сам ни в одном не принимает участия. Маленькое струнно-перкуссионное трио завершает гитарист. Мне не надо даже приближаться к нему, чтобы понять, что по сравнению с ним я буду выглядеть горой. Он того же роста, что и барабанщик, хотя тот сейчас сидит, склонившись над своим инструментом. Он надевает гитару на плечо и исчезает за ней. Когда они стоят рядом с каланчей-скрипачом, кажется, что все трое принадлежат к разным видам, и не верится, что это члены одной музыкальной группы и вообще сослуживцы.

– У вас тут что, вечеринка? – спрашиваю я Мо, потому что в этот момент еще один гвардеец приносит музыкантам, которые настраивают инструменты, поднос с напитками.

Он снова задорно мне улыбается.

– Давай я всем тебя представлю! Они умирают, как хотят знать, кто же наша почетная гостья.

– Почетная гостья? – Я краснею и смотрю на Фредди, но он уже на другом конце комнаты и все больше удаляется от меня. Я вздыхаю, улыбка моя гаснет, и я покорно плетусь за Мо. Я ведь все равно уже здесь. Фредди может показать мне библиотеку в другой раз, если, конечно, захочет.

Мо ведет меня сначала к музыкантам.

– Это Чаплин на барабанах, Тайни на скрипке и Дэвидсон на гитаре. Они будут нас развлекать этим вечером. Парни, это «просто старая добрая Мэгги».

Я смущенно машу им ручкой, а Мо снова наклоняется ко мне и рассказывает про каждого из них:

– Тайни – один из наших салабонов, только из учебки, и он полгода уже не разговаривал ни с одной женщиной, кроме своей матери, так что не обращай внимания, что он на тебя пялится.

Это точно, долговязый новобранец выглядит как олененок на дороге, освещенный фарами: он застыл, открыв рот, и только звук упавшей на пол скрипки выводит его из транса. Он наклоняется, чтобы ее поднять; Чаплин тихо смеется и хлопает его по спине.

– Очень хочется послушать, как вы, ребята, играете. Вы все из военного оркестра?

Я спрашиваю Чаплина, но отвечает мне Дэвидсон:

– Не-а, Чаплин играет на горне «Последний пост» [19] в финале Церемонии ключей, а так это у нас вроде хобби.

– Чаплин – ветеран-афганец. И с тех пор он, хм… больше не разговаривает.

У меня сжимается сердце от того, что Мо шепчет мне на ухо. Я стою рядом с барабанщиком и теперь замечаю тонкий змеящийся серебристый шрам у него на щеке. Он прорезает шестичасовую щетину и немного кривит улыбку Чаплина, потому что доходит до самых губ, однако это совершенно не мешает его постоянной дружелюбной ухмылке. Запутавшись в мыслях, я никак не могу придумать, что надо сказать. Извиниться? Поблагодарить за службу? Просто ничего не говорить?

– Надеюсь, ты не из тех горнистов, у которых никогда не получается взять высокую ноту. Я каждую ночь слышу, как они играют, когда сижу на балконе, и всегда они заканчивают… – Я предпринимаю чудовищную попытку вокализировать фальшивую ноту. Все смеются, и Чаплин согласно кивает, а на лице у него расцветает молчаливое веселье. Эти парни ничем не отличаются от бифитеров, разве что куда менее круглые и волосатые. Воодушевленная их реакцией, я понемногу успокаиваюсь, и мне начинает казаться, что вечер еще может сложиться удачно.

Тем не менее в разговоре образуется дыра размером с Фредди. Я не в состоянии уделить всем остальным много внимания, так как мой взгляд инстинктивно рыщет по комнате в поисках его длинных конечностей и растрепанных кудрей. Изо всех сил стараясь прислушиваться к рассказу Дэвидсона о том, как Чаплин однажды проспал Церемонию ключей и должен был быстренько сыграть «Последний пост» из окна караульного помещения, я наконец замечаю Фредди, смотрящего на нас поверх широкого стакана с виски.

Когда мы встречаемся взглядами, он быстро отводит свой и, плавно перемещаясь по комнате, снова исчезает.

Мо, должно быть, заметил мою нервозность, потому что кладет свою тяжелую руку мне на плечо и просит секунду подождать с музыкантами. Он пересекает комнату и уходит за тяжелый занавес, который я сначала приняла за занавешенное окно.

Я снова поворачиваюсь к Дэвидсону с гитарой.

– И часто у вас бывают такие вечеринки? – Я очень стараюсь заполнить возникшую паузу.

– Только в особых случаях – дни рождения и тому подобное. Хотя иногда нам просто хочется выпить, так что… на самом деле мы здесь практически всегда тусуемся.

– А сегодня – особый случай?

– Конечно, ты же здесь, – говорит он так обыденно, что становится понятно: он компенсирует недостаток роста обаянием. Это работает, я краснею.

– Ты давно в гвардии? – спрашиваю я, когда румянец на моих щеках бледнеет.

– Я, что называется, старший гвардеец, уже почти два года здесь, – отвечает Дэвидсон и гордо выпрямляется. – Остальные в основном примерно год как из учебки, некоторые два. Это наше первое назначение – легкое и комфортное начало службы, плюс у нас было столько строевой подготовки в учебке, что маршируем мы лучше большинства старших, вот они и оставили это нам. Мое время здесь, правда, почти подошло к концу.

– И куда тебя потом переведут?

– Не знаю пока, не имею понятия, что будет дальше. Я просто жду, чтобы какой-нибудь надутый тип отдал приказ, а мне останется только подчиниться. Нет смысла на что-то надеяться, потому что выбора все равно нет.

Кажется, его все это не сильно расстраивает, и я понимаю. Когда я была маленькой, мы никогда не знали, останемся ли в доме, в котором только закончили распаковывать коробки. Как говорит Дэвидсон, это просто часть жизни, которую надо принять, и чем скорее ты смиришься с тем, что твоя работа диктует уклад твоей жизни, тем проще будет.

Вскоре возвращается Мо, неся в огромных руках пару бокалов для мартини, наполненных неизвестным зельем – ярко-розовая жидкость переливается на свету. Он передает один бокал мне.

– Спасибо, а… э-э-э-э… что это?

– Это гвардейский пунш. Его делает Кантфорт. Не думаю, что он сам знает, что там, – он у него каждый раз получается разного цвета. – Я осторожно подношу бокал к носу, надеясь быстренько его протестировать; запах содержимого оказывается настолько едким, что я уверена, у меня в носу просто растворились все волоски. Напиток пахнет как жидкость для снятия лака с ароматом ягод и напоминает мне о вечеринках в университетской квартире Брэна, когда я смешивала себе собственный коктейль из остатков в бутылках. Я делаю осторожный глоток и сразу закашливаюсь.

– Господи. Вы что, этой штукой ружья чистите? – смеюсь я между приступами кашля, на глазах у меня выступили слезы.

– От него волосы на груди встают дыбом, – усмехается Дэвидсон, глядя на гримасу отвращения на моем лице. – Поторопись, давай допивай и найди себе партнера. Мы начинаем, – добавляет он, трогая струну на гитаре.

– Подожди… партнера?

Никто мне не отвечает, так что я быстро вливаю кислотную смесь себе в горло, и меня передергивает от ее вкуса. Не удивлюсь, если смогу сейчас дышать огнем. Небольшая группа гвардейцев радостно меня поддерживает, и Мо шлепает меня по спине. Тайная инициация завершена. Я благодарна за порцию жидкого мужества, а Тайни уже играет вступление к довольно жизнерадостной народной песенке, и Мо тянет меня на свободное место в центре комнаты. Чаплин и Дэвидсон подхватывают мелодию, Мо хватает меня за руку, а другую уважительно кладет мне на талию.

И мы танцуем. Мы, черт побери, танцуем!

Для человека, который и ходит-то ровно с трудом, танцы могут кончиться только одним: травмой. Я пытаюсь протестовать, ядерного коктейля недостаточно, чтобы избавить меня от неуверенности в себе. Мо отпускает мою руку, но ее тут же подхватывает кто-то другой. Фредди.

– Мне кажется, первый танец полагается хозяину, разве нет? – Он шутливо отталкивает Мо, выдергивая меня у него из рук, и тяжелая ладонь сменяется длинными пальцами. Когда Фредди кладет другую руку мне на бедро, мое тело предает меня, и я непроизвольно делаю довольно громкий вдох. Я стараюсь не замечать тепло, разливающееся по левой части туловища, мои щеки снова пунцовеют, и Фредди мягко усмехается.

– Неужели? Разве это считается, если хозяин, едва переступив порог, сразу бросает свою гостью на произвол судьбы? – Я пытаюсь острить, но мой напряженный голос не может скрыть эффекта, который на меня произвели его руки.

– Мо меня подстраховал. Кто знает, может быть, ты найдешь здесь нового бойфренда, у которого не будет надписи «козел» на лбу. – Теплое покалывание в теле прекращается, и мое настроение снова портится.

– Солдата?

Он кивает.

– Моя мама сделала эту ошибку много лет назад… Не уверена, что хочу пойти по ее стопам.

Его лицо темнеет, и он снова становится собой – суровым Фредди. Моя правая рука в его ладони начинает сильно потеть, и я вырываю ее, чтобы быстро вытереть о джинсы.

– Руки потные, и я вся мокрая и скользкая.

Он только качает головой, дергает уголком рта и снова хватает мою руку, сжимая ее еще крепче, чем до этого.

– Мне однажды пришлось спать в одной палатке с Мо на учениях. Я понятия не имел, что можно так потеть. Я решил, что пошел дождь и палатка протекла, но оказалось, он просто проникся ко мне братскими чувствами той ночью и крепко обнял. Мы оба были насквозь мокрые от его пота. Влажная ладонь – такая ерунда, уверяю тебя.

Он качает головой, вспоминая ту ночь, и, без сомнения, замечает косой взгляд, который я бросаю на Мо, танцующего с группой пока еще не знакомых мне солдат. Они по очереди кружат друг друга под народный мотив и импровизируют, образовав небольшой круг.

Без предупреждения Фредди выводит меня на середину комнаты, кружа под все ускоряющийся ритм, как будто я ничего не вешу. Истерически хохоча, я через раз наступаю ему на ноги. К счастью, он больше не в своих начищенных ботинках – быстрый взгляд вниз, в результате которого я врезаюсь головой в очень твердую грудь Фредди, подтверждает, что он сменил их на мягкие белые кроссовки.

– У меня было подозрение, что ты любишь ходить по ногам, так что я переобулся, пока ты была с Мо.

Он говорит прямо мне в ухо, так что я слышу его, несмотря на музыку. Все мои чувства наполнены им. Он прижимается ко мне так близко, что я замечаю, что в его мускусный лосьон после бритья добавлены нотки цитруса, и это идеальное сочетание сладости и свежести окутывает меня облаком. Я не знаю отчего – смертоносный ли коктейль тому виной, или возбуждение от его близости – его руки на моей талии, или запах его одеколона, впитавшийся в мою блузку, или то, так мы несемся на сумасшедшей скорости вместе по комнате, – но я одурманена.

Фредди ведет нас к группе танцующих. Мы вплетаемся между ними, а они хлопают и топают в ритм. Вокруг нет ни одного спокойного лица. Все оживлены, наэлектризованы, и я чувствую себя живой рядом с Фредди.

Музыка достигает кульминации, и наши ноги наконец останавливаются. Я улыбаюсь и тяжело дышу, каждый вдох теснее прижимает меня к нему, и я чувствую участившийся ритм биения его сердца. Фредди смотрит на меня, и мне все равно, что мои волосы растрепались, прилипли к щекам и щекочут мне губы. Мне все равно, что лоб блестит от пота. Он проводит своим жестким большим пальцем по моему лицу, убирая волосы, и задевает мою нижнюю губу, заправляя локон мне за ухо. Последнее напряжение покидает мое тело, и впервые за целый вечер я чувствую себя по-настоящему собой.

А потом он дважды моргает и резко отпускает меня. И прежде, чем я успеваю что-то сказать, он молча поворачивается и уходит, исчезая за занавесом.

Глава 9

Ансамбль начинает вторую песню, а я так и стою, глядя в ту сторону, куда сбежал Фредди. Я сделала что-то не так? Украдкой я проверяю, не подвел ли меня дезодорант, учитывая неожиданную физическую активность. Нет, все в порядке. Все шло так хорошо, и в кои-то веки я даже не ляпнула ничего лишнего. Я вздыхаю и разочарованно поднимаю взгляд к потолку, а когда снова фокусируюсь на настоящем, у меня под носом возникает еще один бокал розового пунша. Кривясь от запаха, я принимаю напиток у улыбающегося Мо и одним махом выпиваю.

– Давай, а то пропустим хорошую песню! – Акцент Мо становится сильнее, когда он пытается перекричать струны. Он втягивает меня к себе в круг. В середине пытается танцевать мужчина постарше, с пушистыми усами. Он беспорядочно дрыгает ногами и мотает головой из стороны в сторону так резко, что кажется, будто она сейчас оторвется и улетит в окно. Каждый из гвардейцев по кругу танцует танец в два шага, и я на автомате за ними повторяю. К нам присоединяются блондин и брюнет, которых я видела раньше, и начинают отработанный танец, такой слаженный, что сразу видны часы репетиций. Это напоминает мне о танцах, которые мы придумывали на школьной площадке на переменах в начальной школе. Блондин приседает на корточки и так прыгает, а темноволосый вскидывает над ним ноги хорошо отрепетированным движением, и мне страшно представить, сколько раз бедняга получал ботинком по голове, пока они репетировали.

– Райли и Уокер – наши массовики-затейники. Каждый раз, когда нас куда-нибудь посылают, они устраивают нам маленькое представление для поднятия духа. Они даже поставили собственную версию мюзикла «Кошки» посреди белизских джунглей, – рассказывает Мо, наклонившись ко мне.

Надо бы не забыть спросить, нельзя ли увидеть повтор.

Попытки Райли изобразить робота под фольклорную мелодию прерываются Уокером, который комично изображает, будто пытается дать ему пощечину. Райли подыгрывает и усиленно мотает головой от каждой фальшивой пощечины с выражением преувеличенной невинности на лице. Он выкладывается по полной. У меня живот начинает болеть от смеха.

Песня заканчивается, и комедийный дуэт откланивается под бурные аплодисменты. Без перерыва начинается новая мелодия. На этот раз даже те, кто не участвовал до сих пор в веселье и слонялся вдоль стен, собираются вместе и выстраиваются парами. Мо встает напротив меня и беззвучно шепчет мне:

– Повторяй за мной.

Пара рядом с нами танцует собственную версию шотландских кейли [20]. Врезавшись в спину усатого, который в предыдущем танце чуть головы не лишился, я выясняю, что его зовут Дик. Не знаю, это сокращение от Ричарда или просто прозвище [21], но он тем не менее с гордостью мне представился. И все же, несмотря на то что я постоянно спотыкаюсь и наступаю всем на ноги, я умудряюсь пережить и эту песню без травм.

– Окей, с меня хватит! Мне нужно выпить, – смеюсь я, падая на кожаный диван. Мо и Райли плюхаются рядом со мной, Уокер замыкает шествие, неся полупустую бутылку виски. Он делает вид, что садится мне на колени, и умело втискивается рядом со мной, оттесняя Райли. Забрав в отместку у него бутылку, Райли пьет прямо из горлышка. Потом он передает бутылку дальше, и мы все делаем по глотку. Я даже не морщусь; несмотря на то что, по-моему, я только что глотнула бензина, это ни в какое сравнение не идет с розовым коктейлем, так что виски усваивается относительно легко.

– Так что, вы все называете друг друга по фамилии? – Я поворачиваюсь к Уокеру и Райли, прекращая их перебранку по поводу того, кто сделал бóльший глоток и кто виноват в том, что алкоголь быстро заканчивается.

– В общем, да. Ты можешь звать меня Джейми, если хочешь, но я, скорее всего, не отзовусь. Даже мама теперь называет меня Райли. Погоди, а тебя-то как зовут? – Райли поворачивается ко второй половине их дуэта, которая драматично хватается за сердце.

– А вот не скажу тебе теперь. – Уокер скрещивает руки на груди, демонстрируя совершенно детскую обиду.

– Постойте-ка! Вы двое – лучшие друзья, вы каждый день вместе работаете, и ты даже не знаешь, как его зовут? – Язык у меня слегка заплетается, я совершенно сбита с толку.

– Ай, я закрою его от пули, но об этом просто никогда не задумывался. Наверное, видел в соцсетях или еще где-то, но не помню, – пожимает плечами Райли.

Чем больше я узнаю о мужчинах, тем больше верю, что мы относимся к разным видам.

– Так что, Уокер, как тебя зовут?

Он смотрит на меня застенчиво и что-то неразборчиво бормочет.

– А? Что ты сказал?

– Кортни, – не говорит, а скорее выкашливает он.

Райли и Мо вместе давятся своими напитками и начинают радостно вопить.

– Окей… окей… – Я пытаюсь успокоиться. На диване все давятся от смеха, даже Кортни Уокер, хоть он и покраснел сильнее меня. – Уокер так Уокер.

Следующий час – дикая мешанина из танцев и выпитых залпом напитков. Кружась под музыку, я чувствую, что, кажется, завела себе новых друзей. Мо кружит меня, неожиданно подняв в воздух, и я даже не успеваю попереживать, какая я тяжелая.

С тех пор комната так и продолжает вращаться, и когда я встаю у камина, схватившись, как за костыль, за каминную решетку, мои ноги не чувствуют пола. Я с нетерпением жду возвращения Фредди.

В пьяном угаре я решаю, что он уже достаточно времени меня игнорирует; я не позволю ему бросить меня на танцполе, как это сделал Дэниел Харрис на дискотеке в шестом классе. Спотыкаясь, я подхожу и с театральным свистом отдергиваю занавес.

За ним открываются стены, покрытые книжными шкафами, полными книг в пыльных кожаных и тканевых переплетах. Полки из темного дерева смягчают резкий искусственный свет, и комнату наполняет мягкое свечение. Это, должно быть, библиотека. А я ведь почти забыла, зачем вообще сюда пришла. Мое бурлящее разочарование успокаивается, и я буквально впитываю открывшийся мне вид. Это божественно. У полок стоит шаткая лестница на колесиках, и я представляю себе, как взбираюсь по ней и еду вдоль полок с древними книгами, проживая все свои фантазии в духе «Красавицы и чудовища» о том, как я бы пряталась в библиотеке замка, собирая непослушные волосы в пучок при помощи авторучки.

Неожиданно передо мной вырастает солдат, с которым я еще не знакома, – в моем мало вменяемом от количества выпитых коктейлей состоянии, а также в полном обалдении от открывшегося вида я его не замечаю до тех пор, пока мы не сталкиваемся. Он всего лишь примерно на дюйм выше меня, так что мы оказываемся лицом к лицу, и он смотрит на меня изучающе. Как и большинство ребят, он чисто выбрит, и его светлые волосы коротко подстрижены, но есть в нем что-то, что делает его менее устрашающим в сравнении с остальными; у него мягкий и круглый подбородок и такие огромные карие глаза, что я вижу ореховые брызги в каждом зрачке.

– А, ты, наверное, Мэгги, – говорит он и отпускает меня, хотя его руки задерживаются у меня на плечах, словно он хочет убедиться, что я смогу устоять на ногах. – Я Кантфорт… Кай. И у меня есть подозрение, что в этом отчасти есть моя вина. – Он показывает на меня пальцем, потому что я стою покачиваясь, то и дело хватаясь то за него, то за занавес для равновесия. – Прости меня, пожалуйста!

– Ха! Значит, ты человек – розовый коктейль.

– Да, это я. Хочешь, я принесу тебе стакан воды? – Он собирается уйти, но я хватаю его за руку.

– Я вообще-то ищу Фредди. Не видел его?

– Фредди? Кто такой… а, ты имеешь в виду Гилфорда? Да, он там, у бара.

Я направляюсь туда, куда он указывает, вытянув руку, и огибаю книжный шкаф. Действительно, там в углу обнаруживается маленький бар, весь уставленный бутылками и бокалами. Фредди опирается на стойку: одной рукой он поддерживает кудрявую голову, а другой перекатывает жидкость в своем стакане, так же, как делал это со своим горячим шоколадом.

Пошатываясь, я иду к нему и, конечно, громко спотыкаюсь, и это выводит его из задумчивости. Я машу ему, он лениво усмехается и коротко машет мне в ответ. Добравшись наконец до бара, я как ни в чем не бывало пытаюсь присесть на один из высоких стульев рядом с ним, но сиденье крутится, и я соскальзываю, ударившись локтем о стойку. Молниеносная реакция Фредди не дает мне грохнуться к его ногам. Он помогает мне снова сесть, на этот раз придерживая сиденье, и, убедившись, что я в безопасности, придвигает стул вперед, чтобы я смогла ногами упереться в бар, а руками опереться на стойку, как он.

– Ты в порядке? – спрашивает он спокойно, не спуская глаз с моего локтя. Я потираю его, но алкоголь притупляет боль.

– Да-да, все хорошо. Я была бы не я, если бы пришла в новое место и ушла без пары новых синяков. – Он просто кивает и снова сморит в свой стакан с виски. – Ты все время исчезаешь. Бросил меня, как будто тебе надо попасть домой до двенадцати, не то твои штаны превратятся в капустный лист или вроде того.

– Кажется, ты в детстве смотрела пиратскую версию «Золушки». – Фредди чуть улыбается, отпивая виски.

– Вполне может быть. Чувак в баре раздавал их по фунту за штуку. Я как-то раз видела версию «Властелина колец», где было всего четверо мужиков, бродящих по лесу с еще одним типом, который притворялся волшебником. Сложновато для десятилетнего ребенка. До сих пор не видела нормальную версию.

– Ты шутишь? Ты никогда не смотрела «Властелина колец»? И даже «Хоббита»? – Его спокойная и сдержанная манера сменилась детским выражением любопытства.

– Не-а. Ни одного. Но из того, который все-таки посмотрела, я поняла, это вроде история про чуваков с волосатыми ногами, которые куда-то идут, так?

Он громко вздыхает.

– Это кощунство! – Он указывает на меня пальцем, как будто из-за угла того и гляди вылезет какой-нибудь средневековый священник или, того хуже, волосатый продавец с клочковатой бородой из видеомагазина и утащит меня отсюда, чтобы наказать. – Хотя… на самом деле примерно так там все и происходит, если подумать.

– Ха! – Теперь мой черед указывать на него пальцем.

– Ты же понимаешь, что теперь я заставлю тебя посмотреть эти фильмы – режиссерские версии, не иначе, – даже если мне придется привязать тебя к стулу перед телевизором в караульном помещении на одиннадцать часов.

– Одиннадцать часов? Однако. В последнее время я с трудом концентрируюсь на чем-то больше десяти минут. – Впрочем, мысль о том, чтобы так долго находиться рядом с ним, весьма привлекательна – с волосатыми волшебниками или без. – Если я посмотрю «Властелина колец», тогда тебе придется посмотреть со мной какой-нибудь документальный фильм. Или «Гордость и предубеждение»! Только версию 2005 года, с Мэтью Макфэдиеном в роли мистера Дарси. Это самый лучший Дарси. И я настаиваю на этом. – Я немного перевозбуждаюсь, рассуждая об экранизациях романа Джейн Остин. Осознав это, я вспыхиваю и отвожу глаза.

– Ты права. – Когда я снова на него смотрю, Фредди улыбается. – Макфэдиен гораздо ближе к книге, чем Колин Ферт, весь такой секси, вылезающий из пруда в одной рубашке.

Вот и все, теперь для меня Фредди – сексуальнее, чем кто угодно, даже если на этом ком-то исторический костюм, облегающая торс мокрая рубашка и он по уши влюблен. Фредди смотрит – и читает – Джейн Остин? Этот человек действительно загадка, но самое главное – он тайна, которую я должна разгадать.

Видимо, я слишком долго молча таращусь на него, потому что Фредди снова заговаривает, выводя меня из транса.

– Но документальное кино? О каком именно кино мы говорим? – спрашивает он заинтригованно.

– Любой исторический период на твой выбор, кроме Тюдоров. Они, знаешь ли, в какой-то момент начинают немного надоедать. – Я показываю на окно позади нас. Там, в обрамлении оконной рамы, красуется подсвеченная Белая башня.

Фредди протягивает мне руку для рукопожатия.

– Идет, договорились.

Я собираюсь снова вытереть свою руку о джинсы, но он перехватывает ее и пожимает плечами. Я улыбаюсь, и мы пожимаем руки. Это свидание! Ну, может быть, и нет, просто два друга посмотрят вместе кино, и все же… гораздо приятнее считать, что это свидание.

– Так ты фанат истории?

– А ты фанат фэнтези.

– Туше. – Он приподнимает стакан, а потом отпивает.

– Здесь вообще довольно тяжело не зафанатеть от истории. Вероятно, по этой комнате расхаживал сам Веллингтон [22], и некоторые книги на полках кажутся настолько старыми, что вполне могли ему принадлежать. – Я чувствую, как снова оживляюсь, и поворачиваюсь на стуле, чтобы посмотреть на полки вдоль стен. Внутренне я трепещу при одной только мысли о том, сколько пальцев трогали эти страницы.

– Я никогда не думал об этом в таком ключе. – Фредди тоже поворачивается к полкам, и мы оба смотрим на разноцветные корешки.

– Разве от всего этого ты не чувствуешь себя таким… цельным! Мы живем внутри истории. Каждый наш шаг в этом месте – это шаг там, где до нас уже ходили короли и королевы, да и вообще люди, которые буквально создали ту жизнь, в которой мы живем.

– Представь себе, что бы они подумали, если бы увидели, что с нами стало! Жуткие пляски Мо кого угодно из могилы поднимут. – Мы вместе хмыкаем. – Он уже показывал тебе свой знаменитый пульверизатор?

– Нет, и кажется, я многое пропустила.

– Удивительно! Обычно он более чем счастлив… Напомни мне потом, я его попрошу. Если тебе повезет, то, может, он заодно и газонокосилку изобразит.

Я отрываю взгляд от книг и киваю. Фредди не смотрит на меня, когда заговаривает снова:

– Знаешь, о тебе, возможно, тоже кто-нибудь будет так говорить через пару столетий. – Я застенчиво ухмыляюсь. – Кто знает?.. – добавляет он, отпивая снова и активно избегая смотреть мне в глаза.

– Ха! Единственное, за что меня могут запомнить потомки, – так это разве что за то, что я когда-нибудь спалю это место, пытаясь сделать себе тосты с сыром.

Он наконец-то смотрит мне в глаза и улыбается.

– Хочешь еще потанцевать? Я просто обязана теперь увидеть эту газонокосилку.

Он молча кивает, поднимается на ноги и протягивает мне руку, помогая спуститься со стула. Я с радостью принимаю его помощь, поскольку ноги мои все еще нетверды.

На этот раз мы танцуем как на дискотеке для подростков, а не на деревенском балу. Мо демонстрирует мне и пульверизатор, и газонокосилку; для последней он драматично изображает, как дергает стартер и криво стрижет траву на танцполе. Кроме того, Уокер научил меня движению «пила», для чего требуется невероятно сильно вертеть бедрами, что, я считаю, уже небезопасно при работе с опасными инструментами. Когда музыка смолкает, этим заняты все в комнате.

После того как музыканты убирают свои инструменты, мы все – Фредди, Уокер, Райли, Мо, Чаплин и я – валимся на большой диван. Несмотря на его размеры, мы тесно прижаты друг к другу, и Уокер практически сидит у Райли на коленях. Я настолько сильно прижата к Фредди, что он убирает руку между нами и кладет ее на спинку дивана за мной.

– Так что, вы со Спартанцем… да? – Райли пихает меня, и Фредди опускает руку.

– Ой, нет, нет-нет. – Я смеюсь, стараясь скрыть неловкость и разочарование от потери близости Фредди. – Он был мне должен и поэтому привел сюда, обещая показать библиотеку. Должна признать, мне было интересно, чем вы, ребята, тут занимаетесь, когда не стоите на посту. Честно говоря, я втайне надеялась, что под всеми этими медвежьими шапками найдутся красавчики, но пока что-то не видать. – Я подмигиваю Райли, и он притворяется, что получил пулю в сердце.

– Да ладно, ни одна девушка не устоит перед этим. – Мо встает, поигрывая бицепсами под футболкой. Я только приподнимаю бровь, тогда он начинает играть грудными мышцами, приговаривая: – Ладно-ладно, а как насчет этого?

– Садись, капрал, – бурчит Фредди.

– У тебя нет вкуса! – Мо шумно выдыхает и садится обратно, но, несмотря на все его старания изобразить обиду на всю нашу компанию, отвергшую его «таланты», ямочка на левой щеке говорит мне о том, что он тоже просто дразнится.

После этого из-за угла появляется Дик. Он пьян и обсасывает свои мокрые усы.

– Простите, я тут подслушивал, – говорит он несколько неразборчиво из-за густых темных усов во рту. – Я бы жизнь отдал за любого из этих парней, правда. – Он хлопает Чаплина по плечу с отеческой улыбкой. – Но я бы не позволил им и пальцем тронуть мою маленькую дочку. Я слишком много повидал и знаю, что они творят в ирландском пабе в Сохо, чтобы подпустить их к моей девочке. – Все парни согласно кивают.

– Он прав. На прошлой неделе Райли пытался потанцевать с девушкой. Так она решила, что у него припадок, и вызвала менеджера, – дразнится Уокер, все еще сидя у друга на коленях. Райли резко встает, Уокер валится на пол и со стуком приземляется на задницу. Он быстро вскакивает, потирая копчик, и, кажется, считает, что его шутка того стоила.

Фредди снова затих, руки сложены на коленях. Он просто наблюдает за тем, что происходит вокруг, и не пытается принять участие в разговоре или обратить на меня внимание. К счастью, появляется Кантфорт с подносом напитков. На этот раз они люминесцентно-зеленые, но несмотря на то, что они выглядят точно как склянки с ядом из кино, я не моргая опрокидываю сразу два. Остальные поступают так же, и Кантфорт плюхается на пол с подносом с пустыми стаканами.

– Может быть, тебе больше повезет с приложениями для свиданий типа «Тиндера», – вставляет он свои два пенни в разговор.

Я краснею оттого, что королевский гвардеец дает мне советы по части свиданий.

– У девушек там никогда не бывает проблем, а ты намного красивее большинства из них, так что ты их всех сделаешь.

Ну вот – я чувствую, что покраснела как помидор. Комплименты всегда сбивают меня с толку. Что мне теперь делать? Просто поблагодарить его? Или это слишком самодовольно? Согласиться с ним? Еще большее самодовольство. Отвесить ему ответный комплимент? Что-нибудь про коктейли? Или про его волосы? Это все просто смешно.

Полагаю, честность – лучший выход.

– Хотелось бы верить, но я тут скачала «Тиндер» пару дней назад, и вообще ничего.

Я ставлю себя в еще более дурацкое положение, признавая свою неудачу, и благодарна, что никто из них не смеется надо мной.

– Что ж, покажи тогда нам свой жуткий профиль… – Уокер протягивает руку, требуя мой телефон.

– Ч-что? Жуткий? – Я заикаюсь от смущения.

– Мужики готовы клюнуть хоть на Кермита-лягушку, в этих приложениях они не сильно разборчивы. Тебе просто, наверное, нужно немного помочь с описанием профиля, потому что, честно говоря, я бы точно предпочел тебя маппетовской кукле, – поясняет Мо.

Когда я неохотно лезу в карман джинсов за телефоном, Фредди наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Ты уверена? Ты не должна, знаешь, они все просто пьяные.

– Все хорошо, я тоже пьяная, – отвечаю я, немного обиженная тем, что он решил вмешаться именно сейчас. В ответ он пожимает плечами, а я передаю телефон Мо и говорю ему пароль. Самое худшее, что они там найдут, это фотография сыпи, которая появилась у меня на спине несколько дней назад и которую я хотела сравнить с картинками в «Гугле», в итоге выдавшими, что у меня какая-то средневековая кожная болезнь.

– Ох, Мэгги, – вздыхает Мо и смотрит на меня с отчаянием. Все сгрудились вокруг него, рассматривая мой профиль. И все смотрят на меня с жалостью.

– Что? Фотография? Описание?

– Мэгги, ты просто могла бы написать «мне никто не нужен» или «у меня нет личности». Честно говоря, кто-то, может, и свайпнет вправо ради этого, но у тебя же даже лица на фотографии не видно.

Он поворачивает ко мне экран. Он прав: фотография была сделана с большого расстояния, и взгляд прежде всего останавливается на отце и Белой башне. А я какое-то расплывшееся рыжее пятно в углу.

– Ты прав. Я знаю. Я просто… никогда этого не делала. – Я бросаю взгляд на Фредди, но он смотрит прямо перед собой, механически потягивая свой напиток, и, по-моему, снова стал роботом. Может быть, он не любит большие компании?

– Мы это исправим. Сегодня! Да прямо сейчас. – Райли появляется из-за широкой спины Мо с легкомысленным выражением лица.

– Ой, нет-нет-нет, вы не должны ничего делать, – протестую я, вяло пытаясь отобрать у них телефон.

Но все напрасно, потому что они уже листают мои фотографии. Мое смущение, поначалу укрощенное алкоголем, начинает расползаться по моим щекам. Кантфорт неслышно, на цыпочках подходит ко мне и сует мне в руку новый коктейль. И я благодарна за голландское мужество [23], которое он мне придает.

Между глотками я нервно кусаю губы и сижу, сложив руки на коленях, словно в приемной директора школы, готовая к очередной головомойке. Тихое бормотание и перешептывание слышится до тех пор, пока Уокер наконец не объявляет:

– Ну, если бы мы хотели создать профиль твоему коту, это была бы золотая жила.

На этих словах Фредди неожиданно встает и вырывает мой телефон из рук Райли. Я гадаю, что именно так его разозлило, но тут он поворачивается ко мне и направляет камеру на мое лицо. Он снимает меня, делает много фотографий, направляя камеру то в одну, то в другую сторону, стараясь запечатлеть со всех углов мое ошеломленное лицо.

– Она отлично выглядит сейчас, почему бы не наделать новых фотографий? – резко заявляет Фредди, продолжая фотографировать.

– Так, судя по всему, от них уже не будет никакого толку, да, мистер папарацци? Если только ты не собираешься использовать их для письма с требованием выкупа!

Мо хватает Фредди за плечо, заметив, что на лице у меня обозначилось удивление, смешанное со страхом. Он мягко забирает у Фредди мой телефон и садится на упругую подушку на другом конце дивана. А я сглатываю неожиданную горечь во рту. Это было… странно. Я вдруг трезвею, и мне бы хотелось, чтобы Кантфорт опять прошел мимо меня, как умеющий читать мысли бармен, каковым он, безусловно, и является, и снова меня напоил. До меня вдруг доходит реальность ситуации, и, не будь Мо исключительно мускулистым фиджийцем, сложенным как полубог, я бы рискнула отобрать у него телефон.

На этот раз встает Чаплин, осторожно забирает мой телефон, а потом подходит и предлагает мне руку. Меня сразу успокаивает выражение сочувствия на его лице, и я принимаю его предложение, не задумываясь. Никто за нами не идет, когда он ведет меня обратно к бару. Чаплин достает c полки огромную бутыль чего-то крепкого и наливает в стакан, добавив каплю лаймового сока. Я принимаю напиток и выпиваю до дна; он оказывается на удивление приятным на вкус, и я благодарна Чаплину за заботу. Он наливает и себе тоже и тихо садится рядом со мной. Достав из кармана мой телефон, он включает его и кладет передо мной на стойку бара; на экране – одна из фотографий, сделанных Фредди.

Не знаю, что это – мои мутные глаза, залитые алкоголем, или еще что-то, но та, что он выбрал, в общем-то, не ужасная. На самом деле, положа руку на сердце, я могу сказать, что выгляжу на ней почти красиво. Глаза широко открыты, и мягкие огни офицерской подчеркивают разные оттенки зеленого в моих зрачках. Рот полуоткрыт в удивлении, и на лице выделяются губы – мягкого розового оттенка, который сочетается с пьяным румянцем на щеках. Фредди застал меня настолько врасплох, что я даже не успела, как обычно, сгорбиться. Чаплин молча улыбается и кивает. Я улыбаюсь ему в ответ, и внутри у меня разливается тепло. Это незнакомое мне чувство… но, кажется, я чувствую себя по-настоящему красивой.

Чаплин снова берет в руки телефон и жестами показывает мне, что снимает. Я понимаю, что он хочет сделать еще фото, и киваю, по-прежнему улыбаясь. Он показывает мне позу: сидя на стуле, кладет руку на барную стойку и подпирает ей голову, жестом призывая меня сделать то же самое. Я повинуюсь, и он быстро щелкает несколько раз. Он показывает еще несколько поз, которые я очень стараюсь повторить, и, когда я прыскаю от его попытки надуть губы, он делает еще одно естественное смеющееся фото.

Через несколько минут позирования меня обнимают за плечи два комплекта сильных рук – к нам неожиданно присоединяются Мо, Райли, Уокер и Фредди для групповой фотографии. Мо, дразнясь, ерошит мои волосы, лохматя меня. В отместку я дотягиваюсь и, зажав его голову рукой, тру костяшками пальцев его ежик. Ему ничего не мешает вырваться из моего шуточного захвата, но он признает свое поражение. Когда Уокер с Райли снова обращают на себя все внимание, устроив потасовку на полу, Фредди забирает телефон у Чаплина. Но прежде, чем вернуть его мне, он достает из кармана свой, элегантный, и вбивает туда то, что, как я понимаю, может быть только моим номером. Избегая моего взгляда, он завершает свою тайную операцию, подходит ко мне и незаметно кладет телефон в мой задний карман, а затем смотрит на сослуживцев, которые катаются по полу у наших ног.

– Теперь я смогу тебе позвонить, – тихо говорит мне на ухо Фредди. Он смотрит на меня, и никто из нас не отводит взгляда. Я изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие, несмотря на тот факт, что мое сердце так неистово колотится в груди, что могло бы установить рекорд по шкале Рихтера.

Быть может, алкоголь тому виной, но почему-то этот момент кажется мне таким естественным. Открывая фото, сделанное всего несколько секунд назад, я понимаю, что вписываюсь в эту сцену без усилий. Хоть раз в жизни я не выделяюсь из компании, как огромное рыжее нечто. Смеяться, как ненормальная, с ребятами, с которыми я познакомилась всего несколько часов назад, мне уже кажется нормой, и я чувствую себя с ними почти как дома. Все они разные, у каждого своя история, но никто здесь никого не осуждает. И меня они тоже не оценивают. Дразня меня, как свою, они приняли меня такой, какая я есть, и в кои-то веки я чувствую себя в своей тарелке.

Я отправляю фото маме. Оно заставит ее улыбнуться.

Глава 10

Это была ошибка. Большая ошибка.

Я со стоном переворачиваюсь в кровати. В голове пульсирует такая дикая боль, что я уверена: моя черепушка вот-вот взорвется и забрызгает стены ошметками мозгов. Ох, зачем, зачем я все это себе представила? Меня резко замутило от этой картинки, и перспектива забрызгать стены содержимым моего желудка в данный момент становится гораздо более вероятной.

Я прыжком выскакиваю из постели, но тошнота снова подкатывает к горлу, и мне приходится ухватиться за спинку кровати, чтобы восстановить равновесие. Перемещаться по комнате в сторону туалета – все равно что пытаться пробраться сквозь матрицу. Ковер выглядит неимоверно привлекательно: серый ворс с двумя недоеденными пакетами чипсов с сыром и луком, а также пустым пакетом от риса для микроволновки, накрытыми моим разбросанным бельем, кажется мне сейчас матрасом с эффектом памяти в пятизвездочном отеле. Я опускаюсь на четвереньки – примерно так же элегантно, как паук, вставший на ролики; меня штормит так сильно, что тело начинает бить крупная дрожь, и я зажимаю рот, стараясь унять тошноту. Именно в таком положении я иногда вижу Кромвеля, который издает странные звуки, исторгая из себя здоровенный шерстяной шар.

Не теряя времени, я ползу на четвереньках в туалет – и еле успеваю. Когда худшее остается позади, я ложусь щекой на сиденье и закрываю глаза, не в силах поднять голову. Сиденье на унитазе на удивление удобное; пожалуй, я останусь тут до конца дня.

Меня будит громкий звонок телефона – а я так и сижу на полу, по-прежнему прижимаясь лицом к пластику. Я ползу обратно в комнату, и, как только вижу имя Кевина, высветившееся на экране, на меня накатывает новый приступ. Я не беру трубку. Я уже знаю, он звонит, потому что я опаздываю. C огромной неохотой я ползаю по комнате с элегантностью улитки, которая только что вдохнула дорожку соли и внутри у нее теперь все горит. Почистив зубы, я бросаю последний прискорбный взгляд в зеркало и замечаю, что на щеке у меня красуется весьма сексуальный след от сиденья унитаза. Однако тяжелое похмелье и не выветрившиеся до конца остатки алкоголя в организме не дают мне особенно переживать по этому поводу. Я приветствую маму и выкатываюсь на работу.

По дороге я еле-еле выдавливаю из себя «доброе утро» Холли и Герцогу, неразлучной паре воронов. Герцог – самый старший и самый большой в стае, размером почти с маленького ребенка. Бывали случаи, когда он дрался с малышами из-за пакета чипсов. Но самая страшная – Холли. Они пара, и куда бы она ни шла, он прыгает за ней, словно самый большой ее поклонник. Нетрудно догадаться почему: это удивительное создание с великолепными лоснящимися перьями; она несомненная королева воронов – и знает об этом. Даже я чувствую на себе ее оценивающий взгляд, провожающий меня, пока я иду по двору. Я представляю себе, как она неодобрительно ворчит, осуждая мою сутулость или мятую рубашку. Часто я вижу, как она приглаживает Герцогу перья, словно жена, поправляющая мужу галстук перед работой, а он ерзает от нетерпения.

Под бдительным взглядом Холли я отрываю себя от заборного столба, о который опиралась, и тащусь дальше. Опаздывая уже больше чем на двадцать минут, я чувствую себя такой разбитой, что не могу даже собраться с силами, чтобы расстроиться от перспективы вечером снова идти в Белую башню.

Кевин получает от меня только стон, когда я прохожу через офис; он что-то кричит в ответ, но я закрываю уши. Мое тело реагирует на его голос так же, как на будильник в телефоне: я ощущаю его всеми синапсами, и каждый посылает импульс, побуждающий меня снова блевануть. Я падаю на свой стул и кладу голову на прохладную поверхность стола. Опущенные жалюзи билетной кассы почти не пропускают свет, но сегодня мне кажется, что все вокруг слишком яркое и агрессивное. Со стоном я закутываюсь плотнее в свой кардиган и на минуту закрываю глаза.

– Маргарет, ты что вообще творишь? Эта очередь скоро до Букингемского дворца растянется!

Голос Кевина и отвратительный стук его каблуков будят меня. Нетвердой рукой я берусь за мышку, и черный экран ярко вспыхивает в темноте кабинки: 14:35. Я умудрилась незамеченной проспать целых четыре часа! Почему я раньше так не делала? Протирая глаза, я быстро открываю жалюзи и срочно, пока он меня не застукал, ввожу пароль. Кевин появляется из-за угла, и я разворачиваюсь к нему на стуле.

– Э-э-э, ты что-то хотел?

Он подозрительно изучает кабинку и оглядывает меня с головы до ног. Я быстро вытираю ниточку слюны в уголке рта, и он прищуривается. Так и не обнаружив, к чему бы придраться, Кевин фыркает и удаляется.

К тому моменту, как бьет пять, я умудрилась найти целых три укромных местечка, где можно сачкануть и немного подремать. Первое, конечно, на рабочем столе, не заботясь о том, чтобы как-то специально прятаться, – есть свои преимущества в том, чтобы быть самым нелюбимым человеком в офисе: никто тебя особо не замечает. Второе – под полками в кладовке, куда Кевин изредка заглядывает, чтобы громко попердеть, но я готова заплатить эту цену, чтобы проспать похмелье. И третье: целых десять минут я дремала, восседая на унитазе со спущенными штанами, аккуратно пристроив лицо на держатель с рулоном туалетной бумаги. Не самое приятное времяпрепровождение, но, когда кажется, что в голове кто-то играет в пинбол, я готова продать почку за возможность десять минут покемарить.

Когда я наконец выхожу из офиса, нагруженная сумкой с деньгами, на улице по-прежнему невыносимо яркий день. Показав средний палец огненному шару, висящему в небе, я жмурюсь и только через несколько секунд могу снова открыть глаза. Не хотелось бы драматизировать, но возникает ощущение, что мир решил меня добить: жуткая, непрекращающаяся головная боль, тяжелая сумка, оттягивающая плечо, и еще волосы лезут в лицо и имеют наглость щекотать мне шею. Я нахожусь на грани того, чтобы устроить форменную истерику, завалившись на бетон.

Словно прочтя мои мысли, новый порыв ветра запихивает мне в рот очередную прядь рыжих волос. Стеная во весь голос, я бросаю сумку на землю, шлепаюсь на бордюр и тру глаза с таким остервенением, что мне кажется, я прямо вижу свою мигрень, мелькающую яркими вспышками на внутренней стороне век.

– Черт возьми, а я-то думал сегодня утром, что олицетворение похмелья – это Райли…

При звуке этого голоса я быстро вскакиваю на ноги. Пожалуй, слишком быстро – яркие всполохи перед глазами вернулись, я спотыкаюсь, и Фредди приходится ловить меня за руку.

– Понятия не имею, что было в этом розовом пойле, но оно точно было от дьявола.

Он все еще держит меня за руку, а я держусь за голову. Один из его длинных пальцев медленно двигается вверх-вниз. Боль понемногу отступает, и единственное, что меня сейчас интересует, – его теплые пальцы, поглаживающие мою руку, инстинктивное успокаивающее движение, от которого по моей коже сразу разливается приятное тепло.

– Это я виноват. Я должен был тебя сразу предупредить, что у нас в офицерской есть одно правило…

– Никому не рассказывать о вашем клубе? – перебиваю я. Шутка ужасная, и приступ боли, следующий за моим смехом, еще хуже. Фредди закатывает глаза и хмыкает. Его пальцы все еще держат меня, рассеянно поглаживая. Я думаю, он даже не отдает себе отчета в том, что делает.

– Да нет, можешь рассказывать сколько угодно, я уверен, тебе все равно никто не поверит. Единственное правило состоит в следующем: никогда не принимай напитков от Кантфорта. Он сам себя считает кем-то вроде сумасшедшего профессора и смешивает все эти зелья, которые наверняка можно использовать как взрывчатку.

– Как ты мог, у тебя была всего одна задача!

Он снова усмехается и убирает у меня из уголка рта прилипший волос, заправляя его мне за ухо. И это теперь самый аккуратный волос у меня на голове.

Холодок на моей руке, появившийся после того, как Фредди отпустил меня, и резко исчезнувший физический контакт настолько ощутимы, что я еле сдерживаюсь, чтобы не потянуться за ним. Открыв наконец глаза, я чувствую, что из моей многострадальной головы наконец вытащили боевой топор викинга, и только теперь замечаю, что сегодня на Фредди нет красного мундира с белым ремнем. Хотя вид у него все равно очень парадный: идеально выглаженная белая рубашка и серые классические брюки. Интересно, у него есть хоть одна пара джинсов или футболка? Сидел ли он когда-нибудь в пижаме на диване, поглощая остатки пиццы? Слегка взъерошенные каштановые кудри, все еще влажные после душа, – единственная его часть, которая не выглядит взятой прямиком со страниц какого-нибудь каталога. Рукава рубашки у него закатаны, и я отмечаю, как сквозь молочную кожу проступают вены, когда он встает, уперев кулаки в бока.

– Ты куда-то собираешься? – спрашиваю я, потому что выглядит он так, словно идет на бизнес-встречу или на свидание с какой-нибудь роскошной важной дамой, которая еженедельно закупается продуктами в «Харрэдсе» [24].

Вместо ответа Фредди наклоняется, чтобы поднять спортивную сумку, набитую деньгами, и закидывает ее на плечо с такой легкостью, что можно подумать, будто она пустая.

– Я стоял утром на посту в половине девятого, и, когда я обычно вижу, как ты торопишься на работу, я знаю, что время где-то около девяти. А сегодня у меня спина уже начала болеть, а тебя все не было. Так что, когда ты наконец появилась, я понял, что ты опаздываешь, и вспомнил, как ты говорила, что твой босс наказывает тебя, ну и подумал, что тебе может потребоваться помощь… с привидениями…

Он кивает на сумку у себя на плече и смущенно замолкает.

Я даже не знаю, с чего начать. С того факта, что он каждое утро ждет меня, стоя на посту? Или с того факта, что он запомнил наш разговор про подземелье? Или с того, что он пришел помочь мне, чтобы я не боялась? В отдалении я вижу, как Боб закрывает главные ворота, выпроваживая немногих задержавшихся и отлавливая тех, кто пытается уйти с пушистыми наушниками аудиогидов на ушах.

– Я не уверена, что ты понимаешь, во что ввязался. Ты, может, и бравый солдат, но я не буду держать тебя за руку, когда привидение попробует взять за другую. Говорят, там обитает маленькая девочка. Кто-то из пресс-службы слышал однажды, как она поет, – смеюсь я. Его глаза округляются совсем немного, но я замечаю. Честно говоря, мне хочется быть с ним серьезной. Хочется спросить у него про вчерашний вечер, о том, зачем он пригласил меня туда, а сам исчез, стоило мне почувствовать себя с ним комфортно.

Вот только… Думаю, я уже знаю ответ. Ради всего святого, он меня фотографировал для «Тиндера»! Человек, который хочет меня для себя, так не поступил бы. Фредди мне просто друг. И то не факт, если вдуматься, поскольку я все еще почти ничего о нем не знаю. И чем скорее я смирюсь с тем, что я его не интересую, тем лучше. Как может мужчина, который выглядит так, будто только что вышел со съемочной площадки голливудского фильма, проявить романтический интерес к такой, как я? Я своя в доску. Я всегда была своей в доску.

– Как интересно! Надеюсь, она любит «Металлику» или, может, «Айрон Мейден». Тогда я показал бы ей мою воображаемую гитару.

Теперь моя очередь глаза закатывать. Очевидно довольный своей шуткой, он шагает вперед с сумкой денег через плечо. Когда я отстаю, он кричит сквозь толпу:

– Ты идешь? Или мне придется самого себя за руку держать?

– Не буду я держать тебя за руку! – ору я в ответ и бегу его догонять, стараясь не обращать внимания на похмелье, которое не совсем еще улетучилось.

Когда я в конце концов догоняю Фредди, он на меня не смотрит, но вместо этого достает из кармана маленькую упаковку таблеток и дает мне. Это обезболивающие.

– Я подумал, тебе может пригодиться.

Поблагодарив его, я проглатываю две таблетки прямо так, без воды, настолько мне не терпится унять боль.

Нет худшего времени идти по Тауэру, чем сейчас. Потоки сотрудников спешат домой по подъемному мосту, на который мы как раз заходим, и любопытные глаза смотрят на Фредди. Ладная фигура и манеры диснеевского принца превращают его в магнит для томных взглядов и ревнивых поглядываний. А потом эти взгляды естественным образом переходят на меня, и с каждым взглядом я все больше понимаю, что по сравнению с ним выгляжу блекло: на лице у меня, без сомнения, читаются остатки вчерашней ночи, волосы выглядят как бездомная кошка, вцепившаяся мне в голову, и, как всегда, неуклюже громоздкое тело. Не толстое, не худое, просто масса длинных конечностей и рыхловатой плоти. Чтобы сохранить лицо, я машу каждому встречному и вежливо улыбаюсь, но с каждой группой, мимо которой мы проходим, я инстинктивно начинаю потихоньку отставать от Фредди, пока между нами не образуется комфортное расстояние.

Однако больше всего меня беспокоит мысль о камерах. Бифитеры, включая моего отца, любят шутить на своих экскурсиях, что им не приходится переживать, как бы их детки не ушли куда-нибудь тайком и не занялись там чем-то нехорошим.

– Мало того, что у них у всех отцы – отставные старшие сержанты, – всегда добавляет в конце тура мой отец с хитрой усмешкой, – у них еще есть тридцать два отставных старших сержанта – крестных в соседях, а мимо них ничего не проходит. Даже если они что-нибудь и пропустят, камеры охватывают буквально каждый дюйм от Белой башни до станции метро «Тауэр-Хилл», и детки непременно попадутся. Так что, даже когда нас тут нет, можно гарантировать, что их кто-нибудь да увидит – и расскажет тебе, где они, что на них надето, с кем они, когда пришли домой и что ели на завтрак.

Для моего отца, который в прошлом году видел меня больше, чем за первые двадцать лет моей жизни, я есть и всегда буду восьмилеткой. Я полагаю, тот факт, что я ни разу не сбегала ни на вечеринки, ни с мальчиками, значения не имеет, потому что теперь, если кто-нибудь вдруг застает меня в не сильно кошерной ситуации, – это что-то из ряда вон, и потом все это обсуждают. Каждый мой шаг задокументирован и отправлен отцу – и другим бифитерам, которые также оберегают меня – до такой степени, что по крайней мере пятеро из них спросили, когда я ушла от Брэна, не хочу ли я, чтобы они его «проучили». Неудивительно, что мне уже двадцать шесть, а у меня был всего один парень. На самом деле ближе всего к романтическим отношениям я оказалась в прошлом году, когда случайно дотронулась до руки симпатичного мальчика на кассе в супермаркете в тот момент, когда он передавал мне мой шопер.

Время от времени Фредди оглядывается и ищет меня глазами – и с каждым разом обнаруживает все дальше и дальше. Он ничего не говорит и не ждет, чтобы я его догнала, просто кивает прохожим и идет к Белой башне.

Когда мы доходим до деревянных ступеней, я вспоминаю, что ключ-то у меня, и бегом его обгоняю. Добежав до двери наверху, я еле дышу. И хотя я изо всех сил пытаюсь скрыть тот факт, что нахожусь на грани астматического приступа, поднявшись всего на несколько ступеней, я не в силах удержаться от одного свистящего вдоха. Фредди мягко забирает у меня ключ свободной рукой, отпирает и распахивает дверь, пропуская меня первой в оружейную палату.

Выставленные напоказ доспехи позвякивают, когда мы вместе идем мимо по деревянному полу.

– Сколько ты уже здесь работаешь? – Фредди нарушает тишину этого темного помещения; его лицо лишь частично освещает свет из далекого окна, мягко отражающийся от шлемов. Он выглядит так же, как в моем сне.

– Слишком долго. Предполагалось, что это будет временная штука после универа. Отец был здесь, а я всегда хотела стать одним из смотрителей. Они ходячие исторические книги, они знают все о каждой детали в этих стенах и каждый день имеют возможность в это погружаться. Но я застряла в билетной кассе и только смотрю на все это великолепие снаружи.

– А перевестись ты не можешь?

– Я пыталась. Я получила ученую степень, месяцами сидела не поднимая головы. Отец даже приводил меня сюда и проверял. Я думаю, он таким образом пытался наладить со мной отношения, ну, ты знаешь, после того как мама… Но они меня даже на интервью не пригласили. Так что я держу все это здесь… – признаюсь я, постукивая себя по голове. – Отец иногда заговаривает об этом, старается время от времени приводить меня сюда, чтобы попрактиковаться на всякий случай, но момент упущен.

– Почему они не хотят? Пригласить тебя на интервью, я имею в виду. – Фредди остановился и с большим интересом смотрит на меня.

– Говорят, новое руководство не сильно жалует бифитеров, ну и, следовательно, их детей. Отец говорит, это потому, что мы слишком много знаем и поэтому вечно отклоняемся от заранее одобренных историй, которые они хотят впарить публике. Я имела наглость интересоваться историей в историческом месте. Я даже провела несколько мучительных месяцев, пытаясь целовать Кевина в задницу и быть, насколько возможно, приличной сотрудницей билетной кассы, чтобы он не держал на меня зла и, может, даже предложил бы повысить меня, но не сложилось. Ничего не получилось, так что я перестала пытаться, и сейчас шансов уже нет. Официальная причина у них такова: цилиндр, мол, не удержится у меня на волосах. Очень строгий дресс-код, очевидно.

– Ну давай тогда… побалуй меня. Это что? – Фредди указывает на подсвеченные монументальные доспехи за стеклянной витриной. Особенно в них выделяется гульфик. Длинный металлический стержень «стоит», он, честно, шириной с кулак и прямо орет: «я кое-что компенсирую». Доспехи были бы примерно ростом с Фредди, если их поставить на землю, но, поднятые на постамент, они нависают над нами обоими. Нагрудник, почти такой же ширины, как и высоты, слегка выгнут в расчете на округлое телосложение, а к рукам пристегнуты металлические перчатки, каждая размером с маленькую планету. Я думаю о том, что очень рада присутствию Фредди, иначе мое воображение нарисовало бы мне, как чудовищные доспехи вдруг оживают и безжалостный гигант начинает гоняться за мной по комнате.

– Это доспехи человека, который стремился компенсировать свой хилый сморчок таким огромным гульфиком, что им глаз можно выколоть.

– Это такие истории ты готовила для интервью? Если так, то я, кажется, понимаю, почему они не хотят, чтобы ты преподавала детям историю… – сообщает он, и в стекле витрины отражается его лицо с намеком на улыбку.

– Ладно, ладно. Это доспехи Генриха VIII, 1540 года. Стоили в то время баснословных денег, потому что он был такой бычара.

Я показываю на соседнюю витрину, где выставлена пара дополнительных перчаток и разные металлические части.

– Это реальные части, которые называются гарнитуром, их пристегивали к доспехам ради дополнительной защиты. Например, этот кусочек совмещает в себе сразу четыре функции. Потрясающая инженерия. Но гульфик, конечно, – чистое хвастовство. Не знаю, почему он хотел сделать… это, – я указываю в сторону части доспеха размером с печеную картофелину, – такой заметной мишенью для врага. От него ведь глаз не отвести, правда же?

Фредди хмыкает и согласно кивает.

– Впечатляет, конечно.

– Знаешь, когда викторианцы впервые выставили доспех напоказ, они разрешали женщинам, которые не могут родить, приходить и натирать гульфик; считалось, что это помогает. Хотя я бы на их месте все-таки не стала. У него был такой буйный сифилис, что я бы боялась подхватить его, просто дотронувшись до этой штуки.

Фредди корчит смешную рожицу, изображая отвращение.

– Да и сам он вряд ли был образцом фертильности, так ведь? А как насчет этого?

Фредди улыбается, глядя на маленькие доспехи. Они едва достигают трех футов в высоту, однако шлем, имеющий форму драконьей головы, украшен роскошным тиснением в виде чешуек, доходящих до самой макушки, а на плечах – соответствующие наплечники. На шлеме сидит приваренный металлический дракон, чья пасть раскрыта в душераздирающем крике – хотя издалека это выглядит скорее как острый ирокез.

– По поводу истории этих доспехов мнения расходятся. Некоторые утверждают, что это доспехи разных принцев, но существует версия, что они были сделаны для шута-карлика, Джеффри Хадсона, который принадлежал королеве Генриетте Марии Французской [25] в семнадцатом столетии. Он, между прочим, доблестно сражался во время гражданской войны, и его повысили в звании до капитана.

Фредди кажется полностью поглощенным историей и слушает очень внимательно, благоговейно разглядывая артефакты.

– Думаю, на поле боя я бы скорее испугался таких вот крошечных доспехов, несущихся на меня неизвестно откуда, нежели гигантских. Вряд ли Генрих был в них особенно быстрым.

Фредди оглядывается на нависающий чугунный доспех печально известного короля, а потом ставит на пол сумку с деньгами, наше забытое задание, и наклоняется к миниатюрным доспехам. Он изучает их с огромным интересом, иногда оглядываясь на меня с мальчишеской улыбкой. Мне кажется, что он вот-вот прижмется лицом к стеклу, как ребенок к витрине с мороженым, не в силах выбрать из обилия вкусов.

– Невероятно, просто невероятно. Представь себе, сколько повидали эти доспехи. – Он удивленно качает головой. Меня охватывает гордость, я счастлива, что кто-то слушает меня, истории, которые я рассказываю. И наслаждается ими!

– Я могу показать тебе еще и щиты, если хочешь? О, а еще там есть нагрудник, пробитый пушечным ядром! А хочешь, покажу тебе сами пушки?

Я в своей стихии и не могу сдержать воодушевления.

Фредди не смеется и не поддразнивает меня, только улыбается и кивает. Белоснежная вспышка из-за губ так близка к тому, чтобы стать ослепительной улыбкой.

– Все вышеперечисленное.

У себя в голове я обнимаю его и благодарю снова и снова, но подавляю легкомысленные импульсы и протягиваю руку в сторону следующего экспоната.

– Экскурсия начинается здесь, сэр, прошу вас.

Он подчиняется и идет за мной упругой походкой.

Мы оставляем сумку с деньгами у постамента с доспехами, чтобы их охранял сам король Генрих, и забываем о времени, проходя через каждую секцию оружейной палаты. Я не перестаю говорить, даже когда солнце садится и мы остаемся почти в полной темноте, с одной только скудной подсветкой витрин, и то через одну.

Я рассказываю Фредди про специальную конструкцию окон, в которые можно было вставлять пушки, и вдруг у него в кармане начинает беззвучно вибрировать телефон. Он достает его, бросает беглый взгляд на экран и снова убирает в карман с таким же совершенно бесстрастным лицом, как когда надевает свою медвежью шапку.

– Уже почти семь! – объявляет он резко, в одно мгновение избавляясь от мальчишеского задора. Я сдуваюсь, теряя живительное тепло. Как будто бестелесный дух высосал всю восторженную уверенность из моего тела, оставив меня такой же безжизненной, как он сам. Позабыв все факты, я думаю только о том, что Фредди снова собирается исчезнуть, как всегда.

– Ох, да, конечно, сейф. Ты можешь идти, если нужно. – Мы возвращаемся к тому месту, откуда начали, и я поднимаю сумку, благодарно кивнув Генриху за то, что сохранил ее. – Я справлюсь. Тебе, наверное, надо обратно на службу, типа всегда при исполнении и все такое…

– Нет-нет-нет. Ты обещала мне призраков, а я пока еще ни одного не видел, так что я никак не могу сейчас уйти. – Он снова забирает у меня из рук сумку и делает шаг в сторону, пропуская меня вперед. Тепло возвращается, накрывая меня гигантской волной, и я реально прохожу мимо него вприпрыжку.

Я не смотрю на Фредди, но слышу его тихий смешок и добавляю:

– Не обращай внимания, пожалуйста. Сама не знаю, что на меня нашло, – и в кои-то веки не испытываю неловкости. Смех Фредди, а также мысль о том, что у меня все получилось, доставляют мне больше удовольствия, чем Брэн когда-либо в постели. Впрочем, это как раз неудивительно: почти семь лет он в основном массировал мою тазовую кость, ни разу не приблизившись к цели.

Фредди идет за мной по ступеням, и чем ниже мы спускаемся, тем мне страшнее. Я останавливаюсь на полпути спросить, не хочет ли он пойти впереди меня, неубедительно лепеча что-то про гостей, которых пропускают вперед, но он довольно ухмыляется и кивком отправляет меня дальше. Когда мы подходим к старинной двери, мы оба останавливаемся и пялимся на нее несколько минут. Его ухмылка сразу исчезает, как только он чувствует сквознячок в районе щиколоток.

– Готов? – спрашиваю я, косясь на Фредди.

Он нервно вздрагивает и кусает губы, но вскоре, осознав, что я поймала его в момент слабости, выпрямляется и откашливается.

– Да-да, готов.

Я направляюсь к двери, а он нервно теребит ручки сумки с деньгами.

– Погоди, ты ведь шутила насчет привидений, правда? – Выглядит он очаровательно: брови нахмурены, губа прикушена.

– Увидишь.

Я распахиваю дверь, и нас обдает потоком холодного воздуха с той стороны. Фредди инстинктивно делает шаг назад, как будто готовится к неминуемой схватке. Я подавляю смешок, но сказать ничего не успеваю, потому что он решительно шагает в сумрачный коридор с поднятой над головой сумкой и отчаянно бросается в битву вниз по ступенькам, испустив воинственный клич. Я смотрю на него сверху, согнувшись пополам от смеха. Дойдя до самого низа, он совершенно исчезает в черной пустоте, словно монетка, брошенная в колодец.

– Эмм… вообще-то, я не знаю, как открыть эту штуковину, – кричит он из темноты. Все еще трясясь от смеха, я без раздумий присоединяюсь к нему. И без всяких колебаний сбегаю вниз по лестнице.

– Эй, Мэгги, а где же твой воинственный клич?

Веселые нотки в его низком, мягком голосе – вот и вся мотивация, которая мне нужна, чтобы испустить животный вопль, набирая скорость на последних ступенях. Я добегаю до предпоследней ступеньки и, забыв про ее стесанный край, стремительно лечу вперед, головой прямо в сейф. Тот самый чертов сейф, который каждый раз пытается меня убить. Казалось бы, пора уже и выучить урок – но нет, должно быть, сказываются полученные мной сотрясения. Я все же успеваю прикрыть лицо, падая, словно в замедленной съемке, поскольку не желаю никому объяснять очередной фингал. Но столкновения так и не происходит.

Открыв лицо, я обнаруживаю себя впечатавшейся в грудь Фредди. Я чувствую изгиб его грудных мышц и напряжение бицепсов, обнимающих меня. Несмотря на то что я не самая миниатюрная женщина, я целиком в его объятиях. Я бы не смогла прижаться к нему еще ближе, даже если бы попыталась. В этой интимной близости мягкий запах мяты пробивается сквозь древесные нотки в аромате его одеколона, и я немедленно прихожу к выводу, что именно так хочу умереть: задохнувшейся в мягком льне рубашки Фредди, сдавленной его идеальными мышцами и утонувшей в его лосьоне после бритья, как бы он там ни назывался.

– Как ты дожила до своего возраста – величайшая загадка человечества. Неужели ты не можешь хотя бы один день прожить так, чтобы не впечататься куда-нибудь лицом? – Его грудь вибрирует, когда он говорит, и слегка пружинит, когда усмехается.

Я неохотно выбираюсь из его объятий и смущенно вытираю руки о свои штаны.

– Поверишь, если я скажу тебе, что ни разу в жизни не сломала ни одной ко… – Я не успеваю даже закончить предложение, как он отвечает:

– Ни за что.

– Ну хорошо. Кажется, я как-то сломала нос, – я показываю на горбинку, – но никогда ничего капитального.

Я едва вижу его в полутьме, и он меня, кажется, тоже, потому что он вытягивает один из своих длинных пальцев и медленно проводит им по моему носу, следуя за небольшим изгибом.

Фредди что-то неслышно бормочет себе под нос и поворачивается к сейфу.

– У тебя есть код? – спрашивает он, странно закашлявшись.

– Да, прости, давай я, – отвечаю я, протискиваясь мимо него к сейфу, и набираю код. Механизм щелкает и проворачивается в наступившем молчании, а потом распахивается с легким звоном. Фредди запихивает сумку внутрь. Ему приходится придерживать ее, пока я со скрипом толкаю дверцу, и, как только он выдергивает руку, я захлопываю ее.

Заперев сейф, я поворачиваюсь к нему. Теперь наша близость еще более очевидна, так как моя грудь упирается в его торс. Но он придвигается еще ближе. Мои опасения, что он может почувствовать, как громко стучит мое сердце, заставляют его биться еще быстрее. Я поднимаю лицо, чтобы не уткнуться Фредди в шею, хотя меня так и подмывает узнать, так ли его лосьон хорош на вкус, как пахнет. Окей, это было странно.

Я отвлекаюсь от своих маньяческих мыслей, скользя глазами по его лицу. Оно сейчас мягкое и расслабленное, и я завидую его самообладанию. Я совершенно уверена, что, если бы вес его тела не прижимал меня к сейфу, у меня бы подогнулись ноги и я превратилась бы в лужицу на полу. Он нерешительно дотрагивается до моей щеки рукой, и его большой палец нежно убирает растрепавшиеся волосы с моих глаз. Мое тело отвечает, прижимаясь к нему еще теснее.

Рука Фредди держит мое лицо нежно, но твердо, и он наклоняется ко мне. Мы так близки, что я чувствую его дыхание у себя на губах, и каждый дюйм моей кожи умоляет его уничтожить оставшееся расстояние.

В этот момент вдруг с громким хлопком выключается свет, каскадом освещавший коридор, погружая нас обоих в кромешную темноту. Чары, связавшие нас, разрушены. Испугавшись, я отпрыгиваю от Фредди, постепенно осознавая, что могло бы между нами произойти. Он также отпрыгивает от меня.

– Что за чертовщина?.. – полушепчет, полурычит мне в ухо Фредди.

Охваченная внезапной паникой, я едва не прижимаюсь к нему снова.

Еще один порыв холодного ветра с грохотом захлопывает дверь наверху и разносит эхо по подземелью, напоминая мне о сложившейся ситуации и сверхъестественном опыте, который мы только что то ли приобрели, то ли нет.

– Оки-доки, пора уходить.

Мы оба пулей бросаемся вверх по лестнице; Фредди поддерживает меня сзади, поскольку панический бег до предела усугубляет свойственную мне неуклюжесть. Добежав до двери, я лихорадочно пытаюсь открыть замок, но он не поддается. Я бесцеремонно луплю по нему кулаком, но это тоже не помогает.

Фредди кладет руки мне на плечи, и я подпрыгиваю от неожиданности, но он отодвигает меня в сторону с вежливым «прошу прощения».

И пробует выбить плечом тяжелую, толщиной в четыре дюйма дверь. Эхо глухого удара отражается от стен, а я морщусь при мысли о том, как этот удар отразился в каждой его косточке. Безрезультатно: дверь остается закрытой. Тогда он упирается руками в дверной проем и со всей силы пинает дверь ногой в ботинке – на этот раз замок с грохотом падает на пол вместе с задвижкой. После этого Фредди хватает меня за руку и тянет за дверь и дальше, вверх по лестнице, через оружейную палату и вон из башни.

Глава 11

Как только наше – ну, в основном мое – пыхтение утихает и сердце начинает биться с нормальной здоровой скоростью, нас обоих окутывает холодное молчание. Фредди смотрит мимо меня, развернувшись к лестнице. Я вижу, как его лицо суровеет, как глаза становятся пустыми и скучными, как он дистанцируется от меня. Я прикладываю палец к губам и легко дотрагиваюсь до «галочки» под носом над верхней губой. Так же щекотно, как от его дыхания. От силы этого воспоминания я содрогаюсь, страстно желая вернуть его прикосновение и в то же время сжимаясь от нелепости его очевидных сожалений.

Наше внимание привлекает странный животный крик и, без сомнения, отвлекает Фредди от планов побега. На южном лугу, у Белой башни, перед маленькой стайкой воронов стоят Тайни, Мо, Чаплин, Райли и Уокер. Тайни стоит немного впереди, и фуражка у него надета козырьком назад.

Фредди замечает это и стонет, стоя рядом со мной:

– Я думал, он будет хоть чуточку умнее.

И спускается по ступеням. Неуверенная, что меня позовут с собой, я остаюсь на месте. Он доходит до последней ступеньки и кивком головы приглашает меня следовать за ним. Поколебавшись секунду, я вспоминаю о камерах. Что подумает отец, если увидит меня здесь, на открытом месте, да не с одним, а с целой группой гвардейцев?

– Мэгги? – Фредди стоит у подножия лестницы, и выражение лица у него растерянное.

Ребята замечают нас, когда мы уже шагаем в их сторону по траве, и Райли нам энергично машет, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону. Я усмехаюсь и машу в ответ, и остальные нам кивают. Мо даже шутливо отдает честь. Фредди качает головой все с тем же каменным лицом. Когда мы подходим, я тихонько спрашиваю у Мо, что именно Тайни делает с бедными воронами. Когда он испускает очередной пронзительный вопль, я решаю, что он сошел с ума.

– Это перекличка воронов. Тайни – новобранец, так что теперь его очередь проверить, все ли вороны на месте, и выказать им уважение. – Мо заканчивает свое объяснение и подмигивает. Теперь все ясно. Нет никакой переклички воронов. И смотрительница воронов со своей командой на самом деле просто укладывают птиц спать на ночь. А это – старый добрый розыгрыш.

Тайни прекращает вопить дурным голосом и встает по стойке смирно, щелкнув каблуками. Затем разворачивает мятый лист бумаги и выкрикивает первое имя: «Герцог!» После чего поднимает руку к перевернутой фуражке и отдает честь – определенно Регине, а не Герцогу. Чаплин рядом со мной издает один из своих беззвучных смешков.

– Холли, – продолжает Тайни, снова отдавая честь. Он честно называет каждого ворона: Мерлин, Рекс, Регина, Эдвард и, наконец, Люси. Когда он доходит до самой младшей, мы все беззвучно смеемся, стараясь не выдать себя. Теперь Тайни собирается кланяться – воронам, как я понимаю, которые не обращают на него пока что никакого внимания. Когда он делает шаг вперед и наклоняется, Холли испускает угрожающий крик и прыгает по направлению к нему с расправленными крыльями. Она вдвое увеличилась в размере, и на ее фоне Тайни вдруг выглядит… ну, мелким[26]. Герцог следует за ней с такой же свирепостью. Тайни громко вскрикивает, когда обе птицы начинают долбить клювами его полированные ботинки, и пускается наутек по траве, но от разъяренных птиц не так-то просто отделаться.

Уокер первый взрывается хохотом, не в силах больше сдерживаться. Следом за ним мы все начинаем хохотать, и Тайни оборачивается. Он откидывает голову назад и стонет.

– Ради бога. Серьезно? – Худой, как спичка, Тайни обращается к своим сослуживцам со смесью раздражения и смущения, все еще пятясь от атакующих Холли и Герцога. Когда взгляд Тайни падает на меня, его лицо становится темно-пунцового цвета, я даже не предполагала, что такое возможно. Я вытаскиваю из кармана кошачьи печеньки для Кромвеля и бросаю их жадным птицам. Все вороны, включая двух задир, немедленно забывают все, чем занимались раньше, и бегут за лакомством. Тайни бормочет униженное «спасибо» и возвращается к ребятам.

– Это было великолепно, Тайни. Очень профессионально. – Хотя я говорю абсолютно искренне, получается у меня саркастично, и он краснеет еще больше. Такими темпами, боюсь, он потеряет сознание от количества крови, прилившей к голове.

Фредди так ничего и не говорит, и, когда смех стихает, он снова становится незнакомцем.

Мо отвлекает меня от мыслей о Фредди.

– Как поживает «Тиндер»? Кто-нибудь объявился? – Я смотрю на него и сразу смущаюсь. Периферийным взглядом я вижу, как Фредди резко засовывает руки в карманы. – Ну, после того как мы улучшили твой профиль, – уточняет Мо.

– А! Знаешь, я даже не смотрела еще, совсем забыла.

Уверена, что мои щеки теперь не хуже, чем у Тайни.

– Да ладно тебе, Мэгс, давай посмотрим.

Уокер и Райли окружают меня с двух сторон, оттесняя Фредди. Мне в самом деле интересно, сработала ли их модернизация, так что я достаю телефон и открываю приложение. Взрыв красных точек-уведомлений на загружающемся экране заставил меня заподозрить на секунду, что мой телефон подцепил вирус. Я не помню даже, чтобы столько свайпила, но у меня предположительно двадцать разных совпадений, и шестеро мне даже написали.

Мо испускает победное «ух ты!» и хлопает меня по плечу, а Чаплин хмыкает и поднимает вопросительно бровь. Тайни и Фредди стоят поодаль от толпы, сформировавшейся вокруг моего телефона, первый – не сводя нервного взгляда с воронов, играющих друг с другом, как пернатые щенки.

Последнее сообщение от Аарона. Ему двадцать девять, и начинается оно так: «Итак, зачем ты здесь?» Нет чтобы хоть поздороваться. Я, может, и новичок в этом деле, но даже я знаю, что он реально хотел сказать: «Я тут для быстрого и легкого траха. У тебя будут с этим проблемы?» Я корчу ребятам рожицу, и они согласно кивают, очевидно, придя к такому же выводу. Я убираю его из совпадений, не отвечая; тем эти приложения и хороши, что можно не париться насчет вежливости.

Второе сообщение от Стивена, 32. Этот сразу заигрывает: «Хоть один штраф? А то у тя на лбу написано “идеальна” :)». Я кликаю на его профиль; там сказано, что он «консультант». Честно говоря, понятия не имею, что это значит, но на фотографии он в потертых штанах, не доходящих ему до щиколоток, и рубашке, из-под которой торчит очень волосатая грудь. Фотографии вкупе с дурацким текстом и эмодзи утверждают его в статусе премиального кандидата в грязные мачо.

Окей, может быть, я слишком придираюсь. Весь процесс кажется игрой, где ты решаешь, для кого слишком хороша ты, а кто слишком хорош для тебя, просто по нескольким дерьмовым фоточкам. Я решаю дать ему шанс и отвечаю: «Значит ли это, что ты хочешь мне его оплатить?» Это кокетливо и забавно, правда?

– Фигасе, Мэгс. Когда это ты стала кокетливой шалуньей, а? – Уокер игриво толкает меня в плечо.

Я открываю третье сообщение, целиком погрузившись в игру онлайн-свиданий. Генри, 28, – следующий в очереди. Он выбирает скучную классику: «Привет, как дела? х» Я практически копирую его послание в ответ, и мои компаньоны все вместе стонут от скуки. Я быстро перехожу к следующему.

Ангус, 30, посылает мне смешную гифку, где человек приподнимает солнечные очки в приятном удивлении от того, что видит. Дурацкая картинка немного добавляет мне уверенности, заставляет почувствовать себя желанной. Планка в этот момент давно уже валяется на полу. Некоторое время я ищу подходящую для ответа гифку и останавливаюсь на Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», опускающей солнечные очки, чтобы получше разглядеть развернувшуюся перед ней сцену. Я хмыкаю, нажимая «отправить», осознавая, что обе гифки выглядят так, будто соревнуются.

Оторвавшись на секунду от телефона, я смотрю на гвардейцев. Они все одинаково одеты в камуфляжную военную форму, кроме… Фредди, который просто исчез. Опять. Я оглядываюсь, пытаясь разглядеть хотя бы его спину, но его давно нет.

Я вдруг совершенно не в настроении изучать дальше «Тиндер».

– Не уверена, что эти перцы годятся для семейных отношений, – вздыхаю я. – Простите, парни, мне пора, а то у меня чай остынет.

Классическая отмазка, и вполне реалистичная, если бы я была в пятом классе и каталась на велике с одноклассниками, но я взрослая женщина, которая не умеет врать. Они мне не верят, но все равно прощаются со мной.

– Погоди секунду, – говорит Уокер. – Пять свиданий, – объявляет он, и остальные смотрят на него в недоумении.

– Ты о чем вообще? – озвучивает общие мысли Райли.

– Слабо тебе сходить на пять свиданий с пятью разными парнями? Я гарантирую, что в результате ты найдешь себе мужа, – заканчивает Уокер с крайне самодовольным видом.

– Почему пять? – спрашиваю я, смущенная и в то же время заинтригованная его энтузиазмом.

Юный солдат пожимает плечами.

– Мне нравится число. И потом, может, я и знаю тебя всего пять минут, но не нужно быть гением, чтобы понять, что одно неудачное свидание заставило бы тебя забить на любовь вообще.

Хм. Неужели меня так легко просчитать?

– Ладно. Пять свиданий. – Я пожимаю ему руку, связывая себя нашим неписаным договором, не до конца понимая, во что ввязываюсь.

– Только ты держи нас в курсе, – говорит Мо, и Чаплин энергично кивает у него из-за плеча.

– Конечно. Я не могу заниматься всей этой ерундой без моей группы поддержки. Увидимся, ребята.

Я прощаюсь со всеми, быстро обхожу казематы и захожу домой.

Отец в самом деле сделал мне чай [27] и оставил его на столе. У него получилась какая-то сборная солянка: на тарелке лежат сосиски, куриные шашлычки, кусок хлеба, пара брокколи, и все это залито густым соусом. Уверена, что отец просто скупил весь отдел распродаж в супермаркете; все, на чем был желтый ценник со скидкой, оказалось у меня на тарелке, залитое кетчупом.

Главным поваром в доме всегда была мама. Отец пропадал на службе, а у нее в гарнизоне не было особых дел, кроме как месяц за месяцем воплощать в жизнь рецепты из дюжины кулинарных книг любимого Гордона Рамзи. Куда бы мы ни переезжали, ее лазанья мгновенно становилась сенсацией. Офицерские жены вечно клянчили у нее рецепт, но она робко улыбалась и клялась, что это семейная тайна. Она так никому и не сказала, что придумала его сама.

– Не стоило тебе беспокоиться, – говорю я отцу, когда он жестом приглашает меня сесть на диван напротив своего кресла. И добавляю с улыбкой: – Выглядит потрясающе!

Это неправда, но он старается, и его ответная улыбка определенно того стоит.

Мы едим в относительном молчании. Фырканье почти пустой бутылки из-под кетчупа и стук ножей и вилок – единственные звуки, заглушающие очередную серию «Так держать» [28], которая идет с убавленным звуком по телевизору в углу. Отец тихонько посмеивается над очередным промахом Кеннета Уильямса, и я слышу, как он хихикает – именно хихикает – над комедийными недомолвками.

– Снова появились лисицы, – говорит он с набитым сосиской ртом. – Опять нагадили у Ричи в розовых кустах.

– Это вроде считается хорошим удобрением, разве нет? – спрашиваю я, недоумевая, почему он выбрал эту тему.

– Ай, это да. Но он все время туда наступает, когда ухаживает за цветами. Вчера притащил все это в дом, так Трикси чуть с ума не сошла.

Деревенские сплетни невероятно увлекательны, как всегда.

– Эти рыжие засранцы и за воронами охотятся. Смотрительнице недавно пришлось отбиваться от одной из них палкой, когда она попыталась сцапать маленькую Люси.

Окей, беру свои слова обратно: я бы заплатила, чтобы посмотреть на это.

– Какой ужас. Они в порядке? – спрашиваю я, и он кивает.

– Если увидишь хоть одну лисицу, Ричи говорит, можешь взять его шланг у сарая, чтобы ее спугнуть.

– Спасибо, непременно. – Честно говоря, вряд ли.

– Кхм… Саймон, ну, ты знаешь Саймона из диспетчерской…

Ну вот, приехали. Он всегда так начинает свои нелепые лекции, даже когда как бы и не сердится, но чувствует, что как отец обязан отреагировать на то, что ему снова кто-то нашептал.

– Он сказал, что видел тебя на камерах сегодня около пяти утра. – Достопочтенный Саймон не упустит случая, разумеется. – Я не против, чтобы ты возвращалась домой поздно, боже мой, ты взрослый человек, я это знаю. Я и не то еще делал в твоем возрасте. Просто – где ты была? Боб мне не говорит.

Господи, благослови Боба с его мантрой «я ничего не видел». Он, похоже, единственный верный мне человек на свете.

– Я ходила в библиотеку, а потом встретила друзей, и мы зашли выпить по стаканчику на обратной дороге, но одним стаканчиком не ограничились. По причине похмелья я снова сегодня опоздала, так что меня опять отправили с выручкой в сейф.

Ну, в принципе, так оно и было. Он кивает, не до конца убежденный, и делает глоток из чашки. Теперь нам обоим неловко, и я не могу сказать, что он сует свой нос в мои дела, просто отцовскую заботу трудно отключить, даже если ты сам был уже женат в возрасте своего ребенка.

– Они все болтают, ты это знаешь. Просто будь осторожна. Тебе не нужна репутация Лиззи Макинтош.

Лиззи Макинтош была дочерью сержанта на военной базе в Германии, где мы жили, когда мне было примерно лет одиннадцать. Она была красавицей, ей завидовала вся женская часть гарнизона. Офицерские жены вечно следили за ее дверью, пока ее отца не было дома, и, когда к ней стали приходить и уходить солдаты, и так весь день, причем уходили они всегда с благодарностями, поползли слухи, что они все ходили к ней изменять своим женам. Жены превратили ее жизнь в ад, нас, детей, к ней не подпускали. И только через несколько лет, когда их куда-то перевели, мы все узнали, что она изучала спортивную физиотерапию в колледже и помогала военным восстанавливаться после ранений, полученных во время тренировок и военных учений.

Отец всегда приводит Лиззи как пример. Она делала доброе дело, но в армейском сообществе сплетни распространяются как пожар. Они способны превратить котенка в свирепого льва, если станет скучно. Отец знает, что я никогда ничего плохого не сделаю, но в этом месте репутация – все, и моя репутация – прямое отражение его. Я уверяю его, что буду осторожна, что не дам никому повода для пересудов, и он спокойно возвращается к своему фильму.

Когда я поднимаюсь к себе в комнату и выхожу на балкон, Кромвель и Люси меня уже ждут. Я держу Кромвеля на коленях, не подпуская его к пернатой сопернице, и в кои-то веки он не сопротивляется. Ему нравится ласка, так же как и мне. Я достаю половину сосиски, завернутую в бумажное полотенце, разворачиваю и кидаю Люси. Она ловит ее на лету и несколько раз кромсает клювом, прежде чем проглотить. Кромвель мяучит от зависти, и я достаю из кармана несколько оставшихся там кошачьих печенек.

Накормив, я обращаюсь к ним обоим:

– Мне казалось, это место давно уже перестало быть тюрьмой? – Моя аудитория молчит. – Мало мне собственных мыслей, анализирующих каждый мой долбаный шаг, напоминающих обо всех тупых вещах, что я сделала и сказала в неподходящие моменты. Но нет, я не могу прожить и дня без того, чтобы весь мир не высказался по этому поводу. Отец вдруг включает заботу, но волновало ли его когда-нибудь, чем мы с мамой занимались в те полгода, когда его не было с нами? Не-а, не волновало. И что такого ужасного в том, чтобы я была счастлива? Неужели все хотят, чтобы я сидела тут, как какая-нибудь матрона, шила у камина и любезно улыбалась?

Я зарываюсь лицом в пушистое плечо Кромвеля. Мне хочется кричать. Так странно чувствовать себя сердитой. Я знаю, кто я такая, знаю, где живу. Я знаю, что на бумаге моя жизнь идеальна. Но я ощущаю себя сидящей в клетке.

– И почему этот человек все время исчезает, как чертов Гарри Гудини, – каждый раз, как только все начинает налаживаться? Стоит мне подумать, что я нашла кого-то, с кем могу быть собой, могу плакать, могу говорить больше одного предложения за раз, как он тут же исчезает в тумане. Единственный человек, который стимулирует мой мозг, с которым каждая клеточка моего тела вдруг пробуждается и получает новый импульс, может вот так вот бросить меня. Ни извинений, ни до свидания, ни, блин, объяснений.

Меня несет. Ни Люси, ни Кромвель не осмеливаются издать ни звука. Я думаю, даже человек не нашел бы слов, глядя на меня сейчас, что уж говорить о зверях.

– Неужели настоящая я такая невыносимая? Зачем он так старается меня увидеть? Чтобы потом слинять при первом удобном случае?

Люси тихо каркает. Я замечаю, что у меня все руки в мурашках. Это выводит меня из транса, и я понимаю, почему так расстроена. Он мне нравится. Мне нравится Фредди.

– Нет, он мне не нравится, – сообщаю я птице, а на самом деле, конечно, прежде всего себе. – Я едва его знаю. Я его встречала всего сколько… раза четыре, пять? Не может нравиться совершенно чужой человек!

Ночь теплая, ветра нет, но меня вдруг пробирает озноб.

– И кроме того, он служит в армии. Я всегда говорила себе, что не пойду по маминым стопам. Я не смогу жить, не зная, где может оказаться мой муж на следующей неделе. Встречая бесчисленные рождественские праздники и дни рождения в одиночестве. Каждую неделю, когда отец звонил нам из очередной секретной части, я слышала, как мама плачет по ночам. Представьте себе только, каково это – общаться по телефону с любовью всей твоей жизни по десять минут раз в две недели и каждый раз понимать, что, может, ты вообще в последний раз его слышишь. В половине случаев она отменяла все свои планы в ожидании звонка, которого так и не происходило. Она всегда ждала. Ждала звонка, ждала его. Так и не успела просто пожить.

На этом месте я не могу сдержать слез, и одна, особенно тяжелая, катится по моей щеке.

– Даже если каким-то чудом я ему все-таки нравлюсь, я просто не могу.

Кромвель шевелится и прижимается к моей груди. Он лижет меня своим шершавым язычком, собирая слезы, прежде чем они упадут мне на блузку или ему на шерсть. Эти несколько недель Фредди давал мне надежду, то, ради чего стоило просыпаться по утрам. Каждый день я рисковала засветиться на камерах, чтобы его увидеть. Этот гвардеец, его суровая поза и сдержанные манеры были глотком свежего воздуха, отвлекали меня от ежедневной рутины на работе, одних и тех же разговоров с одними и теми же людьми. И кому бы он не понравился в тот момент, когда поставил Брэна на место? Он единственный, кто на самом деле видел меня, после мамы.

– Ох… – Я озвучиваю свое расстройство, но его заглушает вой сирен, доносящихся с Тауэрского моста. – Мама бы поняла. Она бы знала, что делать.

Люси подходит поближе и нежно меня клюет. Я глажу ее по клюву, и она издает довольный писк. Краем глаза я слежу за Кромвелем, который сам не знает, стоит ли воспользоваться моментом и напасть. Очевидно, приняв наилучшее решение, он расслабляется у меня на коленях и выпускает в меня когти. С каждым движением он продвигает телефон по моей ноге выше и выше, и я достаю его из кармана. Может, отправить маме сообщение? Может быть, посылая свои горести в пустоту, я смогу найти какие-то ответы, даже если она не может дать мне их прямо.

Список уведомлений отвлекает меня. Все они сопровождаются маленькой тиндеровской иконкой с пламенем: несколько сообщений, несколько новых совпадений. Я открываю приложение, немного ободренная оказанным мне вниманием.

Ангус ответил на мою гифку, которая отвечала на его гифку, еще одной гифкой. Это Джим Кэрри, маниакально машущий кому-то, и я посылаю ему такую же с Форрестом Гампом. Интересно, кто первый сдастся и в конце концов напишет словами.

Генри тоже ответил, продолжая наш скучный светский разговор: «Я в порядке. Как прошел твой день?» Вполне мило, даже вежливо. Но разве кто-нибудь когда-нибудь отвечал на подобный вопрос что-то еще, кроме «спасибо, прекрасно» или «все хорошо»? Вряд ли я могу ему сообщить, что у меня было нереальное адово похмелье, которое заставило меня в шесть утра извергать горячую лаву изо всех отверстий, не так ли? Я отвечаю социально приемлемо и очень по-британски: «Хорошо, спасибо, у тебя?» – и иду дальше.

Остальные сообщения почти одинаковые: или очень прямолинейные «Хочешь встретиться?», или ужасающе скучные «Привет, как дела?».

Я уже почти готова сдаться, но тут появляется новое сообщение от чувака по имени Калеб. Я сразу его открываю, молча надеясь, что оно окажется интереснее, чем остальные. К счастью, он вообще пропускает стадию приветствий.

Калеб: Мэгги, ты выглядишь как девушка, о которой люди песни пишут.

Я перечитываю. И еще раз. Шесть раз, на самом деле. Это странно, что моя первая реакция – скупая слеза? Возможно, он всем это говорит. Мы все в «Тиндере» для того, чтобы привлечь к себе внимание. Если он пишет это каждой девушке, у него не должно быть отбоя от желающих познакомиться.

Я заглядываю в его профиль, прежде чем отвечать. Первое фото – черно-белая профессиональная фотография: он довольно экспрессивно играет на гитаре на сцене. Волосы по плечи – были бы, если бы не презрели силу притяжения: на фото он опустил голову, отчего волосы встали вертикально. Следующее – более расслабленное: он сидит на деревянной скамейке в пивном ресторане, держит в руках пинту. Улыбается в камеру. У него немного неровные зубы, но они гармонируют с его альтернативным образом. Несовершенство превращает их в своего рода отличный аксессуар вроде серебряного кольца в носу и черной кожаной куртки. Все остальные фотографии – вариации на тему первых двух: или концертные, или с досуга. Даже если я одна из сотни, я не могу игнорировать то, как забилось мое сердце, стоило мне представить, как он говорит мне эти слова вживую. Этот внушает надежду.

Я решаю не рисковать, не выказывать излишнюю заинтересованность.

Мэгги: Да? А в каком жанре будет эта песня?

Калеб: Хмм… ну, ты слишком интересная для баллады. Ты была бы фольклорной песней. Одной из тех, в которых рассказывается о феях и которые передают из поколения в поколение, потому что твоя красота стала бы мифом.

Калеб: Не только красота, конечно, в тебе есть глубина. Ты не просто мелодия или слова, каждая твоя часть – искусство само по себе, а взятое вместе… вау.

Я чуть не задыхаюсь. Он хорош… Я собираюсь ответить, но у меня отказывает мозг. Что можно сказать мужчине, который только что отвесил тебе лучший комплимент в жизни? По крайней мере, с ним, находящимся в безопасном пространстве за экраном, у меня есть время собраться с мыслями и продумать ответ.

Мэгги: Ты, кажется, знаешь кучу всего о своей музыке. А какой жанр ты предпочитаешь?

Калеб: Это совсем уж клише – сказать, что мой любимый жанр – фолк?

Мэгги: Самую малость…

Калеб: Хорошо, хорошо, я вообще-то больше склоняюсь к року и металлу. Немного Judas Priest, Misfits, Megadeath – все такое. Хотя моя группа играет более спокойную музыку.

Мэгги: Это объясняет кожаные куртки! Вы много выступаете?

Я старюсь медленно подавать ему его же интересы. Таким образом я не смогу ему не понравиться, а кроме того, я прошла через энное количество различных эмо- и панк-периодов, будучи тинейджером, так что грех было бы не воспользоваться сейчас полученными знаниями.

Так мы и общаемся некоторое время, задавая друг другу глупые вопросы, и он не скупится на другие комплименты. Когда я снова смотрю на часы, уже полночь. События этого вечера успешно отвлекли меня от головной боли, однако мое тело все настойчивее требует отдыха. Глаза тяжелеют, и яркое свечение экрана начинает меня раздражать, так что я убираю телефон и отправляюсь спать – уже предвкушая, как прочту ответ Калеба утром.

Глава 12

Я иду на свидание. Кажется, на первое в жизни настоящее свидание. Брэн не считается – он сам себя пригласил к нам в дом на втором курсе, да так у нас и остался. Мы с Калебом переписывались нон-стоп всю прошлую неделю – и даже в душе я ловлю себя на том, что мысленно отвечаю на его многочисленные комплименты и прикольные истории из жизни его группы. После того как он семь дней подряд просил меня о встрече, а я отвечала самыми разнообразными отговорками, ссылаясь на то, как сильно я занята, хотя на самом деле меня просто раздирали сомнения, я наконец-то набралась мужества встретиться с ним сегодня вечером.

Не поймите меня неправильно. Я хочу выйти из дома! И я прекрасно понимаю, что единственный способ это сделать – согласиться сходить выпить с человеком, которого я никогда в жизни не видела. Пусть я и не выходила за пределы района Тауэр-Хилл уже… не представляю даже, сколько времени, но ведь другие люди делают это постоянно… То есть буквально все сидят во всяких приложениях для знакомств, так ведь? Куча людей моего возраста познакомились со своими партнерами онлайн – девочка, с которой мы вместе ходили в школу, даже вышла замуж за чувака из «Тиндера», ребенка вон ждет. Что плохого может случиться?

«А еще множество женщин стали жертвами агрессии мужчин, встреченных в “Тиндере”», – сообщает тоненький голос у меня в голове. Опасаясь закончить так же, как одна из тех бедняжек, о которых так часто пишут в газетах, я с трудом подавила в себе желание попросить у Калеба справку об отсутствии судимости от Службы по раскрытию информации, а также две формы удостоверения личности. Но в глубине души я понимаю, что не смогу вечно прятаться в Тауэре лишь потому, что я слишком боюсь всяких «что, если». Плюс постоянная тяжесть в животе наверняка будет держать меня все время начеку.

И вот она я, стою на автобусной остановке, жду автобуса номер пятнадцать и изо всех сил сдерживаю подкатывающую к горлу тошноту. Я проверяю время на айфоне и потом еще раз на светодиодном табло на остановке. На одних часах было шесть минут, на других – четыре. И те, и другие оказались неправы. Первый автобус показался только через десять минут, и тот чуть не уехал у меня из-под носа, пока я стояла на тротуаре и искала в карманах проездной. Это очень по-лондонски – испытывать иррациональную злость при мысли о том, что общественный транспорт приходится ждать больше пяти минут. Дома, в Йоркшире, было чудом, если автобус, который ходит раз в час, вообще приезжал. И всякий раз, когда мы жили там относительно долго, я неизбежно застревала в городе в ожидании отца, который приезжал за мной, потому что обратный автобус так и не пришел. И у нас не было крутых автобусных остановок с электронным расписанием – хорошо еще, если была скамейка, и совсем хорошо, если она не была измазана какой-нибудь подозрительной субстанцией.

После того как я все-таки вскарабкалась внутрь по ступеням, чуть снова не вывалившись в процессе, автобус рвет вперед, а я нахожу себе место наверху, но здесь столько народу, едущего с работы, что мне приходится просить пожилую даму убрать свою сумку с сиденья. Недовольно пыхтя, она все же забирает сумку к себе на колени, и вышитые на ней крестиком собачки, кажется, смотрят на меня с не меньшим презрением, когда я усаживаюсь рядом. Но у меня слишком длинные ноги, которые неудобно упираются в спинку сиденья впереди, так что мне приходится сдвинуть их в сторону и сидеть с коленками в проходе, что, в свою очередь, означает, что каждый раз, когда кто-нибудь пытается пройти, мне приходится неловко сдвигаться.

Простой дискомфорт так меня раздражает, что мои переживания по поводу предстоящего свидания улетучиваются. Я не пойму, то ли два беспокойства просто взаимоуничтожили друг друга, то ли еще одна колдобина – и со мной приключится паническая атака, и я залью своими истерическими соплями всех недовольных старушкиных собачонок.

Сверяясь с телефоном на каждой остановке, я стараюсь отвлечься на открывающиеся сверху виды. Мы проезжаем собор Святого Павла как раз в тот момент, когда вечернее небо отражается оранжевым сиянием в его стенах цвета слоновой кости, как будто само солнце мечется между мраморными колоннами. Розовая россыпь цветов, растущих на деревьях возле собора, летит в автобус, поскольку верхние окна задевают свисающие ветки. Если бы не всепобеждающий запах марихуаны и мочи, висящий в воздухе, сцена была бы вполне ангельская. Мы едем по Флит-стрит и дальше по Стрэнду. Старые пабы выстроились вдоль дороги, изъеденные временем деревянные вывески висят перпендикулярно бурлящему потоку владельцев айфонов, которые ходят по этим улицам каждое утро и каждый вечер, но, возможно, никогда их не замечают. По всему Стрэнду между офисными зданиями ютятся разные церкви. Я слышу, как звонят колокола церкви Святого Климента Датского, которая стоит на островке посреди дороги, и вызванивают они мелодию старой детской песенки «Апельсины и лимоны». Несмотря на какофонию выхлопных труб и телефонных разговоров, чистый колокольный звон разносится по улице и, как ни странно, действует на меня успокаивающе – маленький кусочек традиции, разбавляющий беспорядочное однообразие городской жизни.

Мы подъезжаем к Трафальгарской площади, я снова ерзаю и смотрю на время; я приехала раньше на полчаса – на тот случай, если я потеряюсь или вспотею и мне понадобится время, чтобы остыть, прежде чем он придет. Я выхожу на последней остановке, и меня выносит из автобуса в поток прохожих, который несет меня мимо величавых львов, окружающих адмирала Нельсона наверху колонны, и я чуть не налетаю на ничего не подозревающую туристку, которая встала как вкопанная посреди тротуара, чтобы сделать фотографию. Торопливо извинившись за то, что съездила ей по плечу, я уношусь дальше вместе с толпой.

Калеб предложил встретиться в каком-то пабе за углом Лестер-сквер, и как бы мне ни хотелось орать каждый раз, как мне навстречу попадается группа из четырех человек, идущих по тротуару в ряд, из-за чего мне приходится вылезать на проезжую часть с риском угодить под мопед, я рада, что наше свидание пройдет в таком публичном месте.

Паб называется «Таверна Ричарда» и прячется в одной из боковых улиц, соседствующих с Чайна-тауном. Я чуть не прохожу мимо, потому что вывеска поблекла и заржавела по краям. Я вхожу, толкнув двойные двери, и в нос мне сразу ударяет запах табака, висящий в воздухе. На меня немедленно выпячиваются все глаза, имеющиеся в помещении, все пять штук – у одного из клиентов, стоящих у стойки бара, один глаз закрыт пиратской повязкой, и я торопливо отвожу взгляд. Декор выглядит так, словно кто-то взял один из старых ист-эндских пабов времен братьев Крей [29] и скинул его в центре Лондона. Запятнанный красный ковер на полу, игровой автомат в углу выключен, однако продолжает время от времени противно жужжать, и бармен – высокий урод – полирует бокал тряпкой, которая, я уверена, когда-то была белой, но сейчас по цвету ближе всего к воде в помойном ведре.

Одноглазый капитан склоняется над пакетом со свиными шкварками, которые он высыпал прямо на барную стойку. Костюм на нем выглядит таким старым и пыльным, что я не удивлюсь, если он стащил его из гроба у чувака, умершего полвека назад. Он сидит напротив третьего забулдыги, который выглядит как обокраденный в могиле хозяин означенного костюма. Светлая щетина у него на лице доходит почти до водянистых голубых глаз; потемневшие кончики пальцев держат пинту какой-то жидкости, почти такой же темной.

Я улыбаюсь им всем. Не сомневаюсь, что на самом деле моя улыбка больше напоминает гримасу, но ситуация, когда на тебя пялятся три мужика, которые выглядят так, словно сто лет не видели живую женщину, не соответствует моим понятиям о хорошо проведенном пятничном вечере.

– Добрый вечер, – дрожащим голосом говорю я бармену и киваю. – У вас есть диетическая кола? – Он достает банку обычной колы и грохает ее на стойку бара, я подпрыгиваю от звука.

– Два пятьдесят, – бурчит он.

Я быстро бросаю деньги на липкую стойку, забираю банку и сажусь за самый дальний от бара столик.

Усевшись на стул у окна, я замечаю, что оно открывается наружу в переулок с первоклассным видом на стену здания напротив и разорванный мешок мусора, от которого только что дернули врассыпную две мышки, потому что с другой стороны подходит крыса размером почти что с Кромвеля и забирает себе все добро.

Напомнив себе, зачем я вообще-то сюда пришла, я пытаюсь вспомнить все способы начать беседу, которые нашла в какой-то статье про идеальные первые свидания. Единственное, что приходит мне на ум: «О чем ты больше всего жалеешь в жизни?» Не уверена, что это в данном случае уместно. «Привет, рада впервые тебя увидеть. Что ты больше всего ненавидишь в своей жизни, о чем, возможно, не можешь говорить даже с лучшим другом, но вдруг захочешь поделиться с незнакомкой из интернета?»

Я нервно чешу тыльную сторону ладони; кожа становится пятнистой и покрасневшей там, где остаются следы от ногтей. В таком местечке запросто мог бы ошиваться Джек-Потрошитель, поджидая очередную жертву.

Входная дверь снова скрипит. Кидая украдкой взгляд на вошедшего, я стараюсь выглядеть не слишком заинтересованной. Высокий темноволосый мужчина шагает к бару. На нем джинсы в обтяжку и джинсовая куртка с кучей значков на лацканах. Даже с расстояния я вижу, что волосы у него длиннее, чем по плечи, и они небрежно забраны в пучок на затылке. Наверняка это Калеб. Он реально похож на рок-звезду. В животе у меня все сжимается от волнения, и я смотрю, как его впечатляющая фигура облокачивается о барную стойку и заказывает напиток у бармена, который обслуживает незнакомца куда более охотно, чем меня.

Держа в руке стакан с ромом и колой, он наконец оборачивается. Бабочки у меня в животе с глухим стуком падают замертво. Это не Калеб. Он мне улыбается, но это не те неровные зубы, что я видела на фотографиях, и форма лица не та. Я почти расстроена, что свидание у меня не с ним.

Он переходит на другую сторону бара, а я снова пялюсь в банку с колой. Теперь, когда клиенты состоят не только из таращащихся стариков и пирата – расхитителя могил, я чуточку больше доверяю этому бару. Может быть, народ только начинает подходить, а может, альтернативные чуваки типа Калеба любят этакий «деревенский» дух – хипстеры же любят вещи, которые для всех остальных выглядят как груда дерьма.

Проходит двадцать минут. Он официально опаздывает. Пока ждала, я прикончила свою колу и теперь отчаянно игнорирую вопли мочевого пузыря, не имея никакого желания выяснять, в каком состоянии находятся здешние туалеты, если у них тут вообще есть женский. Только один человек зашел сюда после привлекательного не-Калеба, и это была красивая девушка, как я понимаю, его подружка.

Чувствуя себя последней дурой, я беру свою джинсовую куртку, уже готовая уйти, когда дверь снова со скрипом открывается. Немолодой джентльмен – примерно ровесник моего отца – заходит внутрь и, заметив меня, стоящую в углу, направляется прямо ко мне. Опасаясь застрять тут за разговором со стариком, который, скорее всего, использует свой возраст как оправдание для того, чтобы публично лапать молодых женщин, я качаю ему головой.

– Эмм… простите, я уже ухожу. Я должна… э-э-э… встретить кое-кого. – Я заикаюсь, чувствуя, что грублю, но я сейчас совершенно не в настроении с кем-либо разговаривать после того, как меня прокатили.

– Мэгги? – спрашивает он, в уголках рта у него собирается слюна. – Прости, я опоздал.

Я даже двинуться не могу. Я стою, все еще мну в руках куртку и с открытым ртом таращусь на него. Кожаная куртка, как на фотографии, висит у него на плечах, но все остальное совершенно неузнаваемо. Волосы поредели, и темные пряди сильно уступают в количестве седым. Глянув вниз, я замечаю, что джинсы у него все в дырах – и не таких, как у хипстеров, которые продаются уже рваными, хоть и стоят ползарплаты. К тому же они все в пятнах краски, так же как и его руки. Похоже, Калеб не столько рок-звезда, сколько маляр, что, в общем-то, не проблема, не выгляди он так, словно стоит в листе ожидания на замену тазобедренного сустава. Красный нос картошкой, и щеки похожего оттенка; он или уже выпил, или столько выпил за свою невероятно долгую жизнь, что его лицо навсегда приобрело оттенок красного вина. Я никогда не испытывала отвращения к пожилым мужчинам, но этот просто издевается.

Меня развели на моем первом в жизни свидании.

– Я могу предложить тебе выпить, дорогуша? – У него сильный акцент кокни, и разумеется, он вписывается в этот бар, словно недостающий кусочек пазла.

– Я ж-жду Калеба? – наконец выдавливаю я из себя, отчаянно надеясь, что этот человек просто передает мне сообщение от своего симпатичного внука.

– Он здесь, дорогуша, – отвечает старикан, показывая на себя. Я содрогаюсь. – Мои фотографии малость устарели, я знаю.

Уверена, в то время, когда «Калебу» было столько, сколько на фотографиях в его профиле, и цветных камер-то еще не было. И разумеется, не было айфонов, которые подсвечивают передний план на концертных фотографиях.

– Я не хочу показаться грубой, но ваш профиль… там сказано, что вам двадцать девять? – осторожно настаиваю я, боясь его обидеть, потому что некоторые мужчины становятся крайне нестабильными, если чувствуют, что их отвергли. Я вспомнила, как однажды мужик плюнул в меня, когда я проигнорировала его свист.

– Вот хренотень, никак не пойму, как исправить. Это получилось автоматически. Тебя ведь не смущает, что я немного постарше? – Его карие глаза изучают мое тело, и я вся покрываюсь мурашками.

Я решила надеть короткое летнее платье, заставить выйти в свет новую, авантюрную версию себя. Как же я теперь жалею, что у меня такое большое декольте.

Я начинаю лихорадочно соображать. Никто даже не знает, что я здесь. Я не могла сказать отцу – это было бы как-то странно, но теперь я понимаю, что совершила ужасную, ужасную ошибку.

– А-а-а, да нет, ничего… все нормально, – вру я, чтобы не оскорбить его. Стараясь не встречаться с ним взглядом, я смотрю за него и вижу, что на нас пялится весь бар. Мои щеки вспыхивают, и меня накрывает жаркая волна, которая обжигает мне горло. Я понятия не имею, что теперь делать. Извиниться и уйти? Не рассердится ли он, если я уйду? Остаться на один стаканчик, чтобы его успокоить? А вдруг он не так меня поймет?

– Садись, я принесу тебе выпить, – решает он за меня.

Я плюхаюсь обратно на стул, из сиденья поднимается облако пыли, и я закашливаюсь. Калеб идет к бару и начинает болтать с барменом, словно они старые друзья. Они вместе поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, и я снова гримасничаю вместо улыбки. Мужик с повязкой усмехается.

Думай, Мэгги. Думай, мать твою. Может быть, он приятный человек. Я ведь привыкла болтать с бифитерами, и их компания лучше, чем все ровесники, которых я встречала. «Но они не притворяются двадцатидевятилетними гитаристами, чтобы заманить тебя в паб, который выглядит как логово убийц», – напоминаю я себе.

Единственное логическое решение, которое приходит в мою паникующую голову, – пойти в туалет. Не знаю, может, это мой мочевой пузырь взял верх, но разводила Калеб уже возвращается обратно с двумя грязными стаканами дегтеобразного лагера, и мне надо уйти сейчас, или я не уйду никогда.

Я извиняюсь, когда он подходит к столику. Мимоходом задумываюсь, не странно ли выглядит то, что я захватила с собой куртку, но, впрочем, я уверена, все мужики привыкли не спрашивать, что женщина берет с собой в туалет. Не сразу, но в конце концов я нахожу дверь, спрятанную в глубине темного коридора. Как только она захлопывается за мной, меня немедленно переполняет отвращение. От запаха мочи некуда спрятаться, и несмотря на то, что я не видела, чтобы кто-нибудь забредал сюда за тот час, что я тут пробыла, на полу свежие лужи, а также куча мусора, способная прокормить и толстую крысу, и мышиную семью в переулке. Я не могу определить, какого цвета краска на стенах: цветов тут много, и все облупленные, плюс все четыре стены исписаны маркером.

Теперь, когда на меня не смотрят любопытные глаза моего «кавалера» и его специфических дружков, я наконец могу наметить план. Над последней кабинкой есть маленькое окошко, вот только я ростом пять футов девять дюймов и вешу сто шестьдесят восемь фунтов [30], поэтому шансы на то, что я смогу забраться так высоко, чтобы до него достать, очень невелики… но не равны нулю, и у меня не предвидится других вариантов.

На кабинке с окошком висит надпись от руки «НЕ РАБОТАЕТ». Я дергаю дверь, но она заперта изнутри.

– Твою мать, – выдыхаю я. Мой план рушится у меня на глазах. Итак, я не могу перелезть, не могу открыть… Я с подозрением смотрю на пол. Мои «мартинсы» купаются в луже. На ее поверхности плавают волосы и накладные ногти. Вздыхая, я встаю на колени, красивый светлый подол платья впитывает немного влаги. Ухватившись за низ двери одной рукой, я просовываю под ней другую в надежде достать до задвижки. Низ двери неприятно впивается мне в плечо, и невезучая прядь волос оказывается в луже, но в итоге я все-таки нащупываю и хватаю задвижку. Она очень тугая, но, немного подергав, мне удается рывком ее открыть. Я с облегчением выдыхаю, и тут мокрые пряди попадают мне на спину. Давясь, я поднимаюсь на ноги, пытаясь стряхнуть руки.

То, что обнаруживается за дверью, тоже облегчения не приносит. Рядом с урной свернулась дохлая мышь, а сам унитаз заполнен до верху супом из салфеток и рвоты. Я снова давлюсь, чуть было не добавив туда же.

Стараясь не дышать отравленным воздухом, я ногой опускаю сиденье и крышку. Спасительное окошко немного приоткрыто, и я выдыхаю с благодарностью. Я пихаю его, и оно распахивается в переулок. Учитывая, что в верхней части туловища у меня примерно столько же силы, сколько у вялого салата латук, мне надо поставить одну ногу на бачок, чтобы подтянуть себя к подоконнику. Случайно я задеваю ногой слив, и из-под крышки выплескивается на пол волна грязной воды. Так вот откуда все эти лужи. Я снова подавляю приступ тошноты и высовываю голову в окошко, вдыхая свежий воздух.

Сначала я выбрасываю наружу куртку – в надежде, что она смягчит мое предсказуемое падение, затем поднимаю ногу на подоконник, к счастью, достаточно длинный для того, чтобы я смогла развернуться на нем и попробовать вылезти из окна задом. Сначала одна нога. Потом вторая. Стоило мне подумать, что следовало бы больше верить в свои навыки паркура, как я обнаруживаю, что высвободить и задницу, и живот одновременно – задача практически невыполнимая, и из-за пары несчастных лишних фунтов я застреваю в оконной раме. Моя тетка однажды сказала, что меня благословили детородной фигурой, но как-то я, черт возьми, не чувствую благословения, повиснув задницей наружу в грязном окне, в то время как юбка платья вместе с остальной частью меня все еще внутри.

После нескольких очень неэлегантных и червеобразных движений я высвобождаю еще немного торса, и ура, мой живот наконец свободен – а вот платье, к сожалению, нет. Я останавливаюсь, чтобы обдумать следующее движение.

Последнее препятствие – мои сиськи. Я гордилась тем, как высоко и красиво они смотрятся в этом платье, когда шла с работы, но сейчас они мешают мне сбежать. Но как бы мне ни хотелось убраться отсюда, я предпочитаю сделать это полностью одетой.

Если вселенная меня слышит, она явно показывает мне средний палец. Я все-таки умудряюсь вылезти наружу, подгоняемая звуком приближающихся шагов, однако платье до финиша не доходит. Я твердо стою в переулке, сиськи полощутся по ветру, а платье жалко свисает с торчащей задвижки. Попытка сдернуть его оттуда вознаграждает меня громким треском, потому что окно не желает отпускать платье, но, поскольку я не собираюсь стоять практически в одних трусах и ботинках в центре Лондона дольше, чем это необходимо, я упорствую, все больше и больше впадая в отчаяние.

Когда влажная ткань оказывается наконец у меня в руках, я надеваю то, что осталось, через голову. Быстро сообразив, что оно теперь едва закрывает мне соски, я накидываю куртку, а порванный материал платья оборачиваю вокруг талии, благодаря бога за решение оставить стринги на второе свидание. Выглядя и благоухая, словно вышла со съемочной площадки фильма ужасов, я начинаю свой позорный путь домой.

К моему счастью, пассажиры Дистрикт-Лайн видали кое-что похуже, чем полуобнаженная девушка за двадцать, воняющая, словно мочеприемник старика, так что никто и глазом не моргнул, когда я прислонилась головой к пыльному окну, стараясь не заплакать на пути до «Тауэр-Хилл».

Когда я возвращаюсь домой, дежурит смотрительница воронов. Раз в месяц каждый бифитер по очереди дежурит в ночную смену. Хотя не уверена, что смена – правильное слово; в основном они сидят в Башне Байуорд, дремлют в кресле или смотрят коллекцию дивиди, которая собралась там за много десятилетий, время от времени ставя кино на паузу, чтобы проводить на выход пьяных гостей из бара и впустить пьяных же обителей, идущих домой. По моему опыту, нужно долго звонить, чтобы прервать их здоровый сон.

Смотрительница воронов, однако, открывает передо мной дверь прежде, чем я нажимаю на звонок. Мерлин сидит у нее на плече, утопая когтями в вязаном кардигане. Когда я стою прямо, смотрительница едва достает мне до груди – она становится все ниже из-за прогрессирующего искривления позвоночника, так что мы с Мерлином оказываемся почти лицом к лицу, и я уверена, что он мне подмигивает.

Я благодарю смотрительницу и начинаю свой утомительный путь по булыжной мостовой домой, но она легким жестом предлагает мне следовать за ней в Байуорд. Слезы, которые я всю дорогу сдерживала, жгут мне глаза, но я покорно за ней тащусь, окоченев от ужаса.

За тяжелой дверью – восьмиугольная каменная комната. Таблички с выгравированными именами ушедших бифитеров заполняют стены до самого потолка, и я сразу ощущаю на себе их взгляды. Я стараюсь прикрыться, насколько возможно, но это бесполезно. Помимо портрета герцога Веллингтонского, похожего на его же портрет в офицерской, декор здесь, кажется, из шестидесятых. Все столы и серванты какого-то странного оранжевого цвета, а в углу бесцельно стоит громадная машина для полировки ботинок, размером с холодильник. Единственное, что здесь есть из этого тысячелетия, – мягкие кресла. Пухлые и массивные, они явно дисгармонируют с остальной комнатой, словно их вырезали из журнала и приклеили к старинной фотографии.

Смотрительница дает мне свой плащ, и я накидываю его поверх своего импровизированного костюма. Ярко-алый шерстяной плащ, который смотрительнице ниже колена, на мне заканчивается на середине бедра. Я тихо ее благодарю и чувствую, как на лбу выступают капельки пота. В дальнем конце комнаты пылает открытый камин, и жар от него превращает каменное помещение в сауну, и тем не менее на смотрительнице надето столько одежды, что в количестве слоев она вполне может соревноваться с французской выпечкой. Сегодня компанию ей составляют четыре ворона: Рекс, Регина, Эдвард и, конечно, Мерлин. Трое остальных сидят на спинках стульев, стоящих у столов, которыми забита комната. Днем эти места заняты бифитерами, в сотый раз пересказывающими друг другу истории своих военных подвигов. Забавно видеть, как их заменили элегантные птицы, – я представляю себе, как они сплетничают со смотрительницей всю ночь, делясь собственными секретами. Странно, но эта сцена меня успокаивает, и слезы, скопившиеся комом в горле, немного отступают. Кто станет себя жалеть, придя домой вот к такому?

Я подхожу и глажу Эдварда по перьям. У него на голове они торчат во все стороны, за что его прозвали Слэшем [31]. Стоит мне остановиться, как он начинает игриво покусывать мои пальцы, так что я продолжаю приглаживать ему перья, но они тут же топорщатся обратно.

Обычно стол посреди комнаты завален бумагами и бланками, но сегодня он заставлен тарелочками с семенами для птиц и неопределенными красными шариками. Смотрительница сидит за столом в крутящемся офисном кресле, и ее маленькая сгорбленная фигурка тоже не сочетается со столь современным приспособлением. Кажется, что ее босые ноги свисают с огромного дуба, и я не могу отделаться от мысли, что ей, возможно, было бы удобнее сидеть на ветке дерева.

– Сообразительные мужчины часто хранят секреты.

Она выдает очередное свое пророчество, не поднимая лица. И снова мне кажется, что ее совет прозвучал слишком поздно. Калеб, симпатичный и остроумный онлайн, на деле оказался чемпионом среди разводил, вдвое меня старше. Наверное, ее предсказания немного запаздывают просто в силу ее возраста.

Я кивком благодарю ее за мудрость, стараясь не оставить без внимания тот редкий случай, когда она реально заговорила.

– Честно говоря, я никак не могу найти человека, который ничего не скрывает. – Я усмехаюсь, но моя шутка отдается внезапной болью в груди. Я собиралась, как обычно, посмеяться надо всем, что вызывает у меня дискомфорт, но комната вдруг поплыла у меня перед глазами. Сидящие вместе Рекс и Регина размылись, хотя я изо всех сил стараюсь сдержать слезы. Я не позволяю себе заплакать; для того, кто бесплатно живет в настоящем замке, я и так слишком много плакала.

– Не все секреты – то, чем кажутся, – продолжает она.

Ну да, я уверена, что Калеб – если его действительно так зовут – обычный старикан, пытающийся залезть в трусы девчонке на тридцать лет моложе.

– Кроме той пурги, что несет твой бывший парень, – он просто непроходимый поганец.

Я забываю про слезы и разражаюсь неудержимым хохотом. Я никогда раньше не слышала, чтобы она говорила так прямо, и, конечно, я ни разу не слышала, чтобы она сквернословила – пусть и в своей причудливой манере. Она тоже прыскает, втянув голову в плечи, которые трясутся от ее застенчивого смеха, и выглядит довольной собой и своим высказыванием. Откуда она вообще знает про Брэна, я не имею понятия. Смотрительница воронов – последняя, кто станет слушать сплетни сотрудников, но тем не менее каким-то неведомым образом она знает обо всем, что здесь происходит, при этом оставаясь затворницей.

– Иди спать, дитя. И еще, Мэгги, сегодня вечером всевидящее око не доставит тебе хлопот, – добавляет она, медленно придвигаясь к компьютеру, который жужжит в углу.

– Спокойной ночи.

Когда я подхожу к двери, она уже снова занята тем, что выбирает семена подсолнечника из общей массы, и поэтому машет мне, не глядя. Помахав на прощание птицам, я закрываю за собой дверь и иду домой. Я больше не думаю про сегодняшнее провальное свидание, а только тихонько хихикаю, как ребенок, над словом «поганец».

Глава 13

Проходит несколько дней, прежде чем я снова нахожу в себе силы открыть «Тиндер». Гренадерский полк все еще не вернулся в Тауэр – с тех пор, как я в последний раз их видела на «перекличке воронов». Каждое утро я иду на работу одним и тем же маршрутом через двор, выискивая взглядом яркие белые султаны, украшающие медвежьи шапки. И каждое утро приносит разочарование. Я говорю себе, что это потому, что как раз сейчас мне бы очень пригодилась помощь комического дуэта Райли и Уокера или совет от Мо о том, как вернее всего не дать себя развести престарелым извращенцам из интернета. Но Фредди все равно не покидает моих мыслей.

Несмотря на то что я видела, как он записывает мой телефон в офицерской, и несмотря на то, что он сказал, что позвонит, я до сих пор ничего от него не слышала. Что ж, я, видимо, должна быть благодарной. Он сделал всю эту историю про «учиться на ошибках матери» намного проще.

Я подумала, что раз я никому не рассказала об инциденте с разводилой Калебом, и единственные люди, знающие об этом, – посетители паба, в который я больше никогда в жизни не приду, то у меня и нет причин смущаться. Так что, пожалуй, я попробую снова, учась на своих ошибках. Плюс Саманта и Энди все утро трепались о том, сколько мужчин и женщин пали к их ногам. Энди специально повышает голос, когда рассказывает коллегам, что к ней в кабинку то и дело наведывается не кто иной, как мой бывший парень, поскольку он (хвала небесам!) избегает меня. Откровенно говоря, если два человека с мозгами как у зубной щетки и проблемным характером могут найти свою любовь, то и у меня все еще есть надежда.

Открывая приложение, я первым делом блокирую Калеба и отправляю на него жалобу, а затем, подавляя чувство стыда, которое во мне возрождают его фотографии, начинаю свайпить. Когда в поле моего зрения появляется турист, направляющийся к моему окошку, я пригибаю голову, и турист удачно сворачивает к Энди, которая громко стонет.

Довольно быстро мне становится ясно, что все профили – это просто цикл одних и тех же характеров, по кругу. Сначала идет «грязный мачо»: как правило, на фотографиях он вейпит, демонстрируя квадратную челюсть, и одет в такие узкие джинсы, что, по идее, они должны принадлежать его сестре, а в описании у него сказано что-то вроде «здесь, чтобы оторваться, а не закопаться» и россыпь жутких подмигивающих эмодзи. Потом следует «парень с машиной»: этот вечно стоит у очевидно чужого автомобиля, плюс фоток с выхлопными трубами у него больше, чем с его лицом, и в описании сплошные жаргонизмы, которые я не понимаю, – про машины, разумеется. «Самый крутой парень в универе» тоже встречается довольно часто; почти на всех фотографиях он или в каком-то мудреном костюме, или в клубе, сжимающий ядреного цвета алкопоп, а в описании непременно указано название университета, чтобы ты не забывала, что у него имеется какая-то там степень, о которой ты слыхом не слыхивала.

Конечно, я была бы не я, если бы в этом круговороте не было еще и «военного»; почему-то мне попадается много американских солдат. На фотографиях они обычно лежат в форме и ботинках на узкой койке и находятся, как правило, в нескольких тысячах миль от меня, очевидно, дислоцированные бог знает где и ищущие английскую розу, готовую послать им несколько фоток своих сисек, чтобы, ну, знаете, «простимулировать мораль». Есть еще «папаша»; у него нет своих детей, но на всех фотографиях он держит или хорошенького ребеночка, или собаку. Описание всегда сопровождается пометкой «ребенок не мой», просто чтобы ты знала, что он заботливый чувак, не обремененный собственным потомством. Я практически гарантирую, что образ любящего дядюшки – чистая показуха, и единственное, что интересует таких парней в детях, – это процесс их зачатия. Лондон есть Лондон, и время от времени появляется кто-то из разряда «в городе всего на три дня, ищу кого-нибудь, кто покажет мне город, пока я здесь», что расшифровывается как «я стремлюсь переспать с кем-нибудь в каждой стране, которую посещаю».

Сказать, что ни один из них не годен для создания семьи, – ничего не сказать, но я продолжаю свайпить, несмотря на разочаровывающих кандидатов. Довольно весело свайпить и распределять их по категориям; тех, кто хоть чем-то выделяется из общей массы, я свайплю вправо, и пока что таких набралось три. И конечно, я ни с кем не совпадаю.

В течение следующей недели я получаю всего четыре совпадения, трое из которых, должно быть, передумали, потому что только один решил начать разговор. Джейк, 28, времени не теряет и старается узнать обо мне побольше, а мне приходится напоминать себе, что если он спросит про имя моего первого питомца или девичью фамилию матери, то это, видимо, мошенник. Но он не выходит за рамки безопасных «как дела?», «откуда ты?», «какой у тебя любимый цвет?» и «какое оружие ты бы выбрала в зомби-апокалипсе?».

Мы проводим много времени за обсуждением последнего вопроса, поскольку в свое время я потратила немало ночей на просмотр фильмов про зомби, не понимая, почему все так упорно хотят выжить в этом мире. Я имею в виду, зачем трудиться и вышибать мозги живым мертвецам, чтобы остаться в мире, который намного хуже того, в котором ты жил изначально? Плюс не думаю, что у меня хватит сил построить цивилизацию заново. Но стоило мне поделиться с ним этими размышлениями, как Джейк, по-моему, слегка озадачился, и в ответ я получила простое «а я бы, наверное, выбрал бензопилу».

После этого я прихожу к выводу, что, пожалуй, не стоит быть такой уж честной. Меняя тактику, я позволяю ему завладеть инициативой, и весь наш следующий час наполнен тем, что я отвечаю (немного перебарщивая с энтузиазмом) на перечисление его «1ПМ» [32] для каждого веса, обсуждаю, сможет ли он уложить меня на лопатки, и немедленно устаю от одной только мысли об этом. Быть чуточку менее собой, кажется, работает: когда спортивный разговор сходит на нет, Джейк приглашает меня на свидание, и, не успев струсить и отказаться, я соглашаюсь.

Мы договариваемся встретиться в Шордиче. Туда можно дойти пешком, поэтому я разрабатываю подробнейший маршрут, просто чтобы успокоить нервы. Шордич – место, где полно гораздо более классных людей, чем я. Я могла бы явиться туда, одетая в сетку из-под мандаринов, и, уверена, никто и бровью бы не повел, особенно если бы я в таком виде стала фотографироваться на фоне исписанных граффити стен. Даже вандализм может быть стильным.

Джейк предложил ресторан под названием «Медбол», и я жду за углом, не имея желания прийти слишком рано и снова быть застигнутой врасплох. Я жду еще пять минут после назначенного времени и захожу, но все было зря – я все равно пришла первой.

Решив не усложнять ситуацию, маршируя сразу же на выход, я сажусь и осматриваюсь. Впервые я понимаю, что сильно недооценила название. Когда Джейк предложил «Медбол», я представила себе какой-то аптечный стиль – знаете, темная, академическая атмосфера, женщины носят платья типа культового зеленого платья Киры Найтли из фильма «Искупление» и курят сигареты в длинных мундштуках. Навоображав всякого, я, к сожалению, совершенно промахнулась с дресс-кодом, поскольку название оказалось намного более буквальным. Это один из тематических ресторанов, каких сотни в соцсетях – они все выглядят потрясающе, потому что владельцы, как правило, тратят намного больше времени и сил на интерьер, чем на то, что делает ресторан рестораном. Этот декорирован как старый школьный спортзал, с баскетбольными кольцами на противоположных концах помещения и линиями на полу, изображающими разметку баскетбольной площадки. У меня мало светлых воспоминаний о спортзале; я проводила почти все уроки физкультуры, сидя на лавочке, насколько знал учитель, из-за бесконечных месячных.

Я никогда не понимала эстетику подобных мест, которые выглядят так, словно владельцы забыли заплатить за электричество. Слабый свет едва освещает мой стол, официант, одетый в треники и со свистком на шее, приносит мне кувшин воды. Я почти вслепую наливаю ее себе в стакан воды и пью медленно и сосредоточенно. От ожидания у меня все чешется.

Проходит еще пять минут, и дверь снова открывается. Высокий блондин, в котором я узнаю Джейка с фотографий, вплывает внутрь слегка развязной походкой. У него широкие плечи и накачанные мышцы игрока в регби; он выглядит так, словно может сразиться с медведем и ни у кого не останется сомнений, кто победит. Его мощные бицепсы – вместе с половиной левого соска – торчат из-под майки, и мое платье с декольте блекнет по сравнению с его грудью колесом, как у голубя. В теории он совсем не красавец – лицо у него немного как бы смещено влево, нос слегка скособочен, и довольно сильно торчат уши, – но в этой грубой массивности есть своя сексуальность, и, скорее всего, именно несовершенство делает его привлекательным.

Он весь кажется прямой противоположностью и Брэну, и, к счастью, Калебу тоже. Нервное напряжение, поселившееся у меня в груди, немного спадает, когда я убеждаюсь, что меня не развели во второй раз. Ресторан почти пуст, так что Джейк быстро обнаруживает меня, и улыбка озаряет его лицо, образуя ямочки на щеках, немного смягчающие устрашающий облик. Он пересекает помещение и активно мне машет, становясь все выше и выше по мере приближения. Когда я встаю, чтобы с ним поздороваться, он возвышается надо мной, и в животе у меня оживают бабочки.

– Мэгги, ты выглядишь… очень мило, – говорит он.

Я очень хорошо осознаю, что одета слишком нарядно для этого места. Джейк выглядит так, словно пришел прямиком из спортзала, с протеиновым шейкером и прочим, я же выбрала светло-голубое платье, которое обтягивает верхнюю часть тела и разлетается юбкой до колен. Я решила не надевать каблуков, чему очень рада, но, к сожалению, это не отменяет неловкости моего появления в знаменитом центре досуга разодетой в пух и прах, как будто мы шли не сюда, а в хотя бы отдаленно приличное место.

– Спасибо. Очень рада познакомиться, – говорю я, и мы оба садимся. – Был в спортивном зале? – Я показываю на шейкер, который он ставит на стол.

– Не-а. – Я жду от него подробностей, а когда становится ясно, что их не будет, неловко смеюсь, слегка озадаченная его прямолинейным ответом. Он продолжает улыбаться, и вид у него гораздо более заинтересованный, чем предполагают его слова.

– Так чем ты занимаешься? – спрашиваю я, понимая, что ни разу не задалась вопросом, кем он работает, во время первого допроса с пристрастием в чате «Тиндера».

– Спортзал в основном.

– Ага… я имела в виду твою работу. – Я снова смеюсь.

Джейк отпивает из стакана с водой и пробует ответить с полным воды ртом. Тонкая струйка течет у него по подбородку, он прыскает, все еще с полным ртом, и вытирает его майкой.

– Ну да! Спортзал, тренирую, там, еще бодибилдинг… – добавляет он, проглотив наконец воду.

– Так ты участвуешь в соревнованиях по бодибилдингу и все такое? Должно быть, тяжело… и психологически, и физически. – Я изо всех сил стараюсь изобразить интерес. Бодибилдинг едва ли входит в область моих интересов, но если это поможет поддержать разговор – я обеими руками за.

– Ага, бывает тяжеловато.

К счастью, официант спасает меня от необходимости генерировать ответ на столь захватывающее сообщение.

– Что будете заказывать? – спрашивает он, заглядывая через мое плечо в меню, которое я держу в руках. Его бутафорский свисток болтается из стороны в сторону и периодически лупит меня по шее.

Меню скудное. Настолько, что кажется почти постапокалиптическим. Есть раздел, где можно выбрать рис – то есть, натурально, белый или коричневый, – остальное меню посвящено способам приготовления куриной грудки, а если хочется выпендриться – есть еще лосось.

– Цыпленок на мангале и коричневый рис, пожалуйста, Рис, – заказывает Джейк не глядя.

– Принято, Джейк, – отвечает официант, очевидно, узнав моего кавалера. – Как там ребята? Я видел, как ты выжал двести восемьдесят. – Они пожимают друг другу руки, хотя это больше похоже на аплодисменты.

– Чувак, это было круто. Теперь выжимаю двести девяносто. Надо немножко поднять макронутриенты. Чувствую себя танком.

Разговор продолжается некоторое время, и я смотрю то на одного, то на другого, улыбаясь и кивая, как будто тоже участвую. Но даже если бы они включили меня в обсуждение, мне было бы нечего добавить. С тем же успехом они могли бы говорить на иностранном языке, поэтому, когда они заговаривают про пищевые добавки и тому подобное, я отключаюсь, вновь углубившись в меню в ожидании, когда они закончат свою милую беседу. Тот факт, что я еле-еле вытянула из Джейка пять слов, в то время как у него тут образовалось уже целое совещание с официантом, заставляет меня предположить, что он, пожалуй, предпочел бы сходить на свидание с ним.

Наконец Рис берет у меня заказ – после того, как я двенадцать раз ознакомилась с меню. Я решаю побаловать себя лососем с лимоном, белым рисом – и совсем уж схожу с ума, добавив немного нежных брокколи на пару. Себя я утешаю тем, что схожу потом в «Макдоналдс», чтобы нормально поесть.

– Итак… куда ты побежишь в случае зомби-апокалипсиса? – интересуется Джейк после недолгого молчания.

Я начинаю беспокоиться, что, возможно, он знает что-то о возможном нападении живых мертвецов на наш мир, чего не знаю я. Или это, или он не знает, как по-другому начать разговор…

– Ммм, возможно, просто дома останусь, – отвечаю я несколько вяло, напоминая себе, что не стоит снова начинать разглагольствовать о бессмысленности выживания.

Неудовлетворенный моим ответом, Джейк тратит следующие сорок пять минут, подробно описывая, что нужно делать, столкнувшись с армией ходячих мертвецов. В принципе, в основном он пересказывает сюжет фильма «Зомби по имени Шон», но на полном серьезе, и говорит больше, чем мы оба сказали за весь вечер до этого.

– Так, значит, ты собираешься пойти в паб и просто ждать, пока все не взлетит на воздух? – смеюсь я, выслушав его тщательный план.

– Ну, в общем-то, да.

Он абсолютно серьезен, шутка ушла в пустоту, и я понимаю, что он даже не знает, что украл свой план из фильма Эдгара Райта.

Я откашливаюсь в надежде повернуть разговор в сторону от зомби, прежде чем он начнет пересказывать сюжет «Поезда в Пусан».

– Ты всегда жил в Лондоне?

– Ага.

Я вздыхаю. Очевидно, вечер будет длинным.

Мы едим в относительном молчании, и Джейк глаз не отрывает от тарелки, словно, посмотри он куда-то еще, она отрастит ножки и сбежит. Моя еда на вкус ровно такая, как я и предполагала, и пока жую, я пытаюсь решить, что суше – разговор с Джейком или мой лосось. Когда свидание заканчивается, мне до трясучки не терпится уйти. Ради этого точно не стоило вылезать из пижамы.

Как любая уважающая себя феминистка, я предлагаю заплатить половину, но Джейк настаивает на том, что платит он, и оставляет своему другу щедрые чаевые. Когда мы выходим из полутемного ресторана, меня оглушает то же ощущение, как когда выходишь днем из кинотеатра; сейчас половина восьмого вечера, но солнечный свет все еще слепит, и мне приходится щуриться на Джейка, который идет за мной. Мы останавливаемся, чтобы неловко проститься.

– Я потрясающе провел вечер… – говорит он.

– Правда? – перебиваю я, не в силах скрыть удивление.

Он улыбается, на самом деле он почти все время улыбался; а я-то подумала, исходя из крайне скудной коммуникации с его стороны, что ему хотелось сбежать так же сильно, как и мне.

– Ага, ты нормальная девчонка, – говорит он, подразумевая, кажется, комплимент.

– Спасибо, – отвечаю я, немного смущаясь. Я чуть заминаюсь, огорошенная его одобрением. Может быть, я слишком поспешно делаю выводы? Сегодняшний вечер не был полнейшей катастрофой, и конечно, он не идет ни в какое сравнение с подставой в исполнении разводилы Калеба. Он довольно приличный человек, просто не большой любитель разговоров. И просто он не Фредди, уточняет тоненький голосок у меня в голове. Я отгоняю эту мысль и обращаю внимание на имеющегося кавалера.

Совершенно неожиданно он начинает наклоняться, состроив то чудное лицо, которое делают мужчины, когда собираются тебя поцеловать: глаза закрыты, голова наклонена, губы чуть приоткрыты. Да на хрен все, почему нет? Может, Фредди и не хочет меня целовать, а этот парень хочет. Я тоже тянусь к нему. Мне нужно стать более легкой на подъем, более спонтанной, а что может быть более спонтанным, чем поцеловаться с кем-то, кого впервые увидела час назад? Наши губы почти встречаются, и тут я чувствую его горячее дыхание. Я резко открываю глаза и накрепко сжимаю губы, словно их скрепили степлером. Рыба. Лосося ела я, однако у него так несет изо рта, что можно подумать, будто он съел всех персонажей «Русалочки». Я быстро превращаю поцелуй в объятие и, пользуясь моментом, пока он не видит мое лицо, давлюсь ему в плечо. Обнимать Джейка почти то же самое, что обнимать дерево. У него каменное тело – результат бесконечных тренировок, и ни один мускул не дрогнул в моих объятиях.

Когда я высвобождаюсь, он краснеет. Мне ужасно неловко оттого, что я поставила его в дурацкое положение, что отвергаю его, но, думаю, он должен быть мне благодарен, учитывая альтернативу блевануть ему в рот.

– Спасибо тебе за вечер, Джейк. Приятно было познакомиться, – говорю я, стараясь выдавить теплую улыбку, на которую он отвечает. – Мне, пожалуй, пора домой… Я… я тебе напишу.

Он машет мне на прощание, и когда я отхожу на приличное расстояние и оглядываюсь, то вижу, как он чешет обратно в спортзал, который, как я теперь понимаю, расположен прямиком через дорогу. Закатив глаза, я разворачиваюсь и ухожу по тщательно спланированному мной маршруту, и мечты о том, как я залягу в кровать в обнимку с Кромвелем, занимают все мои мысли.

Глава 14

Так как мой вечер закончился раньше, чем я предполагала, я подхожу к Тауэру, когда солнце только начинает опускаться за казематами. Мой путь по подъемному мосту окутан вечерней розовой дымкой, и каждый булыжник на мостовой сияет перед наступлением ночи. В глубине рва я вижу Чарли и Тимми, которые на пару разминаются – хотя, на мой взгляд, это пушистый собак выгуливает своего хозяина-бифитера. Чарли машет, наконец заметив меня, и, показывая на своего пустоголового компаньона, который лает на ветер, усмехается и качает головой.

Когда я оказываюсь дома, в своем убежище, чувство острого недовольства неудавшимся свиданием исчезает. Сэмюэл Джонсон однажды сказал: «Если человек устал от Лондона, он устал от жизни». Вот только я правда устаю. Устаю от часа пик в метро на Сентрал-Лайн, когда у меня перед лицом мельтешат четыре потных подмышки, устаю от воя бесконечных сирен – я устаю даже от странных тематических и абсурдно дорогих баров и ресторанов. Но я никогда не устану от Тауэра, от его гостеприимства. Если женщина устала от Тауэра, должно быть, она потеряла голову. Неприятности вроде камер, правил, сплетен… все это – ничто по сравнению с чувством, с которым ты смотришь на эти каменные стены на горизонте, когда тебя целиком захватывает история, лишь ты ступаешь за порог. Это самое чувство вспыхивает во мне каждый раз, когда я сюда возвращаюсь.

Сосредоточившись на наслаждении, которое дарит мне Тауэр, я иду домой длинной дорогой, чтобы увидеть крепость во всем ее великолепии. В Водном переулке первой меня приветствует Колокольная башня: гладкие камни тринадцатого века уходят ввысь, и я следую за ними взглядом до небольшой белой надстройки на самом верху, под которой находится колокол. Стена, простирающаяся за ней, вся в шрамах от шрапнели и осколков бомбы, сброшенной неподалеку несколько десятилетий назад, – сопутствующий ущерб, навсегда оставив в камне свой след, стал историей. Дальше – Ворота предателей, погруженные в воды Темзы, которые проникают за внешнюю стену. Черные панели отражаются в мутной воде, лишенные возможности выполнять свои прямые функции; единственные пленники сейчас – духи, которые так и не смогли освободиться.

Когда я поворачиваю налево под аркой Кровавой башни, изъеденные непогодой и временем морды львов, вырезанных в камне, наблюдают за тем, как я иду по булыжной мостовой. Эдвард и Мерлин, сидевшие на разрушенной стене под Белой башней, слетают с нее и оба вперевалочку идут ко мне. Растрепанные перья Эдварда топорщатся еще больше, когда он трясет головой, приветствуя меня, а Мерлин наклоняет голову и терпеливо ждет, пока я достану для него что-нибудь съедобное из сумочки. Я достаю пару кошачьих вкусняшек со дна, и каждый из них ловит свою на лету, а потом вороны возвращаются к своим шалостям, которыми они, без сомнения, занимались, пока я не пришла.

Обогнув Белую башню, я не успеваю снова погрузиться в восторженное созерцание, потому что кто-то зовет меня по имени:

– Мэгги!

– Э-э-эй! Вон она! Мэгс! – зовет второй голос.

Я иду на звук, поскольку мое имя эхом разлетается по всему двору.

– Мэгги! Сюда! – Я мигом перевожу взгляд в сторону блока Ватерлоо. Райли и Уокер опасно высовываются из небольшого окошка. Уокер придавлен своим светловолосым другом, и они оба неистово машут мне, словно дети.

Я машу им в ответ, старясь не выдать своего возбуждения от того, что они вернулись. И кто же это, интересно, прячется там у них за спинами? Как по волшебству, окно комнаты как раз над парочкой распахивается, и сердце застревает у меня в горле, потому что я предвкушаю увидеть лицо, которое сейчас в нем появится. Лицо, которое мне до боли хочется увидеть.

– Эй, вы все, вот она. Наша старая добрая Мэгги! – Мо подмигивает мне, и его темные курчавые волосы исчезают за оконной рамой. Фредди, наверное, просто занят, говорю я себе, изо всех сил стараясь не выдать своего разочарования.

Райли призывно свистит, когда я подхожу ближе.

– Кто-то о-о-отлично выглядит. Пожалуйста, скажи мне, что мои советы по «Тиндеру»…

Не дав ему закончить, я бегу под окно и лихорадочно шиплю на него, пытаясь обратить его внимание на смотрительницу, которая идет мимо Госпитального блока, направляясь прямо к нам. Она определенно не станет сплетничать, но я реагирую инстинктивно. Три гвардейца, как по команде, слаженно ныряют вниз, исчезая из вида.

Из пустоты я слышу приглушенный стон и сдавленный голос Уокера: «Тебе реально пора завязывать с пирогами со свининой».

Подавив смешок, я улыбаюсь смотрительнице широкой глуповатой улыбкой. Только когда она кивает в ответ, я замечаю маленький паровозик воронов, прыгающих за ней. Друг за другом Рекс, Регина и Холли – все следуют за ней как за матерью-уткой.

– Наши родители первыми ступают на замерзший речной лед. Под ними лед трескается, они мочат ноги, иногда даже тонут. Они рискуют, чтобы твои ноги оставались сухими. Но не идти по их стопам не означает, что нужно непременно идти в противоположную сторону. Просто избегай трещин.

Ее изречение кажется невероятно точным, больше, чем когда-либо раньше. Я не могу скрыть свое замешательство и про себя решаю проверить спальню на предмет жучков.

– Иногда нужно всего лишь опустить в воду пальцы. А от мокрых носков нет вреда.

Вот здесь она меня теряет; по моим понятиям, наступить на кухне в мокрое в одних носках – примерно то же, что и бумажные порезы, и слезящиеся глаза – одно из самых душераздирающих мелких неприятностей. Иногда, мне кажется, я бы даже предпочла, чтобы меня в грудь пихнули.

Я озвучиваю эту мысль, но она просто качает головой и ковыляет дальше, и цепочка воронов, словно повинуясь дудочке крысолова, следует за ней.

– И еще грибок можно подхватить! – кричу я ей вслед.

Она не оборачивается, только отмахивается от меня, и я смеюсь.

– Псст… – Повернувшись обратно к окну, я вижу лицо Райли, который вылезает из-под подоконника. – Горизонт чист?

Я киваю, все еще улыбаясь после нравоучительного разговора со смотрительницей.

– Ну? – Уокер снова возникает в окне. – «Тиндер»? Парни? Успех?

– Секс? – задорно встревает Райли, и ему тут же прилетает по затылку от Чаплина, который высунул голову из-за парочки Траляля и Труляля, чтобы мне улыбнуться.

– Ничего подобного. И я, разумеется, не стану вопить об этом здесь. – Как обычно, щеки мои пылают.

– Ну так поднимайся тогда к нам! – решительно заявляет Мо, словно это самая обычная в мире вещь – быстренько подняться в караулку к гвардейцам, чтобы рассказать им про свои неудачные свидания.

И прежде, чем я успеваю придумать причину для отказа или запротестовать, дверь, через которую Фредди провел меня в офицерскую, распахивается, и оттуда появляется веселая физиономия Чаплина. Щеки у него такие же алые, как мои, но, предположительно, потому что он только что за тридцать секунд прибежал со второго этажа, а вовсе не от смущения. Чтобы не передумать, я кидаю украдкой взгляд через плечо и иду за ним.

На этот раз, вместо того чтобы пройти весь коридор, Чаплин открывает одну из дверей и ведет меня по лестнице. Наверху меня нетерпением ждут все мои новые друзья. Все, кроме одного.

– Итак…

– Это вы во всем виноваты, – объявляю я и показываю на них на всех, хотя и улыбаюсь.

– О господи, – бормочет Уокер.

– Может быть, попросить Кантфорта смешать нам по коктейльчику, прежде чем ты все расскажешь? – добавляет Мо.

– Ни за что, никогда в жизни.

Они смеются.

– Но от чашки чая я бы не отказалась.

Тайни, как самого младшего, отправляют пойти и заварить нам чайник чая, а остальные гвардейцы ведут меня в караулку.

Она пахнет так, как и должна пахнуть комната, в которой живут четырнадцать мужиков. Райли, видимо, заметил, как я зажала нос, потому что он быстро ныряет через одну из одноместных кроватей и выпускает в комнату по крайней мере половину баллончика дезодоранта «Линкс Африка». Я криво улыбаюсь ему, потому что от агрессивного спрея у меня немедленно начинают слезиться глаза.

Очень стараясь выглядеть непринужденно, я сканирую комнату в поисках его следов, но меня постигает капитальное разочарование: кроме четверки гвардейцев, приведших меня сюда, здесь только Дэвидсон, который говорит по телефону и одновременно возится с каркасом кровати, наполовину из нее свесившись.

– Его здесь нет, – наклонившись ко мне, тихо говорит Мо, очевидно, заметив мой ищущий взгляд.

– Кого нет? – изображаю я полное недоумение, но он все понимает и отвечает мне взглядом: «Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю». – У него все в порядке? – добавляю я тогда.

– Семейный долг зовет.

Семейный долг? Что это вообще значит? Я вспоминаю шкатулку для драгоценностей и телефонный звонок тем вечером, когда мы встретились. «Приказ… поручение моего отца» – так он сказал. В тот момент я подумала, что он оговорился, просто военный человек так привык к приказам, что это слово стало частью его обычного лексикона. А теперь «долг»? Я напоминаю себе, что Мо – тоже человек военный. Я снова все слишком усложняю. Может быть, это просто похороны или свадьба какая-нибудь.

– Надеюсь, ничего серьезного.

Тайни приносит чайник и столько кружек, сколько смог удержать своими тонкими и длинными пальцами. Я благодарю его, снимаю у него с пальца одну и наполняю ее.

– Ну давай, Мэгс. Невозможно дольше терпеть! – подает голос Райли, когда я опускаю в чашку ложку сахара.

– Ну что, все удобно сидят? – поддразниваю я.

Мо, Чаплин и я сидим на одной кровати, а Тайни, Уокер и Райли сгрудились на противоположной, подавшись вперед и подперев лица руками, словно дети в ожидании сказки на ночь.

– Так, внимание, спойлер – первое свидание закончилось тем, что я, измазанная в чужой моче, сбежала из бара через крохотное окошко в туалете… голой.

У меня уходит почти целый час на подробный пересказ истории моего травматичного первого свидания с разводилой Калебом и невыносимо скучного свидания со спортивным бро Джейком. Разумеется, они все нашли мое унижение уморительным, и, вообще-то, говоря об этом вслух, я теперь тоже вижу эту историю со смешной стороны.

– Ну ты умеешь выбрать себе кавалера, Мэгс, – выдыхает Райли, когда я заканчиваю.

– Я считаю, виноват тот профиль, который вы мне сотворили. Он притягивает уродов.

– Ты скажешь нам спасибо, когда найдешь любовь всей твоей жизни, – подмигивает Уокер.

– Не уверена, что могу вообще спокойно смотреть теперь на это приложение.

– Ты не можешь все бросить! – протестует Райли, как будто бы это ему я ищу бойфренда.

– Протеиновый шейкер, по крайней мере, был явным прогрессом по сравнению со стариканом, так что, по этой логике, каждое следующее свидание, на которое ты пойдешь, будет чуть лучше предыдущего. Глядишь, понадобится еще пара-тройка – и кто знает, может быть, ты окажешься на свидании с кем-нибудь таким же сексуальным и очаровательным, как я, – встревает Мо, и я закатываю глаза.

Чаплин хлопает меня по коленке, показывает три пальца и пожимает плечами.

– Еще три? – спрашиваю я, и он кивает.

А что мне терять? Я уже достигла дна с первой попытки, так что оттуда лишь одна дорога – вверх, как говорит Мо. И с Уокером мы забились на пять.

– Ладно, схожу еще на три свидания. Но если я так и не найду мужчину своей мечты, то удалю «Тиндер» и мы никогда больше не будем об этом говорить. – Чаплин улыбается, и за ним улыбаются остальные.

Может быть, если бы Фредди был здесь, если бы у нас был еще один вечер, как тот, в Белой башне, если бы он хотя бы позвонил, меня бы так легко не убедили… Но его нет, напоминаю я себе. И вот мы открываем приложение на моем телефоне и начинаем свайпить.

– Как насчет вот этого? – Я показываю телефон всем в комнате, посчитав, что там довольно приличный профиль. Мгновенный хоровой стон откликается дружным «нет», которое резонирует от стен, и я свято следую их советам весь оставшийся вечер.

Глава 15

Периодически Джейк шлет мне сообщения, но как только беседа минует фазу «Чем занимаешься?», на что он неизменно сообщает, что сейчас в спортзале, говорить более не о чем, как и на нашем настоящем свидании, и разговор быстро выдыхается.

Еще через несколько дней я наконец-то получаю еще одно совпадение, удачно свайпнув вправо по совету гвардейцев. Как только я вижу его профиль, вспоминаю, что Тоби заслужил мой «лайк» в основном благодаря фотографии своего кота в ковбойской шляпе. Ему за тридцать, и большинство фотографий – cелфи, снятые с верхнего ракурса, но они не ужасные. На них хорошо видна его темная щетина, кроме того, он любезно добавил снимок, на котором он стоит без рубашки у зеркала, демонстрируя ладную фигуру; он подтянут, но не до степени Джейка, который, кажется, даже во сне качает бицепсы.

Тоби: Привет, красотка Ххх

Мэгги: Привет! Х

Тоби: Ты такая сексуальная для рыжей. Ха-ха ххх

Ну конечно, классический двусмысленный комплимент, который так знаком любой рыжей девушке. Когда я не отвечаю, он пишет снова:

Тоби: Всегда хотел познакомиться с рыжей. А под юбкой то же, что под шапкой? Ха-ха ххх

Что ж, Тоби точно не суждено стать одним из пяти счастливчиков, с кем я согласна пойти на свидание. Так что я решаю нахамить в ответ:

Мэгги: Если ты про длину, то да, у меня колосок и там, и там.

Мэгги: Ха-ха ххх

И только я собираюсь закрыть приложение, как получаю новое сообщение. Феликс, весьма привлекательный блондин, с которым я совпала несколько недель назад, – наверное, у него закончились люди, с которыми можно поговорить. Он похож на австралийского серфера. Длинные вьющиеся русые волосы обрамляют загорелое лицо – влажная мечта любой девчонки подросткового возраста. Не стану отрицать, я издала негромкий победный вопль, когда он совпал со мной в первый раз.

Феликс: У тебя есть «Снэпчат»? Я тут почти не бываю. Х

Окей, может, я немного зациклилась на просоленных морем волосах и проглядела некоторые красные флажки… ни один уважающий себя парень за двадцать не станет использовать «Снэпчат». Он нужен только двум категориям пользователей: тинейджерам с их глупостями (в основном по части обнаженных фотографий) и женатым мужикам – изменять женам так, чтобы их невозможно было вычислить. Я подумываю о том, чтобы его проигнорировать, но фотография в ярких плавках с татуировкой на бедре призывает меня дать ему шанс.

Мэгги: Боюсь, что нет. Можешь отправить мне смс? Х

Я знаю, что не стоит давать номер своего телефона незнакомцам в интернете, но я не могу устоять перед вьющимися волосами.

Феликс: А может, нам просто на свидание сходить? Опустим светскую беседу… х

Второй красный флаг… Было бы весьма безрассудно встречаться с совершенно незнакомым мужчиной, даже не поговорив, не убедившись, что он не серийный убийца. С другой стороны, опять же, он выглядит как взрослая версия Питера Пэна в исполнении Джереми Самптера, и шестилетняя Мэгги просто убьет меня, если узнает, что я бортанула ее первую любовь…

Мэгги: Как насчет ужина в «У Риччи» у Святого Павла? Х

Я понятия не имею, что это за уверенная в себе женщина, которой принадлежат сообщения в красных облачках, но она точно не похожа на ту, которая сидит сейчас в пижаме и дрожащей рукой жмет на кнопку «отправить».

Феликс: Отлично! Я закажу столик на завтра на 7? Х

Мэгги: Чудесно, до встречи. х

Мне приходится сделать несколько глубоких вздохов после отправки последнего сообщения, и уже через полсекунды я начинаю жалеть обо всем разговоре.

– Хреновы корги, – бормочет себе под нос Райли – в шестой раз за полчаса с тех пор, как я пробралась к ребятам в караулку, чтобы рассказать о предстоящем спонтанном свидании с Феликсом. Райли сидит, сгорбившись на краешке своей кровати, и неистово полирует ботинки. Парни снова вернулись в Тауэр после короткого дежурства в Виндзорском замке, где одна из королевских корги, заскочившая с дружеским визитом, прониклась невероятным чувством к идеально начищенным ботинкам Райли и превратила их в свою постель на все время караула.

– Эй, Тайни, – кричит он самому младшему во взводе. – Хочешь заработать полтинник? Матери что-нибудь красивое купишь?

– Ни за что! Я за тебя грязную работу делать не стану, – отвечает тот, и Райли переходит к следующей жертве.

– Мой дорогой друг Кортн…

Уокер осаживает его еще до того, как тот заканчивает предложение:

– Без шансов.

Райли обходит помещение, спрашивая каждого, пока его взгляд не падает на меня. Очевидно, решив, что я могу сделать ботинкам еще хуже, он прекращает стонать и вновь берется за щетку.

– А медвежья шапка тяжелая? – спрашиваю я. Я лежу на спине на верхнем ярусе свободной двухэтажной кровати, свесив волосы с лестницы; я прижимаю ноги к потолку, и кровь ударяет мне в голову.

Мо кидает мне свою медвежью шапку, и она мягко приземляется мне на живот.

– Мех натянут на ивовый каркас. На самом деле надо скорее беспокоиться о том, как удержать ее на голове в ветреный день, чем волноваться, что заболит шея.

Поглаживая мягкий мех, я понимаю, что единственная тяжелая деталь – металлическая цепь в нижней части. С трудом, словно морж, который пытается забраться на дерево, я поднимаюсь, не преминув приложиться головой о потолок. Спрыгнув с кровати, я надеваю шапку себе на голову.

– Такой неудачный дизайн, да? – Я показываю на цепь у себя на подбородке. – Она же должна быть на шее, чтобы удерживать шапку.

– Нет, не должна. Мы ведь пехота – она для того, чтобы не получить саблей по лицу от какого-нибудь придурка верхом на лошади, – объясняет Райли, а Чаплин свешивается с верхнего яруса своей кровати и делает выпад воображаемым мечом. – Но сейчас это самая неприятная деталь, которую надо натереть до блеска. Кстати, о птичках, никто не хочет постараться для меня? – Четырнадцать дружных «нет» от всего взвода заставляют Райли громко застонать.

Сняв медвежью шапку, я аккуратно кладу ее на кровать Мо.

– Мэгги, можно тебя спросить? – вдруг заговаривает Уокер, который молчал почти все время, что я здесь нахожусь.

– Конечно, – отвечаю я, забеспокоившись, куда он клонит, но стараюсь, чтобы этого не было слышно в голосе.

– Твои родители – у них же все получилось, правда? Жить на расстоянии?

Я смотрю на него: брови насуплены, темные глаза блестят совершенно детской тревогой, подчеркивая его юность, и у меня сжимается сердце от этого вопроса.

– Все в порядке?

Он показывает на свой телефон и, грустно улыбаясь, кивает.

– Просто моя миссус. Тяжело ей.

Я никогда не рассказывала парням про маму; все повода не было. Как я могу ему сказать, что брак моих родителей держался только потому, что мама практически отреклась от своей жизни, чтобы постоянно ждать отца? Как сказать, что армия заставила моего отца пропустить почти все важные моменты в моей и маминой жизни? Как я скажу этим парням, которые уехали из дома тинейджерами, чтобы посвятить свои жизни военной службе, что она всегда будет важнее всего остального, чего они хотят, особенно любви? Самое главное, как я им скажу, что я виню отца в том, что мама так и не смогла прожить свою жизнь?

Не скажу.

– Они были женаты двадцать пять лет. Было непросто, но они справились. Не только вам, здоровым лбам, надо быть сильными, пока вы в армии. Ваши подруги хоть и по-своему, но в огромной степени тоже в армии. Только им за это не платят. – Я сажусь рядом с ним на кровать. – Маме было очень тяжело… одиноко. Вам всем тоже одиноко, могу себе представить, в других странах или даже здесь, но вы есть друг у друга. У мамы только я была для компании.

– Я бы выбрал тебя, чем постоянно слушать его жалобы. – Мо показывает на Райли, который запускает в него свою щетку. Уокер выглядит задумчивым, открывая мне серьезную сторону своей обычно дурашливой личности.

– Честно говоря, Уокер, я не уверена, что к этому можно привыкнуть. Ты просто учишься с этим жить. – Это не ложь, но подслащенная версия правды. – Достань ей билеты на Вынос знамени, и церемония напомнит ей, для чего ты так тяжело работаешь, и она еще больше будет тобой гордиться. И потом, кто же устоит перед горячим бравым парнем в красном мундире, а? – Уокер мягко улыбается, но по глазам видно, что он серьезно задумался.

– Ты так считаешь? – Мо вскакивает, накидывает мундир поверх жилетки и гордо встает, уперев руки в боки.

– Хмм, с другой стороны… – тяну я, и он садится, усмехаясь.

– Сама-то ты только Спартанца и замечаешь, да ведь, Мэгги? – Райли поигрывает бровями, а я заливаюсь краской.

– Ничего подобного, – вру я. – Я иду на свидание с Феликсом, не забыл?

– Ну да, ну да…

– И вообще, я сто лет его не видела, забыла уже, как он выглядит! – отшучиваюсь я, пытаясь воспользоваться упоминанием одного отсутствующего гвардейца как возможностью собрать хоть какую-то информацию о нем.

– Они изволили отбыть в Шотландию, насколько я слышал. – Райли поднимается, берет свою щетку и снова начинает чистить ботинки. – Спорим, ему не приходится самому чистить свою долбаную обувь?

Прежде чем я успеваю спросить, что бы это значило, Мо встает и толкает Райли, в результате чего деревянная ручка щетки оставляет отметину на только что отполированном ботинке. Последовавшая потасовка отвлекает обоих, и мне не удается больше ничего узнать.

– А теперь не хочет ли кто-нибудь начистить мне ремень? Плачу двадцатку?

По мере того как приближается свидание с Феликсом, я шесть раз порываюсь написать ему и все отменить, двенадцать раз меняю решение, что надеть, и примерно восемнадцать миллионов раз клянусь не ходить больше на свидания.

«У Риччи» – маленький итальянский ресторан, расположенный под величавым взором собора Святого Павла. На веранде, обрамленной виноградными лозами, стоят маленькие столики, и с моего места можно увидеть огромный купол монумента из белого мрамора.

Впервые мой кавалер пришел раньше меня. Феликс сидит в углу, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. На нем белая хлопковая рубашка с открытым воротом, шорты и пара темно-синих водонепроницаемых мокасин; сильный загар завершает образ, придавая ему вид человека, который только что сошел с самолета, прилетевшего с прекрасного экзотического острова. Похоже, Феликс – воплощение типа непринужденного серфера, на что я очень надеялась, и у меня начинает чуть кружиться голова, когда я думаю о том, что он захотел пойти со мной на свидание.

– Привет… Феликс, да? – говорю я, немного волнуясь, подходя к его столику.

Он почти не двигается, только жестом показывает на противоположный стул, и я сажусь. Я держу сумочку на коленях и сижу на самом краешке стула. Ощущение, что меня пригласили в кабинет к боссу, который расслабленно сидит за своим столом, но собирается без сожалений меня уволить.

– Приятно познакомиться, – начинаю я, вся на нервах. Он смотрит на меня из-под своих густых ресниц, как будто изучает, и подносит руку к подбородку, при этом его глаза скользят по моему телу. От интенсивности его взгляда я сжимаюсь. – Я очень люблю этот ресторан, ну, ты только посмотри, какой отсюда вид. – Я указываю на сияющее здание напротив нас, но Феликс не отводит взгляда.

Он легко наклоняется ко мне через стол и, прежде чем заговорить, хорошо отрепетированным движением руки откидывает назад волосы.

– Мэгги, – говорит он глубоким и мягким голосом. – Как ты смотришь на то, чтобы двинуть отсюда куда-нибудь… в более интимное место?

Я тупо моргаю в полном замешательстве. Только метрдотель стоит у входа, в дальнем от нас углу, остальные столики пусты.

– По-моему, нам повезло, – говорю я. – Похоже, здесь сегодня вполне интимно. Как будто специально закрыли для нас.

Я улыбаюсь ему, и он еще ближе наклоняется ко мне.

– Я имею в виду пойти ко мне… Оттуда тоже открывается неплохой вид. – Его голос звучит еще более хрипло.

Я стараюсь не замечать этого:

– Лучше, чем на собор? Сомневаюсь! Что ты будешь есть? Я, наверное, возьму карбонару. Ты когда-нибудь пробовал ее здесь? Она божественна – и очень подходит этому месту.

– Слушай, мы оба знаем, зачем пришли. – Он запускает руку под стол и поглаживает мое бедро. – Так давай пропустим основное блюдо и сразу перейдем к десерту… если ты понимаешь, о чем я?

Я давлюсь собственной слюной.

– Ну, вообще-то, я не… я… обычно я так не поступаю, – я развожу руками, не зная толком, что пытаюсь изобразить, – на первом свидании. – Лицо мое горит, и я думаю о том, что хорошо бы официант, стоящий без дела, принес мне стакан воды – было бы, чем занять руки. – Но можем сначала поужинать и потом уже поймем, что будет дальше.

Феликс уставился на меня с лицом, перекошенным от отвращения, словно я сообщила ему, что ем на завтрак младенцев или что-то такое.

– Прости, – выпаливаю я, испугавшись, что обидела его. – Это не то… это не имеет отношения к тому, какой ты привлекательный… ты очень привлекательный. Я уверена, все было бы… прекрасно. Но я просто, ну, такие вещи я… извини.

Он встает и оказывается немного ниже, чем я ожидала.

– Ну что же, в таком случае я пойду принесу нам обоим выпить, – говорит он, и я расслабляюсь и тепло ему улыбаюсь.

– Это будет очень мило с твоей стороны, спасибо. Можно мне просто содовую с лаймом?

Он исчезает внутри ресторана, и я со вздохом откидываюсь на стул.

Часть меня – довольно большая часть – полна теперь сомнений относительно этого свидания. Я почти не хочу его продолжать, зная, что в финале он все равно залезет ко мне в трусы. Может быть, я подала ему двусмысленный сигнал, согласившись встретиться, даже не поболтав перед этим, – а может, я просто наивна, раз верю, что кто-то в этом приложении хочет чего-то еще, кроме того, что у меня между ног. Но я обещала ребятам еще три свидания, и я сейчас здесь, так что в крайнем случае просто поставлю галочку.

Ощущая себя странно, сидя в одиночестве за столиком, я смотрю на двери, ведущие с веранды в ресторан, и пытаюсь разглядеть Феликса у бара. Он, видимо, зарулил в туалет, думаю я и достаю телефон, чтобы скоротать время. Сообщений нет. По-прежнему ничего от Фредди, и, слава богу, от Брэна тоже ничего. Выходит, что бы там Фредди ему ни сказал, это отпугнуло его гораздо эффективнее, чем все мои попытки от него избавиться, и за это я ему благодарна. Единственное уведомление – от приложения, мониторящего мои месячные: мне любезно сообщают, что следует ожидать начала менструации в течение ближайших двадцати четырех часов. Великолепно.

Проходит десять минут, а от Феликса все еще ни слуху ни духу. Я продолжаю с надеждой осматриваться, но ничего не меняется. Еще через некоторое время подходит невозмутимый официант, один из тех, кому на вид можно дать лет двенадцать, а можно и сорок пять. Он не приветствует меня, не улыбается, только бормочет:

– Вы ведь понимаете, что он ушел, да?

Я сглатываю желчь, поднявшуюся к горлу, и делаю пару глубоких вдохов, сдерживая слезы. Я не могу расплакаться на глазах у этого типа – вполне вероятно, что его зарплата здесь едва-едва компенсирует целый день, проведенный на ногах, так что нечего ждать, что он станет вытирать мне слезы. С болью я вспоминаю, что то же самое проделала с Калебом не так давно. Разводила или нет, но факт, что я заставила кого-то почувствовать себя таким же ничтожным и отвергнутым, как я сейчас, добавляет изрядную долю вины в гамму неприятных эмоций.

– Да. – Я улыбаюсь, изо всех сил, стараясь не показать ему, что мне больно оттого, что меня бросили. – Спасибо.

– Будете что-нибудь заказывать?

– Я буду карбонару и большой бокал розе, пожалуйста. – Он записывает мой заказ к себе в блокнот.

Ни одно неудачное свидание не помешает мне съесть эту чертову карбонару. Официант отходит, но я снова зову его:

– На самом деле принесите бутылку, пожалуйста.

Как только на столе появляется полный до краев бокал, я возвращаюсь к бесплодным поискам относительно приличного чувака для свидания. На этот раз я отказываюсь от своих предубеждений; они, очевидно, только мешают. Возможно, мне надо быть менее предвзятой.

Я продолжаю свайпить бесчисленные профили свободной рукой, пока ем, и еще долго после того, как уносят мою пустую тарелку. Девушка-бармен приносит мне из бара вторую бутылку, а затем садится рядом и помогает с поисками. Половина головы у нее выкрашена в черный цвет, а половина – в синий с сероватым отливом, на затылке волосы сбриты, чтобы было видно потрясающую мандалу, и каждый дюйм ее кожи украшен каким-нибудь пирсингом: ямочки на щеках акцентированы с помощью серебряных гвоздиков, свой маленький носик она умудрилась проколоть аж в трех местах. Черная подводка обрамляет красивые зеленые глаза. Через полчаса заглядываний мне через плечо, а также советов, куда свайпить, я узнаю, что ее зовут Дженни.

– Он выглядит так, словно трипперок подхватил, – комментирует она глубоким голосом, и западный выговор чуть смягчает ее внешность. Следуя ее совету, я свайпаю Лиама, 25, влево. Уж не знаю, что именно в его фото на балконе отеля так уж кричит: «У меня вензаболевание!» – но я ей верю. Некоторое время мы продолжаем, и у меня есть совпадение с несколькими одобренными Дженни парнями. Бутылка дешевого вина придает мне уверенности, и, чтобы пережить мелкую неудачу с Феликсом, я сразу пишу одному из них.

Оливер, 30, интересует меня больше всего. На большинстве фотографий он улыбается, у него доброе лицо, красивые темные волосы, а на скуле – родимое пятно цвета глины, окружающее глаз, словно остров. Он выглядит очень доброжелательным и кажется парнем, который будет держать тебя за руку, поглаживая ладонь большим пальцем.

– Ты должна написать ему первой, показать, что ты в себе уверена и знаешь, чего хочешь, – напутствует меня Дженни, пока мы решаем, что ему отправить. – Знаешь, он выглядит таким очаровашкой в этих своих свитерах. Может быть, что-то милое, но сексуальное.

– Можешь сделать это за меня? У меня никогда не получается, – заплетающимся языком говорю я, отдавая ей телефон.

– Уверена, у тебя получится! – по-доброму отказывается она.

– Хмм… – Я кладу голову ей на плечо и печатаю:

Мэгги: Привет, прекрасно выглядишь.

Со вздохом Дженни вырывает телефон у меня из рук и смеется. Она печатает сообщение, яростно цокая длинными ногтями по экрану, и отдает мне обратно с уже отправленным сообщением.

– Вот.

Мэгги: Ну-у-у-у, и когда же ты собираешься пригласить меня на свидание? Х

– Ладно, мне надо вернуться к работе. Удачи! – говорит она и поднимается на ноги.

– Спасибо тебе, – отвечаю я. – Мне, наверное, тоже пора. Мне нужно зайти внутрь, чтобы расплатиться? – Я тянусь за сумкой, меня шатает, и я чуть не падаю со стула.

Дженни отмахивается и просто говорит:

– Уже все оплачено. Тебе это было нужно.

Ее доброта вызывает во мне новую волну эмоций, и я еле сдерживаю слезы.

– Ты лучшая, – говорю я, кажется, чересчур пылко, и она усмехается.

– Давай, езжай домой без приключений. – И на этом она исчезает, а я, спотыкаясь, выхожу в ночь.

Глава 16

После третьего свидания, продолжившего цепочку моих неудач, проходит несколько дней, но я все еще чувствую себя отвергнутой. Сегодня утром Кромвель решил проводить меня на работу. Лавируя у меня между ногами, он обвивает своим длинным хвостом мои щиколотки.

– Ты уж постарайся меня не уронить, юноша, – говорю я пушистому созданию, поскольку мне то и дело приходится через него перескакивать, чтобы не навернуться.

Как ни в чем не бывало он продолжает в том же духе, и только я прищурилась, намереваясь как следует его отчитать, как у меня в кармане раздается тихий сигнал телефона, и я отвлекаюсь. В одно мгновение телефон оказывается у меня в руке, я смотрю на экран, и мое сердце замирает от вероятности, что это может быть он. Сосредоточив все внимание на телефоне, я совершенно забываю про моего бестолкового кота и, конечно, спотыкаюсь об него. Как будто этого мало, к травме добавляется обида: мне пришло крайне разочаровывающее сообщение, в котором нет и намека на обретающегося где-нибудь поблизости гвардейца в самоволке; вместо этого я читаю слова Брэна.

Брэн: Пойдем со мной в Британский музей, я скучаю.

Я резко останавливаюсь. Когда-то мы каждую неделю ходили туда – до того, как он открыл для себя корпоративные вечеринки. Каждое воскресенье мы гуляли вокруг музея или тихонько сидели в архивах Британской библиотеки, читая все, что нам выдавали.

Это хорошие воспоминания, только теперь они с оттенком грусти. То был момент в наших отношениях, когда я думала, что проведу с Брэном всю свою жизнь. Я вспоминаю три последних свидания: Калеб, Джейк и Феликс. Может быть, Брэн не так уж плох, как я думаю? Может быть, у меня никогда не будет парня лучше, чем он? Неужели все мужчины такие ужасные? Размышляя об этом, большинство великих писательниц остались старыми девами… Неужели я так сильно заблуждалась, когда верила, что мужчины будут любить меня бескорыстно?

Может, у меня завышенные стандарты, может быть, мне с моей внешностью надо довольствоваться тем, что я могу получить. Я не могу утверждать, что я красавица; никто не падает в обморок при виде меня и не говорит мне об этом. Ну, не считая жутких стариканов, которые рассказывают мне, что тридцать лет назад у их жен были точно такие же волосы. Мне нечего вам предложить, парни. Ни денег, ни фантастической карьеры, ни фигуры супермодели.

Кромвель, снова врезавшийся мне в голень, отвлекает меня от невеселых размышлений.

– Да нет, ты прав, – говорю я ему, как будто он посоветовал мне что-то разумное. – У меня скоро будет еще одно свидание, и мне, по крайней мере, надо завершить уже это дурацкое пари с Уокером, так что мы сделаем вид, что я не какой-то там нервный чудик, который не может смотреть на свой живот в одежде или без нее. Я собираюсь нацепить тот супернеудобный лифчик от «Энн Саммерс» и с сиськами на уровне подбородка заставлю его поверить, что я сексуальная и уверенная в себе… и потом, естественно, докажу ему, что и ум у меня такой же сексуальный.

Когда я заканчиваю саму себя напутствовать, мимо меня проходит рыцарь, широко улыбаясь сквозь темную щетину. Один из актеров, участвующих в представлениях для детей, которые дают в Тауэре, и один из самых красивых мужчин, что я видела в жизни, очевидно, только что подслушал, как в половине девятого утра я обсуждаю с котом свои сиськи.

– Доброе утро, – говорит он с ухмылкой, откидывая назад волосы и заставляя порозоветь мои щеки.

– Д – доброе, – заикаюсь я в ответ.

Оливер уже стоит, прислонившись к выходу со станции «Лондонский мост», когда я подхожу. Несмотря на то что обычно я мучусь, пытаясь соотнести фотографии из профиля с реальным лицом, его я сразу вижу. Он атлетического телосложения, широкоплечий и сильный, но одет в мягкий вязаный свитер и коричневые вельветовые брюки. Он напоминает мне одного из гигантских плюшевых мишек, которые разом занимают полкомнаты и, независимо от твоего возраста, заставляют тебя немедленно захотеть свернуться на них калачиком и заснуть.

Волосы цвета черного обсидиана выбиваются из-под песочной шапки. Она сдвинута назад, открывая лицо, и я замечаю, что у него сильно курносый нос. Квадратный подбородок отбрасывает тень ему на шею, привлекая внимание к четкости ее линий. Властные черты смягчают пухлые губы, которые сейчас мягко улыбаются. Вся его внешность – идеальная смесь авторитета и нежности.

Спрятавшись от него за удобно припаркованным автобусом, я решаю попробовать новый подход, более уверенный. Я выпрямляюсь во весь рост, убираю с лица выбившиеся кудри и первые в жизни иду к нему походкой супермодели. Для обычного лондонского прохожего я, скорее всего, выгляжу совершенно безумно, но у себя в голове я затыкаю за пояс Тайру Бэнкс [33] и практически жду, что меня сейчас заметят и пригласят сразу на Лондонскую неделю моды. Однако мечты мои довольно быстро разбиваются вдребезги, потому что на неровном тротуаре у меня, разумеется, подворачивается нога, и я цепляюсь за первого встречного, чтобы не упасть. Презрительно на меня посмотрев, прохожий стряхивает меня, и теперь мне, наоборот, хочется съежиться от неловкости. К счастью, Оливер все еще смотрит в сторону, так что я возобновляю легкое покачивание бедрами, игнорируя румянец от смущения, распространяющийся у меня по лицу.

Дойдя до него, я игриво кладу руку ему на плечо.

– Оливер? – говорю я низким голосом. – Как приятно наконец с тобой познакомиться.

У меня такой модный и правильный акцент, что мне самой не верится, что эти слова вылетели именно из моего рта. Он поворачивается ко мне, я замечаю, что родимого пятна вокруг глаза нет, и запинаюсь. Довольно странно пририсовать такое фотошопом – обычно люди так сильно фильтруют свои фотографии, что даже веснушек не заметить.

Слишком зациклившись на родимом пятне, а точнее, на его отсутствии, я не сразу осознаю, что он не ответил на мое приветствие. На самом деле он таращится на меня, нахмурив брови.

– Эмм… По-моему, вы ошиблись, – говорит он, все еще в замешательстве.

Я замираю, разинув рот; я слышу, как кровь стучит у меня в висках, и мне ужасно хочется заплакать от ужаса происходящего.

– А-а… ой, да, я… – Я не успеваю составить связное предложение, потому что кто-то хватает меня за руку, и возле меня появляется еще один человек. И целует меня в щеку.

– Мэгги! Привет, я ждал внутри станции, но увидел твои потрясающие волосы в толпе.

Настоящий Оливер – вот кто сжимает мою потную руку. Родимое пятно мягко обтекает его глаз и спускается на щеку, не заметить невозможно. Когда я поворачиваюсь, чтобы извиниться перед незнакомцем, которого я странным образом пыталась соблазнить на улице, его уже нет.

Я поворачиваюсь к Оливеру, все еще с открытым ртом.

– Ты в порядке? – спрашивает он, и я стряхиваю с себя унижение и фальшиво ему улыбаюсь. Это последний раз в жизни, когда я притворялась уверенной в себе. Все во мне сжалось, и я чувствую себя так, словно вот-вот рассыплюсь на части. Если бы я попыталась сейчас войти в один из поездов в метро, я бы провалилась в дыру между поездом и платформой, чтобы составить компанию мышам в сточной канаве.

– Да, прости. Привет. Приятно наконец познакомиться.

Обычно я перехожу на этой стадии к объятиям или хотя бы приветственно машу, но он все это пропустил и уже крепко держит меня за руку. Мне в голову сразу приходит куча мыслей, по сути, это внутренний монолог, побуждающий меня немедленно осмыслить все происходящее. И Оливер поглаживает мою ладонь большим пальцем!

Посмотрев на него, я понимаю, что он вообще не похож на того беднягу. Кожа у него намного темнее, молочно-коричневая, как помадка, и щеки в веснушках. И он не такой высокий, как я думала, тем не менее я смотрю на него снизу вверх, хотя на пристойных каблуках я определенно была бы выше него. Он улыбается мне, и я замечаю две ямочки у него на щеках. У него такие ровные и белые зубы, что я сознательно закрываю рот, чтобы не разочаровывать его своими, более далекими от идеала. Отпустив мою руку, он обнимает меня за плечи, и я отмечаю, что за три минуты знакомства с этим человеком у меня уже больше физического контакта, чем было за прошлые три месяца.

Мой разум предает меня и перескакивает к Фредди в подземелье. Как он меня поймал, когда я падала, ощущение моего мягкого тела, прижатого к его твердой груди, как безопасно я себя чувствовала в его сильных руках. Знакомый трепет поднимается у меня по ногам и распространяется по всему телу, когда я вспоминаю, как чувствовала каждый удар его сердца под рубашкой.

«А где он сейчас? – напоминаю я себе строго. – Почти месяц он даже не пытается связаться с тобой. Он не думает о тебе; ты ему безразлична».

Трепет проходит, и я снова смотрю на моего реального кавалера, который, как я понимаю, все это время говорил, а я ни слова не услышала. Оливер, кажется, этого не заметил.

– …в общем, моя сестра сказала, что мне надо сходить на свидание. Она терпеть не могла мою последнюю подружку, но я думаю, что ты бы ей понравилась. Ты не зациклена на косметике и все такое. Лили не любит людей, которые зациклены на своей внешности.

Я делано смеюсь.

– Это мило.

Знал бы он, что у меня ушло два часа на сборы и на мне прямо сейчас довольно плотный слой косметики. Интересно, он что, думает, я так и родилась с жирной черной линией через все веко? По крайней мере, он попытался сделать комплимент.

Оливер принимает мою широкую улыбку за приглашение продолжать.

– Я кое-что запланировал на сегодняшний вечер, но хочу устроить тебе сюрприз. Никогда не угадаешь, что это! – Он гордо выпячивает грудь и выглядит очень довольным собой. – Начнется не раньше половины десятого, но туда минут двадцать придется идти пешком, так что я подумал, может, нам сначала поужинать?

Сомнительные комплименты забыты, он действительно завладел моим вниманием.

– По-моему, хорошая идея. Веди! – говорю я, и на лице у меня написано искреннее радостное предвкушение.

Мы идем за руку по Лондонскому мосту, и всю дорогу Оливер говорит. Я узнаю, что он работает над докторской диссертацией по философии и проводит большую часть времени в библиотеке Университетского колледжа Лондона, погруженный в сочинения величайших мыслителей в истории. Полмили нашего пути я слушаю, как он фанатеет от Руссо. Большая часть того, что он говорит, слишком сложна, чтобы я могла уследить за ходом его мысли, пока мы идем по оживленному городу, но он говорит с таким жаром, что я заворожена. Рука, которая не держит мою, бешено жестикулирует, и время от времени ему приходится извиняться перед прохожими, которые попадают под его горячую руку и получают тычок в плечо.

– Он был настоящим новатором. Я все бы отдал за возможность пять минут провести в его компании. – Он поворачивается ко мне, его глаза горят энтузиазмом. Это на самом деле сексуально – видеть кого-то, столь увлеченного любимым делом. Я даю себе слово разузнать все что можно про Жан-Жака Руссо, когда вернусь домой.

– В общем, прости, кажется, ты позволила мне слишком углубиться в свои мысли. – Гладкая кожа на его лице покрывается легким румянцем. – Я немного увлекся – приношу извинения. Давай теперь о тебе поговорим.

– Не извиняйся! – отвечаю я слишком быстро. – Так здорово найти человека, столь увлеченного своей работой. Это потрясающе. Все, что я могу рассказать, совсем не такое интересное.

– Нет-нет, не принижай себя! Ты на каком аспекте истории специализируешься? – У меня щеки начинают болеть от широченной улыбки.

– Ну, меня интересуют сразу несколько, вообще-то… Мне нравится военная история – это важно для меня из-за моей семьи. А еще я очень люблю средневековую литературу. На самом деле ты же наверняка знаешь «Письмо Александра Великого Аристотелю», раз ты философ? У меня был курс в университете по средневековой научной фантастике. Звучит как парадокс, я знаю, но было так интересно… – Я переполнена энтузиазмом от возможности поговорить с кем-то, кто с таким же воодушевлением разделяет мои интересы.

– Но это вымысел, а не факт, ты ведь в курсе, да? – неожиданно перебивает он.

– Да, конечно. Я просто думаю, что вымысел – в любой момент истории – может очень много нам рассказать о мире в то время. Особенно средневековая литература… это окно в воображение людей, которые жили тысячу лет назад, захватывает. Наверное, мой главный интерес в истории – это люди, какой была жизнь людей, похожих на нас с тобой, столетие или тысячелетие назад.

– Но у Аристотеля есть намного более интересные работы – тебе для расширения кругозора обязательно надо почитать, – довольно резко заявляет он, и я отключаюсь, мое воодушевление улетучивается, и я держу рот закрытым весь остаток пути. Когда мы подходим к метро «Тауэр-Хилл», я в легком недоумении, но, кажется, я никогда не говорила Оливеру, где живу, так что он не обязан знать, что только что привел меня туда, откуда я к нему пришла. Тем не менее я инстинктивно настораживаюсь, глаза активно сканируют местность в поиске знакомых лиц.

– Ну вот, пришли. – Он показывает на ресторан у реки.

Снаружи дворик украшен необычайно ухоженными цветами, а стены обвиты плющом. Несмотря на постоянный шум города, нетрудно представить себе это место в какой-нибудь маленькой английской деревушке. Вечер достаточно теплый, так что мы садимся за столик на берегу. Оливер, как джентльмен, отодвигает мне стул, я плюхаюсь на него, и мы неловко возимся, поскольку он безуспешно пытается пододвинуть стул вместе со мной; в конце концов я привстаю, и тогда все получается.

Заходящее солнце заливает светом Тауэрский мост и блестит на поверхности Темзы. К счастью, тут есть еще одно здание, отделяющее нас от Тауэра и его пристального взгляда, и я расслабляюсь.

Почти весь ужин мы болтаем о книжках, пока еда остывает на тарелках перед нами. Я узнаю, что Оливер питает слабость к любовным романам, и по тому, как он держит мою руку через стол и рассыпает комплименты, могу сказать, что он много оттуда почерпнул.

– О боже, – Оливер вскакивает, глядя на часы, – нам почти пора.

Мы так увлеклись узнаванием друг друга, что два часа пролетели незаметно.

Оливер торопливо расплачивается, несмотря на мои протесты, берет меня за руку и ведет к нашему следующему месту назначения. Идти недалеко. Точнее – десять метров, за угол здания, которое весь вечер скрывало меня от дома.

– Каждый вечер на протяжении сотен лет Лондонский Тауэр запирают во время специальной церемонии, которая называется Церемония ключей, – объявляет Оливер с горящими глазами. У меня не хватает духу рассказать ему, насколько хорошо я знакома с этой церемонией. То немногое, о чем я не рассказала ему сегодня вечером, – это где живу, и я надеялась, что мне и дальше не придется делиться этой информацией. Но единственная альтернатива – пойти на первое свидание в собственном доме, в окружении членов моей многочисленной семьи… Все равно что взять парня, с которым раз переспала, на похороны своей бабушки.

Теплое одеяло комфорта, которое накрыло нас после такого чудесного свидания, сорвано, и без него я дрожу от холода. Не глядя на Оливера, который продолжает свою лекцию, я отчаянно ищу способ избежать необходимости идти внутрь, быть замеченной на свидании внутри Тауэра.

– Мэгги? – зовет Оливер, заметив мою рассеянность.

Вновь обратив на него внимание, я улыбаюсь, как могу, и сжимаю его руку. Обычное мягкое выражение счастья возвращается на его лицо, и он продолжает.

Боб, с его военной точностью, открывает ворота точно вовремя – и моя последняя надежда сбежать исчезает. Ухитрившись забрать руку у Оливера, я засовываю волосы под платье на спине, надеясь хотя бы приглушить мою самую узнаваемую примету. Но мимо Боба не пройдешь; он узнает меня почти мгновенно, забирая билеты у Оливера.

– О-о-о, привет, М… – Я молниеносно прикладываю палец к губам и показываю на Оливера, который с восторгом глазеет на Тауэр. Глаза Боба понимающе расширяются, и он кивает. С облегчением во взгляде я молча благодарю его и, снова схватив своего кавалера за руку, пропихиваю нас обоих в самый центр толпы, отчаянно надеясь, что остальные зрители закроют меня от других бифитеров.

– Ну разве не здорово, – восклицает Оливер, показывая на Среднюю башню. Я согласно киваю, стараясь закрыть лицо волосами, которые не влезли в платье.

– Столько истории, – добавляю я спокойно, пытаясь скрыть дискомфорт.

Сегодняшний сторож – Ричи, и он начинает маленькое вступление, предваряющее церемонию, встав на постамент, чтобы всем было слышно его шутки, которые я тоже знаю наизусть. Несмотря на то что он смотрит на всех сверху, я остаюсь незамеченной и с облегчением выдыхаю, когда нас наконец ведут к Воротам предателей, чтобы приготовиться к основной церемонии. Все еще держа меня за руку, Оливер тепло мне улыбается, и я на мгновение забываю, где нахожусь, и расслабляюсь от его прикосновения.

Мы идем знакомой дорогой по Водному переулку, и я вижу в отдалении, в караульной будке, гвардейца в красном мундире и медвежьей шапке. И только когда мы доходим до Ворот предателей, я замечаю белый султан и стараюсь подавить невольный вскрик. Для этого мне приходится задержать дыхание; я так сильно напрягаюсь от волнения, что, кажется, вот-вот лопну.

Синхронное цоканье подбитых гвоздями ботинок эхом разносится по мостовой – это конвой из четырех одинаковых гвардейцев спускается с холма и затем разбивается на пары под аркой Кровавой башни. И только когда я набираюсь смелости и поднимаю глаза от булыжников под ногами, я вижу их всех: Райли первый, за ним возвышается Тайни, следом Уокер. И самый последний, в тени, впервые за несколько недель: Фредди.

Инстинктивно я выдергиваю руку у Оливера. Если он посмотрит на меня сейчас, я не узнаю, потому что мы с Фредди смотрим друг на друга, и никто не отводит глаз. Сердце колотится у меня в груди, и, когда я пробую вдохнуть, воздух едва попадает мне в легкие. Меня переполняют эмоции: ужас, злость, грусть – все слилось в болезненное томление, но, как бы мне ни хотелось сбежать, я застряла, потому что Главный Йоменский Страж, он же Хранитель ключей, уже приближается, неся ключи и фонарь.

У Фредди у единственного нет ружья, а это значит, что именно ему поручено нести фонарь сегодня вечером, но, поскольку мы по-прежнему не сводим друг с друга глаз, он не замечает, как в его протянутую руку вкладывают медную ручку. Старинный, более чем столетний фонарь с грохотом падает на землю, одна из стеклянных граней разбивается вдребезги прямо у его ботинок. Толпа ахает. Не веря собственным ушам, Фредди наконец отводит взгляд и спешно приседает, чтобы поднять разбитый фонарь.

– Вот уж это точно не часть церемонии, – шепчет мне Оливер. – Наверное, любитель какой-то, от обученного гвардейца такого не ожидаешь… Ну и растяпа.

Мне становится больно. Я хочу подбежать к Фредди, взять его за руку и снова утащить в Белую башню, но Хранитель ключей рявкает приказ, и Фредди снова вытягивается по стойке смирно, на этот раз сжимая в кулаке поврежденный фонарь. Стекло крошится под тяжелой поступью гвардейцев, к ним присоединяется Ричи, и все шестеро начинают свой марш к воротам.

Мне трудно дышать, когда я смотрю, как они уходят. Ну почему из всего взвода именно Фредди принимает сегодня участие в церемонии? Я целый месяц так отчаянно хотела его увидеть, и вот он появляется – в тот момент, когда одно из этих дурацких свиданий наконец-то идет так хорошо. Я скучала по нему гораздо сильнее, чем думала. Просто видеть его – вспоминать, как его теплое дыхание касалось моих губ, как его тело было прижато к моему в тот мимолетный миг в Белой башне… Оливер бледнеет по сравнению с этим. Я вдруг понимаю, что не хочу больше здесь быть; я знаю теперь, что все эти «свидания» были не чем иным, как попыткой отвлечься. И они даже не сработали.

Прерывая мои мысли, возвращается конвой, ворота у них за спиной закрываются на ночь. Голос Кантфорта выкрикивает:

– Стой! Кто идет? – Его ружье нацелено в сослуживцев и двух йоменов в середине.

– Ключи, – отвечает Хранитель ключей.

– Чьи ключи?

– Ключи Короля Чарльза.

– Проходите, Ключи Короля Чарльза, все хорошо.

Все гвардейцы, кроме Кантфорта, который возвращается на свое место в караульную будку охранять средний подъемной мост, продолжают маршировать обратно через арку и присоединяются к остальному взводу, который стоит на Бродуокских ступенях. Зрителей приглашают проследовать за ними, и мы смотрим, как офицер в центре, в неизменной высокой медвежьей шапке, вытаскивает саблю. Я прячусь сзади и едва слышу, как Чаплин играет «Последний пост». Все, о чем я думаю, – как поскорее увести отсюда Оливера.

Как только последняя нота затихает на прохладном ветру, я тяну его за руку, обратно по булыжной мостовой по направлению к выходу.

– Мэгги, куда мы спешим? Я хотел задать бифитеру вопрос, – жалуется Оливер. Повернувшись к нему, я еле сдерживаюсь: глаза широко распахнуты, на лбу выступил пот, я тяжело дышу.

– Я хочу домой! – огрызаюсь я, когда Боб выходит из своей будки нам навстречу, предлагая отпереть ворота.

На лице Оливера появляется обиженное выражение, отчего у меня сжимается сердце.

– Прости, – говорю я, старясь восстановить дыхание. – Мне… эмм… мне просто надо домой. Это был прекрасный вечер – чудесный даже. – Его выражение не меняется, и я сжимаю его руку. – Это было лучшее свидание в моей жизни.

– Правда? – спрашивает он, и в глазах появляется надежда. Я вспоминаю мой последний вечер с Фредди – сейф в Белой башне, экскурсия по оружейной палате, почти поцелуй, – и у меня начинают дрожать руки. Это было не свидание, напоминаю я себе.

– Определенно.

– Давай я тебя домой провожу?

Ох, твою мать. Ну почему все должно быть так сложно? У меня всего пара минут, пока нас не нагнали остальные.

– Не глупи. – Я пытаюсь засмеяться, но получается какой-то сдавленный птичий писк. – Я бы не стала тебя даже просить. Это совсем не проблема, так что ты иди домой.

– Нет-нет, я настаиваю.

До нас уже долетают обрывки болтовни. Они идут.

– Слушай, Оливер, я здесь совсем рядом живу, так что меня провожать нет нужды.

– Неважно, в пяти минутах ты живешь или в пяти милях, никогда не знаешь, кто шляется по этим улицам. Я бы хотел сходить с тобой на второе свидание, так что не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Это вгоняет меня в ступор. Впервые в жизни кто-то хочет второе свидание… со мной! Настоящий, симпатичный мужчина реально хочет снова меня увидеть, и я его не отпугнула! Ну почему, как только все идет хорошо, время всегда работает против меня? Я быстро возвращаю мысли к неотложным делам.

– Нет-нет! Я… ну, я… эмм… живу здесь.

Я показываю себе за спину, на Среднюю башню, темную и гнетущую в лунном свете.

– Очень смешно, – смеется он немного неестественно. – Это Лондонский Тауэр, здесь никто не живет.

Если бы мне платили по фунту каждый раз, когда мне это говорят, – в основном курьеры, которые тратят по три часа на поиски адреса и только потом сдаются, прежде чем доставить мне мой заказ, – я могла бы, пожалуй, купить себе Белую башню.

– Нет, боюсь, это не шутка. Это длинная история, но у меня отец здесь работает, и я с ним живу. – Он хмурится, и я не понимаю выражение его лица – то ли удивление, то ли замешательство. Скорее всего, и то и другое.

– Ты правда не шутишь?

– Не шучу. Прости, у меня нет времени объяснять все сейчас, мне правда надо идти. – Я украдкой бросаю взгляд на толпу, приближающуюся к нам.

– Так получается, все наше свидание прошло… там, где ты живешь? Почему ты мне не сказала? – Он снова хмурится.

– Я не хотела тебя обижать, а когда набралась смелости, было уже поздно. Прости меня. – Он смотрит на меня во все глаза, иногда переводя взгляд с моего лица на каменные башни.

– Вот черт, – выдыхает он с раздражением и трет ладонью лицо.

– Но я правда прекрасно провела время сегодня вечером! Честно! И если ты все еще хочешь, я бы хотела встретиться снова, может быть, только подальше от моего дома…

– Да, я бы тоже хотел.

Он улыбается. Довольная тем, что смогла спасти первое свидание, я поворачиваюсь, чтобы уйти, все еще отчаянно желая все поскорее сбежать, но он хватает меня за руку и притягивает к себе, и прежде, чем я понимаю, что происходит, прижимается губами к моим губам. Когда мой мозг наконец догоняет реальность, я отталкиваю его и снова вижу его обиженное лицо. Краем глаза я замечаю мигающий красный огонек одной из камер. В любом другом месте в любой другой момент я была бы на седьмом небе, все было бы прекрасно. Но от осознания того, что Ричи, отец и Фредди – господи, Фредди, – и бог знает кто еще в нескольких метрах от меня и следят за каждым моим движением, у меня начинает кружиться голова, и поцелуй Оливера только провоцирует у меня реакцию «бей или беги». Все мое тело дрожит от напряжения, и я чувствую, как подступает паническая атака.

– Я не… я просто… Просто здесь все утыкано камерами, – тараторю я нервно. – И охранник. И я их всех знаю, и…

Прежде чем я успеваю закончить, он наклоняется ко мне с закрытыми глазами и шепчет:

– Забудь обо всех. Только ты и я имеем значение… – Он делает попытку еще раз меня поцеловать, вытянув губы, но мне даже не приходится его отталкивать – по Тауэр-Хилл эхом разносится грохот хлопнувшей двери.

Встревоженный Оливер резко отдергивает от меня свои протянутые руки, и мы оба поворачиваем головы к Средней башне. К нам приближается хор ботинок, ритмично стучащих по булыжной мостовой.

– Назад! – гаркает знакомый глубокий голос Фредди. Все еще в мундире и медвежьей шапке, но поменяв фонарь обратно на ружье, он находится в окружении очень серьезно выглядящих парней.

Мое сердце растоптано, как и моя гордость.

– Фредд… – начинаю я, лихорадочно глядя то на него, то на моего кавалера.

Меня прерывает Оливер.

– Какого хрена! – восклицает он дрожащим голосом.

Из меня словно выкачали весь воздух, и грудь моя горит.

– Отойдите от леди! – рявкает Ричи из-за спин гвардейцев, тихий старичок, которого я вижу каждое утро поливающим свои розы, превратился в устрашающий танк.

– Идите своей дорогой.

Его лицо багровеет с каждой секундой. Оливер послушно отпрыгивает.

– У тебя точно пять секунд, чтобы убраться отсюда до того, как я натравлю на тебя этих ребят, как собак, – продолжает Ричи тем же сдавленным тоном, кивая на вооруженных гвардейцев.

Моему кавалеру не пришлось повторять дважды. Он буквально рванул от меня, не оглядываясь. Я не сдвинулась с места; я просто не могу сдвинуться с места. Я хочу, чтобы Темза вышла из берегов, поглотила меня и унесла куда-то.

Ричи выходит вперед.

– Ты в порядке, Мэгги, солнышко? – Он снова добродушный сосед, и голос у него опять мягкий и добрый.

Я прохожу мимо него, я направляюсь прямо к Фредди, переполненная эмоциями, которые не в силах больше сдерживать; вся тревога, напряжение, томление, радость и грусть этого вечера достигают кульминации, переплавившись… в злость. Я зла на Фредди и не могу остановиться. Я просто киплю от злости – за то, что он исчез, что вернулся в самый неподходящий момент, что прервал нас, за все его долбаное сбивающее с толку присутствие в моей жизни.

– Ты не имел права, – говорю я сквозь зубы, тыча его в грудь слабым пальчиком. Я вижу его так близко впервые за несколько недель – но лицо Фредди совершенно бесстрастно и невозмутимо. Только в безразличном, казалось бы, взгляде скапливается темнота, и сам он выглядит натянутым и напряженным, и я замечаю, что костяшки его пальцев, сжимающих ружье, побелели.

– Похоже, это был еще один провал, а, Мэгс? – Жизнерадостный голос Райли звучит за секунду до того, как возникает его ухмыляющаяся физиономия.

– Нет, пока он все на хрен не испортил.

Остальные гвардейцы помалкивают, а я продолжаю яростно смотреть на Фредди.

– Иди домой, Маргарет, – говорит он холодно. Лед в его голосе вызывает у меня одинокую слезинку, которая скатывается по щеке.

Опустив голову, я убегаю и не останавливаюсь до тех пор, пока не оказываюсь дома.

Отец никогда не запирает дверь, не боясь воров внутри одной из самых защищенных крепостей в мире, так что я распахиваю ее, и она ударяется внутри о стену.

– Мэгс, это ты? – неуверенно спрашивает отец из своей спальни в подвале.

Я старюсь говорить спокойным, ровным голосом, несмотря на дрожащие руки и стискивающие горло эмоции.

– Да, пап, я. П-прости, кажется, я выпила немного лишнего.

– Это ничего, дорогая, иди ложись спать.

Я крадусь по ступеням, и, когда наконец оказываюсь в своей комнате, у меня подгибаются ноги. Ощущение такое, словно меня душат, я двигаюсь, но каждая мышца напряжена до предела, словно меня хватают тысячи рук сразу, а я слишком устала, чтобы сопротивляться. Перегруженный, мой мозг способен сфокусироваться только на моей неуверенности в себе. Мне нужно выпустить злость, но единственное, на что я могу направить свою ненависть, – на саму себя.

Содрав с себя одежду, я стою обнаженная перед зеркалом. Я не хочу быть мной; не хочу этот разум и это дурацкое тело, которые меня ограничивают. Может быть, если бы я была красивой, все это не имело бы значения. Мои свидания проходили бы отлично. Люди не издевались бы надо мной за одну только мысль, что мужчина может меня захотеть. Мне не пришлось бы перебирать столько дерьма в поисках того, кто смог бы меня полюбить. Если бы я была красивой, свидания с красивым умным мужчиной не были бы такой редкостью. Я не была бы одинокой в двадцать шесть и не чувствовала бы себя так, словно мое время на исходе.

Если бы я была красивой, Фредди смог бы почувствовать ко мне то, что я чувствую к нему.

Мое тело кажется мне чужим. Я бледная, болезненная, и это не считая фиолетовых растяжек на бедрах и животе, похожих на следы от когтей льва. Проводя руками по телу, я щиплю себя до тех пор, пока мне не становится больно.

Мне надо встать вот так на балконе, чтобы они все меня увидели, всю меня. Иногда мне кажется, что мое тело – единственное, что я могу контролировать, единственное, что все еще мое, но даже так я не хочу его. Я реву. Содрогаясь с головы до ног от рыданий, я опускаюсь на пол и упираюсь ладонями в ковер.

Без сомнения, я больше никогда ничего не услышу от Оливера. Конечно, у меня с ним было всего одно свидание, но он был единственным, кто наслаждался моей компанией настолько, что захотел увидеть меня снова. Очевидно, это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

И Фредди! Он возникает в моей жизни в самые неподходящие моменты и потом снова исчезает – без предупреждения, дразня меня своей дружбой, как осла – морковкой. И как только морковка почти у меня в руках, он выхватывает ее и ломает надвое прямо у меня на глазах. Достаточно вспомнить, как он приветствовал меня сегодня вечером, несмотря на то что я каждую секунду думала о нем, чтобы понять, что он никогда не почувствует ко мне то же самое.

Вспоминая, как он выглядел сегодня вечером, безразличный и холодный, я снова начинаю рыдать. Хуже всего то, что я не виню его. Почему он вообще должен хотеть на меня смотреть? Сначала Брэн, а теперь это! Я трагически безнадежна. Каждая ночь в итоге заканчивается слезами, неловкостью и стыдом. Сегодняшний вечер, возможно, заставил Фредди понять, почему, во‐первых, у меня никого нет, а также почему Брэн изменял мне и почему Энди и Саманта на дух меня не выносят.

Глядя на себя в зеркало, сгорбившуюся и опухшую от слез, я понимаю, что выгляжу жалко. Усталость берет свое, и, улегшись прямо на полу и свернувшись калачиком, я позволяю сну взять надо мной верх.

Глава 17

Шершавый язычок Кромвеля, вылизывающий мои брови, и солнечный свет, льющийся в комнату через балконную дверь, заставляют меня очнуться. Я поднимаю голову, и Кромвель укладывается у меня на шее, щекоча меня своими пушистыми ушками. Мое тело местами затекло до онемения, а местами напряжено и болит после ночи, проведенной на полу. Прижимая маленького кота к груди, я поднимаюсь на ноги, плюхаю нас обоих на кровать и заворачиваю в одеяло. Кромвель счастливо мурлычет мне в ухо, и мне сразу становится легче дышать.

Вчерашнее унижение за ночь растаяло, сменилось тем состоянием оцепенения, когда любая эмоция требует слишком много усилий, и единственная связная мысль, пульсирующая у меня в голове, заключается в том, что сегодня у меня нет сил жить. У меня бывали такие приступы и раньше, в подростковом возрасте, когда меня накрывал стресс от необходимости каждые полгода идти в новую школу и я замыкалась в себе. Пряталась пару дней. И даже мама не могла меня выманить из дома.

Нормальные люди после неудачных свиданий спокойно живут дальше. После особенного плохого они могут, вспомнив об этом на работе и слегка смутившись, покачать головой или даже закрыть лицо руками. А потом они просто продолжают свой день, притворяясь, что ничего вообще не было. Но в Тауэре сплетни распространяются как пожар, и от них невозможно скрыться. Неудивительно, что когда-то люди гибли в этих стенах именно из-за слухов. Прошло меньше двенадцати часов, но я уверена, что в крепости не осталось никого, кто бы еще не скривился, услышав о моем эпическом провале.

И только одно я знаю наверняка: я не пойду на пятое, последнее из обещанных ребятам, свидание – и вообще никогда в жизни не пойду больше на свидание.

Повернувшись на другой бок, я засыпаю под мягкое мурлыканье Кромвеля еще на четыре часа. Во сне меня, словно мстительный призрак, преследует лицо Фредди. Его разочарованный ледяной взгляд, которым он меня наградил, отныне вытатуирован у меня с внутренней стороны век, и мне никуда от него не деться, стоит закрыть глаза.

Когда я снова просыпаюсь, меня наполняет пустота, и я давно опоздала на работу. На столе периодически тренькает телефон, и полчаса назад кто-то даже пытался звонить в дверь, но ушел, убедившись, что я не открою.

Я не могу этого вынести. Гвардейцев редко вызывают ради чего-нибудь менее серьезного, чем сообщение о бомбе, поэтому о том, что их призвали спугнуть моего кавалера, говорить будут все. Уверена, что в билетных кассах все уже животы надорвали от смеха при мысли о том, что я вообще нашла себе кого-то для свидания. Так что пусть обойдутся денек без меня.

Когда отец возвращается домой на ланч, то обнаруживает меня все еще лежащей в кровати. Он ничего не говорит, за что я страшно ему благодарна, только уходит и возвращается с чашкой чая, который теперь стоит, остывший, у меня на тумбочке. Не может быть, чтобы он ничего не слышал. Наверняка Ричи все рассказал ему утром, по дороге домой с дежурства, а если и нет, то кто-то другой уж точно.

Только когда солнце давно уже село, ближе к полуночи, я решаю встать с кровати, хотя ухожу совсем недалеко – завернувшись в халат, выхожу на балкон. Люси, вновь пропустившая отбой, сидит и ждет на своем обычном месте; увидев меня, она начинает слегка подпрыгивать. Усевшись на один из стульев, я молча глажу ее клюв. Мне нечего ей сказать сегодня – а может, наоборот, мне столько всего нужно высказать, но несмотря на то, что я весь день провела, запеленавшись в одеяло, я все еще чувствую себя усталой.

Мы сидим так некоторое время, слушая сирены и крики на Тауэрском мосту, и я смотрю, как самолеты пересекают беззвездное небо, и представляю себе сидящих в них людей: кто они, куда летят. Интересно, как выглядит Тауэр оттуда, с высоты?

Со своего балкона я вижу дома старого Госпитального блока, темный кирпич, контрастирующий с белым камнем Констебельской башни. В арочных окнах вспыхивают телевизионные всполохи; башню построили в тринадцатом веке, но она все так же полна жизни, как во времена каминов и средневекового оружия. Это коллаж времени, палимпсест истории. Чуть в стороне, подсвеченный голубым, Тауэрский мост возвышается над старым соседом.

И в центре всего этого крохотная я. Не только по размеру, но и по значению. Я чувствую себя практически самозванкой. Девица из рабочего класса из Йоркшира, которая покупает себе одежду в дешевых магазинах и для которой предел мечтаний – обед в «Тоби Карвери» [34], не должна жить в месте, где раньше жили короли. Чего я достигла по сравнению с ними?

Хотя могу с уверенностью сказать, что я никогда никого не убивала, так что, возможно, у меня все-таки есть некоторое моральное превосходство.

Приняв свою незначительность, я, как ни странно, чувствую себя немного лучше. Кому через десять лет вообще будет дело до того, что я сходила на несколько дерьмовых свиданий? Кто вспомнит девушку, которая не ладила с коллегами? Все это неважно.

И я знаю, что всегда может быть хуже. Огромное количество – если не большинство – людей смотрят на меня с завистью, считая, что я самая счастливая девушка на свете. Может, и так. Я бесплатно живу в замке. Но одиночество не компенсируешь необычным почтовым адресом. В замке я живу или нет, мои проблемы все равно причиняют мне боль; ощущение, что мою грудь придавили ботинком с металлическим носком, все еще реально, сейчас как никогда.

Только я собираюсь попрощаться с Люси, как слышу, что кто-то прошипел мое имя. Я нерешительно осматриваюсь вокруг, надеясь, что это просто старый дух пытается дать мне какой-нибудь совет.

– Мэгги! Я здесь! – снова раздается сдавленный шепот. Я оборачиваюсь посмотреть на восточную стену и чуть не падаю в шоке с балкона, когда замечаю фигуру, прислонившуюся к одному из зубцов.

– Что за… – резко вдыхаю я.

– Тсс, Мэгги! Это я.

Кудри падают Фредди на лицо, когда он прикладывает палец к губам, чтобы я не шумела.

При взгляде на него сердце скачет у меня в груди. Возбуждение от того, что я снова вижу его, что его злость растаяла, хоронит и мой собственный гнев. Запустив руку в волосы, я вдруг с ужасом осознаю, что на мне только халат. Что я говорила о том, что он всегда ловит меня в самое неподходящее время?

Фредди машет рукой, приглашая к нему присоединиться.

– Если ты не заметил, мне мешает это сделать тридцатифутовая дыра между нами… – отвечаю я приглушенно.

Он качает головой, и на лице у него появляется легкая улыбка.

– Башня Бичем, через десять минут.

Не сказав больше ни слова, он исчезает за стеной. Я стою и пялюсь туда, где он только что был, словно приросла к месту. Только когда Люси слетает со стены и больно клюет меня в палец на ноге, я с воплем возвращаюсь к реальности.

– Могла бы и полегче! – бурчу я, прыгая на одной ноге и потирая больной палец рукой. Она подбирается ближе, целясь в другую ногу, и я отскакиваю подальше. – Ладно, ладно! Иду я, ты, садистка.

Люси улетает обратно за внутреннею стену и исчезает в черной ночи, а я возвращаюсь в комнату. Как всегда, весь мой гардероб валяется кучей на полу. Пытаясь найти что-нибудь более-менее приличное, что, я надеюсь, заставит Фредди забыть, что он видел меня в моем поношенном халате, я копаюсь в этой куче. Перебрав половину вещей, я обнаруживаю Кромвеля, который устроился в чашечке моего лифчика, закопавшись под разномастными носками и футболкой. Когда я обнаруживаю его укромное местечко, он громко мяукает, и я торопливо закапываю его обратно.

Я долго решаю, что надеть, хотя в глубине души понимаю, что нарочно тяну время. После вчерашнего вечера я просто боюсь встретиться с Фредди, не могу представить, что еще он может мне сказать. Он разрушил мое свидание с Оливером, однако было совершенно не похоже, что он сделал это из любви или привязанности ко мне. Я усвоила теперь, раз и навсегда, что для меня он значит гораздо больше, чем я для него. Почему еще он так легко меня бросает? Даже друзья не уходят, не попрощавшись. Но Фредди исчезает бесследно, чтобы снова появиться ровно в тот момент, когда он – последний, кого я хотела бы видеть.

В конце концов я выбираю футболку с джинсами и выхожу из дома. Башня Бичем находится на другой стороне, между высоким домом доктора и краем Дома Короля. Фредди стоит точно там, где я его видела во сне несколько долгих недель назад: под мигающим фонарем, прислонившись к холодному голубому металлу фонарного столба. Если бы я специально его не искала, немного отчаянно, на мой взгляд, то я бы, пожалуй, вообще его не заметила. Свет падает только на его кудри. Остальное тело находится в тени окружающих зданий и густых крон деревьев во дворе.

Я старюсь идти самой темной дорогой, пряча лицо от камер, натыканных вдоль Сокровищницы, пока не оказываюсь перед ним. Я набираю воздуха, чтобы заговорить, но не успеваю, потому что он хватает меня за руку и тащит к двери, в относительное уединение Башни Бичем. Только когда мы оказываемся в полной темноте холодной каменной комнаты, где я с трудом различаю перед собой его высокий силуэт, он запускает одну из своих широких ладоней мне в волосы, а другой обнимает меня и притягивает к своей груди. Я прижимаюсь к нему щекой и не понимаю, биение чьего сердца отдается у меня в ушах, и чувствую, как его грудная клетка поднимается и опускается при дыхании. Он поглаживает мой затылок большим пальцем, а его рука на моей спине прижимает меня сильнее и сильнее, словно он боится, что кто-нибудь придет и оторвет меня от него.

Когда Оливер так до меня дотрагивался, когда его руки сжимали мои щеки, все, чего мне хотелось, – убежать, удрать как можно дальше от него. Но это – это просто божественно, тело Фредди под одеждой кажется таким твердым, но в то же время он так мягко меня обнимает. В его объятиях я чувствую себя хрупкой, но не беспомощной, не уязвимой, не слабой.

– Ты в порядке? – выдыхает он так близко от моего уха, что я чувствую его губы на мочке. Наслаждение наполняет каждую клеточку моего тела и захватывает все мои слова и мысли в заложники, и все, что я могу, – кивнуть ему в плечо.

Такое ощущение, что время остановилось, мы застыли, обнявшись, как тела в Помпеях, укрытые пеплом, навечно прижавшиеся друг к другу в прекрасном объятии. Поэтому, когда Фредди наконец разжимает руки, реальность обрушивается на меня, словно тонна кирпичей. Впервые я замечаю холодный сквозняк в старинной каменной комнате, и пустота ее отражает то, что я чувствую, когда меня отпустили.

Ни один из нас не произносит ни слова, но он достает фонарь, который разбил на моих глазах прошлой ночью, и чиркает спичкой, чтобы зажечь его. Моментальная вспышка освещает Фредди, и я впервые за весь вечер ясно его вижу; он зажигает свечу внутри фонаря, и ее мягкое свечение отражается в глазах Фредди маленькими огонечками.

– Надеюсь, они не будут против, что я его позаимствовал.

Он показывает на фонарь. Стеклянные окошки украшает золоченая решетка, а на основании выгравирован Тауэр. Только теперь одно из окошек отсутствует, и небольшой отрезок тяжелого основания погнулся, частично закрыв изображение. Я нервно смотрю на фонарь, гадая, насколько сильные у Фредди из-за него неприятности, и представляю себе, как сегодняшний сторож, увидев, что фонаря нет, закрывает Тауэр, чтобы его найти.

– Не волнуйся, я сказал им, что возьму его и э-э-э… постараюсь подлатать. Я бы не хотел включать здесь основной свет, чтобы не привлекать излишнее внимание, – говорит Фредди, словно читая мои мысли.

Я еще ни слова ему не сказала. Мое тело все еще дрожит от его прикосновений. Фредди закрывает маленькую дверцу, и теперь фонарь испускает мерцающий свет, который смягчает черты его лица. Оно неземное, он мог бы стать музой для прерафаэлитов со своими буйными кудрями и идеально вылепленным профилем. На фоне каменной кладки Тауэра его образ выглядит так, словно я прошла сквозь картину и встретилась с одним из рыцарей Лейтона [35].

– Хочу показать тебе кое-что, что я тут недавно нашел, – продолжает он, неся фонарь к двери. – Хочешь посмотреть?

Я не двигаюсь, и он останавливается в проеме двери.

– Я кое-как справлялась, – говорю я дрожащим голосом, не в силах больше сдерживать чувства. – Прошлым вечером. Почему? Зачем ты… сделал это?

– Я слышал, как ты закричала, Мэгги. – Он снова подходит и встает передо мной, и фонарь наполняет светом его блестящие глаза. – Я волновался за тебя.

– Волновался? Не говори так, будто это очевидно! – Я не могу больше сдерживаться, его слова вновь выталкивают мою злость обратно на поверхность. – Твое лицо! В нем не было волнения. Ты велел мне идти домой, как будто я ребенок. Ты заставил меня почувствовать себя так, как я чувствую себя со всеми остальными, – проблемой, от которой хочется поскорее избавиться. Я думала, ты не такой.

– Я никогда… это не было… Я совершенно не это имел в виду. – Он протягивает руку к моему лицу, но я не даю ему прикоснуться ко мне.

– Ты разрушил единственную хорошую вещь, которая случилась со мной за много недель. Он первый парень, который был добр ко мне, которому я на самом деле нравилась! И для чего? Просто чтобы напомнить мне, что я, видимо, не способна контролировать свою собственную жизнь!

– Я клянусь тебе, Мэгги, что это никогда, никогда не входило в мои намерения. Я действовал импульсивно. Я думал, ты в опасности; я думал, что поступаю правильно. Очевидно, я ошибся. Я совершил ужасную ошибку, и мне очень жаль.

Опустившись на пол, я сажусь, уперев подбородок в колени, глядя на деревянные доски пола у него под ногами, которые скрипят, когда он переминается с ноги на ногу.

– Ты мне ни разу не позвонил, – шепчу я, и реальный источник моей злости наконец прорывается наружу, хотя мой голос звучит каким-то чужим.

– Я знаю, прости меня, – вздыхает он, опускаясь рядом со мной. – Я хотел.

– Но не позвонил.

– Нет, – говорит он и снова вздыхает. – Моя семья… там все сложно. Я не умею сближаться с людьми. Ты очень много для меня значишь, Мэгги. Ты хороший друг.

Друг. Я инстинктивно выпрямляюсь; несмотря на то что я остаюсь на месте, чувство такое, словно невидимая сила утащила меня на другую сторону комнаты, в темноту. То объятие… Я думала, что то, как Фредди гладил меня и прижимал к себе, значило для него больше, чем на самом деле. Опять.

– Мэгги, я мог бы часами разговаривать с тобой. На самом деле я больше всего хочу проводить все свое свободное время с тобой, и мне больно, что я заставил тебя почувствовать себя приниженной. Ты удивительная, замечательная женщина. Я никогда не встречал таких, как ты. Ты так не похожа на всех, кого я когда-либо знал… Но, может, в этом и проблема. – Он не смотрит на меня, погруженный в свои смысли, словно борется с собой.

Я с трудом проглатываю его слова. Почему все, что касается Фредди, должно быть так сложно! Любой, кто услышал бы первые две трети его речи, с уверенностью сказал бы, что это нежное признание в любви, вот только Фредди каждый свой монолог заканчивает так, что я начинаю сомневаться, нравлюсь я ему вообще или нет. Какая, к черту, «проблема»? Почему всегда есть проблема? Возможно, мне не стоило слушать смотрительницу воронов; возможно, я не зря в нем сомневалась, отталкивала его. Но я не только пальчик окунула в ошибки матери… Я нырнула туда и сейчас захлебываюсь. Я тону в своих чувствах к нему.

– Господи, как я скучал по тебе, Мэгги Мур. Увидев тебя прошлым вечером… – продолжает он, и я вздрагиваю, когда он наконец переводит взгляд на меня. – Как только я увидел тебя в арке Ворот предателей, я сказал себе, что буду рядом с тобой. Я хочу быть рядом с тобой. Наверное, я немного увлекся этой клятвой и только все испортил. Но отныне эта дружба больше не на полставки. Я обещаю тебе, что больше никогда не убегу.

Я не могу говорить и только киваю в ответ. Он наконец признался мне в своих чувствах, в своих дружеских чувствах. Я в замешательстве. Я в замешательстве от того, как я могла все так неправильно понять, как могла так жаждать его любви, от того, как мое тело бросает в дрожь от его близости.

Я судорожно пытаюсь взять себя в руки – Фредди не должен увидеть мое разочарование. Он не виноват в том, что я так слепо в него влюбилась; мое сердце без остановки летит куда-то в пропасть с того момента, как он обнял меня сегодня ночью. Я не могу требовать от него того же – это все равно что требовать от паутины поймать шар для боулинга, который несется в черную дыру. Безответная любовь – это плохо, но я знаю из ромкомов, что всегда станет еще хуже, если объект этой любви случайно поймет, что ты безнадежно в него влюблена.

– Что ты хотел мне показать? – преодолевая тяжесть своего тела, стремящегося провалиться сквозь пол и исчезнуть, я все-таки поднимаюсь на ноги и протягиваю Фредди руку. Он встает сам, но все равно берет мою протянутую руку в свою. Коротко ее сжав, он отпускает меня, снова берет фонарь, и мы идем наверх по винтовой лестнице. Фредди ведет меня через темную комнату. Мне становится не по себе, когда я вижу мрачную кирпичную кладку, освещенную тусклым светом фонаря.

Башня Бичем знаменита своей резьбой на стенах. Тут побывало множество заключенных, некоторые узники сидели здесь в течение многих лет, и до тех пор, пока будет стоять башня, вырезанные в камне надписи будут хранить память о них. Не только имена, но и подробные иллюстрации фамильных гербов, и религиозные символы украшают камень, так красиво уложенный и так причудливо изрезанный, что кажется, будто башню так и планировали украсить изначально.

Некоторые надписи кажутся вневременными, они могли бы появиться на современной школьной парте или на страницах дневника девочки-подростка. Маленькое сердце с вписанной в него буквой «Е», например. Конечно, «Е» означает королеву Елизавету, это вырезал ее итальянский учитель после того, как старшая сестра королевы пытала беднягу, но интересно отметить, что человеческое желание увековечить свою любовь, неважно, романтическую или патриотическую, прослеживается в этих надписях на протяжении многих столетий. Викторианцы ценили эти изрезанные свидетельства человечности так сильно, что, даже демонтировав несколько башен, сохранили камни с вырезанными надписями и рисунками и собрали их тут вместе. Мне нравится думать, что истории этих людей продолжают жить в этих стенах, – пусть я и опасаюсь, что один из множества Джонов, Уильямов или Эдвардов может все еще таиться там, за занавесом, готовый мстить всем, кто снова окажется в этих стенах.

Фредди останавливается у одного из имен. Моего собственного. «Маргарет» нацарапано на стене по диагонали дрожащими буквами. Фредди поворачивается ко мне с довольной улыбкой и поднимает тяжелый фонарь, чтобы осветить надпись. Улыбаясь ему, я дотрагиваюсь до букв кончиками пальцев; камень на ощупь кажется ледяным.

– Маргарет Поул, – бормочу я, не отнимая руки от стены.

– Да, я увидел это и решил, что должен привести тебя сюда. Ты делишь имя с весьма выдающейся, судя по всему, женщиной. – Мое сердце замирает при мысли о том, что он был здесь один и вспомнил обо мне, увидев резьбу на стене.

– Она удивительная, правда? Интересно, насколько больше людей помнило бы ее, будь она какой-нибудь молодой и красивой королевой. Но про нее всегда забывают, когда говорят о тирании Генриха VIII, – жалуюсь я.

Как и многие женщины в истории, Маргарет попала в Тауэр за грехи своего сына, а не за свои собственные. Она была слишком прямолинейна, что не нравилось королю, так что он посадил в тюрьму престарелую графиню, в то время его истинный враг сбежал в Италию. Когда стало понятно, что арест матери не заставит ее трусливого сына вернуться и ответить за свою измену, Генрих приказал казнить графиню.

Она была матерью. Она родила этого гигантского трусливого цыпленка за много столетий до того, как появилась эпидуральная анестезия, и она не собиралась умирать без борьбы. В одном только левом мизинце на ее ноге было заключено больше храбрости, чем во всех ее желторотых сыновья вместе взятых. Не подчинившись судьбе, она отказалась положить голову на плаху. Напротив, она осталась стоять, объявив, что плаха – для предателей, а она им не является.

Палачу пришлось зарубить ее до смерти на том месте, где она стояла.

– Она была мегасильной. Представь себе, чего ей стоило стоять там, глядя палачу в глаза, видя свое отражение у него в топоре, и даже не дрогнуть. – Я качаю головой, испытывая благоговение перед материальным напоминанием о ней, непоколебимой даже полтысячелетия спустя. – Некоторые утверждают, что слышали, как ее призрак кричит на Тауэрском лугу. А мне бы хотелось просто сесть и поговорить с ней. Все помнят историю Анны Болейн, но она не единственная сильная женщина, которую здесь приговорили к смерти.

Я снова оживляюсь. Фредди чуть сдвигает фонарь, так что теперь он освещает мое лицо, а не кирпичную стену. Все это время он не сводит с меня глаз. Когда наши взгляды встречаются, меня переполняет желание поцеловать его, и приходится напомнить себе, что целовать мужчину, когда ты возбудилась от истории о казни женщины, несколько бесчувственно. Не говоря уже о том, что это наверняка был бы билет в один конец до города отвергнутых, учитывая, что он яснее ясного обозначил нашу дружбу.

– Ты думаешь, здесь тоже есть привидения? – спрашивает Фредди, оглядывая пустую комнату, и я рада, что он отвлекся.

– Ты что, никогда не слышал про экзорцизм в Башне Бичем? – отвечаю я, улыбаясь самой зловещей улыбкой.

– Э-экзорцизм? – заикается он, и его кадык выдается вперед, когда он нервно сглатывает.

– Ага. Много лет посетители жаловались, что чувствовали, как невидимая рука сталкивает их вот с этой самой лестницы. – Его взгляд следует за моей рукой, указывающей на лестницу, по которой мы только что забрались сюда. – Все было настолько серьезно, что они позвали медиума, чтобы она попыталась поговорить с потревоженным духом. Когда она спросила у пустой комнаты имя, то почувствовала, как ее тянет в этот коридор.

Я веду его за ограждение, отделяющее часть экспозиции, и ищу нужную надпись на стене. Найдя вырезанное имя Томас, я кладу на него руку.

– Они выяснили, что Томас был здесь пленником вместе со своими друзьями. Каждый день он видел из окна, как его друзей, одного за другим, вели на Тауэр-Хилл на казнь, но сам он умер до того, как палач смог накинуть петлю ему на шею. И вот его дух застрял здесь, в Бичем, и не смог освободиться, потому что так и не отсидел положенный ему срок. – Фредди сочувственно поднимает бровь, делает шаг вперед и гладит имя, как я. Видно, как его рука дрожит от контакта с камнем.

– Медиум предложила экзорцизм. Но не такой, когда католический священник брызгает святой водой и у демона начинается трясучка; они просто привели одного из офицеров, чтобы тот официально освободил его. Этот Томас столетиями ждал в чистилище, чтобы его отпустили, чтобы ему сказали, что он отбыл свое наказание полностью и теперь свободен. Говорят, что по всей башне пронесся порыв ветра, и больше никто со ступеней не падал.

– Довольно грустная история на самом деле, – замечает Фредди, все еще касаясь пальцами надписи.

– Да уж, – выдыхаю я и хмурюсь. – Надеюсь, теперь он обрел покой.

Фредди ведет рукой дальше по стене, и его пальцы следуют за неровным рельефом поверхности.

– Подожди-ка минуту, – говорю я после краткого озарения. – Твоя фамилия… Гилфорд, так ведь? – Он смотрит на меня в замешательстве и кивает. Я иду в самый конец темного коридора, и он несмело идет за мной.

– Лорд Гилфорд Дадли, – провозглашаю я. Фредди подходит поближе, чтобы лучше разглядеть надпись. Герб семьи Дадли вырезан рядом с именем, увековеченным в камне. – Здесь есть и твое, и мое имя.

– Невероятно, – бормочет он.

Его еле слышно, и мне кажется, что он разговаривает со стеной.

– Муж бедной леди Джейн Грей. Королевы на девять дней. Ей едва исполнилось шестнадцать, когда Кровавая Мэри [36] приговорила их обоих к смерти. И ей пришлось смотреть, как его вытащили из соседней камеры и казнили, пока строили эшафот для нее. Он вырезал здесь и ее имя, такое горько-сладкое напоминание об их короткой любви.

По мягкому, полному глубокого сочувствия взгляду Фредди видно, что он действительно потрясен тем, что увидел. Я даже завидую, что не являюсь объектом такого взгляда.

– Это место знает несколько великих историй любви, и конец каждой из них далек от счастливого… Кроме одной, самой моей любимой. Ты слышал когда-нибудь о лорде Нитсдейле?

Фредди качает головой; он внимательно меня слушает.

– Его арестовали и привезли сюда после подавления восстания якобитов; он был важной шишкой у шотландцев, так что король приговорил его к смерти по обвинению в измене. А он буквально только что женился на леди Уинифред, за несколько дней до того, как его схватили, и вот она приехала со своими служанками из Шотландии в Лондон умолять короля о прощении. Что было само по себе круто, но король ей отказал, и тогда она посетила своего мужа за день до назначенной казни. Она и ее служанка пронесли еще один комплект одежды у себя под юбками и продолжали входить и выходить из камеры, чтобы сбить с толку бифитера, который его охранял.

– Я вижу, к чему все идет, и понимаю, почему это твоя любимая история, – встревает Фредди с широченной улыбкой, которая очень ему идет.

– Они переодели этого огромного неповоротливого шотландского дядьку с бородой и всеми делами в костюм служанки и прямо перед носом у бифитера, который и глазом не моргнул, вышли и из камеры, и из Тауэра. И вдвоем прожили длинную счастливую жизнь в изгнании.

– Ха, не хотелось бы мне потом объясняться с Главным Йоменским Стражем, это уж точно. – Фредди смеется, свет от фонаря падает ему на лицо. – А как они объяснили бороду?

– Возможно, тот бифитер никогда не видел шотландских женщин!

После взрыва смеха, эхом разлетевшегося по комнате, мы погружаемся в уютное молчание.

– Как бы там ни было, лорд Гилфорд, – я спешу нарушить тишину, пока мне в голову не полезли всякие разные мысли, – ты уверен, что тебе не возбраняется иметь таких плебейских друзей, как я?

Фредди меняется в лице и тревожно вглядывается в меня.

– Да что ты, нет, конечно. Кто тебе сказал? – отвечает он торопливо.

Я снова показываю на его фамилию, вырезанную в стене.

– Твоя фамилия популярна среди лордов.

Он выдыхает с облегчением и очень быстро кивает, бормоча:

– Ну да, ну да, конечно.

Его тревога интригует меня, отвлекает от боли, поселившейся у меня в груди. И я не могу удержаться, чтобы не спросить еще:

– А что? Что ты думал, я имела в виду?

Фредди открывает рот, чтобы что-то сказать, и закрывает его снова. Проходит минута, прежде чем он начинает говорить.

– Я должен тебе честно все рассказать, но я не хочу, чтобы это изменило твое отношение ко мне. Я должен был сказать тебе раньше.

Теперь моя очередь выглядеть растерянной, к горлу сразу подступает ком, а мозг лихорадочно придумывает варианты того, что Фредди может сообщить дальше.

Заметив мое напряжение, он хватает меня за руку.

– Обещаешь мне? – Его глаза смотрят умоляюще, брови нахмурены, и между ними залегла тревожная складка. Я нервно киваю – хотя если откровенно, то я не уверена, что сдержу обещание. – Я не должен был быть простым гвардейцем. Мой отец… В общем, мой отец – полковник Гренадерского полка. Как был его отец и отец его отца и так далее. Пост передается от отца к сыну, и старший сын всегда становится гвардейским офицером, пока ждет своей очереди.

Фредди осторожно на меня поглядывает, словно боится, что я могу убежать. До меня постепенно доходит весь смысл того, что он говорит: с аристократической точки зрения его семья идет сразу после королевской. Так вот что значил «семейный долг»… Я подсознательно тереблю край своей дешевой нейлоновой футболки.

– Я должен был пойти по их стопам. Я старший сын, но для меня служба в армии всегда была… долгом. Я этого никогда не хотел. Отец вырастил меня солдатом, а не сыном. Он возложил на меня все свои ожидания, но это не… не то, чего я сам хочу.

Я все еще не оправилась от того, что он меня отверг, но меня не может не греть мысль о том, что он доверился мне. Несмотря ни на что, я чувствую себя ближе к нему, чем когда-либо.

– В общем, в отличие от меня, мой младший брат Альберт – Берти – обожал все связанное с военными с того момента, как подобрал игрушечный меч, который отец подарил мне на десятилетие. Поэтому, когда он начал серьезно завидовать моей унаследованной судьбе, через два месяца моей учебы я пошел прямо к отцу и отказался от должности. Отцу ничего не оставалось, как предложить ее Берти. Он был чудовищно разочарован и заставил меня поступить на службу в самом низшем звании, а также принял кое-какие другие меры…

Фредди кашляет на последних словах и оглядывается на стену, покрытую шрамами.

– Я был в общем-то не против. Меня никогда не пугала сама армия, скорее ожидания, ответственность, я полагаю.

– Почему он был разочарован? По крайней мере, один из его сыновей все же получит пост, – спрашиваю я, поскольку тонкости непотизма как бы не мой профиль.

– Когда умрет мой отец, я унаследую титул. Так вот, он чуть не слег, когда осознал, что его титул перейдет к сыну, который будет значиться простым пехотинцем. По-моему, дословно он сказал следующее… – Не думала, что это возможно, но Фредди говорит с еще более вычурным акцентом, изображая своего отца: – «Мы семья лидеров, мы были ими много столетий и будем еще много столетий в будущем. Ты не сможешь испортить все своей трусостью. Подумай о своей семье».

Я чувствую что-то до боли знакомое в том, как он шутит, как в его глазах мерцает грусть, которую нельзя утаить.

– Постой… титул? – Я еле выговариваю слова, давясь ими. То есть все это время я попадала в унизительные ситуации на глазах представителя почти что королевской семьи?

Фредди выглядит смущенным, смотрит в сторону и покачивается вперед-назад.

– Будущий граф Оксфорд к вашим услугам, – бормочет он с поклоном.

– Ты меня разыгрываешь! – восклицаю я, но я уже знаю, что он говорит правду. Все складывается: произношение, приобретенное в престижной школе-пансионе, сдержанность, то, как другие признают его авторитет, хотя у них и выше звания.

– Боюсь, что нет.

Не знаю, почему это последнее его признание меня добило. Даже без отцовского титула он все равно виконт. «Милорд» – вот как я должна была к нему обращаться все это время, словно дебютантка, обхаживающая перспективного кавалера на балу в романе Джейн Остин. Только меня бы на бал не пригласили. Я была бы его служанкой, мыла бы его посуду и стелила ему кровать.

Мы не только существуем в разных налоговых категориях, мы живем в совершенно разных мирах, и я чудовищно недооценивала, насколько мы разные. Неудивительно, что он не думает обо мне в этом смысле; у меня реально нет шансов. Не то чтобы я когда-нибудь верила, что мужчине, который выглядит так, словно его вылепили боги, может понравиться девушка, больше похожая на обрезки, слепленные воедино. Он именно это и имел в виду, когда сказал «проблема», – она в том, что я ему не пара. Граф не может позволить себе встречаться с простолюдинкой, не так ли? Значит, друзья…

– Ничего себе… а ты когда-нибудь встречался с королевой? – шучу я, зная, что, что бы там ни думали американские туристы, это редкость, даже когда у тебя есть связи.

– Много раз. Она была моей крестной матерью, – отвечает он с мягкой улыбкой, ни намека на иронию. Мое лицо вытягивается от такого неожиданного поворота. Я просто таращусь на него, не в силах вымолвить ни слова, а он усмехается и говорит:

– Самые счастливые часы в детстве я провел в ее садах. Я всегда понимал, что мне повезло знать ее лично. Возможно, именно из-за нее мне так нравится быть гвардейцем – она всегда отзывалась о них с невероятной теплотой. Мой отец – старый друг короля, так что мы до сих пор каждый год возвращаемся хотя бы в один из ее прекрасных садов.

– Знаешь, ты, возможно, единственный британец, который может ответить утвердительно на вопрос американца, пил ли ты чай с королевой, – выдаю я, обалдев.

Фредди смеется.

– И у нее всегда было самое лучшее печенье. – Он говорит так, словно продолжает мою шутку, но я знаю, что он абсолютно серьезен.

– Постой… Это значит, что я должна делать перед тобой реверанс?

– Пожалуйста, не надо. Мне было так паршиво, когда отец заставил парней на службе отдавать мне честь, что я умолял их этого не делать.

– Хорошо, потому что я обладаю элегантностью курицы, страдающей приступом астмы. Уверена, что врезалась бы в тебя головой, если бы мне пришлось перед тобой приседать.

– Ха! Вот на это я бы посмотрел.

– Хм… – Я смотрю на него, прищурившись.

– Так ты не станешь хуже ко мне относиться? – спрашивает Фредди, вдруг снова становясь серьезным.

– Ну… оказывается, у твоей семьи есть титул, который, как я считала, существует только в романах Джейн Остин. И теперь меня очень беспокоит тот факт, что почти вся моя одежда куплена в благотворительных магазинах. Но в остальном я очень польщена, что такой важный тип хочет со мной дружить.

Прежде чем я успеваю разглядеть его реакцию, он снова притягивает меня к себе и заключает в крепкие объятия. Застигнутая врасплох, с распахнутыми глазами и руками, прижатыми по бокам, я не могу сказать, как долго мы так простоим. И я не знаю, сколько я смогу продолжать эту «дружбу».

Глава 18

Когда мы выходим из Башни Бичем, уже почти рассвело. Я иду первая, оставив Фредди с ненужным больше фонарем таиться за дверью в ожидании момента, когда можно будет выскользнуть наружу. Я настолько растеряна, что, если начну думать об этом вечере всерьез, боюсь, что просто разревусь. Сосредоточившись на том, чтобы вместо этого добраться до дома и успеть еще немного поспать перед работой, я практически бегу через двор. Вместо пения петуха я слышу, как каркает Герцог, и его глубокий тембр служит будильником для всех обитателей Тауэра.

Лестница, ведущая к моей спальне, жутко скрипит, и каждая ступенька практически орет моему спящему внизу отцу: «Она что-то натворила». Но даже если я буду вести себя тихо, как мышка, это ничего не изменит: я уверена, вскоре кто-нибудь из диспетчерской позвонит и доложит, что я вернулась в половине четвертого утра.

Подремав немного (ощущение, что просто моргнула), я снова выхожу во двор, толком не проснувшись. Моя рабочая одежда измята в таких местах, о которых я думала, что они в принципе не могут мяться, и каждый шаг кажется мне вялым и медленным. Веки такие тяжелые, что открыть их представляется мне непосильной задачей, и большую часть пути под Белой башней я прохожу с закрытыми глазами. Я уверена, что мое состояние – это физическая реакция на проявленную Фредди прошлой ночью откровенность, и даю себе слово попозже рассказать все Люси и остальным.

Резкий звук ботинок, впечатанных в мостовую, заставляет меня вздрогнуть и широко распахнуть глаза, и я осуждающе смотрю на часового на посту. У них есть привычка неожиданно вытягиваться по стойке смирно, когда ты меньше всего этого ждешь, издавая при этом грохот, отдающийся эхом и усиленный особенностями местной архитектуры, который наверняка напрягает любого в радиусе ста метров. И после того, как ничего не подозревающий турист вскрикнет от неожиданности, на лицах часовых довольно часто можно увидеть легкую ухмылочку. Обязанные стоять неподвижно в течение столь долгого времени, ребята рады любым развлечениям, и возможность напугать наивного прохожего у них в самом начале списка.

Разумеется, когда мой взгляд падает на сегодняшнего часового, им оказывается Фредди, на лице которого светится знакомая ухмылочка. Я не могу не подойти к нему и не ответить ему собственной ироничной улыбкой, склоняясь в шатком реверансе и делая вид, что приподнимаю многочисленные юбки. Уголком рта я бормочу:

– Подонок.

Он не может сдержаться и прыскает сквозь сомкнутые губы. Стараясь сохранить серьезное выражение лица, Фредди сдвигает брови под мехом своей медвежьей шапки и коротко мне кивает, я киваю ему в ответ, потом разворачиваюсь на каблуках и продолжаю свой путь.

– Мы уж подумали, ты померла, – ухмыляется Кевин, когда я открываю дверь.

– Подумали или понадеялись? – интересуюсь я себе под нос.

– Я бы предпочла умереть после твоего свиданьица, – глумится Саманта из-за спины босса. Она смотрит не на меня, а на Энди, которая прикрывает рот и хихикает.

– Я бы тоже! Представь себе, быть застуканной всеми гвардейцами! Я бы умерла прямо там, на месте, – вступает Энди, прикрывая свои ядовитые слова еще одним невинным смешком.

– Да ладно вам, девочки… – говорит Кевин, и я на секунду удивляюсь, неужели он реально решил вспомнить о том, что он здесь вообще-то менеджер. – Нас должно больше шокировать то, что принцесса Мэгги вообще ходит на свидания. Как тебе удалось заманить того парня? – заканчивает он, очевидно, вовсе не заботясь о том, чтобы замаскировать свои оскорбления.

– Иметь наглость проделать все это на пороге собственного дома. Как там говорится? А… не гадь там, где ешь. – Энди засовывает палец себе в рот и притворяется, что ее сейчас стошнит.

– В следующий раз делай это в кустах и приходи на работу на следующий день, я больше тебя прикрывать не собираюсь. – Озадаченное выражение лица Саманты наконец-то меняется на то, которое в полной мере отражает ее гнилую натуру. Я замечаю это и думаю о том, как хорошо она сыграла бы демона в каком-нибудь ужастике.

По-моему, я наслушалась достаточно. Честно говоря, я наслушалась достаточно еще до того, как они заговорили, но сейчас наконец-то двигаюсь с места и сбегаю за свой стол.

– И да, Маргарет, ты всю неделю дежурная по сейфу, – кричит мне вслед Кевин, рядом с которым все еще верещат Энди с Самантой.

Повернувшись к ним спиной, я закатываю глаза. Мне больно, но единственный способ противостоять им всем – не заплакать. Их ненависть не стоит моих слез, и я не доставлю им такого удовольствия.

Когда я наконец покидаю душный офис, Фредди уже меня ждет, и я рада, что он держит свое слово – не исчезает, нет неловкости, нет Фредди на полставки. Я улыбаюсь ему, и это первая моя улыбка с того момента, как я видела его утром.

– Вы, сэр, станете моей смертью. Я чуть инфаркт не получила! – шучу я, кидая в него сумку с деньгами. Он смеется и ловит ее. – Ладно, откуда ты узнал, что я сегодня дежурная по сейфу?

– Этот твой «реверанс»… – Он изображает кавычки свободной от сумки рукой. – Тебе потребовалось по крайней мере минут двадцать, чтобы снова подняться, так что ты никак не могла прийти вовремя после такого представления. – Он весело смеется, и этот смех отдается вибрацией вдоль моего позвоночника. – Уверен, моя бабушка и то делает реверанс лучше тебя, а ведь у нее заменены суставы в обоих бедрах!

– Что ж, это был первый и последний реверанс, который ты от меня получил. – Я на ходу тыкаю его в грудь, он в шутку сгибается и поворачивает ко мне свое улыбающееся лицо.

– Вот и славно. – Он пихает меня локтем в ответ.

– Не думала, что ты решишься снова встретиться с привидениями. Ты ведь не испугаешься?

– Понятия не имею, о чем ты, – ухмыляется он. – Я принадлежу к Вооруженным силам Его Величества… Мне неведом страх.

– Ба! – восклицаю я. – В этот раз я сниму тебя на видео, которое ты сможешь потом показать Его Величеству во время рождественского ужина, если, конечно, захочешь.

Я не успеваю заметить, как мы доходим до Белой башни. Мы прошли весь путь, склонившись друг к другу, в своем собственном мире. Повинуясь нервному импульсу, я на мгновение замираю, но Фредди открывает дверь и кладет руку мне на спину, легко подталкивая меня вперед. Его пальцы отбивают легкий ритм чуть выше моей задницы, и любые мысли о ком-то и о чем-то еще улетучиваются.

– Расскажи мне про свою семью, – говорит он, когда мы идем вдоль темной выставки.

– А что ты хочешь узнать? Моя история, конечно, не такая увлекательная, как твоя.

– Все! Родители, бабушки-дедушки, братья-сестры.

– Ну, сейчас нас всего лишь двое – я и отец. Моя мама… она умерла пару лет назад – сразу после того, как я окончила университет. Родители собирались разводиться, но она заболела сразу после того, как ушла от папы. И вскоре мы ее потеряли.

– Мне очень жаль… – говорит он тихо, его глаза в приглушенном свете светятся сочувствием. – Вы были близки?

– Я росла в семье военного, так что мы все время мотались по военным базам по всей Европе, переезжали почти каждые полгода. В таких условиях, честно говоря, нельзя было быть ближе, чем мы с мамой. Она была единственным человеком, с которым мне не приходилось прощаться каждые пару месяцев. – Я замечаю, как усиливается мой йоркширский акцент, когда я вспоминаю о своем детстве. – Когда я переехала в универ, она… не смогла с этим смириться. Ее жизнь была такой ограниченной, большую ее часть она прожила как мать-одиночка, не успевала даже завести друзей на очередном новом месте. Я думаю, это ее просто сломало, тело сдалось вслед за разумом, и очень скоро ее не стало.

Фредди кладет руку мне на плечо и сжимает его в знак поддержки.

– Прости. Можешь ничего больше не рассказывать. Я не хотел тебя расстраивать. – Только после того, как он это сказал, я понимаю, что плачу. Соленая слеза стекает мне на губы, и я торопливо вытираю ее.

– Ничего. Мне нравится говорить о ней. Я думаю, она бы тебе понравилась. Она готовила лучшее в мире жареное мясо. Ее ягненок… боже, я все бы отдала за еще один ужин с ее бараниной. Она запекала мясо в утином жиру до хрустящей корочки и… ох, ее соус! Не водянистый, в котором овощи тонут. Нет, он был такой божественно-густой, и в нем попадались настоящие кусочки мяса. Я была готова его просто пить!

– Пожалуйста, скажи, что она оставила тебе рецепт? Я уже несколько лет не ел нормального жареного мяса.

– Я думаю, что прикончила бы тебя, если бы взялась готовить. Лучшее из того, что мы с папой можем сварганить, – это пирог и чипсы [37]. Все замороженное, разумеется.

Он качает головой, изображая разочарование.

– У тебя разве нет повара, который принесет жаркое на серебряной тарелочке, стоит тебе щелкнуть пальцами? – добавляю я с улыбкой.

– Увы. Самое близкое к этому – шеф-повар в Букингемском дворце, когда мы там стоим на часах. Это невероятно дружелюбный итальянец по имени Кристиан, в комплекте с его блюдами всегда идет шлепок по заду и двусмысленное подмигивание. И не то чтобы его еда того стоит. Ты не представляешь себе, сколько раз мне приходилось заказывать туда пиццу.

– Гвардейцы могут заказывать пиццу в Букингемский дворец? – спрашиваю я, подняв брови.

– Мэгги, ты ведь заказываешь себе пиццу в Тауэр, так чего же ты удивляешься?

– А, ну да. – Теперь мы оба смеемся. – Так, может?..

– Что?.. Заказать пиццу? Сейчас?

– Ага, почему нет?

– Действительно, почему бы и нет, – соглашается Фредди. – Я даже заплачу, если мне не придется спускаться в подземелье.

– Я буду пеперони. – Я протягиваю руку, и он нежно ее пожимает.

Когда мы доходим до двери в подвал, у него в телефоне уже открыто приложение доставки. Я начинаю спускаться одна, замирая от страха.

– Привет. Добрый вечер… – говорю я стенам на каждой ступеньке.

– Мэгги! – кричит Фредди от распахнутой двери, которую он придерживает плечом.

Сосредоточившись на главной задаче, я отвечаю только:

– Хм?

– Какой адрес мне указать? Буквально просто Лондонский Тауэр?

– Если бы все было так просто. – Я поворачиваюсь к нему на ступеньках и всматриваюсь в него, почти полностью погруженная в темноту внизу. – Лучше укажи «Старбакс» на Тауэр-Хилл, а я просто дойду туда и встречу.

– «Старбакс»? Неужели «Старбакс» найти проще, чем средневековый замок?

– Не говори! Мне однажды водитель позвонил через десять минут после того, как приехал, с вопросом: «Какое именно здание – Тауэр?» Я, честно, думала, что громадную старинную крепость в центре города не заметить трудно, но, очевидно, ошибалась. – Он хмыкает, и его смех разносится эхом.

Повернувшись обратно, я возвращаюсь к текущей задаче. Опасаясь еще одного падения, я аккуратно спускаюсь с последних нескольких ступенек и ступаю на пол перед сейфом, даже не думая падать. Проделав все необходимые манипуляции, я спокойно убираю деньги, а потом начинаю подъем. Ветерок шевелит мои волосы, и руки покрываются мурашками. Я только вздрагиваю слегка и продолжаю степенно подниматься, а не бегу сломя голову.

– Видишь! Не знаю, чего ты трусишь. – Я тыкаю Фредди в грудь, когда дохожу до него. – Спасибо, ребята, за чудесный вечер, – кричу я в подвал, прежде чем захлопнуть дверь.

Вдруг меня кто-то хватает за плечи. Инстинктивно я испускаю крик, скорее напоминающий писк недорезанной хрюшки. Все мои внутренности то ли провалились, то ли взлетели, и сердце бьется так часто, что, кажется, вот-вот вызовет цунами у меня в венах.

– Буу! – Глубокий голос Фредди раздается у меня в ушах.

– Ах ты… – Я разворачиваюсь так резко, что наверняка повалила бы его наземь, если бы не его отменные рефлексы – он успевает увернуться от моих неуправляемых конечностей. Он сгибается пополам от смеха, сложив руки на коленях и зажмурив глаза. Его смех звучит все выше с каждым свистящим вздохом, и я не могу не присоединиться к нему в его эйфории. Каждое движение его тела поэтично. То, как трясутся его плечи, как он откидывает назад голову, как разлетаются со лба его кудри, словно корона древнеримского бога. Отсмеявшись, он делает несколько глубоких вдохов, его щеки алеют юношеским румянцем.

Не в силах отвести от него глаз, я просто пялюсь на него, щеки у меня уже болят от улыбки, а его грудь вздымается и опускается в попытке восстановить дыхание после розыгрыша. Все еще задыхаясь, он наклоняется вперед и хватает меня за плечи.

– Ну и кто теперь трус, а? – восклицает он, по-прежнему хихикая.

Я, как в детстве, обиженно надуваю губы и бормочу:

– Придурок.

Он ближе ко мне, чем я думала, и я чувствую его горячее дыхание у своих губ. Я уверена, что он, вообще-то, гораздо выше меня, но каким-то образом мы оказались лицом к лицу. Глаза с радужкой цвета Нептуна скользят по моему лицу с таким сосредоточенным интересом, словно он считает мои веснушки. Секунды тянутся невероятно медленно, он пристально разглядывает каждую пушинку на моем лице. В ответ я рассматриваю вечернюю тень на его лице, подавляя в себе желание поцеловать то место на его шее, где тень заканчивается.

Его нежные пальцы убирают кудрявый локон с моего лица, а другой рукой он берет меня за подбородок и щеку. Инстинктивно я прижимаюсь к нему, его рука закрывает румянец, расползающийся по моему лицу, когда я упираюсь в него грудью.

Он собирается меня поцеловать. Я в этом уверена. Он наклоняется ко мне… Я полностью поглощена Фредди. Я не могу себя контролировать, глаза закрываются в ожидании контакта, по которому так томится мое тело.

Но ничего не происходит. Вдруг раздается ужасно громкий звонок телефона Фредди, в результате чего мы отскакиваем друг от друга, словно тинейджеры, которых застукали на велосипедной парковке за школой. Он откашливается, потом отвечает, старательно избегая смотреть на меня.

– Да. Да. Вы здесь? Окей, хорошо. Мы сейчас подойдем. – Его голос, резкий и отрывистый, отдается эхом в помещении. Мне вдруг кажется, что ощутимо похолодало, и я скрещиваю руки на груди.

– Пицца, – говорит мне Фредди и убирает телефон в карман. Он поворачивается, чтобы уйти, но я успеваю схватить его за плечо. Повернувшись, он все еще не смотрит на меня, а вместо этого разглядывает паутину в углу.

– Давай я схожу, а то ты не сможешь вернуться обратно. Ты указал «Старбакс», да? – Мой голос звучит немного хрипловато. Фредди кивает.

Мне приходится протискиваться мимо него, чтобы уйти. Я невольно задеваю Фредди, и он заметно отстраняется от меня. Борясь с желанием оглянуться и посмотреть на него, я выбегаю из Тауэра и бегу по Водному переулку. Мои туфли стучат по булыжной мостовой, я тяжело дышу.

Что, черт возьми, происходит? Что это было? Почти поцелуй. Как он прижался ко мне. И как потом отстранился, закрылся. Все это как-то бессмысленно. Как он мог однозначно объяснить мне вчера ночью, что мы с ним только друзья, и потом пытаться поцеловать меня меньше чем двенадцать часов спустя? Возможно, в этот момент в него вселился какой-нибудь дух.

Боб улыбается мне из своей маленькой будочки у главных ворот. Я снова натягиваю улыбку.

– Ну что, Мэгги, идешь гулять, да? – говорит он, звеня ключами у калитки.

– Нет, сегодня только пицца, к сожалению. Теоретически я туда и обратно, но ты знаешь, как это бывает.

– Все это бесполезная затея, вот что я скажу. Как-то раз я стоял тут три четверти часа и ждал Ланчбокса, который гонялся по всему городу за китайской едой.

– Ланчбокс? Гонялся? Черт возьми, он, наверное, не на шутку проголодался.

Боб усмехается.

– Я видел, как он выпотрошил коробку с лапшой на Минт-Стрит. Бедной Сандре, наверное, досталась только пара креветочных чипсов, когда он вернулся домой.

– Прекрасно, – хихикаю я. – Кстати, раз уж тут зашла речь… сгоняю-ка я за своей пиццей.

Боб хромает к воротам и отпирает их для меня. Он тоже ветеран, хотя не вполне годится в Йомены. Он был десантником, в Афганистане был ранен в ногу, и его демобилизовали до того, как он отслужил полный срок. Но все относятся к нему как к своему, от шуточек до жилья, ведь это место – прежде всего дом престарелых для солдат, моряков и летчиков, для тех, кто не готов еще повесить форму на вешалку в шкаф.

Я подхожу к «Старбаксу» – разумеется, курьера нигде не видать, что, в общем, неудивительно. Кроме того, до меня доходит, что я никак не могу с ним связаться, потому что убежала в такой возбужденной спешке, что не подумала о том, что вся информация осталась у Фредди в телефоне.

Через несколько минут я решаю прогуляться по Тауэр-Хилл и проверить главную дорогу на предмет озадаченных курьеров. Я закатываю глаза Бобу, который видит, как я снова прохожу мимо ворот.

– Это тебе наказание за твою лень! – кричит он мне вслед, и, показав ему средний палец через плечо, я слышу, как он хмыкает.

Отшагав двадцать минут туда-сюда вокруг Тауэра, я наконец обнаруживаю доставщика пиццы сидящим на бетонной плите у маленькой церквушки Всех Святых у Белой башни. Колокола этой церкви звонят всегда на три минуты раньше, чем все остальные в городе. Курьер курит сигарету, его велосипед прислонен к стене ресторана.

– Привет! Это для Фредди?

– А? – говорит он. У него изможденное лицо, и сам он тощий, как его велик. На щеках раздражение от бритья, и он почесывает их с отсутствующим видом.

– Пицца?

– Какой-то парнишка решил, что будет смешно заказать пиццу в «Старбакс», и оставил указание отнести ее туда. – Он показывает на Тауэр у меня за спиной.

– Это была я. Я здесь живу, – говорю я робко.

Он фыркает:

– Ага, конечно. Никто там не живет.

– Э-э-э… а вот я живу. И еще довольно много людей.

Он хмыкает как-то чересчур громко, а когда понимает, что я не шучу, начинает что-то неразборчиво бормотать. Худой курьер тушит сигарету о бетонную плиту и идет к своему велосипеду.

– Вот, держите. – Он сует мне коробку с пиццей. Я быстро забираю ее и нехотя благодарю его.

Боб саркастически ухмыляется, когда я прошу его пустить меня обратно. Он смотрит на часы.

– Двадцать минут… новый рекорд. Возможно, она еще даже немного теплая.

Я хлопаю рукой по дну коробки, ладонь тут же пачкается в жире.

– Не-а, холодная, как лед. Они, может, вообще не стали ее разогревать.

Мы оба смеемся, и я машу ему на прощание.

Фредди шагает по Водному переулку, когда я прохожу Колокольную башню. Его тяжелые ботинки топочут по мостовой с такой силой, что вот-вот раскрошат составляющие ее булыжники, и, когда я приближаюсь, я замечаю, что его лицо нахмурено. Он меня замечает, только когда доходит до Ворот предателей, и резко останавливается. Его плечи опускаются, и он выдыхает, хотя озабоченное выражение лица остается.

Я неловко ему машу, с триумфом поднимая пиццу над головой. Он пробегает оставшееся между нами расстояние, его ботинки теперь не стучат, и почти моментально оказывается рядом.

Забирая у меня пиццу, он снова напрягается.

– Ты в порядке?

– Боялся, что я сбегу с твоей пиццей?

– Типа того, – говорит он спокойно.

– Ну… К твоему счастью, она безнадежно остыла, так что я даже не соблазнилась.

Мы возвращаемся в Белую башню и садимся на параллельно стоящие пушки. Коробка с пиццей лежит, открытая, между нами, и Фредди уговаривает меня взять первый кусок. Срывая сыр со всех кусков, я стараюсь попасть концом пиццы в рот, но тесто промокло от жира и теперь неуклюже болтается, пока мне наконец не удается поймать его зубами. Фредди улыбается, качает (уже так знакомо!) головой и берет себе кусок.

Он неловко вертит его в руках, передвигая пальцы к корочке, и легкая гримаса сменяет улыбку. Он смотрит на свои руки и затем вытирает их о штаны, словно пытаясь стереть невидимую грязь.

– Только не говори, что ты привык есть пиццу ножом и вилкой?

Он бросает на меня виноватый взгляд.

– Есть некоторые детские привычки, от которых мне так и не удалось избавиться.

– Жди здесь… – говорю я, решив на этот раз не дразнить его.

Я пробегаю несколько мрачных коридоров, пока не нахожу комнату отдыха персонала. Схватив пару тарелок и один набор приборов, я спешу обратно к выставке пушек, хотя, на мой взгляд, это все равно кощунство – есть пиццу ножом и вилкой. Тяжело дыша после небольшой пробежки, я передаю все Фредди, и у него чуть розовеет лицо.

Он издает нервный смешок.

– Ты не должна была этого делать! Я бы с собой справился. Я отлично могу есть в поле, на учениях, после того как ползал в грязи и не имел доступа к проточной воде в течение недели. Но привычки берут надо мной верх, стоит мне вернуться в реальный мир. Так что спасибо тебе.

– Все нормально. Это просто еще одна привычка, которая делает тебя интересным, даже если это самая странная привычка, какую я встречала. – Он сидит на дуле пушки, согнувшись над маленькой тарелкой с пиццей. Нож и вилка кажутся игрушечными в его руках с неловко поднятыми локтями. Мы оба отмечаем это и смеемся над собой. Уверена, я выгляжу не менее странно. Текущий с пиццы жир точно меня не украшает, он стекает по моим рукам, а я все время пытаюсь не соскользнуть с моей пушки. Все, кажется, идет как надо, и тем не менее я не могу отделаться от желания схватить Фредди за воротник и наконец сделать этот шаг в пропасть, на который никто из нас так и не может решиться.

– Расскажи мне про нее еще, – говорит Фредди после комфортного молчания. – Про твою маму, я имею в виду. Если хочешь.

Я проглатываю последний кусок и улыбаюсь.

– Хм… С чего бы начать? Ну что ж, она заставляла нас слушать почти исключительно старый хаус девяностых в машине. Ну, знаешь, то, что обычно играют только в клубах на Ибице. Каждая поездка на машине превращалась в рейв, у нее даже были неоновые палочки в бардачке. До сих пор не знаю, почему это так ей нравилось, – она никогда не ходила по клубам, да и вообще не особо жаловала вечеринки. Она просто говорила, что музыка делает ее счастливой. Она так расстроилась, когда я выросла с любовью к меланхоличным балладам, и еще больше, когда я переключила свое внимание на агрессивный рок… Но как-то она всегда умудрялась заглушить мою музыку своими компакт-дисками, и в итоге мы вместе танцевали в кухне.

Я и сейчас вижу ее, кружащуюся по кухонной плитке, поющую неправильные слова в песне, которую она слышала тысячу раз. Ее волосы кружились вместе с ней, мягкие кудри, которые она всю жизнь пыталась обуздать, свободно разлетались во все стороны. Ее маленькие руки хватали мои, и она кружила меня вместе с собой, и рассеивалась моя подростковая тоска, моя застенчивость, пока я тоже не становилась свободной, как птица.

Я почти забыла, что здесь не одна, но Фредди напоминает мне о своем присутствии – наклоняется вперед и нежно проводит большим пальцем в уголке моего рта. Я вспыхиваю, когда он облизывает палец.

– Прости, томатный соус. Все время меня отвлекал, – смущенно бормочет он, тоже вспыхнув, словно не понимал, что делает, до тех пор, пока не сделал это. – Я бы хотел с ней познакомиться.

– Я бы тоже этого хотела. – И это правда. Я бы хотела, чтобы она знала его, а не Брэна, чтобы видела, как я загораюсь рядом с ним, как мне достаточно даже увидеть его краем глаза, чтобы мое тело ожило и в животе словно закружилось облако лепестков.

– Моя мама однажды научила нас с Берти танцевать бальные танцы. Вместе, конечно, так что она по очереди говорила нам, кто будет танцевать за девушку. Она могла быть очень строгой, но она тоже любила танцевать, как твоя мама. Иногда я заставал ее, одну, танцующей тихонько в гостиной. Я уверен, что она учила нас, чтобы мы могли, когда достаточно вырастем, танцевать с ней.

– И ты танцуешь?

– У Берти получалось намного лучше, чем у меня… В какой-то момент отец заставил меня бросить танцы. Вместо этого он стал брать меня в длинные походы и на пробежки, чтобы подготовить к армии. Я танцевал с мамой как-то, когда отца не было, но с братом танцевать ей нравится больше. Альберт всегда был гораздо ближе с нашими родителями, чем я.

– Можешь меня научить? – спрашиваю я импульсивно. По тому, с какой тоской он говорит о танцах, становится понятно, что он по ним скучает. С блеском в глазах он соглашается и встает, чтобы подать мне руку. Он выводит меня на открытое место в центре выставки, а нашими зрителями становятся старинное оружие, доспехи и деревянные кони.

– Подожди, ты можешь прямо так, без музыки? – запинаюсь я, нервничая оттого, что окажусь опять к нему так близко.

Он просто кивает и притягивает меня к себе. Умелой рукой он обвивает мою талию, а другой ведет по моей руке, пока его ладонь не находит мою. Несмотря на все его прошлые уверения, я только и думаю про свои потные ладони. Он ловит мой взгляд и, словно прочитав мои мысли, только крепче сжимает мою ладонь. Нежно, его рука вокруг моей талии, Фредди ведет меня вперед, пока я не оказываюсь напротив него.

Друзья. Друзья, Мэгги, приходится мне напоминать себе, пока мое сердце по-ослиному брыкается в груди.

Фредди что-то напевает и раскачивает нас под свою импровизированную музыку. Наши лица так близко, что вибрация воздуха от его напева проходит сквозь меня, словно электрический ток. Я подчиняюсь ему, а он раскачивает нас обоих, свободно, словно мы одно целое. Мы не делаем ни шага, только склоняемся друг к другу. Я вздыхаю в его объятиях.

Так продолжается какое-то время, пока его песня не затихает. Не теряя времени, его медленный мотив меняется на более жизнерадостную джигу. С широкой улыбкой он отстраняется от меня, держа теперь только за одну руку, и переходит к более расслабленному стилю.

– Должен признаться, что, боюсь, совсем не знаю хаус-музыки, – говорит он, прерывая свой неровный бит, крутанув меня и ловко поймав за руку, когда я едва в него не врезалась.

Его смех становится нашей музыкой, мы танцуем, как пьяные тетушка с дядюшкой в конце свадьбы.

Посередине нашего импровизированного танца внезапный скрип двери Белой башни заставляет нас замолчать. Мы резко останавливаемся. Фредди смотрит на меня, а я – на него, но выражение его лица больше не веселое. Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, и у меня снова начинает сосать под ложечкой.

Я беззвучно шепчу: «Привидение?» – скорее надеясь, что это действительно чей-то потревоженный дух, а не реальный живой человек.

Фредди медленно качает головой и подносит палец к губам, призывая меня замолчать. Мое дыхание сбилось после наших упражнений, но я стараюсь его контролировать, чтобы вовсе не перестать дышать. Фредди, конечно, не показывает и намека на усталость; он спокоен и собран.

Снова взяв меня за руку, он пригибается и осторожно ведет меня через комнату. Старые деревянные полы стонут под моими тяжелыми шагами, а также под ногами незваного гостя, неэлегантно крадущегося в темноте. Мы с Фредди приседаем за лошадьми и смотрим из-под деревянного живота на башмаки бифитера, обыскивающего комнату с фонарем, свет которого мечется по оружейной палате. Я практически вижу, как у Фредди в голове крутятся шестеренки, когда он сканирует помещение и планирует наш побег.

Мое сердце, похоже, поселилось у меня в горле, в то время как наши посиделки с пиццей быстро превратились в военную операцию. Я не могу не думать о Лливелине ап Грифиде, который однажды попытался сбежать из Белой башни – в тринадцатом столетии. Он связал свои простыни и выбросил их из окна, но все пошло не так, как в кино. Простыни не выдержали, потому что Лливелин был в доспехах, он приземлился прямо на голову и сломал себе шею.

– Мы же не будем прыгать из окна, правда? – шепчу я, пока Фредди снова ведет меня вперед, зеркально движениям бифитера.

Он смотрит на меня в замешательстве.

– Да нет, конечно, не будем. Дурацкая мысль.

Он беззвучно смеется и качает головой.

У меня от бесконечного хождения на полусогнутых болят колени (мы прошли около пяти ярдов, если быть точным), и вид двери, к которой мы приближаемся, приносит невероятное облегчение.

– Иди за мной, – говорит Фредди одними губами, а потом считает на пальцах до трех. Отвлекшись на перстень с печаткой на его мизинце, я пропускаю сигнал, и он практически выдергивает мне руку из сустава, рванув к двери. Непроизвольно взвизгнув, я случайно выдаю наше местонахождение преследователю.

– Эй! Вы! А ну, стоять! – Я испытываю почти облегчение, когда слышу голос Ланчбокса. Есть очень немного людей на свете, которых я могу обогнать, но, к счастью, Ланчбокс – один из них. Плюс с помощью Фредди, который тащит меня к двери и дальше вниз по лестнице, я лечу с такой скоростью, что меня начинает мутить, так что у старика-бифитера нет шансов. Когда мы добегаем до самого низа, Фредди затаскивает меня под лестницу и мягко закрывает мне рот ладонью, а Ланчбокс громыхает по ступеням и удаляется в противоположном направлении. Только когда он скрывается из вида, Фредди отпускает меня, и мы вместе смеемся.

– Ты в порядке? – спрашивает Фредди сквозь смех.

– Да! Это было определенно лучше, чем вывалиться вниз головой из окна. – Его озадаченный взгляд возвращается. – Принц Лливелин? Нет? Неважно, расскажу тебе в другой раз.

Золотые часы бьют девять, Фредди просит прощения и уходит готовиться к Церемонии ключей, а я иду домой. И хотя я одна, я чувствую себя менее одинокой, чем когда-либо за последние годы.

Глава 19

Следующие две недели я каждый день просыпаюсь и вижу в телефоне новое сообщение от Фредди: от простого «доброе утро» до фотографий Райли, спящего в самых причудливых позах. На следующий день после того, как нас чуть не поймал Ланчбокс, Фредди и остальные гренадеры отбыли в Уэльс на учения. Все началось как увлекательное путешествие из Лондона в сельскую местность с целью заняться тем, для чего они, собственно, и пошли в армию, а именно – в отсутствие боевых действий – просто пострелять из ружей и полазить по холмам в Бреконе. Но ровно через сутки Фредди прислал мне очень нехарактерное для него сообщение: «Мы ничего не делаем, только сидим под проливным дождем, и у меня затекло уже все что можно и что нельзя».

Что в переводе с армейского означает, что ты не можешь функционировать как нормальный человек, потому что болят даже те части тела, о существовании которых ты прежде и не подозревал.

Я чуть не спросила, не украл ли Уокер у него телефон, но тут Фредди прислал фотографию, на которой он выглядит как утонувшая крыса, а лицо перемазано смесью камуфляжной краски и грязи, словно он только что Эверест покорил. И несмотря на это, его все равно хоть на обложку «Вога» помещай. Это несправедливо, ну правда.

Я почти уверена, что по утрам он всегда присылал мне сообщения в одно и то же время, чтобы я не опаздывала на работу. И его план сработал. Мои встроенные часы теперь будят меня в без пятнадцати девять, и вместо того, чтобы проклинать весь мир, первое, что я делаю, – улыбаюсь.

Даже билетная касса не кажется такой уж пыточной, потому что я знаю, что к ужину снова получу от Фредди весточку, хотя я и предпочла бы, чтобы он ждал меня снаружи.

Сегодня, однако, мой телефон молчал весь день. Не то чтобы Фредди обязан мне регулярно писать, так что нет повода для раздражения, но удивительно, как всего несколько слов от нужного человека могут сделать твой день немного легче. Вместо того чтобы ждать у телефона, я снова иду на кладбище домашних животных после того, как пробило пять.

Смотрительница воронов сидит на своем обычном месте, словно и не покидала его. На этот раз компанию ей составляют Регина и Рекс, а Эдвард наблюдает с крепостной стены.

– Добрый вечер, – улыбаюсь я им всем, и, к моему удивлению, они все мне отвечают легким наклоном головы, включая смотрительницу.

Мы занимаем наши обычные места и замолкаем. Через несколько мгновений я вытаскиваю телефон из кармана и вздыхаю, потому что с экрана на меня смотрит лишь мордаха Кромвеля, и никаких сообщений ни от каких гвардейцев.

– Терпение, дитя, – бормочет смотрительница. – Твой разум бежит со скоростью тысяча миль в час. К тому времени, когда ты решишь, что счастлива, ты успеешь убедить себя снова стать несчастной. – Ох. Кажется, смотрительница забыла, что должна быть неоднозначной и загадочной, и ударила в самое больное место. Хотя она права. И я послушно убираю телефон в карман.

Она делает то же, что всегда, – насыпает горку семян мне на ноги, пригвождая меня к скамейке и стимулируя к неподвижности. Фокусируясь только на дыхании, я стараюсь избавиться от любых мыслей, что намного сложнее, чем кажется, и провести следующие невесть сколько времени, наполняя легкие и сосредоточенно выдыхая. Только после того, как малиновка и пара скворцов дочиста вычищают мои штаны, мне снова позволено двигаться, и – надо отдать смотрительнице должное – мне правда значительно легче. Очевидно, она понимает мои эмоции лучше, чем я сама.

Погладив клюв Рекса, самого требовательного из троих, я извиняюсь перед смотрительницей и поднимаюсь по лестнице. Наверху я едва не впечатываюсь в тяжелые черные двери бокового входа в Башню Байуорд. Это грандиозные двустворчатые двери, которые стоят там с тринадцатого столетия, и меня всегда поражает, сколько рук успело их открыть за это время. Когда-то это был королевский въезд в Тауэр, но, кроме того, здесь также были выездные ворота, то есть темный проход, который солдаты использовали, чтобы выбираться тайком из Тауэра во время осады и устраивать по ночам набеги на врага. Можно подумать, что пара дверей размером с двух человек каждая значительно снижает незаметность и эффективность вылазки, но они так хорошо спрятаны, что большинство вообще забывает об их существовании, и эти двери до сих пор используются как тайный выход.

Когда я поворачиваюсь, чтобы пройти обратно по маленькому мостику через ров и дальше, к дому, черные двери распахиваются, и меня втягивают внутрь, прежде чем я успеваю задаться вопросом, что, черт возьми, происходит.

Я оказываюсь в том самом проходе за дверьми – темном и влажном – и несколько секунд лихорадочно моргаю, чтобы привыкнуть к полутьме, а потом понимаю, что рука, обнимающая меня за талию, и ладонь, закрывающая мне рот, принадлежат одному кудрявому гвардейцу. Осознав, что меня не похитили и не напали из засады, я могла бы и успокоиться, но стоило мне снова увидеть его лицо, как сердце забилось еще сильнее.

Фредди отпускает меня, и я сразу радостно обнимаю его за шею. Мне приходится слегка подпрыгнуть, и тогда он снова обнимает меня за талию, кладет голову мне на плечо и прячет лицо в моих волосах.

– Когда ты вернулся? – шепчу я радостно, благодарная за то, что в этом темном уголке Тауэра нет нужды прятаться от камер и изображать из себя скромняг. Интересно, сколько тайных любовников пряталось здесь, чтобы поцеловаться или просто побыть вдвоем. Мы с Фредди, конечно, не любовники. Просто два друга, встретившиеся после разлуки вдали от пристального взгляда камер видеонаблюдения.

– Сегодня днем, – отвечает он, улыбаясь. – Я хотел сделать тебе сюрприз.

Я практически набрасываюсь на него и снова крепко обнимаю. Я почти жду, что он сбросит меня, отстранится, но он этого не делает. Вместо этого он расслабляется в моих объятиях.

– Знаешь, как трудно поймать сигнал, чтобы отправить тебе сообщение, в самой жопе мира? – Он смеется. – Вчера мне пришлось залезть к Мо на плечи, чтобы написать тебе.

– Что ж, я очень это ценю. Мне не нужно было спускаться в то подземелье целых две недели, потому что твои эсэмэски были моим будильником. Я почти скучаю по крошке Барбаре.

– Барбара?

– Привидение. Я дала ей имя сразу после того, как ты уехал, чтобы она меня не сильно пугала.

Фредди качает головой, улыбаясь, и убирает волосы с моего лица таким естественным движением, что мы оба почти не замечаем его.

– Но знаешь, ты мог бы написать, и я бы тебя встретила – необязательно было меня похищать.

– Это чтобы ты была в тонусе. И, как я уже сказал, я хотел сделать тебе сюрприз. Но мне определенно надо дать тебе несколько уроков самозащиты – тебя слишком легко украсть. Я ожидал, что ты хоть немного побрыкаешься.

– Ну, мы все-таки в Тауэре. Как узнать, кто на тебя напал? А пытаться ударить привидение бессмысленно. Но если ты хотел, чтобы я тебя поколотила, так надо было просто попросить, – заканчиваю я и легонько пихаю его в плечо. Делая вид, что я его только что застрелила, Фредди, пошатнувшись, как будто падает назад, кривясь от воображаемой боли.

– Я скучал по тебе, – признается он, вдруг становясь серьезным.

Я пытаюсь не подавать вида, что в меня только что ударил электрический разряд, оставивший после себя легкое покалывание:

– Всего две недели! Я, должно быть, прекрасная компания.

– Ну, или Райли, Уокер и Мо – такая ужасная компания, что твоя становится лучше по определению? – К Фредди возвращается легкомыслие, хотя он избегает смотреть мне в глаза. – Я э-э-э… вообще-то, я хотел кое о чем тебя спросить.

У меня перехватывает дыхание. Что, если он передумал? Что, если он больше не хочет быть просто моим другом? Что, если он хочет позвать меня на свидание? Мои щеки заливает румянец.

– Уокер на учениях все уши нам прожужжал о вашем маленьком пари, и я помню, как ты сказала мне, что после того, как я испортил тебе последнее свидание, ты собираешься сдаться.

Я стараюсь не дышать, боясь, что малейшее вмешательство с моей стороны может сбить его с избранного пути.

– Так вот, на следующей неделе я должен пойти на одно мероприятие, и я хотел спросить, не захочешь ли ты составить мне компанию? Можешь сказать Уокеру, что это твое пятое и последнее свидание. Ну, знаешь, чтобы он заткнулся. Не думай, что ты обязана и все такое. Это будет сбор средств на реставрацию шотландских замков. Я подумал, что, может быть… возможно, тебе будет это интересно? Я сам еще не очень знаю, что там будет, но придут несколько человек, с которыми мне… рекомендовано пообщаться, для работы, и… я хотел загладить перед тобой свою вину. Мне правда очень жаль, Мэгги. Плюс я подумал, что, если я пойду с другом, общаться будет немного легче.

Последние слова он выплевывает скороговоркой, как будто они отняли у него все силы.

– Я… – начинаю я тревожно. Ненастоящее свидание. Я стараюсь скрыть разочарование, но знаю, что на лице у меня все написано. Конечно, он никогда не стал бы встречаться со мной всерьез – чувак, кажется, умудряется вставить это словечко в каждый наш разговор. Друзья, друзья, друзья. Чем скорее я это приму, тем будет легче.

Однако при мысли о замках, тем более шотландских, меня так и подмывает взять его за руку и отправиться туда немедленно. Но одно дело – жить в Лондонском Тауэре, когда все вокруг уверены в том, что ты на класс выше всех остальных, и другое – реально встретить людей, приближенных к королю. Да, у нас здесь постоянно шастают знаменитости и люди с высокими титулами. Но заправляет всем все равно рабочий класс, ветераны, которые годами служили в армейских подразделениях, получая каждое повышение за реальные заслуги, а не за то, кем они родились. Мы все живем в крепости, но это просто еще одно место службы. Йомены не изменились; они не считают себя лучше всех, и им точно не так много платят. Никто из них не ходил в частную школу, и большинство до сих пор живет от зарплаты до зарплаты.

Мир Фредди совершенно другой. Такая, как я, с северным акцентом, гардеробом, состоящим из одежды, купленной в благотворительных магазинчиках, и понятия не имеющая об этикете, не сможет легко вписаться в этот мир.

– Просто, ну, ты уверен, что хочешь взять с собой такую, как я? – Слова вылетают помимо моей воли, и на его лице появляется озадаченное выражение.

– Что ты имеешь в виду – такую, как ты? – спрашивает он, словно защищаясь.

– Я имею в виду, что, да, я знаю, что живу в очень крутом месте, но в одном твоем мизинце больше аристократизма и благосостояния, чем во мне целиком. – Меня бросает в жар, и шея под воротником блузки начинает чесаться.

– Ох, Мэгги, – говорит он со вздохом. – Во-первых, я знаю кучу людей, у которых больше денег, чем мозгов, и они далеки от того, чтобы называться приятными. То, что ты не миллионер, не значит, что ты не впишешься. Я думаю, что ты потрясающая. Для меня было бы честью пойти туда с «такой, как ты». – Он преувеличивает, показывая жестом кавычки, подчеркивающие его сарказм.

Я осторожно улыбаюсь. Пока я с Фредди, я знаю, что все будет хорошо; в конце концов, он вызвался защищать меня от всякого паранормального, неужели богачи могут быть сильно хуже привидений?

– Ладно, – соглашаюсь я. – Какой там дресс-код?

Глава 20

Не надо было надевать стринги. Я стою у Монумента, переминаясь с ноги на ногу в попытке сдвинуть их куда-нибудь, чтобы трусы не впивались в меня при каждом движении. Фредди обещал встретить меня вне поля зрения камер Тауэра, у двухсотфутовой колонны, увековечивающей память о Великом пожаре [38]. Пока я жду, я напеваю себе под нос детскую песенку «Горит Лондон, горит Лондон», совсем как мама, когда я была маленькой.

Платье, которое я второпях купила вчера и от которого у меня чуть инфаркт не случился, когда кассир сообщила мне цену, липнет к моим бедрам и ногам. Я все время напоминаю себе, что веревка, горящая у меня в заднице, лучше, чем если бы все видели каждый шов на бабушкиных трусах. Сшито оно из шелковистой ткани, такой, по которой всем видно, что ты сходила в туалет и вытерла потом мокрые руки о платье. Изумрудный цвет, я надеюсь, подчеркивает зелень моих глаз.

Обычно пунктуальный настолько, словно обладает возможностью появляться из воздуха, Фредди, к моему удивлению, опаздывает. Все, кто проходит мимо, – либо туристы, либо белые воротнички, спешащие или на поезд, чтобы черт знает сколько времени добираться домой, или в паб, похвастаться перед коллегами. Я стою одна, одетая так, что до моей зоны комфорта мне сейчас как до луны, и тереблю в руках клатч, который позаимствовала у Трикси, жены Ричи, нашего соседа. Я залила свои кудри лаком, и каждый раз, когда я принимаюсь нервно теребить кончики волос или пытаюсь провести по ним рукой, мне приходится раздирать почти хрустящие пряди.

– Ну давай, Фредди, – выдыхаю я, качаясь на каблуках, которые сделали меня такой высокой, что я боюсь, как бы голова не закружилась. Туфли уже давят мне на пальцы, и подъем такой, что ступни вот-вот сведет судорогой. Но только я начинаю задумываться, не присесть ли мне на тротуар, поскольку неудобные туфли доставят мне больше страданий, чем испачканное всей городской грязью дорогое платье, как около меня наконец-то останавливается машина. Элегантный блестящий автомобиль с затемненными стеклами. Это может быть либо Фредди, богатый наследник, либо первоклассный лондонский наркодилер, и я выдыхаю с облегчением, когда из него выскальзывает гвардеец. Хотя сегодня вместо формы на нем черный парадный костюм, очень стильный и, кроме того, отлично облегающий его зад.

Фредди уже улыбается, белоснежные зубы гармонируют с белоснежной рубашкой, на которой, к моему удивлению, он не застегнул верхнюю пуговицу – и галстука не видать.

– Прости, прости меня, ради бога, за то, что я опоздал, – говорит он, подойдя ко мне, и, взяв меня за голые руки, чуть сжимает их.

– Ничего, – улыбаюсь я.

– Если уж совсем честно, зная, что ты не то чтобы сильно пунктуальна, я подумал, что лучше всего будет сказать тебе прийти немного заранее. – Он подмигивает, и я пихаю его изо всех сил – насколько это возможно в его нежных объятиях.

– Должна тебе сказать, что я очень пунктуальна, когда дело касается вещей, которые для меня действительно важны, – говорю я с наигранным гневом, и он смеется. Фредди делает шаг назад, не отпуская мои руки, и смотрит на меня; хотя сначала он сосредоточен на лице, инстинкт предает его, и он быстро оглядывает меня с головы до ног, отчего мы оба краснеем.

– Ты… э-э-э… ты очень красивая. – И на этом он отпускает мои руки и открывает передо мной дверцу. Я стукаюсь головой, приседая на каблуках, но удар получается удивительно мягким. Только когда я уже удобно сижу в машине, я замечаю, что Фредди убирает руку и закрывает дверь: он предвидел мою неуклюжесть и подставил руку, чтобы я не ударилась. Я благодарна за сильно затемненные окна, которые означают, что Фредди, который обходит сейчас машину, чтобы сесть с другой стороны просторного салона, меня не видит. Он забирается внутрь гораздо элегантнее меня, но я списываю это на бóльшую практику.

– Спасибо, Кэрол, мы готовы ехать.

– Без проблем, сэр, мадам. – Шофер смотрит на нас обоих в зеркальце заднего вида и мягко трогается.

Мы немного проезжаем, а потом Фредди достает маленькую деревянную коробочку. Откинув маленький крючок, он поднимает крышку, открывая коллекцию шелковых платочков и галстуков всех возможных цветов. Он выбирает два разных оттенка зеленого и подносит ко мне. Прищурившись, он прикладывает каждый из них к моему платью и в итоге выбирает один, практически того же цвета. Он завязывает галстук с невероятной ловкостью, а затем вкладывает в нагрудный карман платочек. Мы сидим молча, я вся красная, он совершенно спокоен, а наши образы подходят друг другу. Он отнесся к роли моего кавалера намного серьезнее, чем я думала. Я вжимаюсь в подогретое сиденье и стараюсь скрыть улыбку.

Мы едем недолго и наконец тормозим у дорогого отеля. Консьерж приветствует нас и распахивает дверцу машины еще до того, как Кэрол окончательно остановила машину.

– Добрый вечер, мадам, – говорит человек, похожий на пингвинов-официантов из «Мэри Поппинс», с аккуратненькой бабочкой и выражением лица, характерным для всех людей в такой же униформе.

Он подает мне руку, вытаскивает меня из машины и тащит дальше по мраморной лестнице, а я все пытаюсь проверить, идет ли за мной Фредди. Я не успеваю оценить красоту отеля, потому что чрезмерно услужливые официанты обрушиваются на меня всей толпой: кто-то забирает мою джинсовую куртку, висящую у меня на руке, кто-то вручает мне программку, кто-то впихивает мне в руку бокал игристого вина. Все они что-то мне говорят, но я настолько перевозбуждена от всего этого, что способна только кивать. Мне становится все труднее дышать в толпе, окружившей меня в лобби. Фоном играет негромкая фортепианная музыка, но ее почти заглушает болтовня и фальшивый смех, и я не выдерживаю. Заметив туалет в закутке, в стороне от гладкого совершенства помещения, я проскальзываю туда прежде, чем очередной официант в костюме загонит меня в угол.

К моему ужасу, туалет такой же ошеломляющий. Если бы я остановилась в этом отеле и они предложили бы мне его в качестве номера, я была бы очень рада. Потолок задрапирован тканью в кремовых тонах, и каждая кабинка украшена позолоченными резными цветами и виноградными гроздьями. Зеркала в золоченых рамах, словно картины в Национальной галерее, так что, когда смотришься в такое, видишь свой портрет вместо отражения. В моем случае – портрет женщины не на своем месте. Волосы у меня уже растрепались, на макушке завились мелкие кудряшки, а остальные пряди прилипли к капелькам пота у меня на лице и на спине. Красные щеки, красные губы, красная грудь, я покраснела с головы до ног и заметно тяжело дышу. Капля пота падает мне на платье, и я вздыхаю, закрыв лицо ладонями. Мне не надо было сюда приходить. Я даже не дошла еще до чертовой вечеринки – я потерпела поражение в фойе.

Я мочу полотенце и промокаю лицо и грудь. Не какое-нибудь бумажное, которое растворяется прямо на тебе, – настоящее полотенце. На меня очень легко произвести впечатление. С волосами я в данный момент ничего особо поделать не могу, разве что пригладить их мокрыми руками и надеяться, что это хоть как-то поможет.

Несколько раз глубоко вздохнув, я выхожу обратно в лобби, и мне сразу же кажется, что я вышла на оживленную дорогу. Мимо меня проплывают тела, и я на мгновение закрываю глаза. Когда я начинала нервничать, мама всегда предлагала мне сыграть в дурацкие отвлекающие игры.

– Твой разум может сфокусироваться на чем-то одном за раз, – говорила она. – Давай, мужские имена на все буквы алфавита.

– А… Ангус, Би… Билли, Си… Каллум [39], Ди… Дэвид, И… Элиот [40], Эф…

– Мэгги, вот ты где! Я тебя везде ищу.

Фредди.

Он не подходит и не дотрагивается до меня, как обычно, а, напротив, стоит в стороне, настолько, что я не смогу до него дотянуться, даже если захочу. Но он все равно хмурит брови, неумело пряча свою озабоченность.

– Прости, пришлось заглянуть на минутку в туалет – нервы. – Я смеюсь. Он улыбается – очень быстро и очевидно фальшиво; улыбка пропадает, толком не успев появиться.

– Пойдем, хочу познакомить тебя с людьми.

Он уходит вперед, и мне приходится нырять и лавировать в оживленном лобби, чтобы поспевать за его длинными ногами, в то же время стараясь не потеть больше, чем уже вспотела.

Фредди оборачивается, чтобы улыбнуться в последний раз перед тем, как открыть две узорчатые двери и окунуть меня, головой вперед, в цунами великолепия. На женщинах, рассредоточенных по комнате, настоящие тиары и длинные шелковые платья, ни больше ни меньше. На мужчинах, которые вьются вокруг этих царственных особ, костюмы типа того, что на Фредди, из добротного дорогого материала, превосходно облегающего фигуру. Я чувствую себя дешевкой в платье, ради которого опустошила свой банковский счет.

Ведя меня мимо людей, уворачиваясь от официантов с бокалами нескончаемого шампанского, Фредди не останавливается и не замечает взгляды, провожающие нас. Я чувствую себя дебютанткой, впервые вышедшей в свет, вот только и они, и я знаем, что мне больше подошло бы подносить им канапе. Я не уверена, что они пялятся именно на меня, но зуд, поднимающийся от груди к горлу, говорит мне, что так и есть. Закрыв лицо волосами, я почесываюсь, воображая, что они думают: какая я уродина; как я иду, слегка расставив ноги, чтобы ляжки не терлись друг о друга; как промокает платье от пота; какое я недоразумение для такого совершенного и красивого мужчины, как Фредди. Я царапаю ногтями по груди, и они оставляют на ней темные следы, словно «Красные стрелы» [41] в чистом небе.

Мой кавалер останавливается, только когда мы подходим к небольшой группе парочек. Все высокие и худые, словно манекены, и потрясающе одеты.

– Всем привет, это моя… подруга Маргарет. – Вот и подтверждение: весь разговор про пятое свидание – действительно чтобы Уокер заткнулся. Это еще один удар ниже пояса, но я не могу потерять лицо перед всеми этими красивыми людьми. Я перестаю чесаться и выпрямляюсь, заставляю себя улыбнуться. Они все кивают, но мне не сказано ни единого слова. Одна особенно тощая молодая женщина делает шаг вперед, и я понимаю, что вижу все ее кости, словно она скелет, завернутый в простыню. Она протягивает руку – такую тонкую, что, кажется, если она будет держать ладонь на весу, то рука переломится надвое. Дурочка, я решила почему-то, что она собирается пожать мне руку, но как только я собираюсь ответить, она отдергивает руку и твердо сует ее под нос Фредди. Он подносит ее руку к губам, чтобы поцеловать. Без сомнения, ни разу не убедительно, но я стараюсь сделать вид, что просто собиралась неловко почесать плечо.

– Милорд, – говорит она медовым голосом, источая тепло, от которого у меня мороз по коже. Она наводит на меня ужас и при этом действует странно успокаивающе.

– Оставь формальности, Верити. Мы с тобой так давно знаем друг друга, что нам они ни к чему.

Она подносит костлявую руку к лицу и нежно смеется.

– Ты прекрасно выглядишь.

– И ты, как всегда, великолепна.

Я нервно улыбаюсь всем, чувствуя себя так, словно вторглась в интимный момент. Никто не отвечает мне улыбкой.

Один из мужчин подозрительно на меня смотрит.

– Чем ты занимаешься, Мейбл? – спрашивает он, очевидно, не потрудившись запомнить мое имя.

– Я… э-э-э… работаю в туриндустрии, – говорю я, пытаясь заставить мою работу с минимальной оплатой труда выглядеть чуть привлекательнее.

– Оу, моя подруга занималась этим в год перед поступлением, – говорит его подруга, произнося «год» почти как «гоа». – Ты где базируешься? В Азии? В Греции? Она выбрала Сингапур. Поверишь, если я скажу, что однажды она получила «Бентли» в качестве чаевых от одного из своих клиентов? Он был, видишь ли, жутко богатый.

– Нет, я сейчас всего лишь в Лондоне.

Она выдает тихое «Ха…» и продолжает тянуть свой напиток.

– Какая интересная прическа! – говорит другая. Эта блондинка, натуральная. Ее волосы убраны в тугой хвост, и я почти уверена, что из-за этого она не может пользоваться лицевыми мышцами. – Напоминает мне… Оу, Пандора, что это была за собака у твоего дедушки, такая, с длинной шерстью?

– Золотистый ретривер. Здоровый такой дурашка. Ага, – хихикает она.

– Вот! Точно! Очень в духе восьмидесятых.

Я инстинктивно тереблю кончики.

– Я поняла за много лет, что, вероятно, лучший выход – оставить их в покое. Они на самом деле живут собственной жизнью. – Я стараюсь не дать слабину ни в чем, потому что они, как стая волков, уже готовы оторвать от меня самые лакомые кусочки.

– Хм, оно и видно, – промурлыкала блондинка.

– Ты их когда-нибудь выпрямляла? Знаешь, теперь есть способ сделать полуперманент с помощью химии? Выглядит намного аккуратнее! – Верити закончила свой интимный разговор с Фредди и теперь накручивает мой локон себе на палец. Потом отпускает и с отвращением потирает пальцы. – Лучше всего работает на жестких прядях, так что, я уверена, все получится.

– А мне нравятся кудри Мэгги, – встревает Фредди, к нашему общему удивлению. Накачанные ботоксом лица вокруг нас едва скрывают шок. – Разве вы не заметили, что каждый локон чуть отличается по цвету от соседних? В этом точно замешана какая-то магия, не иначе. И должен вам сказать, что кудри вьются только у самых сексуальных из нас.

Он показывает на собственные, идеально уложенные, кудри. Женщины, онемев от изумления, обмениваются взглядами, поскольку в данный момент глаза – единственная их часть, способная к коммуникации.

Я прижимаю ладони к щекам в попытке чуть охладить их, Фредди поворачивается ко мне и тихо спрашивает:

– Ты в порядке? – Я только киваю, и, удовлетворенный ответом, он возобновляет разговор с партнером блондинки, тоже блондином, который, откровенно говоря, мог бы сойти за ее брата. У него волосы немного темнее, но такая же худая и ладная фигура. У обоих носы чуть загнуты кверху, а зубы, хоть и идеально ровные, каждый раз демонстрируют здоровый кусок десны, стоит им фальшиво улыбнуться. Я бы решила, что они брат и сестра, если бы его рука хоть на секунду убралась с изгиба ее задницы. Молча слушая разговор Фредди, я узнаю, что его зовут Александр, хотя Фредди ласково называет его Эл, и что блондинку зовут Занти.

Другую пару составляют Пандора, которая добавляет «оа» в конце каждого предложения, и ее бойфренд Хьюго, то и дело принимающийся преувеличенно громко смеяться надо всем, что кто-либо, в основном он сам, говорит. Верити – единственная без кавалера, и она цепляется за руку Фредди. Я обнаруживаю себя у нее за спиной, выдавленной из кружка смеющихся, но меня это не сильно беспокоит: я все еще занята тем, что повторяю и повторяю про себя слова Фредди, пока не начинаю улыбаться сама себе как ненормальная.

Я оглядываю комнату. Белые скатерти покрывают круглые столы, и на каждом из них гипсофилы с розами составляют экстравагантную композицию, в центре которой – маленькая каменная фигурка плавающего ангелочка. У каждого стола есть свой охранник: чисто одетый официант, вооруженный бутылкой шампанского, готовый немедленно наполнить опустевший бокал. Все это кажется мне немного чрезмерным. Пусть я не частый гость на подобных шикарных вечеринках, но точно знаю, что любой из них я предпочла бы ланч в пабе с пинтой пива. Готова поспорить, что еда здесь и близко не сравнится со стейком и пирогом с почками, так же как воробьиные порции не сравнятся с горой на тарелках, которые подают в пабах у меня дома.

Люди кучкуются для нетворкинга. В центре комнаты несколько мужчин собрались вокруг джентльмена, у которого вся грудь в медалях, висящих слегка по диагонали из-за собственной тяжести. Гладко выбритый, высокий, стройный и невероятно красивый, трудно сказать, сколько ему лет. Судя по одним только медалям, я бы сказала, что ему за шестьдесят, но годы определенно были к нему добры. Окружившие его павлины периодически разражаются громким противным смехом, каждый раз заставляя несколько голов озабоченно повернуться в их направлении. Очевидно, все стараются произвести впечатление на мистера Медалькина.

Мне наконец надоедает разглядывать людей и соединять престарелых мужей с их женами, и я поворачиваюсь обратно к группе, с которой должна быть. Но круг совершенно замкнулся, и теперь красивая загорелая спина Занти стоит передо мной кирпичной стеной, которую мне не обойти.

К ним незаметно подходит новое лицо – низенький и круглый человечек, который старается дотянуться и прошептать что-то Фредди на ухо. Что бы он ни говорил, Фредди на него не смотрит. Он наконец-то снова обращает на меня внимание и смотрит мне в глаза. Брови нахмурены, лицо потемнело, он сдержанно кивает, по-прежнему не сводя с меня глаз.

– Фредди, дорогой, все в порядке? – интересуется Верити своим тихим голоском, не забыв положить ладонь ему на руку. Я чувствую легкое удовлетворение, когда он стряхивает ее ладонь.

Он решительно отходит от группы и останавливается около меня, чтобы пропустить между пальцами ткань моего платья и коротко извиниться. К тому моменту, как я соображаю, что происходит, Фредди, обещавший никогда больше так не делать, исчезает без меня.

Без него идея оставаться рядом с Верити и ее лебединой стайкой становится все более отталкивающей, и я принимаю решение найти кого-нибудь с подносом слишком крепкого просекко (которое, как я теперь понимаю, оказалось обычным шампанским), чтобы проверить, сколько бесплатных напитков я смогу в себя влить, пока никто не смотрит.

Направляясь в угол, я вижу свою цель. Очень молоденькая официантка стоит вдалеке от толпы и тайком отпивает из бокалов, стоящих у нее на подносе, когда думает, что ее никто не видит. Она подпрыгивает, когда замечает меня рядом, инстинктивно выпрямляется и избегает моего взгляда.

– Довольно противное, учитывая, сколько оно стоит, правда? – говорю я, и официантка выдыхает и нервно хмыкает.

– Немного.

Я беру у нее один из бокалов – из тех, откуда она не успела налакаться, словно пес в жаркий день, – и возвращаю его пустым через несколько секунд.

– Ты не против? – спрашиваю я и тянусь за следующим. Девушка пожимает плечами, и я покидаю ее с узким бокалом в руках.

Даже если бы я захотела пообщаться еще с кем-то из гостей, кто мог бы закрыть мой кредит за обучение одними своими запонками или сумочкой, я бы не смогла, потому что они все отводят взгляд, когда я прохожу мимо, и инстинктивно становятся поплотнее друг к другу в своих кружках. Я выбиваю пальцами неровную дробь по ладони, скользя сквозь торжество, и у меня снова начинает чесаться грудь, так что я сгибаюсь, чтобы ее почесать, отчего на ней снова появляются темно-красные полосы.

Выйдя из главного зала, я отчаянно ищу комнату потише, а лучше – Фредди. К моему удивлению, его оказывается не так трудно найти – он стоит в тихом уголке лобби. Я уже собираюсь позвать его, но тут замечаю, что он стоит перед мужчиной с медалями, который, в свою очередь, стоит ко мне спиной. Они слишком далеко, чтобы их разговор был слышен, но если выражение лица Фредди о чем-то и говорит, так это о том, что у них там не просто дружеская беседа. Выглядит он так же, как когда стоит на часах: суровый, непоколебимый, устрашающий.

Фредди меня не видит, так что я крадусь по лобби, прячась за полчищами прислуги и настоящими живыми деревьями. Обнаружив диванчик в маленьком закутке, совсем рядом с ними, я наконец-то их слышу. Меня трясет от смеси чувства вины и страха быть обнаруженной, но остановиться я не могу.

– У тебя есть долг перед твоей семьей, Фредерик. Мáри – это твой долг.

– Я знаю, сэр, – отвечает Фредди. Он стоит по стойке смирно, таким напряженным я его еще никогда не видела.

– Кто она? – вопрошает человек в медалях.

– Никто, сэр.

– Никто, и все же ты притащил ее сюда. Притащил, чтобы выставить нас всех на посмешище.

– Этого не было в моих намерениях, сэр.

– Ты всегда хотел бунтовать, Фредерик. Ты всегда был неблагодарным за те возможности, что дала тебе семья. Я организовал этот вечер для тебя, чтобы перетянуть Аргайла на нашу сторону, и ты намеренно это саботируешь.

– Я прошу прощения, отец.

Подслушивать всегда неприятно. Этот урок я выучила еще в детстве, но, очевидно, выучила плохо. Даже если бы у меня не было дурной привычки сразу воображать, что все плохое – обязательно про меня, трудно поверить, что это не так. Граф Оксфорд и его сын испытывают неловкость от моего присутствия здесь. Одно дело – чувствовать, что тебе не рады, но услышать, как два человека, на которых ты больше всего хочешь произвести хорошее впечатление, обсуждают, насколько нежелательно твое присутствие… что ж, это превращает удар под дых в полный нокаут.

Если бы Фредди хотя бы сказал мне, что здесь будет его отец, я вряд ли согласилась бы принять его предложение. Я сдерживаю слезы, не желая ставить себя в дурацкое положение на публике и еще больше смущать Фредди. Оставив сердце и гордость на диванчике, я, спотыкаясь, иду обратно через лобби и обнаруживаю себя пытающейся забраться на высокий барный стул. Из-за каблуков у меня только с четвертой попытки получается усесться на вращающееся сиденье.

– Мне, пожалуйста, водку с лимонадом, – говорю я барменше, которая стоит по стойке смирно в ожидании, когда я, наконец, сделаю заказ.

– Простой или двойной, мадам? – спрашивает она почти как робот.

– Боюсь, что тройной вы не сможете сделать, не так ли? – Она не смеется. – Двойной, пожалуйста, – уточняю я после неловкой паузы.

– Уже так паршиво? – раздается рядом со мной. Я оборачиваюсь и вижу через несколько стульев от себя женщину, миниатюрную и красивую, залпом выпивающую бокал красного вина.

– Мм… угу… – бормочу я, делая долгий глоток. – Я пришла сюда, потому что мне обещали зáмки, но пока я не услышала о них ни слова.

Незнакомка смеется. Она тоже рыжая, но у нее идеально гладкие волосы, которые красиво обрамляют ее лицо. Несмотря на то что она сидит на довольно неудобном стуле, у нее прекрасная осанка, а на элегантном черном платье нет ни одной складки. Я бы сказала, что мы с ней, наверное, ровесницы, но она держится очень по-взрослому, чего у меня пока что не выходит.

– Я Кейти, – говорит она с легким акцентом.

– Мэгги.

– Лучшего места тебе здесь не найти, Мэгги. Станет только хуже, когда они начнут сорить деньгами направо и налево. Я пришла из-за бесплатного бара.

– Австралийский, да? Акцент? – спрашиваю я, и она снова улыбается.

– Я уговорила уже три бокала, вот тут-то он и вылезает обычно.

– Это я понимаю. Я йоркширская девчонка, всего один глоток алкоголя – и я говорю как Шон Бин. Уверена, тебя уже тошнит от этого вопроса.

– Да нет – только когда меня просят что-нибудь специально сказать. Ну, знаешь, эти стереотипы. – Кейти драматично закатывает глаза.

– А ты как здесь оказалась? – спрашиваю я.

– Приехала в университет, да так и осталась. Думаю, мне больше подходит здешний климат, – говорит она, показывая на свои волосы. Мы разговариваем какое-то время, но она не говорит, чем занимается, и вообще не рассказывает о своей жизни, только спрашивает меня. Я могу поклясться, что у нее самой есть интересная история, но она скромно молчит.

Тем не менее она рассказывает мне, кто есть кто. Оказывается, тут целый парад лордов: лорд Остен из Бата, лорд Чадри из Фулхэма, лорд Фезерстоун, виконт Уайз и граф Корнуолл. Все – пожилые джентльмены с круглыми животиками и женами сильно-сильно моложе и сильно-сильно красивее. Есть и чудаковатые баронессы, включая баронессу Аскуит-Бити и баронессу Нортон, двух абсолютно жутких старух в нейтральных брючных костюмах, которые на них смотрятся как доспехи.

– Но главный центр притяжения сегодня, – продолжает она, – герцог Аргайл и граф Оксфорд. Герцог – предводитель Шотландского полка, граф – Гренадерского, так что они старые друзья и соперники.

Упоминание отца Фредди, его власти, напоминает мне об их разговоре, и в животе у меня снова все сжимается. Я проглатываю порцию самбуки, которую Кейти заказала нам обеим, чтобы выдать нечаянную слезу за реакцию на напиток, и продолжаю ее слушать.

– Они сто лет дружат. Ну то есть… никто здесь по-настоящему не дружит, скорее они поддерживают имидж, так что раз в год гостят в поместье друг у друга. Сегодняшний вечер организовал герцог, и, без сомнения, спасение замков – это все чушь, цель – собрать еще немного денег для его поместья и чего он там еще делает. Графа трудно поймать на публике, так что все это представление – для них, показать, как близки их семьи. А ты-то как сюда попала? Без обид, но ты не выглядишь как одна из них.

– Да какие обиды, – говорю я. – Меня пригласил друг, но бросил. Честно говоря, уже не уверена, зачем он вообще меня пригласил. Моя компания бросает тень на его имидж. – Кейти подталкивает мне еще одну порцию, и мы чокаемся маленькими стаканчиками, а потом, сморщившись, выпиваем залпом. – А ты здесь одна? – спрашиваю я, содрогаясь от горечи.

– Я… э-э-э… я тоже пришла с другом. Похоже, нас обеих бросили. – Она оглядывается по сторонам с пьяным энтузиазмом и саркастически салютует мне своим стаканом.

– Это место занято?

К нам подваливает мужик, прерывая наш разговор и глядя на стул рядом со мной. У него черные, как вороново крыло, волосы, которые на свету отдают синевой, совсем как перья Люси. Они длинные, но ухоженные, зачесаны назад и завиваются у ушей, волосок к волоску. Белые зубы сияют на лице цвета кофе с молоком, а глаза цвета кофейных зерен. Он похож на кинозвезду, так что, конечно, я жестом показываю, что место свободно.

– Ты пришла с Гилфордом, да?

– Ну да… – говорю я осторожно, не уверенная, что нужно в этом признаваться теперь, когда он так очевидно жалеет, что привел меня.

– Погоди… – заговаривает Кейти, сидя напротив. – Твой «друг» – это Фредди Гилфорд? Сын графа Оксфорда? – Я киваю, и она краснеет.

– Ох, черт. Я не… что же ты не сказала! – восклицает она, явно расстроенная тем, что сплетничала о моем друге и его семье.

Я смеюсь.

– Все в порядке, правда, – уверяю я ее, и она просит у барменши еще один бокал вина, а ее губы становятся одного цвета с платьем.

– Откуда ты его знаешь? – спрашивает мужик. От него веет таким же авторитетом, как от полицейского, и я чувствую себя обязанной отвечать.

– Он служит там, где я живу, – говорю я, понимая по его офигевшему выражению, как странно это прозвучало. – Я живу в Лондонском… Тауэре, я встретила его, когда он стоял на часах.

– Лондонский Тауэр, – снова встревает Кейти с широко раскрытыми глазами, и я вижу по ее лицу, как мысли роятся у нее в голове.

– Это не то, что ты думаешь, правда.

– Так, значит, ты знакома с семьей и Мáри? – продолжает допрашивать вороново крыло.

– Эмм… – начинаю я. – Мы не так давно дружим. Он пригласил меня сюда, потому что я увлекаюсь историей. – Я не могу отделаться от чувства, что сделала что-то не так. – А вы, собственно, кто? – спрашиваю я слегка дрожащим голосом.

– Простите мою невоспитанность. Я Теодор. Ты видела мою сестру, Верити, раньше. Мы с Фредди вместе учились в школе – жили в одной комнате.

– А. – Я киваю, надеясь, что чем меньше я буду говорить, тем скорее он уйдет.

– Отличные новости про помолвку с леди Кемпбелл, не правда ли?

Помолвка? Я давлюсь напитком, водка сильнее дерет горло. Я чувствую, как она жжется в груди и поджигает все внутренности. Огонь сжигает весь кислород, и я начинаю задыхаться. Я хватаюсь за барную стойку, но это мало помогает. Тысячи мыслей роятся в моей голове, и в то же время я ни о чем не могу думать.

– О, помяни черта… Вот и они, – объявляет Теодор чересчур радостно. – Графиня Гилфорд, леди Кемпбелл – позвольте вам представить гостью виконта, Мэгги.

Ко мне подплывают две дамы. Обе одинаково красивы, под ручку, они затмевают всех вокруг. На матери Фредди длинные кружевные оперные перчатки и меховая шаль, накинутая на плечи ее карамельного цвета платья. Волосы у нее светлые, убранные в королевском стиле с жемчужными нитями в локонах. Нет сомнений, что Фредди – ее сын, у них одинаково потрясающие глаза, чей цвет я не могу определить – между синим и зеленым, от которых невозможно отвести взгляд. Она выглядит величественно в самом прямом смысле слова, и я боюсь, что если я отпущу барную стойку, то грохнусь в обморок прямо к ее ногам.

Леди Кемпбелл, его невеста, раздражающе красива. Если Фредди сделан из того же мрамора, что и микеланджеловский Давид, то ее рисовала кисть да Винчи. Она словно вся светится. Ее прямые, гладкие волосы ниспадают водопадом с тысячей оттенков красного дерева. Интересно, она вообще пользуется косметикой? У нее небольшая россыпь веснушек на щеках, и натуральный румянец, словно поцелуй розы, и пухлые губы. На ней длинное, в пол, сатиновое платье цвета вечерних сумерек, и она возвышается почти над всеми гостями на небольших каблуках, подчеркивающих ее естественный рост. Она должна украшать обложки журналов. Черт, да я уверена, что несколько она таки украсила.

Но последний, смертельный удар я получаю, увидев украшение на ее изящной шее. Большие сапфиры на тонкой серебряной цепочке, подходящие к ее каплевидным серьгам и океану глаз. Это то самое сапфировое ожерелье, которое лежало в блестящей деревянной шкатулке, чей угол расщепился от падения на землю в тот день, когда мы с Фредди столкнулись. Эта красивая неземная женщина принадлежит ему, принадлежала с того самого момента, как я его встретила.

Кейти проворно отворачивается от нас на своем стуле, когда около меня формируется группа. Она прячет лицо от новых гостей в густых волосах, и я борюсь с желанием развернуть ее обратно, чтобы у меня была хоть какая-то поддержка, пусть даже это пьяная австралийка, которую я встретила всего час назад.

– Подруга моего сына, ты говоришь? – говорит графиня Теодору. – Я ни разу не слышала, чтобы он упоминал какую-нибудь… Мэгги? – Она так и не посмотрела на меня, обращаясь только к организатору засады.

Леди Кемпбелл их игнорирует и подходит сразу ко мне. Мне хочется бежать, но я застряла тут, в баре.

– Привет, я Мáри. Очень приятно познакомиться, – говорит она, и голос у нее такой же ровный, как волосы, легкий шотландский акцент только усиливает успокаивающий тон. Она берет меня за руку, чтобы пожать.

– А… эмм… потная, – все, что я могу вымолвить. Она мягко смеется. Даже смех у нее прекрасный. Я смотрю на ее руку, которая все еще нежно сжимает мою. Бриллиант размером с желудь красуется у нее на безымянном пальце в элегантной золотой оправе. Огонь в моей груди подбирается к лицу и начинает пощипывать в уголках глаз.

– Ты в порядке? – спрашивает она, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть мое лицо, и участливо сдвинув брови.

Ну давай, Мэгги, а ну-ка возьми себя в руки. Чем скорее это все закончится, тем скорее ты сможешь уйти.

– Прощу прощения, да… очень рада наконец познакомиться. – Я стараюсь сморгнуть слезы, но они на мгновение застилают мне глаза.

– Фредди столько мне про тебя рассказывал.

– Он… рассказывал? – переспрашиваю я растерянно.

– Конечно! Я бы так хотела посетить Тауэр. У меня так и не было до сих пор возможности, поскольку я в основном всегда в Шотландии.

– Добро пожаловать, в любой момент. Я могу провести для тебя экскурсию, – говорю я с улыбкой, но каждое доброе слово, которое она произносит в мой адрес, откалывает по кусочку от моего сердца.

Он рассказал обо мне своей невесте. Я знаю, он сказал, что мы просто друзья, но за последние несколько недель я правда думала – по тому, как он касался до меня, как он чуть меня не поцеловал, – что это было нечто большее. Я пришла сюда на свидание с ним, ради всего святого! Если он хотел меня, если он вообще хоть что-то ко мне чувствовал, зачем он рассказал ей обо мне? Потому что он ничего не чувствует, говорю я себе.

– Ох, это было бы так здорово! – Она складывает руки вместе и улыбается так широко, что глаза на мгновение превращаются в щелочки. – А ты должна приехать к нам в Шотландию! Ми замок эс су замок [42], если хочешь. – Она снова смеется.

Как может одна женщина воплощать в себе все, к чему я когда-либо стремилась? Воплощать все, чем я не являюсь? Я чувствую себя глупо из-за того, что вообще могла думать, надеяться, что у Фредди могут быть какие-то чувства к такой, как я, когда на самом деле он влюблен в мою полную противоположность.

Мать Фредди наконец переключает свое внимание на меня. Она напоминает мне директрису школы, и я съеживаюсь от одного ее взгляда.

– Откуда вы знаете моего сына, юная леди? – Голос у нее мягкий, манера говорить сдержанная, и каждая интонация, я уверена, тщательно рассчитана, чтобы вселить в меня ужас.

– Я… ну… я… эмм… так получилось, что…

– Ну же, милочка, у нас ведь не весь день впереди.

Кстати, общеизвестный факт, что сказать кому-нибудь «расслабься» во время истерики и «давай быстрее» кому-то, кто, очевидно, и так изо всех сил старается, одинаково бесполезно и только усиливает проблему.

– Мэгги живет в Лондонском Тауэре, графиня, – безупречная Мáри приходит мне на помощь. Конечно, приходит. А еще она, наверное, в свободное время спасает бродячих щенков.

– Понятно, – отвечает графиня. – А лорд Бриджман все еще занимает там пост констебля? Он несколько лет назад устраивал для нас довольно милый ужин в Доме Королевы, – последнюю часть она обращает к Мáри.

– К сожалению, нет, мадам. Лорд Герберт был недавно назначен, – пищу я в ответ.

– Ах, Герберт! Прекрасный парень. Надо будет ему позвонить.

Конечно, она знает всех титулованных особ.

– Твой отец, должно быть, военный в отставке, да?

– Да, мадам. Инженерные войска.

– Но он не офицер?

– Нет, мадам.

– В какую школу ты ходила, пока отец служил?

– Вообще-то, я переезжала вместе с родителями. Хотя забавно – люди говорят, что у меня осанка выпускницы пансиона благородных девиц, потому что мама столько ругала меня за то, что я сутулюсь, что я до сих пор слышу, как она говорит «выпрямись!» каждый раз, когда расслабляю плечи. – Я усмехаюсь. Мáри тоже смеется – скорее из вежливости, графиня даже не улыбнулась.

– Но ты все же не училась в пансионе? – говорит она резко.

– Нет… – Я опускаю голову, меня снова бросает в жар. – Когда свадьба? – Я поворачиваюсь к Мáри, меняя тему.

Словам приходится протискиваться мимо кома у меня в горле, который не дает выход слезам. Я знаю, что услышать подробности ее отношений с Фредди будет мучительно, что я только расстраиваю себя, но ничего не могу поделать. Чем больнее мне будет, тем больше я захочу забыть его. Чем меньше я буду хотеть быть с ним, тем меньше я буду переживать от того, что эти люди смотрят на меня сверху вниз.

– Мы надеемся сыграть свадьбу зимой в Балморале. Может быть, в декабре! Шотландия совершенно волшебная в снегу. – Она улыбается, явно своим мечтам.

В этом году. Он должен жениться в этом году.

– Прекрасно, это… прекрасно, – выдыхаю я, сползая со стула, и добавляю с напускной веселостью: – Мне надо сбегать в уборную.

Мне отчаянно надо сбежать оттуда, пока мое затрудненное дыхание не превратилось в полноценную паническую атаку.

– Очень приятно было познакомиться. Может быть, мы еще увидимся… Ми замок эс эмм… твой замок и так далее.

Мáри улыбается мне на прощание.

– Было очень приятно познакомиться с вами тоже, миссис… графиня Гилфорд.

Она закатывает глаза, но я уже убегаю. Когда я бегу по лобби, перед глазами у меня все плывет. Все уступают мне дорогу, пролетая мимо, словно размытые кометы. Кровь так стучит у меня в ушах, что я не слышу, как шепчутся гости.

Вылетев из разукрашенных дверей, я обнаруживаю, что пошел дождь. Тяжелые капли бьют меня по лицу, и я задыхаюсь на мгновение. Но я не останавливаюсь, я не могу остановиться, пока не окажусь достаточно далеко от этого места. Незнакомые улицы пусты, не считая одной машины, которая едет, разбрызгивая лужи, по краю дороги. Темнота и дождь разогнали всех остальных, и я не встречаю ни одной живой души на пути. В какой-то момент я останавливаюсь, поняв, что потерялась.

Прижавшись к ограждению, я реву, всхлипывая на ветру. Я сползаю по мокрому металлу, потекшая тушь попадает в глаза, но я почти не замечаю жжения. Я поднимаю лицо к небесам, и вода колотит по нему, словно резиновыми пулями. И так я замираю на какое-то время.

Как я могла себе позволить влюбиться в такого, как Фредди? Как он мог ни разу не упомянуть, что собирается, мать твою, жениться? У меня все начинает чесаться от того, что я сделала Мáри. Она понятия не имеет, сколько раз мы почти поцеловались. Сколько раз он нежно ко мне прикасался, был так близок ко мне, как не бывают просто друзья. Я официально – другая женщина.

Обхватив голову руками, я издаю какой-то животный звук – что-то среднее между стоном и воплем. Хлопанье дверцы машины прерывает мою истерику. Содрогаясь, я поворачиваюсь, чтобы оценить опасность, и различаю сквозь пелену дождя «Роллс-Ройс», резко остановившийся у обочины чуть впереди. Ко мне несется черно-белое размытое пятно. Фредди, в своем безупречном костюме, в мгновение оказывается передо мной и накидывает свой пиджак мне на плечи. Вскоре вода начинает капать и с его кудрей. Он обхватывает меня за предплечья в знакомом объятии, чуть отстранившись, чтобы получше рассмотреть, прекрасные глаза сканируют мое лицо в поисках травм.

– Ты в порядке?

– Я в порядке, – говорю я, отталкивая его.

Машина припаркована у обочины, дверь все еще открыта.

– Мэгги? Что происходит? Почему ты ушла? Надо было найти меня.

– Мне нужно вернуться до ключей.

– Мэгги, я отвечаю за Церемонию ключей. Не лги мне!

Он снова тянется ко мне, и тут я взрываюсь:

– Не смей, твою мать, меня трогать.

Он отшатывается от меня.

– Что…

– Я познакомилась с твоей невестой, Фредди.

Он бледнеет и отворачивается, вскидывая руку, чтобы убрать волосы со лба.

– Я знала, что, если влюблюсь в такого, как ты, это причинит мне боль. Я знала, что мне придется жить с осознанием, что я просто недостаточно хороша. Но я подумала, на одно дурацкое мгновение, что между нами есть что-то особенное. Что, может быть, ты стал первым, кто увидел меня такой, какая я есть на самом деле. Мне так отчаянно этого хотелось. Я живу как призрак, поэтому, когда ты пришел ко мне и продолжал возвращаться, я подумала… я просто… – Слезы берут верх. Я закрываю лицо ладонями и просто реву. – Но, как ты и сказал своему отцу, я никто.

– Моему?.. А.

Я вижу, как до Фредди начинает доходить.

– Ты не должна была этого услышать, Мэгги. Мне очень жаль.

– Но я услышала, – говорю я сквозь рыдания.

– Мой отец… это сложно.

– Зачем ты вообще меня туда пригласил? Ты должен был понимать, что твоя семья меня возненавидит и что твои друзья будут смотреть на меня сверху вниз. Ты сделал это специально, чтобы посмеяться надо мной? Над дурочкой, которая влюбилась в тебя и на секунду вообразила, что у нее, возможно, есть шанс с великими и могучими Гилфордами. Как охренительно смешно – какое зрелище. Но я тебе не уродец из фрик-шоу, Фредди.

Холодные пальцы обхватывают мои щеки, и Фредди смотрит на меня так, словно я звезда, только что упавшая с затянутого смогом неба и приземлившаяся ему в руки. Он нежно проводит большим пальцем у меня под глазами, пытаясь стереть косметику, которая течет под дождем.

– Не смей на меня так смотреть. Ты не имеешь права так на меня смотреть. У тебя есть жена… – я снова реву, – у тебя, мать твою, есть жена.

– Она мне не жена, Мэгги, – говорит он мягко, тихо.

– Ах, ну да, прости, на шесть месяцев ошиблась. В таком случае женщина, на которой ты собираешься жениться. Та красивая, классная, образованная женщина, которая была на той же вечеринке, на которую ты пригласил меня!

– Все не так! – торопливо говорит он. – Я не знал, что она собирается приехать, она не должна была приехать. Пожалуйста… Ты не понимаешь.

– Ага! От этого мне должно стать легче, что ли? Чего тут не понять про огромный булыжник у нее на пальце? Ты с ней помолвлен, да ведь?

Он кивает.

– И ты женишься в этом году, да?

Он снова кивает, сгорая от стыда.

– Тогда я не хочу иметь с тобой ничего общего. Я не собираюсь бегать за чужим мужчиной. И я точно не собираюсь становиться его любовницей, маленьким грязным секретиком. Я не могу смотреть на тебя рядом с другой женщиной. Я не могу…

– Все должно было быть не так. Пожалуйста, поверь мне. Я хотел… ты нужна была мне там…

Сердце мое наконец разбивается, и меня накрывает всесокрушающая волна, по сравнению с которой гром – ничто.

– Это я виновата. Это я вбила в свою дурную голову, я думала, что между нами что-то есть, что-то большее. Прости, прости меня за то, что влюбилась в тебя, Фредди Гилфорд. Мне правда очень жаль.

– Мэгги, не говори так. Пожалуйста. Пожалуйста… – Он хочет взять меня за руку, но передумывает. Меня колотит, ночной холод наконец-то пробрал меня до костей.

– Мне нужно домой, – шепчу я, вытирая с лица капли дождя, капающие у меня с носа.

– Возьми машину.

Я хочу упереться. Я хочу сказать ему, чтобы он убирался вместе со своей гребаной машиной с ее гребаными подогретыми сиденьями от меня подальше. Но хуже я бы этим сделала только самой себе – я убежала без куртки.

Обхватив себя руками, я поворачиваюсь к Фредди. Ему больно – я вижу это по его лицу. Он вытирает с него капли дождя, и мне жаль его намокшие кудри, впитавшие большую часть его переживаний, когда он рукой откидывал их со лба.

Убедившись, что я не сбегу от него в ночь, Фредди подходит к пассажирскому окошку. Кэрол, водитель, опускает стекло, и он наклоняется, чтобы дать ей указания. Задняя дверь все еще открыта, на кожаном сиденье в середине формируется лужа. Фредди подзывает меня, обходя машину, и открывает дверь с другой стороны. Я слушаюсь. Мы оба молчим. Я вижу, что ему до смерти хочется дотронуться до меня, подать руку, чтобы помочь сесть в машину. Но вместо этого его пальцы просто дрожат от желания дотронуться до моей кожи. Он только снова подставляет руку, чтобы я не ударилась головой, и захлопывает дверь.

– Кэрол, пожалуйста, убедись, что она добралась до дома, и не уезжай, пока она не окажется за воротами, – говорит Фредди.

– Да, сэр, – отвечает она и коротко кивает.

Он идет закрыть другую дверь, ту, где лужа, и останавливается, чтобы посмотреть на меня, капли с маленькими брызгами падают на спину его промокшего пиджака.

– Спокойной ночи, Маргарет.

Его холодный тон пробирает меня насквозь. В его словах нет ни единой эмоции, и он захлопывает дверь. Слышно, как щелкают замки, и Кэрол набирает скорость по лондонским улицам.

Когда мы отъезжаем, я поворачиваюсь к заднему стеклу: оно все в каплях, мир с его огнями отражается в каждой из них. Каждая капля превращается в ювелирную лупу, увеличивающую стоп-сигналы, светящиеся витрины магазинов, уличные огни, как на меланхоличной рождественской елке. Фредди все уменьшается и уменьшается, пока не умещается в одну из капель. Он не сдвинулся с места, глядя вслед удаляющейся машине. Расстояние между нами теперь неизмеримое.

Глава 21

Уходя утром на работу, я замечаю, что Ричи, срезая свои розы, чешет голову и бормочет, что нижние листики постоянно коричневеют. Джо, один из бифитеров помоложе, одетый в футболку с подтяжками, истерически хохочет, когда понимает, что два его спаниеля поднимают задние лапки и справляют нужду прямо на кусты. Ричи громко ругается, но при этом и сам хохочет, и я улыбаюсь и качаю головой.

– Доброе утро, – кричит Джо, когда замечает меня. Ричи следует его примеру со своим корнуэльским ворчанием, на секунду останавливает град ругательств в адрес спаниелей и машет мне.

– Ах ты, маленький паршивец, – вопит он, когда один из псов пользуется возникшей паузой и снова поднимает заднюю лапу.

Хохот Джо гремит между стенами, и я тоже хмыкаю, продолжая свой путь.

– Доброе утро, Линда, – говорю я бифитеру на углу, проходя мимо. Она сидит у своего дома в маленьком шезлонге и ест землянику с ладони.

– Доброе утро, Мэгги, дорогая. – Она улыбается и кидает мне земляничину, которую я, к своему удивлению, умудряюсь поймать.

Я подхожу к северному бастиону – в казематах царит оживление. Навстречу мне, при полном параде, идет бифитер Джолли.

– Привет, Рыжик, – кричит он с нахальной улыбкой и приподнимает шляпу, проходя мимо меня. Борода у него в основном темная (у всех остальных – седая), и он один из тех немногих, кто все еще способен увидеть свои пальцы ног, глядя вниз. Джолли всегда останавливается поболтать или хотя бы улыбается – отсюда его имя [43]. Как бывший морпех, по идее, он должен быть ужасно грозным, но Джолли всегда старается всех рассмешить. Он так и не оставил до конца флот и теперь проводит свое свободное время, гоняя по Темзе на спасательных шлюпках, так что у него всегда имеется в запасе пара-тройка историй, хотя большинство из них повествуют о каких-нибудь возмутительных или отвратительных, или и то и другое вместе, находках, покачивающихся на волнах великой лондонской реки.

Я не успеваю дойти до конца мостовой – ко мне со всех лап несется ньюфаундленд Тимми, спущенный Чарли с поводка. Размером с полярного медвежонка, он практически летит, щеки болтаются из стороны в сторону, разбрызгивая слюну на каменный фасад казематов. Пушистый мех поднимается волной на каждом шагу, и выглядит он совершенно очаровательно. Если мне суждено умереть, раздавленной прекрасным зверем, так тому и быть.

Чуть-чуть не добежав до меня, Тимми плюхается на спину и подставляет серый живот. Он нетерпеливо извивается на земле, умоляя меня почесать ему пузо, и я наклоняюсь и подчиняюсь. Через несколько секунд появляется Чарли, и я его тоже приветствую. Как всегда, он усмехается и говорит:

– Доброе утро, лапочка, – а потом прибавляет, обращаясь к собаке, которая все еще лежит на земле, высунув язык: – Пойдем, дурень ты мой здоровенный, отпусти Мэгги на работу.

Тимми поднимается, очень недовольный, но послушно укатывается за своим хозяином.

Смотрительница стоит на пристани и смотрит в ров. Она тоже замечает меня и кивает, на лицо ей падает листик. Улыбаясь ей в ответ, я преодолеваю последний отрезок пути через подъемный мост и захожу в билетную кассу.

Со званого вечера прошло две недели, и две недели с тех пор, как я в последний раз видела Фредди. После того как Кэрол высадила меня около дома, я три дня не могла никого видеть. Не знаю, из-за дождя или эмоциональной усталости, но мне даже не пришлось врать на работе, что я заболела. Мне казалось – да и сейчас кажется, – что тело мое налито свинцом. В голове туман, словно она набита ватой, и думать о том вечере больно. В груди пустота и холод, и ветер дует своим холодным дыханием через ту дыру, где раньше было мое сердце.

Но теперь я вернулась к обычной ежедневной рутине и сегодня утром пришла первая. На самом деле я пришла так рано, что даже крысы не успели попрятаться. Они снуют по полу, и я содрогаюсь, представив, где еще они могли шастать всю ночь. Вот вам и удовольствие от работы (и проживания!) над более чем столетней системой подземной канализации…

– Ну все, вы, гады паршивые, а ну, пошли вон! – кричу я грязным меховым шарикам, которые провели уже столько времени в Лондоне, что забыли, что им вообще-то следует бояться людей, и сейчас сидят и таращатся на меня через комнату. Я хватаю щетку в кладовке и пробую их выгнать. Сначала я пытаюсь, держа щетку наперевес, как копье, направить их к двери, однако примерно через пять минут и ноль внимания со стороны грызунов мне срочно приходится менять тактику: я начинаю просто стучать щетиной по полу, и тогда они изволят двигаться. Через двадцать минут они наконец-то исчезают из виду, прихватив с собой и весь мой запас энергии на день, и становятся чужой проблемой. Прежде чем сесть, я беру два рулона пищевой пленки из кухни и душу свое кресло тянущимся пластиком. Затянув и часть стола уже до кучи, я наконец плюхаюсь на стул, который издает странный скрипучий стон.

Задницы Чарли [44] заходят через несколько минут блаженной тишины, уже подхихикивая. Они меня не видят.

– Слыхала? В общем, гвардейцы бегают по всему Тауэру, ищут Мэгги. Рейчел из бухгалтерии считает, она заглянула в караулку и «развлекла» ребят, если ты понимаешь, о чем я.

Голос у Саманты скрипучий и громкий, настолько, что, я уверена, у нее должно саднить в горле.

Я откидываюсь в кресле, и пленка скрипит подо мной достаточно громко, чтобы они обратили на меня внимание.

– Саманта, ты сегодня зубы чистила?

Она замирает в шоке и краснеет от моего вопроса и от того, что ее застали врасплох.

– А что? В чем дело? – резко спрашивает она.

– Да дело в том, что, когда ты ежедневно вываливаешь столько дерьма, у тебя сильно воняет изо рта.

Я прикрываю рукой нос и выпрямляюсь в кресле, лишив их всех дара речи.

Фредди не пытался связаться со мной; гвардейцы, о которых говорит Саманта, – это Райли и Уокер. Не думаю, что кто-то из них знает, что случилось на самом деле, скорее они оба пытаются найти меня, чтобы пригласить на очередную вечеринку. Но один вид медвежьей шапки заставляет меня прятаться за всем, чем и кем угодно. Я вернулась к нормальной жизни и просто существую, не отвлекаясь на высоких и красивых солдат.

Каждый новый день ничем не отличается от предыдущего. День тянется, и не успеешь оглянуться, как я уже иду по булыжникам Водного переулка обратно домой. Пройдут месяцы, а я и не замечу – разве только зелень под ногами сменится хрустящими листьями, потом гладким льдом, и все по новой… Почти всю дорогу я провожу в воспоминаниях, проходя мимо мест, которые теперь для меня неразрывно связаны с ним.

Сегодня все так же. Повторяя путь, который я дважды проделываю каждый день, я вдруг осознаю, что уже забыла последние восемь часов, и все, что мне остается, – проделать то же самое завтра. Раздавая те же улыбки тем же людям по пути домой, я иду, опустив голову, избегая смотреть на очередную достопримечательность, которая может заставить меня остановиться.

Цокот подбитых гвоздями ботинок по камням выдергивает меня из раздумий. Лишь некоторые люди ходят так, словно надели туфли для чечетки, и все они члены одной группы, которую я стараюсь избегать всеми правдами и неправдами, – гвардейцы.

Я осматриваюсь, куда бы спрятаться. На один безумный момент я задумываюсь, не сигануть ли мне в реку, текущую сквозь Ворота предателей, но быстро прихожу в себя, осознав, что вода здесь почти черная. Я поспешно прохожу мимо Кровавой башни к среднему подъемному мосту. Перепрыгнув через невысокие заграждения, я приземляюсь, но не совсем на ноги и поэтому ползу на четвереньках вокруг скульптуры полярного медведя. Марш продолжается, и я смотрю вверх; уверена, что мой арктический друг осуждает меня. Я прикладываю палец к губам, как герои в кино, когда ребенок обнаруживает место, где они скрываются.

Наконец гвардейцы проходят мимо, и я вылезаю из укрытия. Когда мне удается перекинуть одну ногу обратно через заграждение, буквально из ниоткуда появляется смотрительница, как будто она пряталась в засаде. Она вручает мне пару резиновых перчаток и уходит в свою маленькую кладовку.

Я натягиваю перчатки под зловещие звуки ударов мясницкого ножа по деревянной доске, и вскоре смотрительница снова материализуется с ведром, полным кровавых потрохов, и удаляется с ним. Я делаю один вывод: она хочет, чтобы я составила ей компанию, так что я неуклюже тащусь за ней. Отсюда я смотрю на нее сверху и почти уверена, что разглядела маленькое птичье яйцо в ее спутанных волосах.

Когда мы доходим до южного луга, вороны слетаются изо всех углов, привлеченные обещанием пищи и хозяйкой. Они толпятся всей стаей у наших ног и терпеливо ждут, чтобы смотрительница кинула им первую мышку. Мерлин прыгает ко мне и нетерпеливо клюет меня в ботинок, и я понимаю, что это сигнал для меня засунуть руку в скользкое ведро и бросить ему его ужин.

Пока мы смотрим, как вороны лакомятся, тихий голос смотрительницы говорит:

– Истории имеют смысл только тогда, когда ты знаешь финал.

– Вам легко говорить. Каков ваш финал? – огрызаюсь я, удивляя нас обеих. Она смотрит на меня мгновение, но по ее лицу нельзя ничего понять, потом поворачивается к своим птицам и вываливает перед ними на землю все ведро. – Я прошу прощения. Я не хотела… – Она прерывает меня, развернувшись на каблуках, и уходит. Меня охватывает знакомое чувство вины, поскольку я понимаю, что очень ее расстроила. Ведро грохочет, когда она швыряет его в шкаф.

– Так ты идешь? – кричит она, призывая меня за собой своей морщинистой рукой. Все еще чувствуя себя виноватой, я покорно подчиняюсь и бегом догоняю ее. Эдвард тоже проявляет инициативу и взлетает ей на плечо, чтобы на нем доехать до пункта нашего назначения. Она ведет меня через двор, вокруг часовни, за веревочные заграждения и в Башню Деверо. Дом смотрительницы стоит вдалеке от остальных, спрятанный в углу внутренней стены. Это один из тех домов, куда никто не хочет заходить, что, возможно, вполне ее устраивает, если подумать. Внутренний дворик разбит над криптой часовни, полной разных костей, найденных по всему Тауэру и не идентифицированных. Если верить легенде, в Башне Деверо обитает призрак кормящей матери, которая кормит грудью своего ребенка из окна, и я почти уверена, что она не одна там обитает. Подвал должен примыкать к крипте, и я слышала о том, что там есть жуткий колодец и мокрые следы за дверью.

Не буду скрывать, мое тело предает меня: с одной стороны, я очень заинтригована и польщена приглашением попасть внутрь дома смотрительницы, но с другой – это место вызывает во мне ужас, и мне постоянно приходится сдерживать порывы сбежать.

Миниатюрная женщина распахивает дверь и ковыляет внутрь, не оглядываясь, чтобы проверить, иду ли я за ней. Я проскакиваю в дверь, пока она не закрылась, и иду за смотрительницей. Темный коридор забит вещами, стены по обе стороны увешаны безделушками, такое впечатление, что взятыми прямиком из спальни ведьмы. Эдвард слетает с ее плеча, когда она подходит к двери. Он опускается в самом конце коридора и устраивается рядом с чучелами птиц и разными другими скелетами, что делает его похожим на ожившую восковую фигуру из музея Мадам Тюссо. Медленно продвигаясь по коридору, я вижу массу банок на полках, до самого потолка. На одной из них наклеен ярлык: «раздробленные кости». Я тут же решаю не задумываться о том, какому виду эти кости принадлежали.

Я следую за хозяйкой в другую комнату, с арочными окнами, впускающими чуть больше света в дом. В комнате почти ничего нет, не считая большого кожаного кресла в одном углу и сотни фотографий на стенах. На каждой – миниатюрные лица солдат, и мужские, и женские. Я подхожу к одной: молодой солдат сидит на корточках на песке, его темные волосы и усы обрамляют лицо, он улыбается. Глядя на фотографии вокруг этой, я замечаю, что на сотнях снимков всего около тридцати разных людей, сфотографированных в разных позах, и на каждой карточке размером шесть на четыре – широкие улыбки, застывшие на лицах людей в военной форме.

Смотрительница медленно садится, словно ей больно, и смотрит на стены.

– Я больше двадцати лет была военным врачом. – Она останавливается, чтобы откашляться, и продолжает: – Я попала на Фолькленды, когда была моложе, чем ты сейчас. Мне следовало уволиться после этого, после того, что я видела. Но я не ушла, я осталась, я видела, что происходило в Ирландии, и все равно несколько раз ездила в Ирак и Афганистан, и каждый раз был хуже предыдущего. – Она снова кашляет, непривычная к таким длинным речам. – К моменту моей последней командировки я поняла, что не могу больше этого выносить. Я видела так много, стольких потеряла. Поэтому, чтобы я не ушла, меня перевели на административную должность в полевом госпитале в Афганистане. Я думала, что буду возиться с бумажками, ну, знаешь, записывать, что случилось, выписывать рецепты. Но… они все равно продолжали умирать.

Мое сердце обливается кровью. Она может не говорить, кто все эти люди на фотографиях. По-моему, я уже знаю.

– Столько тел прибывало через те двери, и я должна была организовывать их возврат домой. Укладывать их в гробы, как игрушечных солдат, и отправлять домой. – Она поднимается и встает рядом со мной, а я не могу отвести взгляд от фотографий. – Это все мужчины и женщины, которых мне пришлось отправить домой в мешках.

– Простите меня, – выдыхаю я. Она не смотрит на меня.

– Я ушла после этого. Приехала сюда, и теперь мои птицы присматривают за мной. Я не могла больше смотреть на людей, так что птицы оказались в самый раз.

Она снова садится в свое кресло. Теперь все становится на свои места; она держится на расстоянии ото всех, потому что слишком боится снова потерять кого-нибудь. Мое сердце разрывается от боли за нее, когда я смотрю на море лиц на стенах.

– Хотите что-нибудь выпить? – спрашиваю я после недолгого молчания. Я вижу, что желание поделиться со мной самой большой своей травмой вымотало ее, она выглядит слабой и усталой, сидя в своем углу. Она тихо кивает, и я делаю то, что мы, британцы, умеем лучше всего: завариваю чайник чая, чтобы она почувствовала себя немножечко лучше.

Как только солнце садится, комната темнеет. Я покидаю Башню Деверо с обещанием прийти снова на чашку чаю. Мы провели последние пару часов, рассматривая каждую фотографию по очереди, и смотрительница называла мне каждого по имени и рассказывала какую-нибудь историю. Несмотря на боль, которую это должно было ей причинять, она улыбается так, как, я уверена, никто в Тауэре еще не видел. Так, словно она наконец-то обрела мир, отпустила жизни тех, кто столько времени был заперт в темноте этой комнаты и ее разума.

Я ухожу, когда она начинает дремать в своем кресле. Она останавливается, рассказывая мне историю младшего капрала Скотта, молодого кинолога, чей пес отказывался уходить от его тела еще долго после того, как тот погиб, и начинает тихонько похрапывать. На пути назад я привожу себя в порядок у пыльного зеркала в коридоре. Я не могла не разреветься, слушая ее историю, и моя боль за нее и за тех людей, о которых она рассказывала, написана у меня на лице.

Когда я прихожу домой, отец сидит на своем обычном месте в углу. Его живот торчит из-под футболки и брюк, и он теребит свою бороду.

– Привет, Мэгс. Принести тебе что-нибудь к чаю, любовь моя?

Он встает со своего кресла, улыбаясь, готовый меня обслужить. Я ничего не говорю, только подхожу к нему, чтобы крепко обнять. Он сразу же отвечает тем же, похлопывая меня по плечам.

– Ты в порядке, детка?

Я киваю ему в плечо.

– Просто хотела тебе сказать, что ужасно горжусь тобой. – Я еще крепче его сжимаю.

– Гордишься мной? За что, а? Все, что я сделал, – это схомячил целую пачку ванильного печенья, и ты знаешь, что я еще и не на то способен. – Он усмехается, отчего его широкая грудь вибрирует под футболкой.

Отец всегда принимал все свалившиеся на него невзгоды с достоинством; имея твердый характер, в душе он остается добряком, который никогда не будет грузить тебя своими проблемами. Я чувствую себя виноватой, что только сейчас поняла, чего ему стоило каждый раз покидать семью, видеть те вещи, которые видела смотрительница, и тем не менее всегда возвращаться домой с улыбкой на лице, готовым на все ради меня и мамы.

– Я люблю тебя, папа.

Он знает, что я хочу этим сказать, – уверена, что знает. Он любовно похлопывает меня по голове.

– Я тоже тебя люблю, моя сентиментальная дурочка, – отвечает он и, снова похлопав меня, отстраняется. – А теперь давай я подогрею тебе бобов с тостом.

Я принимаю его предложение с улыбкой.

Он ковыляет в кухню и вскоре появляется оттуда с двумя тарелками. Одна из них вся покрыта сыром, и он забирает ее себе. Я замечаю, что он положил бобы на середину моей тарелки, так что тост, разрезанный на два треугольника, не касается томатного соуса. Ребенком я всегда капризничала, если хлеб намокал; он это помнит.

Взяв наши тарелки в мамину комнату, мы едим в уютном молчании, пока он не целует сначала меня в лоб, затем мамину фотографию и не спускается в подвал спать. Пустота от потери Фредди отодвинулась на задворки моего сознания хотя бы на один вечер.

На следующий день я снова прихожу на работу рано. Но Брэн уже тут как тут, облокотился о стену офиса и курит сигарету. Я смотрю на него мгновение, пока он меня не замечает. Каждая женщина, проходящая мимо, становится объектом его бегающих глазок, оглядывающих ее с головы до ног. Теперь его вид вызывает во мне лишь отвращение; я даже не могу заставить себя волноваться от того, что придется с ним встретиться.

Вскоре он меня замечает. Бросает сигарету, наступает на нее своим тяжелым ботинком и потом быстро идет ко мне.

– Марг…

– Отвали от меня, а? – Закатив глаза, я обрываю его и проскакиваю под рукой, которую он протянул, намереваясь меня обнять. Я прохожу мимо него, и он бежит за мной, словно потерявшийся щенок.

– Марго, подожди! Я просто хочу с тобой поговорить, ну давай. Ты мне должна хотя бы это. – Вот это привлекает мое внимание. Я с такой силой разворачиваюсь, что он зажмуривается, будто я хочу его ударить, и я знаю, что мое лицо выглядит устрашающе.

– Должна тебе? Мать твою, я тебе должна? – выплевываю я, сопровождая это холодным смешком. – Да ты реально заблуждаешься больше, чем я думала. Единственное, что я тебе должна, – это счет за мою терапию, которая понадобилась, чтобы справиться с эмоциональной травмой, которую ты мне причинил.

Он оторопело пялится на меня, как олень на свет фар, а я приближаю свое лицо к его так близко, что уверена, он чувствует, что я не пользуюсь его жуткими духами.

– Я была настолько слепа из-за всего, что случилось с мамой, я была с тобой, потому что думала, что никто больше меня не поймет. Я думала, что после всего, что ты для меня сделал, возможно, я была тебе что-то должна. Но ты просто воспользовался мной, моим горем, моей зависимостью от тебя, которую ты же и обеспечил, изолировав меня от всех остальных. Ты заставил меня почувствовать себя никчемной. Я каждый день жила и спрашивала себя, почему тебе меня мало. Я все тебе отдала, но ты все равно уходил и пропадал между ног другой женщины. Три раза! – Меня несет, и я уже киплю от ненависти к нему. Если я еще больше распалюсь, думаю, у меня пена изо рта пойдет.

– Мар…

– Заткнись и дай мне сказать. – Теперь на нас смотрят люди. – Ты самая самовлюбленная, самоуверенная свинья, которую я когда-либо встречала. Но всякий раз, когда я думаю о тебе, я ненавижу не тебя, а себя. Ненавижу за то, что у меня не хватило сил уйти от тебя в первый раз. За то, что позволила тебе лишать меня счастья на протяжении стольких лет. Я ненавижу себя за то, что думала, будто заслужила все это, заслужила, чтобы мне никогда не говорили, что я красивая, или умная, или смешная – или просто что я чего-то стою. Ты заставил меня поверить, что я сама виновата в том, что ты мне изменял, потому что я тебя не удовлетворяла. Но сейчас я понимаю, что такие, как ты, не удовлетворятся никогда. И это ты меня не заслуживал.

Он усмехается, его щенячья невинность превращается в классическое защитное высокомерие.

– Энди сказала мне, что тебя бросил твой оловянный солдатик. Ему тоже удалось отщипнуть кусочек на стороне? По крайней мере, у него ушло намного меньше времени, чем у меня, чтобы понять, что ты самая неинтересная, бесполезная женщина, которую только можно найти.

Мне хочется влепить ему пощечину и стереть эту самодовольную улыбочку с его физиономии. Или еще лучше – оторвать ему голову и использовать пустой череп вместо шара для боулинга, чтобы бросить его в Энди.

– Знаешь, Брэн, мы могли бы присесть вон на ту скамеечку, и я могла бы оскорблять тебя весь день, не останавливаясь, даже чтобы вдохнуть. Но я уже выкинула ради тебя семь лет жизни, и у меня не осталось свободных сил, чтобы тратить их на мужика, с которым я за все это время ни разу не кончила. Не приходи сюда больше. Не звони мне. Я никогда больше не буду думать о тебе начиная примерно с этого момента.

И я захожу в офис, не оглядываясь. Оказавшись внутри и захлопнув дверь, я выдыхаю, а потом сама себе «даю пять», что, правда, сразу существенно понижает градус пафоса. На меня накатывает облегчение. Я даже не понимала, как он давил на меня, до этого момента. Все вокруг вдруг стало легче, свежее. И впервые за больше чем две недели я от всего сердца смеюсь.

Глава 22

Из-за тихого стука во входную дверь Кромвель слетает вниз, словно сторожевой пес, не оставляя мне вариантов, кроме как открыть. Отец проводит вечер в «Ключах», и завтра утром, по пути на работу, я, без сомнения, найду его снаружи спящим возле какой-нибудь пушки. Я медленно спускаюсь по лестнице, гадая, кто бы это мог быть. С таким адресом я избавлена от продавцов всякой всячины, и я, разумеется, не в настроении сейчас болтать с кем-либо из соседей, стоя на лестнице в одной ночнушке. Когда я дохожу до первого этажа, снова раздается тихий стук. Я вздыхаю, прежде чем открыть дверь, и тут же давлюсь воздухом, когда вижу лицо, которое смотрит на меня из-за двери. Передо мной стоит Фредди в военной форме и берете, и комплект такой же формы, аккуратно сложенной, висит у него на руке. Он стоит прямо, но выражение лица у него мягкое, глаза немного блестят, брови чуть нахмурены. Я паникую, хватаю его за руку и затаскиваю внутрь. За его широкими плечами я замечаю ружье, которое задевает стойку для зонтиков. Я захлопываю за собой дверь, отчего вздрагивают фотографии в рамках на стенах в коридоре.

Проблема с проживанием внутри тридцатифутовых стен заключается в том, что при обилии высоты очень не хватает ширины, что означает, что коридоры у нас невероятно узкие. Мы стоим, прижавшись друг к другу, и оба тяжело дышим.

– Ты не можешь здесь находиться, – говорю я прямо.

– Я видел твоего отца в баре. Точнее… на улице, он задремал. – Фредди не пытается шутить; его лицо твердо, серьезная маска не покидает его ни на миг.

– Я не хочу тебя видеть, Фредди. Пожалуйста, уходи.

– Мэгги… – Выражение его лица меняется. Он тянется, чтобы взять меня за руку, но, скользнув пальцами по моим костяшкам, передумывает, снимает берет и комкает его в свободной руке. – Пожалуйста, дай мне просто объясниться. Если ты не захочешь после этого меня видеть, что ж, так тому и быть… Я больше тебя не побеспокою. Но дай мне хотя бы шанс рассказать тебе историю целиком?

– Что еще можно сказать? И даже если бы я захотела тебя послушать, я не могу. В Тауэре нет укромных мест – я знаю это лучше, чем кто-либо. Возвращайся к своей невесте.

– Лорд Нитсдейл, – выпаливает он, поднимая руку со вторым комплектом формы. – Ты мне сказала, что твоя любимая история в Тауэре – про шотландского лорда, чья жена проделала долгий путь из Шотландии, чтобы его освободить. И она это сделала, переодев его, шестифутового бородатого шотландца, в одежду своей служанки, и он вышел из камеры прямо мимо охранника, и они жили долго и счастливо после этого.

– Ну да… – говорю я с подозрением.

– Ну, я… в общем, я не был уверен, что тебе стоит тут разгуливать с шестифутовой служанкой в бабушкином платье… Так что я подумал, что будет менее заметно, если мы, наоборот, оденем тебя как меня. Мне надо совершить обход, но на патрульных никто никогда не смотрит дальше формы. Если получилось один раз, может получиться снова, правда? – предлагает он с осторожной улыбкой на губах.

Холодная пустота у меня в груди теплеет. Он хочет меня увидеть, и у него есть план, как это устроить. Он продумал риски, он помнит истории, которые я ему рассказывала, он пошел на все это… Я заколебалась. Фредди всегда был моим слабым местом, но я не могу забыть все свои сомнения. Ложь, боль, невесту…

Но тут в моей нерешительной голове раздаются слова смотрительницы: «Истории имеют смысл только тогда, когда ты знаешь финал». Может быть, если я дам Фредди возможность закончить его историю, я смогу увидеть в ней больше смысла. По крайней мере, было бы неплохо как-то все это завершить. После моего столкновения с Брэном я больше не боюсь и, если честно, более чем готова сообщить еще одному мужчине, куда он может засунуть свое вранье.

– Полчаса, – соглашаюсь я, выхватывая униформу у него из рук и убегая в ванную. Она мне почти впору, и я сразу смущаюсь, что оказалась почти одного размера с солдатом, но сразу напоминаю себе, что у меня есть нечто, чего нет у них, – пара сисек, – и это придает мне уверенности в себе.

– Прекрасно, – говорит Фредди, когда я наконец появляюсь. – Кроме разве что… – Он протягивает руку и поправляет на мне берет. – Ну вот. – Он улыбается.

Фредди открывает дверь и берет свое ружье, и я нервно иду за ним. Мои волосы заправлены под рубашку и щекочут мне спину, отчего я ерзаю на ходу, оглядывая окрестности на предмет чего-нибудь подозрительного.

Фредди откашливается.

– Так вот, ты знаешь, что я рассказывал тебе про мою семью и как я отказался от поста в гренадерском полку… – начинает он, не отрывая глаз от дороги, которую должен патрулировать. Я мычу «да», и он продолжает: – Ну вот, мой отец все равно хотел, чтобы я вступил в офицерский состав в гвардейской дивизии. Все полки устроены одинаково – старшие сыновья полковников становятся офицерами, а потом получают отцовский пост. – Фредди замолкает и украдкой смотрит на меня, но я на него не смотрю. – Герцог Аргайл, отец Мáри, полковник шотландцев, и Мáри – единственный его ребенок. Как женщина она не может стать гвардейцем, если только не в оркестре, но у нее такое же чувство ритма, как у припадочного осла.

Ага, так, значит, есть что-то, в чем она несовершенна, – запомним.

– Герцогу нужно было найти кого-нибудь, кто мог бы занять это пустующее офицерское место и однажды унаследовать его полковничий пост, но так, чтобы он остался в семье. Наши родители дружили всю мою жизнь, поэтому мой отец и отец Мáри решили нас поженить. Таким образом герцог исполнит свой долг и подарит шотландцам сына, который станет его наследником, Берти будет полковником гренадеров, как он всегда и хотел, а мой отец перестанет стыдиться своего наследника, который служит простым гвардейцем. Единственный раз, когда я видел, что отец мной гордится, – был в тот день, когда я сказал ему, что женюсь на ней.

– Брак по договоренности? – вырывается у меня. Он с болью смотрит на меня. – Прости! Я просто… что мне на это сказать? – бормочу я виновато.

– Мне почти тридцать, – пожимает он плечами. – У меня никогда не было серьезных отношений. Мáри – моя давняя подруга. Если я не мог жениться на ком-то, кого люблю, по крайней мере, я знал, что не буду одинок. И она красивая, умная, веселая… – Он поворачивает нож у меня в животе… хотя, скорее, выпотрошил меня одним ударом огромного меча. – И самое главное, она понимала. – Я почти не замечаю, как далеко мы ушли, пока он не открывает ворота ко рву и не пропускает меня вперед; там царит чернильная темнота, освещаемая только фонарем Фредди, и я рада, что он не видит, как маленькая слеза падает с моих ресниц на форму.

– И я говорю это в самом лучшем смысле, Мэгги, но, когда ты появилась, ты смешала все планы. Я всегда прятался – за спиной отца, потом за своей военной формой, но когда ты влетела в мою жизнь… – Он останавливается и глубоко вздыхает. – Ты была прямо передо мной, ты постоянно смущала меня. Я не мог протянуть руку и дотронуться до тебя, но ты была первым человеком, с которым я не чувствовал себя так, будто между нами пропасть в миллион миль. Я обнаружил, что думаю о тебе, высматриваю тебя, ищу тебя… и это меня напугало до ужаса. Как бы я ни пытался отмахнуться от этого и напомнить себе об отце, о Мáри, о моем долге… ничего этого я даже близко не хотел так, как хотел тебя. Я не мог оставаться вдали от тебя и поэтому был рядом. И я влюбился в тебя.

Он чешет лоб краем фонаря, а я радуюсь минутному молчанию. Переведя дух, я пытаюсь осознать последние десять минут. Фредди влюбился… в меня? Он не любит Мáри, но он должен на ней жениться. Почему-то это кажется намного хуже, чем если бы он просто был неверным козлом. Так, значит, моя любовь не безответна… она просто запретная. Если бы Фредди выбрал меня, это разрушило бы его жизнь, его семью, его службу, его репутацию.

Мы все еще идем по Тауэру, и он снова заговаривает, потому что я молчу.

– Единственный раз, когда я воспользовался своим титулом, – это когда устроил все таким образом, чтобы мой взвод всегда был первым в очереди служить в Тауэре. Я умолял младшего брата не позволять никаким другим гренадерам занять наше место, как это обычно бывает. Я каждый раз вызывал наш взвод добровольцами на все посты, пропуская увольнительные, чтобы только быть здесь. Ребята меня ненавидели, пока я не объяснился. И еще, возможно, помогло то, что я постоянно сам вызывался в патруль, чтобы их задобрить. Но я просто должен был быть рядом с тобой. Я ставил себя на тот же пост каждое утро в одно и то же время с надеждой увидеть тебя снова, даже если это был всего лишь взгляд мельком, когда ты бежала по двору. А потом наши орбиты столкнулись, и все изменилось. Я наконец-то почувствовал себя собой.

– Погоди-ка, ты переделал расписание всех гвардейцев… чтобы видеть меня? – Я поворачиваюсь к нему, остановившись, и он трет себе шею.

– Из всего, что я рассказал тебе сегодня вечером… тебя это больше всего удивило? – Нервозность уходит с его лица и сменяется широкой улыбкой. Он качает головой, и кудрявый локон выбивается из-под берета. – Да, именно. Гвардия Его Величества была реорганизована, чтобы ты смогла напугать меня до смерти в том жутком подземелье! – Он смеется, и меня заполняет какое-то возвышенное чувство, как в тот момент, когда я стояла на южном лугу и смотрела на Белую башню в лунном свете. Эта бодрящая прохлада, которая разливается по всему телу, как шипучая газировка.

– Вот видишь! Я знала, что ты испугался! – Я улыбаюсь и дразню Фредди, тыча в него пальцем в обвиняющем жесте. Но когда я это говорю, что-то надламывается у меня в груди, и я опускаю руку. Ничего из этого не меняет того факта, что он собирается жениться. Платоническая связь или нет, он чужой мужчина, и, если свадьбы не будет, это разрушит его семью. Я стараюсь поставить себя на его место. Если бы мне пришлось выбирать между любовью к кому-то, кого я знаю всего несколько месяцев, и моими родителями, я бы всегда выбрала их. Я бы принесла в жертву любое счастье, чтобы снова увидеть маму. Увидеть, как светлеет ее лицо, когда я, пятнадцатилетняя, подпеваю какой-нибудь кошмарной песне, слова которой выучила наизусть, и снова танцую с ней на нашей кухне, да даже просто услышать, как она стонет из-за того, что у меня опять беспорядок в комнате. Я никогда бы не попросила Фредди отказаться от того единственного, чего бы мне самой так хотелось.

– Фредди… – Я говорю серьезно, и в его глазах появляется беспокойство. – Мы не можем быть вместе. Я бы не смогла простить себя, если бы тебе пришлось отказаться от всего, что у тебя есть, ради меня.

Он каменеет, словно закрывается щитом.

– Мне диктуют всю мою жизнь, Мэгги.

Он резко разворачивается, и я чуть не бьюсь головой о ствол его ружья.

– Каждый божий день кто-то говорит мне, когда спать, когда вставать, что есть, что носить, на ком, твою мать, жениться. – Он повышает голос, но тот дрожит, словно Фредди изо всех сил пытается сдержать слезы. – Единственное, что я выбрал для себя сам, – это ты. – Его тон смягчается, и он убирает фонарь в карман, погружая нас в темноту. Свободной рукой он дотрагивается до моей щеки, и я беру его руку в свою и глажу костяшки его пальцев большим пальцем.

– Фредди, я люблю тебя, но я слышала твоего отца на званом вечере. Выбрать меня означает потерять все, что у тебя есть. Я не могу позволить тебе этого сделать – ты со временем возненавидишь меня за это. Моя мама отказалась от своей жизни, чтобы ездить повсюду за отцом, растить меня, и я смотрела, как она замыкалась в себе и в итоге ушла так далеко, что мы потеряли ее задолго до того, как ее не стало. – Он вытирает слезу с моей щеки, лунный свет отражается в его собственных, наполненных слезами глазах. – Прости меня, но мы не должны больше видеться.

– Мэгги…

– Пожалуйста, не усложняй все еще больше. Это единственный способ для нас вернуться к какой-то нормальности. – Я убираю его руку со своего лица, целую тыльную сторону его ладони и опускаю ее. – Прощай, Фредди.

Пришла моя очередь исчезнуть. И я ухожу. Я иду обратно по пути, которым мы только что пришли, и горячие слезы бегут у меня по лицу и падают на мягкую землю рва – так обильно, что можно было бы снова превратить его в реку. Средняя башня и Башня Байуорд подсвечены оживленными огнями южного берега, и верхушка «Шарда» [45] сверкает, заменяя собой звезды, спрятавшиеся за облаками смога.

Мне тяжело дышать. Я мучительно ощущаю каждую клеточку моего существа: как ярлычок на военных штанах царапает мне спину, новую мозоль, натертую ботинками, набухшие от слишком большого количества слез мешки под глазами. Я хочу выбраться из своего тела и отбросить его в сторону.

Я чувствую себя как алкоголик. Уход от Фредди был мгновенным, и больше всего на свете я хочу сорваться и побежать к нему. Один глоток – и я снова на крючке.

Не позволяя себе оглядываться, я выбираюсь изо рва и бреду домой по булыжной мостовой.

Когда я дохожу до казематов, вижу Ричи и моего отца: оба смогли только наполовину войти в свои двери, так и рухнув в коридоре. Ричи лежит на животе, и его ноги торчат над порогом; отец, с другой стороны, умудрился войти задом, и его голова храпит на половике. Я беру несколько курток из нашего общего гардероба и накрываю ими обоих бифитеров, как импровизированными одеялами, а потом переступаю через отца и направляюсь прямиком в кровать.

Кромвель свернулся в середине моего одеяла, но подскакивает, как только я вхожу в комнату. Медленно снимаю с себя одолженную форму. Руки у меня дрожат, когда я аккуратно ее складываю и убираю с глаз долой, в ящик. И пока я рутинно готовлюсь ко сну: мою лицо, чищу зубы и залезаю нагишом в кровать, – мои слезы наконец высыхают.

Глава 23

Месяц спустя…

Меня будит громкий стук. Я распласталась поверх одеяла, в той же одежде, в которой помогала вчера Ричи с его клумбой.

– Мэгги? – За стуком следует голос отца. – Мэгги, любовь моя, ты проснулась?

Я издаю утвердительный стон, и он открывает дверь.

– Господи Исусе, – произносит он, увидев открывшуюся ему картину. – Ты бы умылась, детка. Боб только что сообщил по рации от главных ворот, что кто-то там тебя ищет. Имени не назвал, но это женщина. Боб не преминул сказать, что очень красивая.

Я сонно поднимаю бровь. Затем провожу рукой по лицу – оно все в крупинках засохшей земли. Снова застонав, я рывком поднимаю себя с кровати и как следует тру лицо и руки в ванной над раковиной, пока и то и другое не становится ярко-красного цвета.

– Хочешь, я пойду с тобой? На случай, если это кто-то, с кем ты не хочешь разговаривать? – спрашивает отец из-за двери ванной. На секунду я взвешиваю его предложение. Если не знать, что на самом деле мой отец – большой плюшевый мишка, то на первый взгляд он выглядит довольно устрашающе. Из него вышел бы отличный охранник, но опять же, если бы кто-то решил создать мне проблемы, не уверена, что он выбрал бы для этого место, знаменитое своей охраной.

– Спасибо, но я думаю, все будет в порядке. А ты иди на работу. – Я кладу руку ему на плечо и целую в щеку. Я замечаю, что одна из пуговиц его мундира расстегнута, и быстро застегиваю ее.

– Эта вечно расстегивается, – говорит он, смеясь. – Спасибо, зайка.

Как только мой внешний вид становится немного более презентабельным, мы вместе выходим из дома, но папа оставляет меня у Соляной башни и начинает свой день. Тауэр бурлит, и я лавирую между группами туристов и терпеливо жду, пока бесконечные ручейки мелких школьников в одинаковых куртках и с рюкзаками больше, чем они сами, уберутся с моего пути.

Я понятия не имею, кто меня ждет у ворот, но в кои-то веки я не волнуюсь. Ну, может, чуть-чуть, но сегодня я выбираю драться, а не сдаваться. Боб машет мне, когда я иду между Байуорд и Средней башней.

– Никогда в жизни ее не видел. Симпатичная девица, очень приличная и все такое. Подумал на секунду, что к нам пожаловала Кейт Миддлтон. – Он показывает на гибкую, с волосами цвета красного дерева богиню, которая стоит прямо у будки охраны. Мáри. Как и сказал Боб, она прекрасно одета: в длинную узкую юбку и свободную розовую блузку. Ее волосы немного растрепаны по сравнению с тем, какой я видела ее в первый раз, не закреплены заколками и не убраны в хвост, а просто свободно обрамляют ее овальное лицо локонами цвета виски.

У меня внутри все сжимается при виде нее. За прошедший месяц от Фредди не было ни слуху ни духу. Он также перестал менять расписание, потому что гренадеры больше не возвращались в Тауэр. Каждый день по дороге на работу я заскакиваю в Башню Байуорд и проверяю ротацию, пока дежурный сторож не очнулся от своей дремы. Но каждый день приносит разочарование. День и ночь я сижу на скамейке у Белой башни, неподвижная, как гвардейцы, за которыми я наблюдаю, пока они не уходят с поста, а я остаюсь пялиться на пустые будки, пока ночь не наполняет их тенями. На прошлой неделе я перестала проверять. Думала, это поможет.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, пока она меня не заметила, но поздно.

– Мэгги! – восклицает Мáри, и глаза ее весело расширяются при виде меня. Спеша вперед, она обнимает меня, как старого друга, и целует в щеку. Я напрягаюсь, ошеломленная такой странной фамильярностью. – Ой, прости меня, – говорит она, заметив мой дискомфорт. – Я так давно собиралась навестить тебя именно для того, чтобы это сделать.

В голове у меня шумит, пока я пытаюсь понять, что она имела в виду. Она должна хотеть прибить меня, а не обнять. Но, может быть, она все еще не знает. Неловко рассмеявшись, я отвечаю:

– Это честь для меня. Хочешь зайти? Я могу показать тебе окрестности. – Конечно, на самом деле ничего этого я делать не собираюсь; даже предлагая, я втайне надеюсь, что она уйдет и я смогу пойти домой, чтобы спокойно оплакивать там ее жениха.

– О, это было бы чудесно! Спасибо. – Она перекидывает сумку через плечо, и мы шагаем рядом, в ногу. – Как твои дела? Я не успела тебя поймать, пока ты не ушла с вечера.

– А, да, прости… Я хотела попрощаться, но мне пришлось уйти пораньше, так как в этом прекрасном месте установлен комендантский час. А как твои дела? – Я возвращаю вопрос, так, по сути, и не ответив на него.

– О, Мэгги, не могу передать, как я счастлива. Я так невероятно счастлива.

Мне правда жаль, но слышать, как она это говорит, все равно что смотреть, как она объедается на богатом банкете, в то время как я умираю от голода.

– На самом деле я хотела еще кое о чем с тобой поговорить…

Ох, блин, вот оно. Обнимашки были для того, чтобы задобрить меня, чтобы я потеряла бдительность. Она как орхидейный богомол, заманивающий свою жертву видом прекрасного цветка, – вот-вот накинется и проткнет меня, как ничего не подозревающую бабочку. Я сглатываю, когда понимаю, что она остановилась за Воротами предателей. У Кэтрин Говард [46] был похожий опыт. Вызванная сюда ответить за преступную измену, она встретила свою смерть, заплатив жизнью за предательство своего сердца. Только ее казнил король, ее муж, а моя казнь станет посмешищем, так как меня разорвет на куски милая женщина, которой я причинила боль, даже не имея той близости, которой желала, с мужчиной, которого люблю.

Я стою молча, к горлу подступает комок. Мáри, кажется, мгновение борется с собой, ее рот открывается и закрывается, пока не растягивается… в улыбку? Не успев подумать, что это может быть ухмылка психованной злодейки, я снова попадаю в объятия, такие крепкие, что я не смогла бы вырваться, даже если бы захотела.

– Я так тебе благодарна, Мэгги, ты даже не представляешь. Спасибо тебе, спасибо, спасибо. – Ее голос дрожит у моего уха. Нахмурив в недоумении брови, я высвобождаюсь. Слезы текут по лицу Мáри, но на нем нет печали.

– Благодарна мне за что? – спрашиваю я.

– Разве Фредди тебе не сказал? – Звук его имени – словно удар под дых, и мне приходится несколько раз сглотнуть, чтобы избавиться от комка в горле и удержать набежавшие на глаза слезы. – Он сегодня здесь, поэтому я решила…

– Нет, я ничего от него не слышала.

Мне пришлось откашляться, чтобы получилось заговорить, и Мáри берет мои руки в свои, слезы все еще струятся по ее лицу, ни капли ее не портя.

– Ох, какой же он все-таки упрямец! – восклицает она, качая головой. – Мэгги, смотри, – говорит она, поворачивая наши все еще сцепленные руки ладонями вниз, и я вижу ее пальцы. Бриллиант, сверкавший на безымянном, исчез.

– В-вы… вы больше не помолвлены? – заикаюсь я, и она кивает, сияя. – Но… почему? Что?.. – Я не могу скрыть замешательство.

– Фредди. – Она с любовью вздыхает, доставая из сумочки носовой платок, чтобы промокнуть глаза, и немедленно возвращает самообладание. Честно, ни красных пятен, ни опухших глаз, ничего.

– Из-за тебя – или, скорее, ради тебя, – поправляется она, – он расторг нашу помолвку. – Мне приходится схватиться за забор Ворот предателей, иначе я такими темпами закончу в шлюзе. – Он приехал ко мне в Шотландию и все рассказал. Что не может больше жить в этой лжи, зная, что придется отказаться от слишком многого ради того, что нам обоим не нужно. Мэгги, я сразу же согласилась расторгнуть помолвку. Я не могла позволить ему потерять тебя из-за женитьбы, которая порадовала бы только наших архаичных родителей. Так что в тот же день мы вместе пошли к его отцу и сообщили, что свадьбы не будет. Фредди реально был на высоте, так отстаивал свое мнение. Он сказал, что лучше откажется от титула и останется простым гвардейцем, продвигаясь по службе, как все остальные, если это нужно для того, чтобы быть с человеком, который делает его счастливым.

Я не могу на нее смотреть, когда она это говорит; мой мозг перегрелся, и ее слова кружатся у меня в голове, колотясь о череп, когда я пытаюсь понять их смысл.

– Он имел в виду тебя, Мэгги. Ты помогла ему понять, кем он хочет быть, заставила его почувствовать, что он сам чего-то стоит, независимо от семейного имени. – Она трясет мои руки, чтобы подчеркнуть свои слова, пока мой разум летит куда-то в свободном падении.

– Он не должен был… Это его семья. Я просила его не делать этого.

Я ничего не понимаю.

– Я знаю. Поэтому, я полагаю, он сделал это и ничего тебе не сказал. Чтобы показать, что он этого хотел, даже если это не поможет тебя завоевать. Мэгги, я ни разу не видела, чтобы он давал отцу такой отпор. Жаль, ты этого не видела! Старик понятия не имел, что делать. Я думаю, он понял, что все, что он может, – это просто отпустить нас на все четыре стороны. Впервые в жизни Фредди сам выбрал свою судьбу, и ему стало намного лучше. Пожалуйста, не думай, что ты заставила его выбрать жизнь в отчуждении, потому что, живя той жизнью, которой он жил до тебя, он был чужд даже самому себе. Когда появилась ты, все изменилось.

– Но я не понимаю. Почему ты так счастлива? Ведь я разрушила твою жизнь…

Она только смеется в ответ.

– Ты спасла нас обоих от жизни, в которой нам пришлось бы вечно прятаться, от жизни ради кого угодно, кроме нас самих. Когда я увидела то облегчение на его лице, когда я услышала, как он за тебя боролся, как защищал свою любовь, не заботясь о том, одобряет его кто-то или нет, это придало мне мужества, которое мне было так необходимо. Я… – Она затихает, покраснев сквозь веснушки. – Я люблю одного человека с того самого дня, как впервые приехала в университет. – На ее лице появляется мечтательное выражение, и я понимаю, что она думает о своем любимом. – Мы тайно встречались почти десять лет, пользуясь моментом, когда никто не смотрит, наслаждаясь каждой секундой, потому что мы никогда не знали, когда снова сможем остаться одни. Он был – он есть – единственное, ради чего я живу. Я так старалась, чтобы он стал частью моей жизни, он везде со мной ездил, был так близко, но не иметь возможности прикоснуться друг к другу было пыткой.

На этих словах она хмурится.

– Еще несколько недель назад Фредди был единственным, кто об этом знал. Он согласился на женитьбу, зная, что это поможет защитить меня и его от моей семьи. Но видя, как он борется за тебя, не позволяя тебе стать маленькой грязной тайной, я поняла, что он тоже заслуживает партнера, который не будет ее стыдиться.

Она задумчиво вздыхает.

– В общем… я наконец-то приняла его предложение руки и сердца. Он ждал меня, несмотря ни на что, зная, что однажды я выйду замуж за другого, и все же не бросил. Я тут же поняла, что Фредди испытывает к тебе, потому что сама прятала свою любовь десять лет. – На ее щеках появляется легкий розовый румянец; ясно, что говорить о своих эмоциях она не привыкла. – Я больше не боялась, примут нас или нет, так что мы встретились с моими родителями лицом к лицу. Мы пришли, держась за руки, в гостиную и сообщили им, что собираемся пожениться, и я даже не стала ждать, одобрят они или нет. Мы вышли из дома – и вот теперь я здесь. Мы живем в Брикстоне! – Она молитвенно складывает руки. – Ой, и ты обязательно должна прийти на свадьбу. Она будет маленькой, но я бы очень хотела, чтобы ты пришла.

Мáри сияет. Если раньше она была красавицей, то сейчас она просто богиня. Каждая частичка ее светится, жизнь ощущается в каждой поре, и она излучает настоящее счастье. Невозможно смотреть на нее и не проникнуться ее чувствами.

– Я приду. – Я улыбаюсь, и она снова меня обнимает.

– И ты должна привести Фредди Гилфорда в качестве своего кавалера! Это приказ невесты.

Фредди! Я так увлеклась счастливым финалом для Мáри, что у меня не было времени подумать о моем собственном. Он бросил вызов всему и всем… ради меня. Но почему он сам мне ничего не сказал?

– Он знал, что ты будешь винить себя, Мэгги, – говорит Мáри, словно прочитав мои мысли. Ее лицо смягчилось, и она подбадривающе поднимает брови.

– Прости меня, я на секунду! – бросаю я, потому что на меня наконец-то снизошло озарение. Она энергично кивает, и я бегу, практически лечу по булыжной мостовой, пробиваясь сквозь толпы туристов.

– Простите. Извините. Пардон! Дайте пройти! – Я мчусь мимо Кровавой башни и вверх по ступеням, пока две медвежьи шапки с белыми плюмажами и красными мундирами не появляются в поле зрения. Я фокусирую на них взгляд. Мое сердце стучит, и я чувствую его биение каждой клеточкой тела. Я бегу к нему, перепрыгивая через миниатюрный забор, и…

– Тайни? – говорю я тинейджеру с широко распахнутыми глазами, стоящему передо мной. У него в руке ружье, и все же он смотрел на мое приближение с ужасом. – Черт! – бормочу я и возвращаюсь за заграждение. – Прости, Тайни.

На моем лице выступает пот, и я издаю громкий стон.

– Ты не знаешь, где сейчас Фредди, а? – добавляю я.

– Дом Короля, – пищит он уголком рта, и его лицо становится цвета его мундира. Я смотрю на Дом Короля. Одинокий гвардеец стоит на посту, широкие плечи, прямая осанка, медвежья шапка чуть повернута в моем направлении. И тут я понимаю, что это он. Его глаза прикрыты мехом шапки, но четко очерченных губ и точеного подбородка достаточно, чтобы я точно знала.

– Спасибо, Тайни, – бросаю я через плечо, уже ретируясь. Я бегу через луг, к вящей досаде ближайшего бифитера, который грохочет: «Не ступать на Королевский луг!» Но я не останавливаюсь, меня теперь не свернуть с намеченного пути. Рекс и Регина убираются с моей дороги, когда я пролетаю между ними. Краем глаза я замечаю отца, молча улыбающегося на своем посту у Кровавой башни.

Фредди опускает ружье на землю, чтобы поймать мое несущееся тело. Через секунду я налетаю на него, и он крепко меня обнимает. Я тяжело дышу, мое сердце колотится рядом с ним. Я отвожу мех с его лица, чтобы убедиться, что это действительно он, – на меня смотрят блестящие от слез глаза, эти маленькие бирюзово-зеленые фейерверки. Не теряя ни секунды, я целую его. На глазах у тысячи людей и под сотней камер я целую его, и он отвечает мне тем же.

Эпилог

Два месяца спустя…

– В общем, Энди заходит в комнату с ужасно самодовольным видом. Подходит ко мне и показывает свой телефон, и что я вижу? Не кто иной, как мой бывший – его голый торс со временем и датой как раз поперек сосков. – Глаза Кейти расширяются, потому что она старается проглотить индийский пейл-эль, а не драматично его выплюнуть. – Как же я смеялась! Господи, я просто рыдала от смеха! Не знаю, чего она от меня ждала, но точно не этого. Она просто выдала мне всю эту фигню про то, как я ужасно к нему относилась, и неудивительно, что он мне изменял, и так далее и тому подобное. Так что я встала…

– И врезала ей по роже? – перебивает Кейти невозмутимо, и я смеюсь, представив себе эту картину. Мы сидим вместе у стойки бара в «Ключах», и она отлично вписывается в обстановку в своем ярко-красном костюме.

– Если бы! Я просто ушла. Она свое получит, когда Брэн возьмется за старое. Я пыталась ее предупредить, но она не стала слушать.

Моя новая подруга закатывает глаза и делает очередной глоток.

– Но дальше лучше. Тут появляется Кевин. Он сообщает, что собирается обсудить всю историю с «прыганьем через заборы и лобызанием королевского гвардейца» с отделом кадров. И я не знаю, что на меня нашло, но я развернулась и велела ему засунуть свою работу в задницу. Если бы он не состоял уже целиком из никотина и энергетиков, думаю, его бы инфаркт хватил.

Кейти издает победный клич, и мы чокаемся, отмечая тот факт, что у меня неожиданно сформировался хребет.

– И поскольку терять мне было нечего, я сказала ему, что много месяцев назад именно его дорогая Саманта разболтала всем про его роман, и ушла. И ноги моей там больше не было.

– Ха! Я бы заплатила, чтобы посмотреть запись с камеры из той комнаты. И чем ты теперь собираешься заниматься?

– У меня назначена пара собеседований в музеях, ну а пока Трикси, моя соседка, дала мне временную работу в ветеранском благотворительном фонде. Так что понемногу помогаю отставникам снова встать на ноги и все такое. И это мне кажется… очень правильным.

Я думаю о смотрительнице и о том, как чашка чая у нее в гостиной стала постоянной строчкой в моем расписании на вечер среды. С каждой неделей она становится более разговорчивой, менее напряженной; я представляю ее себе и улыбаюсь.

– Ладно, хватит уже обо мне. Хочу все знать про ваш медовый месяц!

Мáри и партнер не теряли времени и сразу поженились. Уже через месяц после того, как Мáри пришла ко мне поделиться новостями, я, Фредди и семья жениха – все мы погрузились в автобус до Гретны-Грин [47], чтобы посмотреть, как они наконец получат свое «долго и счастливо».

Звонок моего телефона отвлекает меня от мыслей. На экране высвечивается имя Фредди, и несмотря на то, что теперь это происходит очень часто, у меня все еще кружится голова, когда я это вижу.

– Привет! Я… э-э-э… мне нужна твоя помощь, – раздается его робкий голос.

– Иду, – говорю я, прежде чем повесить трубку. Я поворачиваюсь к моей собутыльнице, но она уже увлечена обсуждением австралийской политики с Базом. Когда к импровизированному семинару присоединяется Годдерс, я извиняюсь и иду спасать бойфренда.

Я вижу его, и мое сердце щемит от радости. Фредди и Мо стоят у окна караулки и возятся с галстуком-бабочкой у первого на шее. Я всего лишь планировала устроить ему маленькую экскурсию по нашему дому, чтобы потом взять отца и пропустить по паре стаканчиков в «Ключах», но уже по сосредоточенности на лице Фредди понятно, что для него это очень много значит и он намерен все сделать правильно. Я останавливаюсь на секунду, чтобы посмотреть на него со стороны, и на сердце теплеет от того, что я вижу. Когда они наконец меня замечают, Фредди отталкивает руки своего друга и одергивает костюм, скорчив несчастную физиономию.

– Бабочка? – смеюсь я, и он по-детски надувается от обиды.

– Ты можешь помочь? – Он запускает свободную руку в волосы, а другой дергает непослушный галстук.

– Может быть, надо вот здесь согнуть, а потом вот так перекинуть через голову? – Теперь я стою перед ним, неловко пытаясь завязать несчастный галстук-бабочку. Он устало вздыхает, брови так нахмурены, что он того и гляди начнет метать молнии из глаз.

– Эй! Посмотри на меня. – Я беру его лицо в свои ладони и глажу большими пальцами, пока он не расслабляется. – Все будет хорошо, обещаю.

Он выдыхает, гораздо спокойнее на этот раз, и прижимается щекой к моей левой руке.

– Я просто не могу все испортить.

– И ты не испортишь. Моей маме всегда было начихать на дурацкую бабочку. Может быть, она рассмеялась бы и сказала, что ты выглядишь как фокусник. Да и отец тоже. – Я встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его между бровей, и отпускаю его свежевыбритое лицо. Повернувшись к его сумке, содержимое которой рассыпано на кровати, я выбираю «сине-красно-синий» гвардейский галстук.

– Как насчет вот этого? – говорю я, поднимая его.

– Прекрасно.

Не может быть, чтобы он не умел завязывать галстук, но я все равно поворачиваюсь к нему и делаю это сама. Фредди стоит, одетый в элегантный костюм с полковым значком на лацкане пиджака, и я чувствую, как он расслабляется у меня под руками. Я формирую узел и откидываюсь назад, вспоминая, как меня учил отец, когда я была маленькой. Фредди пользуется этой паузой, чтобы поцеловать меня. Его губы касаются моих, и я инстинктивно прижимаюсь к нему. Улыбаясь, он отстраняется, я роняю галстук и хлопаю его легонько по плечу.

– Мне надо сосредоточиться, балда. – Он смеется, пока я подтягиваю красно-синюю полосатую ткань и пробую снова, на этот раз успешно. Когда я заканчиваю, он снова прижимает свои губы к моим. Нежно и очень интимно; между нами не остается расстояния, когда он меня так целует, я становлюсь им, и он становится мной.

– Если только Мэгги не собирается и меня так же поцеловать, когда закончит возиться с тобой, тогда вы двое уже уединитесь где-нибудь, что ли! – раздается громкий вопль с другого конца общей спальни, и Фредди отстраняется, чтобы швырнуть свернутую в шар пару носков в Уокера, который делает вид, что давится на своей кровати в нескольких метрах от нас. Я не успеваю смутиться, потому что Фредди снова меня целует.

– Нам надо идти, – бормочет он. На моем лице ясно написано разочарование, поэтому он чмокает меня снова, а потом нежно подталкивает мои бедра к двери.

– Повеселитесь! И постарайся вернуться с головой, все еще присоединенной к твоему телу, – вопит Райли.

– Похоже, ему не за головой, а за членом надо будет следить, – хохочет Мо на своей кровати у двери – достаточно близко, чтобы Фредди дотянулся и отвесил ему подзатыльник.

– Ребята, все будет хорошо, – усмехаюсь я, и они все недоверчиво поднимают брови.

– Удачи, – одними губами произносит Уокер, а Чаплин с улыбкой хлопает его по плечу.

По требованию Фредди мы оба одеты так, словно собираемся посетить оскаровскую церемонию, а не познакомиться с моими родителями. Он даже купил мне новое красное платье.

– Я хочу сделать все правильно, – месяц назад сказал мне Фредди, когда я устроилась у него на коленях в Сент-Джеймском парке. – Все должно быть идеально.

Я подавила желание напомнить ему, что мой отец вместе с сотней других людей видел, как я бросилась к нему в объятия и засунула язык ему в глотку. Но это так мило, что он хочет произвести хорошее впечатление. Мы идем, держась за руки, от блока Ватерлоо по тайному проходу мимо казематов к моему дому. Люси, Мерлин и Эдвард подлетают к нам, когда мы уже подходим к двери, и Фредди достает пачку печенья из сумки, которую взял с собой, отпускает мою руку, наклоняется и кормит жадных птиц. Я присоединяюсь, сажусь на корточки, и ко мне сразу прыгает Люси и прячет клюв в складках моего платья.

– Ты специально это принес? – спрашиваю я Фредди, когда они набивают свои животики и весело упархивают.

– Стянул в караулке. Я подумал, что мне надо задобрить твоих друзей, чтобы они не рассказывали обо мне гадости. – Он подмигивает, и я притягиваю его к себе.

Когда мы наконец оказываемся перед моей дверью, Фредди медлит и снова запускает руку в кудри. Я ловлю его руку, немного сжимаю ее и распахиваю дверь. В доме тихо, отец, без сомнения, уже в баре и готовится к нашей встрече. Фредди не отпускает мою руку, когда мы подходим к закрытой двери маминой комнаты и я открываю ее.

На середине стола лежит записка, прижатая маленькой коробочкой лимонных пирожных и упаковкой ванильного печенья. Размашистым почерком написано:

«Я подумал, что надо дать вам немного времени с мамой. Я купил ее и мое любимое на десерт. Скоро увидимся. С любовью, папа. P. S. Оставь мне немного печенья!»

Я смотрю на кучу сладостей, и на сердце теплеет, не только потому, что я обожаю сладкое. Я просто не могла бы спланировать все лучше. Фредди обнимает меня за талию, читая записку через мое плечо, и я чувствую его щеку у себя на шее, когда он улыбается.

– Добрый день, мадам. Я Фредди. Для меня честь здесь находиться.

Он отпускает меня, чтобы представиться моей маме, обращаясь к фотографиям на стене. Поставив сумку на стол, он достает четыре контейнера. Когда он их открывает, от содержимого все еще идет пар.

– Ты готовил? – Мои глаза вдруг наполняются слезами, и мне хочется заплакать, но я сдерживаюсь… пока.

– Конечно. Я подумал, что мы можем поужинать с твоей мамой. Я, кхм, говорил с твоим отцом вчера по телефону и попросил у него разрешения, отсюда и… – Он показывает на подаренный нам папой десерт и робко на меня смотрит. – Я просил его присоединиться к нам, но он сказал: «Я уверен, мы еще много раз будем ужинать в этой комнате, парень. Но сначала ты иди и познакомься с моей Хилари». Я надеюсь, это ничего? – Слезы, грозившие пролиться несколько минут назад, текут у меня по лицу, я смахиваю их, улыбаюсь и киваю.

– В караулке кухня не то чтобы первый сорт, так что это – все, что я смог сделать с жареным ягненком. – Он выкладывает картошку, овощи и мясо на стол, а потом достает банку с подливой.

– Спасибо тебе, – все, что я могу сказать, и я тянусь к нему и целую в щеку.

Я почти ничего не говорю, пока мы едим, а Фредди, одетый с иголочки, рассказывает стенам о себе, о нас и обо всем, что я когда-нибудь рассказывала ему про маму. Мои молчаливые слезы капают в пустую тарелку.

Когда мы заканчиваем, я уношу тарелки в кухню и быстро мою. Возвращаясь обратно, я слышу, что он все еще говорит, на этот раз тише, но достаточно громко, чтобы мне было слышно.

– Если вам интересны мои намерения относительно вашей дочери… я просто хочу, чтобы она была счастлива. Если она счастлива, я тоже счастлив. Я не думаю, что когда-нибудь испытывал счастье в чистом виде, пока не встретил Мэгги. Она помогла мне понять многое про самого себя, о том, кто я такой и кем хочу быть… Она спасла мне жизнь. Я не могу сказать, что отдал бы за нее весь мир, потому что она и есть весь мир. И я буду ее луной, всегда на ее орбите. Каждый раз, когда будет наступать темнота, я буду рядом, даря ей столько света, сколько смогу, чтобы она не блуждала в ночи. Мои намерения – быть для нее всем, чем она стала для меня.

Знаете это чувство, когда выходишь зимним утром на улицу и делаешь глубокий вдох? И свежий холодный воздух заполняет легкие, пробуждая каждую клеточку в теле? Это Фредди; он заставляет меня чувствовать себя по-новому с каждым вдохом. Он ветер на вершине шотландской горы, в котором я теряюсь, когда он обволакивает меня и заставляет краснеть мои щеки.

Я прислоняюсь к дверному косяку с улыбкой. Фредди стоит по стойке смирно и смотрит на мамину фотографию, сделанную в тот день, когда я родилась. Где-то в складках одеяльца – я, мои кости еще немного приплюснуты после рождения. Мама светится, ее безумные кудри еще безумнее спадают ей на щеки, и ее кожа сияет от вспышки камеры.

– У тебя ее улыбка, – говорит Фредди, почувствовав мое присутствие.

– Думаешь?

– Определенно.

– Ты бы заставил ее расплакаться своей речью.

– По-хорошему расплакаться?

Я киваю.

– Пора идти, а то отец будет ревновать, что мама провела с тобой больше времени, чем он.

Отсалютовав маме в последний раз, он берет свою куртку, и мы идем в «Ключи».

К тому времени, как появляемся мы, к Кейти присоединилась Мáри – а также все тридцать йоменов, включая смотрительницу, что для нее – огромная редкость. Мой отец сидит на стуле в самом конце зала, держа руки на коленях, – сидит так ровно, что я начинаю опасаться, как бы он не потянул мышцы шеи. Он тоже оделся так, словно собрался на встречу с королем, украсив свой пиджак длинным рядом медалей.

Он быстро поворачивается, пытаясь нащупать выключатель позади себя, стеклянная витрина у него за спиной вспыхивает, и появляется огромный топор, перекрещенный с бифитерской алебардой. Отец доволен собой, возможно, ему кажется, что он выглядит, как какой-нибудь тиран из «Игры престолов» или что-то в этом роде.

– Что у вас здесь происходит? – Я закатываю глаза и смеюсь.

Фредди нервно сглатывает, очевидно напуганный собранием бифитеров, которые все повернулись поприветствовать его.

– Мы пришли приветствовать твоего нового парня в «Ключах», – сообщает Ричи, и я смотрю на него с подозрением.

– И показать, с каким количеством людей ему придется иметь дело, если он разобьет тебе сердце, – добавляет Чарли.

– Я даю вам свое согласие быть закопанным во рву, если я когда-нибудь сделаю что-то подобное, потому что это значило бы, что я сошел с ума, – объявляет Фредди на весь зал и, улыбаясь, ловит мой взгляд.

Мой отец поднимается со своего стула и медленно идет к Фредди, который стоит прямо, по стойке смирно. Дойдя до него, отец кладет руку ему на плечо. Думаю, если бы я постаралась, то смогла бы услышать, как бьется его сердце, и за милю отсюда.

– Хороший парень. А теперь, сынок, ты вообще собираешься угостить старика пинтой пива или нет? – Отец хмыкает и приобнимает Фредди одной рукой. Фредди расслабляется, и они оба одновременно выдыхают.

– Конечно, конечно. – Мой бойфренд быстро смахивает капельки пота с бровей. – Всем по пинте? – предлагает он на весь бар, и я никогда не видела, чтобы они все так быстро двигались. Баз практически перепрыгивает через стойку, чтобы начать разливать, а Фредди достает из кармана бумажник. За это его награждают множеством похлопываний по спине, и мне приходится практически распихивать Годдерса и Ланчбокса, чтобы подойти к нему.

Когда я сажусь рядом с ним, Фредди передает купюры через стойку.

– Что же, по-моему, все прошло как нельзя лучше, – замечает Мáри. Ее рука гордо покоится на бедре своего избранника, и они любовно смотрят друг на друга. Фредди обнимает меня за плечи и прижимает к себе.

– По-моему, в этом месте любой результат, при котором твоя голова остается при тебе, хорош, – добавляет Кейти, и мы все прыскаем. Они с Райли нашли бы общий язык.

Из объятий Фредди я смотрю, как бифитеры толпятся у барной стойки. Его пульс наконец-то успокоился, и я чувствую, как мягко бьется его сердце. Отец ловит мой взгляд со своего обычного места между Годдерсом и Чарли и поднимает в честь нас обоих свой бокал.

Я всегда думала, что счастье – это целый набор. Худощавое телосложение, дружная семья, светлые волосы и шестизначная зарплата, перевязанные красивым бантиком в сказочном хеппи-энде. Но оказывается, настоящее счастье – это просто бар, полный бифитеров, и осознание того, что кто-то любит меня такой, какая я есть.

Благодарности

Этого романа никогда бы не было без Молли Уокер-Шарп. Ты дала мне шанс и верила в меня, когда я сама не верила в себя. Ты предоставила мне возможность, которую большинство ищет всю жизнь, и я никогда не смогу выразить словами свою благодарность (а если бы и смогла, то уверена, что мне все равно понадобилась бы твоя экспертиза и редактура!). Ты направляла меня на каждом шагу этого пути и подбадривала всякий раз, когда я не могла разглядеть «за деревьями леса». Ты не только помогла мне исполнить мою мечту и стать писателем по крайней мере лет на сорок лет раньше, чем, как я считала, это стало бы возможным, но и придала мне уверенности, которую я искала всю жизнь. Сказать тебе спасибо – очень мало.

Опубликовать книгу оказалось намного сложнее, чем я думала. Спасибо всей команде издательства Avon and HarperCollins, а также фрилансерам, которые с ним сотрудничают. Мэдди Данн-Кирби, Гэйби Дринкалд, Элла Янг, Эмили Чен, Рафаэлла Деметрис, Сэмми Лутан, Георгина Юджен, Ханна Эйвери, Эмили Гербнер, Джин Мари Келли, София Улхелм, Питер Борчок, Каролин Янг, Клэр Уард, Дин Рассел и Анн Райли; весь процесс развалился бы без вашей неустанной работы, которая происходит за кулисами, и я бы хотела, чтобы ваши имена были на обложке рядом с моим собственным. Огромное спасибо Хелене Ньютон – за твой невероятный талант, не позволяющий ни одной лишней запятой проскочить сквозь твою сеть, и за то, что ты потратила столько времени, убирая бесчисленное количество раз написанную мной фразу «Мэгги покрывается румянцем».

Разумеется, меня бы не было здесь без мамы с папой. По мере того как я становлюсь старше, я все больше понимаю, сколько жертв вы принесли, чтобы у меня была жизнь, в которой меня ничего не сдерживает. Вы держали меня за руку на дорогах, по которым сами никогда не ходили, вытирали мои слезы, когда не получалось (и даже когда получалось), и вы всегда верили в меня. Спасибо тебе, папа, за то, что ты получил самую прекрасную работу на планете и терпишь меня в доме, даже несмотря на то, что весь прошлый год тебе пришлось приносить мне чай, пока я сидела в пижаме и проклинала свой ноутбук. Большинство людей не знает, на какие жертвы вам приходилось идти на протяжении всей своей жизни, чтобы сейчас иметь возможность жить во дворце, но не проходит ни дня, чтобы я не гордилась вами. И мама, спасибо тебе, что помогала мне жить каждый божий день, ты мой лучший друг. От корректуры моих фанфиков про Гарри Стайлса, которые я писала в тринадцать лет, до корректуры моей университетской диссертации, твоя неизменная поддержка – это причина, по которой я сейчас пишу эти строки.

Знаю, что у меня будут неприятности, если я не упомяну всю семью, но я бы никогда не забыла вас – бабушка, дедушка, Брауны, Нортоны, Ки и Бен. Если бы у меня ничего на свете не было, кроме вас, я все равно была бы счастливейшей женщиной на земле. Спасибо вам за то, что научили меня, как любить и как быть любимой, безо всяких условий. И всеми любимый член семьи: моя маленькая собачка Этель, спасибо, что спасла мне жизнь.

Бифитеры лондонского Тауэра заслуживают бесконечной благодарности, не только от меня. Я могла бы написать книгу о каждом из вас и все же никогда бы не смогла целиком передать, какие вы интересные и прекрасные люди. Я обрела семью, и выразить не могу, как я горжусь, когда говорю об этом. Особая благодарность Гари и Тамике, лучшим соседям и друзьям, которых только можно пожелать.

Шотландскому гвардейскому полку, спасибо вам за то, что познакомили меня с гвардейцами и предоставили возможность заглянуть в ваши жизни – каким-то образом вам даже удалось заставить меня наслаждаться звуком волынки!

Камерон Уилсон – спасибо за то, что был моим личным гвардейским «Гуглом» и отвечал на мои бесконечные вопросы обо всем гвардейском в любое время дня и ночи. Кейти МакКанн, ты видела самую первую главу, которую я написала, и подбадривала меня с тех пор – нас принимают за сестер, и на твоем месте я не могу себе представить никого другого. Кай Черри, спасибо за то, что ты всегда был самым большим моим фанатом. Что бы ни происходило в твоей жизни, ты никогда меня не забываешь, и я этого тоже никогда не забуду.

Джордж, ты всегда будешь моей первой любовью, спасибо, что вдохновил меня на эту историю.

Но самое огромное спасибо – тебе, мой читатель. Я благодарна за то, сколько людей оказались причастны к моей истории: и моей личной жизни в социальных сетях, и этой придуманной версии. Социальные сети могут быть и благословением, и проклятием, и я благодарна людям, которые взаимодействуют с контентом, который я создаю, за их отзывчивость и любовь. Каждое мгновение последних двух лет моей жизни было бесценной привилегией, и именно доброта людей напоминает мне, зачем я это делаю, и помогает идти дальше.

Примечания

1

Лондонский Тауэр (Королевский дворец Его Величества и крепость; Тауэр от англ. «башня, крепость») – крепость, стоящая на северном берегу Темзы, исторический центр Лондона, одно из старейших сооружений Англии и один из главных символов Великобритании.

2

Бифитер – неофициальное название церемониальных стражей Лондонского Тауэра. Официальное английское название – «Йоменская Стража». Бифитерами могут стать только отставные унтер-офицеры Вооруженных сил Великобритании с безупречным послужным списком, прослужившие в войсках не менее двадцати двух лет.

3

Белая башня – центральная башня Лондонского Тауэра.

4

Медная гора – полукруглый кирпичный бастион, расположенный в северо-восточном углу внешней стены.

5

Рудольф Вальтер Рихард Гесс – немецкий государственный и политический деятель, заместитель фюрера в партии и рейхсминистр. В 1941 году в одиночку отправился в Великобританию, чтобы убедить британские власти заключить мир с нацистской Германией, но был арестован и доставлен в Тауэр 16 мая 1941 года. Там его допрашивали четыре дня, после чего перевели в Митчетт Плейс, Суррей, где он пробыл в заключении до конца войны.

6

Полковник Томас Блад – ирландский авантюрист, прославившийся тем, что в 1671 году попытался украсть из Тауэра королевские драгоценности. Блад притворился священнослужителем и подружился с хранителем драгоценностей. Его поймали, однако обаяние и дерзость Блада позволили ему добиться аудиенции у короля Карла II, который не только помиловал преступника, но и подарил ему землю в Ирландии.

7

Констебль Лондонского Тауэра – самая высокая должность в Тауэре. В Средние века констебль был лицом, ответственным за замок в отсутствие владельца. Сегодня роль констебля является церемониальной и включает участие в традиционных церемониях в пределах Тауэра.

8

Гуркхи – войска Великобритании и Индии, набирающиеся из непальских добровольцев не моложе 17 лет. Гуркхов отличает строжайшая дисциплина, смелость и верность присяге.

9

Мэри Шелли – английская писательница, автор готического романа «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818).

10

Рост Мэгги, 5 футов 9 дюймов, – это примерно 1 м 75 см, соответственно, рост гвардейца, 6 футов 3 дюйма, – 1 м 90 см (1 дюйм равен 2,5 см). – Прим. пер.

11

Желтые страницы – интернациональное название телефонных справочников.

12

Мэгги говорит об английском алфавите. – Прим. ред.

13

«Три балбеса» – знаменитое трио американских комиков, просуществовавшее около пятидесяти лет. Трио появилось в 1922 году в рамках шоу в водевиле под названием «Тед Хили и его балбесы». Их отличительной чертой были юмористический фарс и буффонада.

14

Джорди – прозвище жителей северо-востока Англии, а также диалект, на котором они говорят.

15

Военно-воздушные силы нацистской Германии.

16

Луи Себастьян Теру – британо-американский документалист, журналист, ведущий и автор. Известен своими многочисленными документальными фильмами для BBC; его работа включает исследования необычных и табуированных субкультур, преступности и правовой системы, а также изучение жизни знаменитостей.

17

«Нортенгерское аббатство» – первый подготовленный к публикации роман Джейн Остин, хотя он был написан после «Чувства и чувствительности» и «Гордости и предубеждений».

18

Бойран – ирландский ударный музыкальный инструмент, напоминает бубен диаметром примерно полметра (обычно 18 дюймов). Держат бойран вертикально, играя на нем специфическим образом деревянной палочкой, напоминающей кость.

19

«Последний пост» – короткий музыкальный сигнал, который традиционно играют на горне (также может исполняться на трубе). Исторически использовался Британской армией во времена, когда наручные часы еще не были распространены, чтобы сигнализировать солдатам о том, что пришло время отдохнуть в конце дня; сейчас часто используется в церемонии поминовения погибших и на других торжественных мероприятиях. В Лондонском Тауэре, однако, «Последний пост» до сих пор ежедневно исполняют в соответствии с его первоначальным предназначением: он звучит в финале Церемонии ключей, после того как запираются на ночь ворота.

20

Кейли – общий термин для обозначения традиционных групповых танцев в Ирландии и Шотландии, а также в более широком смысле – музыки для этих танцев и вечеринок. Шотландские кейли – вид танцев, который танцевали на праздниках в деревнях и пабах. Такие общедеревенские события часто были неформальным способом оценить будущих женихов и невест, поэтому такие танцы преимущественно парные.

21

Дик – краткая версия имени Ричард, кроме того, английское слово «dick» на сленге означает «пенис». – Прим. пер.

22

Артур Уэлсли Веллингтон – британский полководец и государственный деятель. Участвовал в войнах с Наполеоном, одержал победу в битве при Ватерлоо.

23

Голландское мужество – уверенность, появляющаяся из-за употребления алкоголя. Термин связывают с английскими солдатами, которые употребляли голландский джин перед сражениями, потому что он обладал успокаивающими и согревающими свойствами.

24

«Харрэдс» – самый известный универмаг Лондона. Считается одним из самых больших, модных и дорогих универмагов мира.

25

Генриетта Мария Французская – младшая дочь французского короля Генриха IV; королева Англии, Шотландии и Ирландии, супруга короля Карла I и мать двух английских королей – Карла II и Якова II.

26

Имя Тайни (англ. tiny) в переводе с английского означает «маленький, крошечный». – Прим. пер.

27

Когда Мэгги говорит про чай, она имеет в виду не столько сам напиток, сколько легкий ужин в целом. – Прим. пер.

28

«Так держать» – британская комедийная, пародийная франшиза, включающая тридцать один фильм, четыре новогодних спецвыпуска, телесериал и сценические представления, выпущенные с 1958 по 1992 годы. Все части «Так держать» объединяет постоянный актерский ансамбль, в который в том числе входил актер Кеннет Уильямс.

29

Близнецы Реджи и Ронни Крей – знаменитые преступники, промышлявшие в лондонском Ист-Энде в 1950-х и 1960-х годах. Занимались вооруженными ограблениями, поджогами, коррупцией и убийствами. Прославились своей жестокостью и связями со знаменитостями и политиками. В 1969 году братья были арестованы и осуждены на пожизненное заключение за убийство.

30

168 фунтов – примерно 76 кг. – Прим. пер.

31

Английское слово «slash», помимо прочего, означает косую черту (/), на что и намекает прозвище.

32

1ПМ – одно повторение с максимальным весом, то есть максимальный вес спортивного снаряда, который спортсмен может поднять в одном повторении упражнения.

33

Тайра Бэнкс – американская супермодель, актриса, певица, продюсер и телеведущая.

34

«Тоби Карвери» – сеть недорогих ресторанов в Великобритании, специализирующихся на подаче блюд из жареного мяса, в том числе жаркого, запеченного мяса и жареной птицы, обычно подается с пюре, запеченным картофелем, овощами и соусами.

35

Барон Фредерик Лейтон – английский художник и скульптор, изображал классические, исторические и библейские сюжеты в академическом стиле.

36

Мария I, первая коронованная королева Англии и Ирландии, получившая прозвище «Мария Кровавая» или «Кровавая Мэри» за многочисленные кровавые расправы над протестантами.

37

Британские чипсы похожи на картофель фри – это длинные, тонкие ломтики картофеля, обжаренные во фритюре до хрустящей корочки, но мягкие внутри, а не то, что у нас понимают под словом «чипсы». – Прим. пер.

38

Великий лондонский пожар – пожар, который произошел в Лондоне со 2 по 5 сентября 1666 года. Точное количество жертв неизвестно; считается, что пожар лишил дома 72 тысячи человек (население Лондона в то время составляло всего 80 тысяч человек), по некоторым подсчетам, в пожаре сгорело 13 тысяч домов, 87 церквей и большая часть правительственных зданий.

39

На английском имя Каллум пишется с буквы C – Callum. – Прим. ред.

40

Элиот – Elliot (англ.). – Прим. ред.

41

«Красные стрелы» – пилотажная группа Королевских ВВС Великобритании, всемирно известная впечатляющими воздушными шоу.

42

В оригинале Мáри мешает английский с испанским: испанскую фразу «mi casa es su casa» («мой дом – это твой дом») и английскую «my castle is your castle» («мой замок – это твой замок»). – Прим. пер.

43

Джолли (англ. Jolly) в переводе с английского означает «веселый, радостный».

44

Здесь Мэгги переиначивает название фильма «Ангелы Чарли», превращая Charlie's Angels в Charlie’s Arseholes. – Прим. ред.

45

Небоскреб, названный «Шард» (англ. Shard), что в переводе означает «осколок», облицован тысячами стеклянных панелей, которые днем сияют на солнце, а вечером подсвечиваются.

46

Кэтрин Говард – пятая жена Генриха VIII Английского. Она вышла замуж за короля, когда ей было около 17 или 18 лет. Брак с Генрихом был кратким и бурным. Вскоре ее обвинили в прелюбодеянии, и она была казнена за измену – всего через два года после свадьбы.

47

Гретна-Грин – шотландская деревня, недалеко от границы с Англией. Она знаменита тем, что целых два столетия (с середины XVIII века, когда в Англии было ужесточено положение о браке, и практически до середины XX века) сюда сбегали молодые пары, чтобы пожениться без согласия родителей или достижения совершеннолетия, поскольку Шотландия в то время была известна более лояльным законодательством о браке по сравнению с английским. В настоящее время Гретна-Грин – по-прежнему популярное место для свадеб, ставшее романтической и исторической достопримечательностью.

Content

Меган Клоусон
Как я влюбилась в королевского гвардейца

От автора

Карта Лондонского Тауэра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Благодарности

Примечания