Кэйсукэ Уяма

Моя возлюбленная сакура

Каждый раз, когда вижу цветение сакуры, оживают воспоминания.

Не важно, сколько времени пройдет – я буду думать о тебе.

Мисаки, я так ничего тебе и не дал.

Не заметил боль, не спас от печали. Я оказался бессилен.

И не только.

Я обидел тебя.

Что ты чувствовала, когда провожала взглядом мою спину?

Сердце разрывается, когда я думаю об этом.

Но уже поздно раскаиваться.

Ведь мы с тобой больше не встретим весну.

Остается только пронести память о тебе через всю отведенную мне жизнь.

Поэтому, Мисаки, я буду вспоминать о тебе каждый раз, когда увижу цветущую сакуру.

Вспоминать о возлюбленной, которая, точь-в-точь как сакура, распустилась чудесным цветом лишь на короткий миг…

Глава первая

Весна

Ножницы, отщелкивая приятный ритм, наводили порядок на голове Харуто Асакуры.

Каждый раз, когда ловкие пальцы девушки за его спиной захватывали очередную прядку, сердце Харуто пропускало удар. Тело как будто расплавилось под жаркими летними лучами, а ладони вспотели. Харуто вытер их под накидкой для стрижки, внимательно наблюдая в зеркало, чтобы парикмахер не заметила.

Волнистые волосы – не черные, а каштановые. Кофточка в горизонтальную полоску. Личико круглое, как кошачья мордочка. Сосредоточиваясь, девушка чуть-чуть поднимала брови.

Мисаки Ариакэ. Так звали ту, в кого влюбился Харуто.

В салоне ненавязчиво играла битловская «I Will», и лицо у молодого человека горело, как пережаренное на угольках рисовое тесто.

В этот визит она снова казалась ему невозможной милашкой. Какие гены нужно собрать, чтобы получилась такая прелесть? Харуто хотел немедленно выразить родителям девушки свою благодарность.

И вдруг Мисаки встретилась с ним взглядом в отражении. Харуто чуть не взлетел с кресла на первой космической: «Вот же! Она заметила, как я пялюсь!»

Но Мисаки только удивленно склонила голову набок:

– Что-то не так?

Похоже, не заметила пылкого взгляда Харуто.

– Ничего, ха-ха-ха! – натянуто рассмеялся он.

«Спокойствие, только спокойствие! Сегодня я пришел в салон с великой целью. Все очень серьезно. Начинается главная битва моей жизни!»

Молодой человек бросил взгляд за окно. Там вилась узкая дорога, а за ней раскинулась сакура. Дерево чуть кренилось вправо. Пышные соцветия в ярких лучах весеннего солнца радовали глаз. Нежный ветер увлекал за собой пригоршни лепестков, и они взвивались высоко в небо – не вид, а готовая фотография. Однако даже столь умиротворяющий пейзаж в эту минуту лишь приводил сердце Харуто в еще большее смятение.

На этой неделе цветение достигло пика. Скоро сакура начнет опадать. Времени в обрез. Если приглашать вместе любоваться цветами, то только сегодня!

Тем временем трэк сменился на битловскую же «She Loves You».

«Меня даже музыка подбадривает. Джон, Пол и остальные ребята – спасибо!»

Стратегию он уже разработал. Сейчас они заговорят ни о чем, и Харуто плавно перейдет к сакуре. Например: «Какой у вас любимый десерт?» – «Пудинг, пожалуй». – «А у меня сакура-моти[1]. Кстати, о сакуре! Самый сезон, правда? Я вроде читал, что на этой неделе пик цветения. А на следующей уже дожди обещают… О! Может, сходим вместе полюбоваться цветами?»

Вот, именно так. Очень естественное и стильное приглашение. Ну всё, в бой… Нет! Стоп! Все-таки от сакура-моти к сакуре – не чересчур ли притянуто за уши? Чересчур. Лучше начать сразу с «сезона».

Харуто наскреб из самых дальних уголков сердца всю смелость, собрал ее в кулак и раскрыл рот, но перенервничал и не смог выдавить ни звука. Прядки волос падали на пол песчинками в часах, отмеряя утекающие секунды, и молодой человек ерзал, пытаясь что-то предпринять. Наконец Харуто зажмурился и выпалил:

– Са! Са! Са… се… се… се… се…

О нет! Язык не слушался и так и не дошел до «сакуры». Еще чуть-чуть – и Мисаки решит, что он эхом откликается на щелканье ножниц, как распоследний чудик. Срочно! Приглашай! Будь мужчиной, Харуто Асакура!

– Много в последнее время заказов? – опередила его Мисаки.

– А?! Э, да нет. – Харуто растерялся от неожиданности.

– Нет? Ну, все равно: восхищаюсь профессиональными фотографами! Особенно такими, которые стараются прокормить себя исключительно ремеслом. Вам, кажется, двадцать четыре?

– Ну, ну да…

– Ого! Всего год разницы! Ну все, вы меня вдохновили. А, кстати, над какими сюжетами сейчас работаете? О, весна же – наверняка снимаете сакуру?

«Сакура»?! Харуто ухватился за кодовое слово, резво обернулся и воскликнул:

– Самый сезон сакуры, правда? Может, сходим полюбоваться…

Щелк! – пронзительно скрипнули ножницы.

Мисаки застыла как вкопанная и побелела словно полотно.

«Что такое? Ой, вы случайно прядь неровно обрезали? Не обращайте внимания!»

Тут Харуто заметил, что лезвия обагрены свежей кровью.

– Ой! А откуда кровь?

В следующий миг женщина на соседнем кресле завизжала, как героиня фильма ужасов. Следом, будто по сигналу, подняли переполох сотрудники салона. Кто-то из них закричал: «Полотенце, срочно! Скорую!»

Харуто озадаченно склонил голову набок. Что происходит-то?

– Простите!.. – пропищала Мисаки. Молодой человек перевел на нее взгляд и увидел, что из глаз девушки катятся слезы.

«Да п-п-плакать-то зачем? Неужели она настолько не хочет любоваться со мной сакурой? Ох, сейчас сам расплачусь!»

– За что же вы извиняетесь? – осторожно спросил, натягивая улыбку, Харуто, и девушка дрожащей рукой указала на пол. Там лежала окровавленная мочка уха.

Ого, вот как. А чья это, интересно?

И тут вдруг Харуто понял, что его.

Он перевел взгляд на зеркало, увидел залитое кровью левое ухо и чуть не выпал из кресла.

– А-а-а-а-а-а! У-у-ухо-о-о!

А из колонок уже играло битловское «Help!»

Харуто и не думал, что все так обернется…

От бессилия он, лежа на носилках в карете скорой помощи, закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же возникла Мисаки.

Они встретились в самый обычный день на исходе лета.

Прошли бейсбольные соревнования среди старшеклассников, Харуто окончательно заскучал и решил, что пора уже привести в порядок неприлично отросшие волосы. Отправился в Симо-Китадзаву. Тот дешевенький салончик, где ему всегда делали стрижку за две тысячи иен, оказался закрыт, так что пришлось искать другой. В Симо-Китадзаве Харуто бывал нечасто, но в тот раз он собрался завернуть в «Вилледж вангард» за сборником фотографий со смешными, похожими на онигири котами. Поэтому лениво решил, что если по пути попадется недорогая симпатичная парикмахерская, то туда он и зайдет – и с таким настроением оседлал новенький горный велик матово-черного цвета.

Салон «Пенни-лейн» нашелся на углу жилого блока неподалеку от станции. Харуто заприметил белую, без единого пятнышка витрину. На ручке гордо висела табличка с вычурной надписью: «Пенни-лейн»[2].

Признаться, заведения с такой претензией Харуто не любил. Обычно чем кичливее фасад, тем неприятнее сама парикмахерская. К гадалке не ходи: логово непризнанных гениев. Нечего изменять родному салону. Тем более что тут прайс включал уход за лицом[3] и составлял четыре тысячи иен. Но готовый уже уйти Харуто остановился, увидев на доске объявление: «Для новых посетителей скидка! Всего три тысячи иен!»

Салон ему, конечно, не понравился, но ведь дешево, а второй раз он сюда возвращаться не собирался…

За деревянной дверью его встретили переливы «Here Comes the Sun». За стойкой сидел погруженный в тяжелые мысли парень с причудливыми очками в тяжелой черной оправе – по всей видимости, директор – и что-то старательно считал на калькуляторе. Помещение оказалось тесноватое: четыре кресла и одна мойка. По залу деловито сновали двое парикмахеров. Один – крашеный блондин, второй – с андеркатом.

Харуто, глядя на этих модных парней, про себя фыркнул: «Ну я так и знал».

Он присел на диванчик и заполнил анкету, как вдруг…

– Добрый день, сегодня с вами буду работать я! Ариакэ.

Как только Харуто поднял голову, чтобы посмотреть на обладательницу столь нежного голоска, сразу влюбился без памяти.

Часто про этот миг говорят: «Меня будто прошибло током» – но только не Харуто. Какой там ток! Он будто повстречал самого бога грома, и тот принялся гонять несчастного и в хвост и в гриву.

У Мисаки на поясе висел чехол для ножниц, как у стажерки. Она улыбнулась ему черными, будто два омута, глазами. Харуто всерьез показалось, что она сияет.

Надо же, как бывает: он-то просто случайно завернул в парикмахерскую. Удивительный подарок преподнесли ему смешные коты-онигири… Ах! Харуто в панике покосился на свою одежду.

Черт возьми! Почему именно сегодня он надел такую дебильную футболку?! С огромным и размашистым «Endless Summer» через всю грудь, как будто он всеми мыслями в уходящем лете?

Харуто поспешно стер со лба пот. Спокойствие, только спокойствие! Черт, сколько пота! Лоб, прекрати потеть! А то она подумает, что Харуто – тающий снеговик!

Но Мисаки улыбнулась без тени насмешки и пригласила его в кресло.

Все то время, пока девушка работала, он не мог отвести от нее взгляд.

Сколько ей лет? Она живет поблизости? А парень есть? Сто процентов есть. Такая девушка! Наверняка встречается с кем-то из коллег. Может, даже с тем очкастым – хотя есть же предел всякому абсурду… Гм? Харуто нахмурился. Ему показалось, что девушка в отражении очень нервничает. Будто перехватив его недоуменный взгляд, она тихонько пробормотала, точно открывая ему страшную тайну:

– Вы у меня первый клиент. Ой! Только вы не думайте, я, конечно, практиковалась на добровольцах. Но немного переживаю. Если вам вдруг что-то не понравится, сразу говорите!

«Бросьте! Из-под ваших рук я готов выйти даже как после урагана! Даже хорошо: устройте мне ураган!»

Вот насколько он в нее влюбился.

При этом, несмотря на предупреждение, стрижка получилась отличная. Сказались и пристрастное отношение самого Харуто, и прежний опыт стрижки в дешевом салоне у бабули с дрожащими руками… Так что клиент остался очень доволен:

– С-спасибо вам огромное. Прям совсем другое дело. И как бы сказать… Кажется, я как-то даже похорошел, ха-ха-ха…

«Почему я не умею объясняться по-человечески?» – приуныл от собственного косноязычия Харуто, но девушка рассмеялась:

– Я очень рада!

Услышав ее смех, молодой человек окончательно потерял голову.

С тех самых пор он стал исправно раз в месяц приходить к ней в «Пенни-лейн». Поначалу они едва перебрасывались парой слов, но со временем разговор стал завязываться все непринужденнее.

Кстати, парня у Мисаки не оказалось. Узнав об этом, Харуто так обрадовался, что в тот же вечер закинул в себя аж восемь стаканов хайбола[4] в идзакае[5] на станции Симо-Китадзава.

Может, и нехорошо ходить в парикмахерскую ради конкретной работницы. Но ничто не могло заменить Харуто мимолетных встреч с Мисаки. Пожалуй, она составляла единственную радость его жизни. Если девушка рассказывала о каком-нибудь фильме, то до следующей встречи он обязательно находил время его посмотреть. А когда она пожаловалась, что кожа на руках грубеет, он разыскал в интернете действенное китайское средство.

Но в глубине души его, точно осклабившийся зверь, подтачивал страх: а если парень все-таки появится? Харуто понимал, что нужно как можно скорее звать Мисаки на свидание.

Он поспешил – и вот что из этого вышло.

Его доставили в больницу при медицинском университете Кэймэй, в Синдзюку.

Врач, увидев отсеченную мочку, дружелюбно успокоил: «Сейчас быстренько пришьем». Харуто про себя проворчал: это не то же самое, что лоскуток обратно к ткани пристрочить – но покорно следовал всем инструкциям. Благодаря анестезии, Харуто даже ничего не чувствовал, но она не спасала от саднящей боли в груди.

«Как я мог довести ее до слез… Зачем же я обернулся?»

Мочку действительно вернули на место. Молодому человеку велели прийти через неделю снимать швы, он взял выписанное обезболивающее и отправился на тот выход, который не закрывали на ночь. Ноги были как ватные.

В регистрационной ночью стояла зловещая тишина, и ни в одном коридоре Харуто не встретил ни души.

Левое ухо перевязали, и оно еще не отошло от анестезии, поэтому казалось каким-то чужим. Харуто ненадолго остановился, с досадой ударился лбом о стену и вздохнул, наверное, уже в тридцатый раз. В безмолвии коридора вздох разнесся особенно громко.

«Все кончено. Я больше никогда не осмелюсь позвать ее на свидание. А на будущей неделе сакура опадет. И моя любовь осыплется вместе с ней…»

– Извините!

За автоматическими дверями показалась запыхавшаяся Мисаки. Харуто чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Девушка подбежала к нему, увидела перебинтованное ухо и снова чуть не расплакалась.

– Простите! Вот! Это от нашего директора!

Она протянула ему коробку с печеньем из знаменитой в Симо-Китадзаве кондитерской. Ох, как Мисаки, наверное, влетело от руководства. Глаза у девушки совершенно опухли.

Харуто вскинул руки.

– Что вы, не переживайте! – воскликнул он и кривовато улыбнулся. – Я сам виноват, что так резко обернулся.

– Конечно же, нет! Это я растяпа!

– Правда, не стоит переживать…

– Я компенсирую счет за лечение! Скажите, сколько с вас взяли?

– Это лишнее!

– Не лишнее! Позвольте загладить вину!

С каждым возражением Мисаки взвинчивалась все сильнее, пока голос ее не задрожал от слез и она не шмыгнула:

– Если… если вдруг мочка не приживется… я вам свою отдам! Простите меня, пожалуйста!

«О, ваша мочка мне очень даже нужна! Вот бы к ней прикоснуться. Но что же вы, в самом деле, так извиняетесь…»

– Бросьте!..

– Просите, чего хотите!

– А?

– Сделаю все, что в моих силах!

– П-прямо все?

– Да! Все!

Ах, «все»?.. И тут в голове Харуто мелькнула мысль. Он прекрасно знал, как нечестно поступает, но…

– Ну тогда…

Голос задрожал, и молодой человек вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться.

– Пойдемте на свидание!

Коридор вновь погрузился в тишину. Мисаки застыла с раскрытым ртом. Харуто тут же пожалел о сказанном. Ну, вообще, правда: вряд ли она ждала, что ее позовут на свидание. Это еще умудриться надо так плохо подобрать момент. Но раз уж сказал – придется идти до конца.

– С-сакура в самом цвету… И… ну… можно вместе полюбоваться…

Харуто смело посмотрел Мисаки прямо в глаза:

– Пойдемте любоваться сакурой?!

Кажется, девушка наконец осмыслила, что ей сказали, тут же отвела взгляд и несколько раз задумчиво стукнула тонким пальчиком по краешку губ. Очевидно, подбирала слова для отказа.

«Не согласилась. Зачем я только ляпнул?..»

Харуто понурился и мысленно распрощался с мечтой, как вдруг:

– Хорошо.

– А?

Харуто так растерялся, что не вспомнил больше ни одного слова. Ему даже показалось, будто девушка ответила на иностранном языке, поэтому он уточнил:

– То есть вы не против свидания?

Мисаки коротко, но утвердительно кивнула.

– П-п-правда?!

На лице Харуто расплылась счастливая улыбка.

«Ура! Свидание! Не зря мочку отчекрыжили!»

Молодой человек чуть не пустился в пляс от радости.

Затем они обменялись контактами, и Харуто решил, что пора домой.

Он сел на велосипед у ворот больницы и кивнул на прощание, а Мисаки неловко улыбнулась в ответ. Так Харуто и укатил, до последнего не прекращая раскланиваться.

Молодой человек колесил по дороге, и его овевал теплый ночной ветер. Расставленные на равных промежутках друг от друга фонари слепили его. Габаритные огни на обгоняющих машинах казались свежее роз, а городской пейзаж – во сто крат прекраснее, чем вчера или в любой другой день раньше.

Харуто притормозил на набережной неподалеку от станции Сасадзука и, не вставая с сиденья, залюбовался сакурой в свете фонарей. Лепестки опадали мелкими горсточками под дуновением ветерка.

Молодой человек открыл контакт Мисаки, и ему показалось, что одиннадцать цифр ее номера – самая удачная из всех возможных комбинаций. Харуто расплылся в счастливейшей улыбке. Но вдруг она угасла, точно ее унес с собой ночной ветер. А по сердцу расплылось черной кляксой чувство вины.

«Восхищаюсь профессиональными фотографами!»

Как только он вспомнил слова Мисаки, душу защемило.

Молодой человек сгорбился.

«Надо будет извиниться… Я ведь никакой не фотограф».

Ложь затянулась – и за это он обязан попросить прощения.

Анестезия начала проходить, и теперь каждое прикосновение к левому уху отдавалось болью.

А может, болело не ухо – а душа от мук совести.

«Нечестно приглашать на свидание в таких обстоятельствах. Не откажешь ведь…»

Мисаки тихонько вздохнула, прислонившись к двери поезда на линии Одакю.

Вот чего она не ожидала – так это что ее позовут на свидание.

Состав остановился на станции Умэгаока, и девушка поплелась к турникетам.

Если днем вокруг станции беспрестанно сновали студенты, то к одиннадцати вечера прохожих вообще не оставалось. Мисаки купила в супермаркете по дороге бутылочку молочного чая и желе и пошла домой, размахивая пакетом с покупками.

Вообще, не в первый раз парикмахер захватил ножницами ухо клиента. Хотя, конечно, так нельзя. И Мисаки еще не слышала, чтобы мочку прямо оттяпали. Их салон запросто могли закрыть через суд. Поэтому сразу, как только покалеченного клиента отправили в больницу, совершенно озверевший директор пригрозил понизить ее обратно до стажера. Девушка очень долго ждала, когда ее наконец повысят до стилиста, и возвращаться не хотелось совершенно. Конечно, сама виновата, но все равно наворачивались слезы.

Мисаки повернула за рыбной лавкой, и вскоре впереди показалась старая идзакая. У побитого непогодой деревянного фасада висел красный фонарь с надписью: «Ариакэ-я». Из-за стеклянной раздвижной двери просачивался свет и слышался смех гостей. В каждом районе есть хотя бы одна такая классическая идзакая, как с картинки. Там и жила Мисаки.

Девушка переступила порог и поздоровалась. Старший брат, Такаси Ариакэ, заметил, что она припозднилась, рассмеялся и вернулся к болтовне с завсегдатаями. Поприветствовали ее и посетители у барной стойки – они даже подняли в ее честь кружки. Мисаки всегда отвечала им тепло, но сегодня не нашла в себе сил на улыбку. Это заметила Аяно Ёсино, которая попивала у стойки хайбол, и спросила:

– Что-то случилось?

Аяно встречалась с Такаси, и Мисаки любила ее почти как старшую сестру. Взрослой серьезной женщине очень шли длинные прямые волосы. Брат такой красавицы не заслуживал.

– Что-то на работе? – с тревогой уточнила Аяно.

– Да нет, ничего, – заверила ее Мисаки, выдавливая из себя улыбку. Всё-то Аяно замечает!

– Мисаки, опять с чем-то накосячила? Ну ты и растяпа!

Такаси сложил на груди мускулистые руки, обтянутые черной футболкой, и расхохотался.

– Ой, заткнись, – огрызнулась на бесчувственного брата Мисаки, надув щеки, и затем пошла к лестнице на второй этаж.

– Эй, а поесть? – крикнул ей вдогонку Такаси.

– Не хочу.

– Ах, не хочешь? А у нас сегодня твои любимые морские улитки!

Морские улитки? Мисаки против воли застыла. Стоило только представить шкворчащих на гриле, запеченных вместе с раковиной морских улиток, как рот наполнился слюной. А еще соевым соусом их полить и свеженькими с самого пылу… Ух, вкуснотища! Живот заурчал.

– Так как? Будешь – не будешь?

Мисаки продержалась еще секунду, прежде чем ответить.

– Буду… – пробубнила она, присаживаясь рядом с Аяно.

– Вот и я, конечно, понимаю, что не права, и вообще мочку ему отрезала, и сама сказала, что на все готова. Но свидание?! Это против правил! – пожаловалась на сегодняшнюю трагедию Мисаки, осушая уже третью чашечку саке. Она твердо обещала себе в этот вечер не пить, поскольку знала, что иначе начнет жаловаться… Но после первой улиточки не удержалась.

Выслушав печальный рассказ, Такаси стукнул по разделочной доске кулачищем, похожим на бейсбольную перчатку.

– Уж не знаю, что он там за фотограф, но это ж какая наглость – так свидание выклянчивать! Да я сам ему мочки оторву!

Завсегдатаи согласно загалдели:

– Точно, этому порнографу надо уши отодрать и на фарш перекрутить!

Они дружно осушили бокалы в знак таинственной солидарности пьяных.

– Ну-ка, Мисаки, дай мне телефон этого с мочками! Я ему для симметрии правое ухо обкорнаю…

– Так! – гаркнула Аяно, со стуком складывая на стойку палочки. – Заткнулись все со своими мочками! Я, между прочим, ем вареные гёдза[6]! Понимаете?! Они чуть-чуть похожи на уши. Так что прекратили быстро… И вообще, хотите, чтобы Мисаки с работы вылетела?

– Но… – попытался возразить Такаси, поджимая губы, как обиженный ребенок.

– Лично я считаю, можно, – обратилась женщина уже к Мисаки.

– Что можно?

– На свидание сходить. А вдруг окажется хороший парень?

– Ты чё несешь! Ни за что! Он полный придурок!

Но Аяно не обратила внимания на вскинувшего ручищи Такаси и продолжила:

– Повеселись, раз выпала возможность!

– Ну не знаю, – откликнулась Мисаки, прихлебывая четвертую чашечку. – Он же наш клиент…

– А у вас есть какие-то правила на этот счет?

– Нет, но…

– Ты ж сто лет не ходила на свидания?

– Да, но…

– И ты, кажется, жаловалась, что новых людей не видишь. Это шанс, я тебе говорю!

– Ну какой же он «новый человек»…

Тут у Такаси лопнуло терпение, и он громко цокнул языком:

– Так, ну-ка завязывай! Тоже мне, военный стратег! А ты, Мисаки?! Новых людей ей подавай! А кто хотел себя с лучшей стороны показать? Или ты на работе ворон считаешь, потому что о мужиках думаешь?

Такого комментария Мисаки снести уже не смогла и впилась в брата взглядом:

– С дуба рухнул? Но любви-то все равно хочется, мне ж всего двадцать три!

– Вот и иди на свидание! – тут же наставила ее Аяно.

– Какое же это свидание?!

– А что тогда?

– Ну… – Девушка задумалась, подбирая слова, и осушила чашку. – Компенсация ущерба, вот!

И с этими словами она убежала на второй этаж.

Там они с братом жили. Слева от скрипучей лестницы располагалась гостиная, а дальше по коридору – кухня и ванная. В самом конце находились комнаты Такаси и Мисаки. На двоих им хватало места за глаза.

Девушка отодвинула неподатливую фусуму[7] и рухнула на кровать. Хотелось уснуть, не смывая макияж. Мисаки перевернулась в постели и уставилась на лампу под потолком. Комнату в свое время переделали на западный манер, но абажур менять не стали, и тот выбивался из интерьера. Глядя на флюоресцентную лампу в слегка пожелтевшем абажуре, девушка вздохнула.

Аяно, конечно, права, Мисаки сто лет не ходила на свидания…

В последние годы как-то совершенно не складывалось. В старшей школе Мисаки еще встречалась с одним парнем. Но родители умерли, и она не хотела висеть на шее у брата, так что тут же нашла подработку, а вечерами часто помогала в «Ариакэ-я». И парень бросил ее со словами, что та слишком много работает, и он не чувствует рядом с ней дыхания юности. До сих пор девушку это бесило. Конечно, она много работала: денег-то никто просто так не оставил!

Потом Мисаки пошла в училище, и дел не убавилось. Даже стало больше. Брат оплатил учебу, но материалы для занятий – ножницы, головы-манекены, полотенца, термобумага – тоже стоили денег. Так что у Мисаки едва оставалось хоть какое-то время между работой и подработкой, и о любви она, конечно же, даже не мечтала. Но все это, разумеется, отговорки. Вообще-то она просто жалела силы на отношения.

После долгого перерыва сложно обустроить личную жизнь. Особенно когда прошлые отношения закончились на такой дурацкой ноте – это отбивало всякую охоту пробовать еще раз. Так чувствует себя питчер, когда стоит посреди поля, и матч уже, считай, проигран, а от него требуют подавать следующий мяч. Вот и Мисаки: в первый же год рабочей жизни ее пригласил погулять парикмахер из соседнего салона – но он так пылко добивался внимания, что в конце концов девушка струсила и отказалась. А ведь симпатичный был и вроде бы добрый. И хобби у них совпадали, и каждая его шутка угождала прямиком в страйк-зону. Однако после первого отказа он ее больше не приглашал. А вскоре Мисаки услышала, что тот парень обзавелся другой девушкой, и, с одной стороны, возмутилась до глубины души тем, как быстро он переключил внимание, а с другой – посетовала об упущенном шансе. Бессрочный отпуск от романтических отношений продолжался до сих пор, и перспектив его прекращения Мисаки не видела.

Девушка достала из пакета желе и зачерпнула полную ложку.

Цветами вместе любоваться… Ну, подумаешь – свидание-извинение! Это же не значит, что Мисаки снова в игре?

На следующий день девушка еще раз извинилась перед директором за вчерашний инцидент. Начальник за ночь тоже немного успокоился, поэтому больше не злился. Мисаки сохранила за собой прежнюю должность. Но понимала, что расслабляться рано. Клиенты ходят в салон в поисках красоты. А парикмахеры воплощают их мечты в жизнь. Поэтому нельзя унывать. Выше нос! В восемь часов салон закрылся, для сотрудников провели брифинг, и директор объявил, сколько они за сегодня заработали и что можно было бы улучшить. В парикмахерской было всего четыре человека, включая директора, и рук не хватало. Каждому приходилось трудиться в поте лица. Хотя Мисаки на загруженность не жаловалась: в конце концов, иначе ей не досталось бы место стилиста.

В помещении убрались, и старшие пошли по домам, а Мисаки решила еще потренироваться. Она так делала каждый день. Оставалась наедине с учебными манекенами и отрабатывала проблемные прически. Женские короткие стрижки давались ей особенно трудно, и она не жалела на них сил.

И вот девушка глазом моргнуть не успела, как стукнул двенадцатый час. Мисаки подумала, что пора закругляться, и уже достала из кармана ключ, как вдруг застыла. Заметила на руке несколько седых волосков.

– Ну вот, опять…

Они в последнее время постоянно вылезали. От усталости, что ли?

Девушка со вздохом их выдернула, и тут в кармане завибрировал телефон.

Это кто же ей пишет в такой час? Мисаки взглянула на экран и вздрогнула. Пришло сообщение от Харуто.

Тема: Касательно свидания

Текст: Еще раз приношу извинения за неудобства, причиненные вчера вечером. Вас беспокоит Харуто Асакура. Касательно свидания, о котором мы договорились: если удобно, хотелось бы увидеться с вами в понедельник – насколько я знаю, у вас выходной. Предлагаю встретиться на станции Синдзюку у южного выхода (обращаю внимание: выход на «Саузерн террас» – с другой стороны, не перепутайте). Предположительно день для любования цветами окажется подходящий, поскольку в будний день должно прийти не так много людей. Однако невозможно исключить вариант дождливой погоды, которая не подходит для цветов, и в таком случае я буду вынужден воспользоваться запасным планом свидания. Надеюсь на ваше понимание. С нетерпением жду встречи.

Это что еще за зубодробительно деловой стиль? Может, он из тех, кто вовлекает людей в сомнительные финансовые схемы? Но вроде же Харуто – фотограф, вряд ли он стал бы таким заниматься.

Дома Мисаки решила поискать в сети: «харуто асакура фотограф». Чтобы узнать, в каком стиле он вообще работает. Но ничего подходящего не нашла.

Странно! Разве не надо загружать в сеть хотя бы какое-нибудь портфолио, чтобы тебя могли найти клиенты?..

– Значит, Харуто Асакура? – вдруг раздался голос из-за спины.

Мисаки резко обернулась и увидела распаренного после ванны Такаси – он как раз вытирал голову, заглядывая ей через плечо в экран.

– Эй! Ты зачем без спросу смотришь?

Девушка сделала вид, будто сейчас бросит в него телефон, чтобы отстал, но брат не только не испугался, а еще и насмешливо спросил:

– Ты ж вроде просто повинную отрабатываешь? Зачем решила про него что-то искать?

– Да я так, чисто разведать…

– Ах! Разве-е-едать! А рожица-то очень довольная была, разведчица.

– Ой, отвали! Неправда! Ничего не довольная!

Мисаки скривилась и ретировалась в ванную.

Глядя на пар, который поднимался от воды, девушка задумалась: «А зачем он вообще позвал меня на свидание? Понравилась я ему, что ли? Или это я губу раскатала, и надо думать поменьше?»

Но все-таки свидание же. Почему-то Мисаки это немного вскружило голову.

Когда отправишь идеальное сообщение, даже хаппосю[8] кажется вкуснее. Харуто опрокинул алюминиевую банку, глотая содержимое.

Он считал, что письмо получилось, может быть, суховатое, но по-настоящему искреннее и джентльменское. Харуто уже три года ничего такого девушкам не писал, поэтому перед отправкой ему пришлось собрать в кулак немало смелости. Собирал он ее с полчаса. Даже стыдно, что в свои двадцать четыре года он так долго решался.

Однако стыд улетучился без следа, как только пришел ответ от Мисаки:

Хорошо. До встречи (._.)

Смайлик она прислала равнодушный, но – в глазах Харуто – такой миленький! Он раз за разом перечитывал короткое сообщение и чувствовал, что лицо у него расплылось, как кусочек масла.

Молодой человек достал из холодильника еще одно хаппосю, открыл окно и впустил в свою каморку на восемь татами[9] с кухней ночной весенний ветер. Ветер и холодный напиток хоть чуть-чуть остудили пылающее сердце Харуто.

Маленькими глоточками потягивая свежее хаппосю, он смотрел на скверик по другую сторону узкой улицы. Сакура трепетала на ветру. Лепестки опадали в свете фонарей.

– Зачем я только ей соврал?.. – На душу вновь навалилось раскаяние.

«Я же просто подрабатываю в видеосалоне. Тоже мне, возомнил себя профессиональным фотографом…»

Фотографом он когда-то мечтал стать.

Отец подарил ему на прощание «Никон» третьего поколения, и Харуто устремился в Токио, сжимая в руках фотоаппарат, как билет к мечте. В мегаполисе его окружили многоэтажки, над головой нависла громада Токийской телебашни, а от больших толп мутился разум. Но молодой человек был уверен, что именно тут сбудутся его мечты, потому дух его витал под самыми облаками.

Харуто переехал в столицу сразу после школы и устроился в фотостудию в Эбису. Набросал себе такую перспективу: проработает пару лет на побегушках, зато обзаведется полезными знакомствами. Он прекрасно понимал, что будет непросто. Но твердо верил: ему хватит таланта. Наивному юноше из глубинки в Нагано еще только предстояло познать суровую натуру Токио.

Жизнь в студии бурлила значительно активнее, чем представлял себе Харуто. Приходилось бегать в мыле, готовясь к съемкам, под постоянные крики начальства, а потом как можно скорее все демонтировать, чтобы подготовиться к следующим фотосессиям – на сон времени не хватало. Поначалу Харуто держался на упорстве и энтузиазме, но вскоре разочарование и усталость его сломили.

«Я что, попал в нелегальную контору? Каждый день подыхаю на работе, недосыпаю, а платят мало, только заставляют перерабатывать…»

В общем, и года не прошло, как Харуто оттуда сбежал. После увольнения он некоторое время ходил по конкурсам. Однако и там удача ему ни разу не улыбнулась, так что вскоре он даже подаваться перестал, а подаренный отцом «Никон» спрятал в дальний ящик.

Конечно, он жалел. Родители, занимаясь сельским хозяйством, оплатили ему и старшую школу, и депозит за квартиру, и благодарственный взнос[10]. А он не оправдал их ожидания.

«С другой стороны, – думал Харуто, – я же не бросил фотографию насовсем. Просто сделал перерыв. Мне надо отдохнуть. Прийти в себя, чтобы душа снова загорелась снимать».

Прошло четыре года, и фотоаппарат все так же дремал в шкафу в ожидании своего часа. Похвастаться, что сердце за это время закалилось на новые свершения, Харуто не мог. Он сам не заметил, как пустил корни в видеосалоне. Даже не отказался наотрез, когда его позвали в основной штат. Если честно, и колебался он не сильно. Нельзя же вечно ходить без постоянной работы, да и премию обещали.

И все-таки где-то еще теплились угольки его мечты стать фотографом. Однако Харуто только терзался легкими угрызениями совести и никак не мог сделать решительный шаг, а время шло и шло.

И тут он повстречал Мисаки.

Глядя на то, как она всю душу вкладывает в стрижки, Харуто невольно вспоминал себя. Того себя, который носился с языком на шее по студии, жалел потратить лишнюю минуту на сон. И к себе нынешнему он проникался презрением. И однажды Мисаки спросила:

– Господин Асакура, кем вы работаете?

Стоило, наверное, сказать правду про подработку в видеосалоне, но Харуто вдруг ужалила какая-то муха, и он глазом не моргнув ответил:

– Фотографом!

Ему просто было стыдно признаться, что он бесцельно болтается без постоянного контракта с работодателем.

– Потрясающе! – Глаза у Мисаки засверкали, и Харуто с болезненной ясностью осознал, что отрезал себе пути к отступлению. И все же не мог разоблачить себя перед ней. Ложь копилась, и с каждым вопросом о работе, с каждым завистливым восхищенным взглядом сердце молодого человека все сильнее сковывали угрызения совести. Из семечек сожаления проклюнулся росток, который постепенно распустился пышным цветом. Мысли Харуто все время вертелись в одном направлении: «Надо обязательно рассказать правду».

Молодой человек легонько коснулся перевязанного уха.

Вот на свидании и расскажет…

В день свидания небо над Токио лучилось ярким светом. Нежное солнышко согревало землю, а ласковый ветер будто пел. От весеннего тепла кожа под кофтой с длинным рукавом потела.

Над южным выходом со станции Синдзюку царило редкое умиротворение. Харуто шагал туда-сюда перед турникетами и изо всех сил пытался унять трепещущее сердце.

Как же быть? О чем разговаривать? Ночью накануне он прокрутил в голове не одну сотню воображаемых диалогов. Заказал экспресс-доставкой с «Амазона» книгу о том, как крутые парни ведут непринужденные беседы. Но так и не понял, что делать. А ему к тому же предстояло признаться в собственной лжи. И при этом необходимо провести идеальное свидание – голова лопалась…

От напряжения он невольно застонал, и вдруг кто-то сзади беспокойно спросил:

– Вы в порядке?

«Это же не госпожа Ариакэ?»

Харуто с большой опаской оглянулся и в самом деле обнаружил за спиной Мисаки.

«О нет! Она увидела, как я стону! Что ж за неудачник стонет посреди Синдзюку?!»

Но одновременно… Харуто сглотнул – нет, ну до чего хороша!

Он впервые видел ее в повседневной одежде. На свидание девушка надела легкую кофточку мелкой вязки, джинсы в обтяжку и вязаную карминовую шапочку. Ей так шел наряд, как будто фасоны придумали специально для нее. И личико казалось еще милее, чем обычно. Видимо, из-за нежного макияжа.

Харуто от переизбытка чувств застыл, как каменный истукан.

– Что с вами? – спросила Мисаки, махая у него перед лицом ладошкой. Кажется, она немного волновалась. Ну еще бы: вот так прийти на свидание с клиентом. Да еще с тем самым, которому отрезала мочку.

– Э… Спасибо, что пришли! – поблагодарил он тоном голосового помощника, и девушка смущенно покачала головой.

Так они и пошли в Синдзюку-гёэн[11] по улице Косю.

– Чудесная погодка, правда?

– Действительно.

На этом диалог закончился.

«Что за стариковские речи?! А ну соберись! Ой, точно! Мужчина должен идти со стороны проезжей части, чтобы защищать даму! Так писали в книге!»

Восстав из пепла, Харуто попытался немедленно оказаться по правую сторону от Мисаки. Маневр не удался: они столкнулись плечами. Девушка пошатнулась, и Харуто рассыпался в извинениях.

– Что такое? – удивилась Мисаки.

Лицо у Харуто свело судорогой.

– Понимаете, я просто вспомнил, что мужчина должен идти ближе к проезжей части…

– Чего?

– Ну, а ну как машина выскочит на тротуар?

– Я думаю, тут мне все-таки ничего не грозит… – в смятении заметила Мисаки, указывая на пешеходное ограждение.

«А-а-а!!! Что ж я за идиот-то! Такое случается только в голливудских фильмах! Это уже просто клиника!»

– Надо же! И правда! Ну, тогда я спокоен! Ха-ха-ха!.. – посмеялся Харуто, а у самого наворачивались слезы. Ему хотелось исчезнуть. На этом самом месте провалиться под землю.

Мисаки словно разглядела, что творилось у спутника в душе, и предложила:

– Но если хотите, то, конечно, идите справа.

От ее деликатности захотелось плакать еще сильнее.

Но нельзя. Только не слезы. А шанс реабилитироваться еще обязательно представится.

Однако катастрофы посыпались градом.

На запертых воротах парка висела табличка с равнодушной надписью: «Сад закрыт». При виде надписи мыслительный процесс в голове Харуто остановился.

О нет… Это предел. От осознания собственной тупости Харуто поплохело. Интересно, удивится ли госпожа Ариакэ, если его прямо сейчас вывернет наизнанку? А может, он просто спит и видит очень реалистичный сон?

– Надо же, у них сегодня выходной! – вздохнула Мисаки. Харуто тут же пришел в себя.

«Проклятье! А сейчас она скажет, что ничего не поделаешь, придется разойтись по домам! Ни за что – свидание еще десяти минут не продлилось!»

– А м-может, тогда в Ёцую? Там тоже сакура растет!

Они сели на линию Маруноути и продолжили путь до новой цели.

«Вот тут уж наверняка полюбуемся», – решил Харуто… и жестоко ошибся!

В саду «Сотобори», который раскинулся между Ёцуей и Иидабаси, действительно полностью распустилась сакура – и на нее сбежалось посмотреть пол-Токио. Гости расстилали между деревьями голубые клеенки, выпивали и шумели. И несмотря на то что был еще только понедельник, и даже не вечер, прямо на земле развалился пьяный в стельку мужик, а какие-то здоровенные лбы – предположительно студенты – вовсю горланили, распивая из банок тюхай[12]. Атмосфера в парке была настолько неромантичная, что у Харуто чуть не подкосились колени.

«Ах… ах вы засранцы! Да вам не сакура нужна, а нажраться на свежем воздухе! Как вообще японцы допустили, чтобы именно так сложилась традиция любования цветами? Всё, пропало мое долгожданное свидание».

Вдруг еще и тот самый пьяный мужик застонал, и его стошнило. Мисаки брезгливо отвела взгляд.

«Мужи-и-и-ик! Ты зачем блюешь?!»

Еще бы чуть-чуть – и Харуто накинулся бы на него с кулаками. Однако он справился с собой и сказал:

– Ну, не будем стоять на месте!

Они с Мисаки почти сбежали в сторону Итигаи.

– Простите. Если честно, я никогда раньше не ходил смотреть сакуру, поэтому не знал, чего ждать. Не представлял, что будет так людно.

– Никогда? – изумилась Мисаки. – Вы ни разу не ходили на сакуру?

– Нет… Ну, то есть в детстве, может, разочек.

– Не любите цветы?

– Нет-нет, к цветам я нормально отношусь. Конкретно сакуру не очень жалую.

– Это за что же? – Мисаки непонимающе склонила голову набок.

– Как вам сказать… Красивая она, конечно, но опадает сразу, как зацветет, так? И мне всегда ужасно грустно. Хотя да: молодец я, конечно, что сам вас сюда позвал, а теперь говорю подобное.

– Вам никогда не говорили, что вы странный? – спросила девушка, пряча лицо в ладошках и хихикая. – Все японцы любят сакуру.

– Да, было дело, друзья в старшей школе считали, будто я чудак.

– Вот-вот! Впервые вижу человека, который так холодно отзывается о сакуре.

В ответ на неожиданную улыбку Харуто и сам расцвел.

Ради того, чтобы Мисаки улыбнулась, он был готов на что угодно – даже прослыть большим оригиналом.

Девушка, кажется, немного расслабилась и стала разговорчивее. В том числе рассказала больше о себе.

На выходных она часто выбирается в кино, особенно на боевики, а под влиянием старшего брата влюбилась в бейсбол. Их семья держит скромную идзакаю, и Мисаки с какой-то даже гордостью поделилась, что брат готовит очень вкусный тяхан[13]. А еще она сладкоежка, притом понимает, что рано или поздно растолстеет, но по дороге с работы никак не может отказать себе в пудинге или желе.

– Почему вы решили стать парикмахером? – спросил Харуто.

Девушка, идя от него по левую руку, стала смущенно накручивать на палец прядь.

– Если честно, у меня от природы вьются волосы. Мальчишки в младшей школе дразнили «Кудряшкой». Я страшно комплексовала и постоянно жаловалась маме с папой, как мне не нравятся волосы. А они никак не помогали – только повторяли, чтобы я не принимала близко к сердцу. Я отчаялась. Думала, мне всю жизнь так мучиться. И тут брат заметил, как я рыдаю, и отвел меня в ближайшую парикмахерскую. Я так волновалась! А парикмахер сказал: «Не боись, сейчас все починим» – и распрямил волосы… Я поверить не могла, что столько страдала из-за такой ерунды! Раз – и волосы прямые, настоящая магия! И тогда мне впервые понравилось собственное отражение.

Мисаки сощурилась, как будто смотрела на старые фотографии и предавалась воспоминаниям. Тут она остановилась перед особо раскидистой сакурой и, улыбаясь, поглядела в небо.

– Вот тогда все и решилось. Что я хочу делать прически. Такие прически, чтобы клиент смотрел на себя в зеркало и любовался.

Ее улыбка походила на юные лепестки сакуры. Харуто, глядя на нежное лицо в обрамлении розовых кружев, подивился такой прелести. Неужели и в детстве, когда смотрела в зеркало в салоне, она так же изумительно улыбалась? На сердце стало тепло.

Тут Мисаки, кажется, смутилась, что так разоткровенничалась, и поспешила сменить тему:

– Ну да что мы все обо мне да обо мне. Давайте о вас! Почему вы решили стать фотографом?

Молодой человек стиснул зубы: пора сказать правду.

Между ними пролетел порыв ветра, унося вдаль ворох розовых лепестков.

Харуто медленно, чтобы голос не дрожал, проговорил:

– Госпожа Ариакэ. Понимаете…

– Ой! Да это же Харуто! – воскликнул кто-то из-за спины. Обернувшись, молодой человек увидел бывшего коллегу из фотостудии. На плече у того болтался чехол с фотоаппаратом. Мужчина, махая рукой, спешил к давнему приятелю. – Сто лет не виделись!

Харуто приготовился к худшему. Перебинтованное ухо запульсировало болью. Он молил только, чтобы коллега не сболтнул ничего лишнего. Но, как известно, чем истовее ты жаждешь чего-то избежать, тем точнее сбываются твои страхи.

– Ты как, окончательно съемки забросил? Чем занимаешься?

Харуто похолодел, разве только инеем не покрылся. Он робко стрельнул глазами в сторону Мисаки и увидел, как та подозрительно нахмурилась. От этого взгляда температура Харуто упала еще на пару градусов.

– Ты знаешь, как нам тяжко пришлось, когда ты уволился из студии? Эх ты, безответственный!

Не в силах больше выносить присутствие бестактного коллеги, Харуто выдохнул: «Идем!» – и унесся прочь.

Они присели на лавочку уже возле самой станции Итигая. Молодой человек не смел посмотреть на свою спутницу, поэтому вперился взглядом в горизонт. Зловеще проскрежетал поезд, спешивший по линии Тюо в сторону Синдзюку, а следом грянул веселый смех других посетителей парка.

Она ничего не говорила. Безучастно молчала. И тишина пугала Харуто больше всего.

– Я вам солгал. – От страха он не мог совладать с дрожью в голосе. – Если честно, я не фотограф. Не выиграл ни одного конкурса и не зарабатываю фотоаппаратом себе на жизнь. Все неправда. Но какое-то время действительно фотографировал. Только я был ассистентом. И быстро уволился. – С рук, сцепленных на коленях, капал пот. – Поначалу я в самом деле хотел освоить профессию. И считал, что у меня талант. Но на работе на меня каждый день только кричали, я не справлялся, и с конкурсами тоже не везло. Поэтому я перестал верить в свои силы и в конце концов совсем бросил фотографировать. Я подрабатываю в видеосалоне.

Мисаки не смотрела в его сторону, а буравила взглядом многоэтажки на другом берегу канала.

– Простите, что солгал, – извинился Харуто, низко кланяясь.

Усталый вздох Мисаки пронзил ему сердце:

– Зачем хотя бы?

Он не придумал, что ответить. Даже не нашел в себе силы поднять голову под ее острым, точно иглы, взглядом. В конце концов Мисаки произнесла:

– Давайте пойдем по домам. – Поднялась и направилась в сторону станции. Харуто впился в уходящую спину глазами. Он знал, что видит ее в последний раз. Тут невыразимая паника подтолкнула его, и Харуто что было мочи крикнул Мисаки вслед:

– Я не хотел, чтобы вы во мне разочаровались!

Девушка остановилась.

– Когда я сказал, что работаю фотографом, у вас так загорелись глаза, и вы с таким вниманием меня выслушали! Я был на седьмом небе от счастья. Мне так захотелось хоть чуточку вам понравиться, что я наплел с три короба! Я сгорал от стыда! Хотел объясниться и попросить прощения. Но никак не мог набраться духу. Если бы я признался, что у меня нет постоянной работы, вы бы тут же перестали со мной общаться… И я не смог остановиться!

Теперь он выложил ей все как на духу. Теперь она поймет…

– Чего?! – на полпарка крикнула она, разворачиваясь обратно к Харуто. Брови девушки уползли на лоб. – Вы, значит, хотите сказать, что я из тех, кто судит человека по профессии?! И слушала вас только потому, что вы назвались фотографом?!

Харуто ни разу не видел, чтобы ее прелестное личико искажалось таким гневом. Он пролепетал, отступая:

– Н-нет, что вы!

А Мисаки, испепеляя его взглядом, топала прямо на него.

– А вот и да! Хорошо, не спорю, я правда подумала: надо же, фотограф, классно! Да, подумала! Да, из-за профессии! Но, знаете, не потерплю, чтобы меня в этом обвиняли!

– П-простите!

– Нет уж, это вы простите! А все-таки нельзя бросать мечту, пока не испробовали все средства! Сами сказали, что верили в свой талант! Зачем бросили фотографию? Дурак, что ли?!

– Простите…

– Хватит извиняться! Лучше б взяли себя в руки! Вдруг получилось бы?!

– А?

– А вы просто бросили! Как так-то? Хватит мяться! Если бредили фотографией, то и продолжали бы! Не надо сразу отступаться!

– Т-то есть, вы считаете, у меня правда талант?

– Чего?

– И желаете, чтобы у меня все получилось?

– Я вроде ничего не желала?

– Спасибо огромное! – воскликнул Харуто, хватая ее за руки, и Мисаки по-кошачьи подпрыгнула. – Ой, п-простите!

Молодой человек, устыдившись, тут же ее отпустил.

– Честное слово, все сделаю! Я вам верю и попробую еще раз!

– Нет, стойте, я же не в этом смысле…

– Спасибо тебе, Мисаки!

Девушка застыла: она никак не ожидала, что он вдруг перейдет на «ты».

– Вот увидишь: я стану тебя достоин!

Ему захотелось измениться. Чтобы больше никогда не прятаться за трусливой ложью. Харуто решил, что научится собой гордиться. Он захотел измениться, и потому:

– Я обязательно изменюсь!

Харуто сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– И меня будет не стыдно полюбить!

Щеки у Мисаки порозовели, как сакура. Южный ветер взметнул в воздух ворох лепестков, и они опали между ними, точно нежные снежинки. При виде кружащейся розовой пены сердце Харуто преисполнилось решимости.

Он сделает новый шаг. И время, которое для него застыло, возобновит свой ход.

Однажды он заработает право идти рядом с ней.

Мисаки этого не хотела. Но на короткий миг сердце в груди все-таки затрепетало.

Девушка громко вздохнула. Прислонившись к стеклу, она поглядела, что за пейзаж проплывает за окнами поезда. На город уже опустился закат. Дома и многоэтажки перекрасились в рыжий.

«Я стану тебя достоин!»

Никогда в жизни Мисаки не признавались в чувствах настолько прямо. Хотя, строго говоря, не прямо тоже не признавались… «Признавались»? А он точно признался? Или Мисаки выдумала себе невесть что? Но ведь Харуто так и сказал: станет таким, «чтобы его было не стыдно полюбить». Так что, наверное, признался.

Девушка в волнении крепче сжала поручень. Нечего тут фантазировать. Этот человек уже показал себя обманщиком. Он и не такое скажет, лишь бы набить себе цену!

Когда Мисаки вышла на своей станции, закат навис над самым железнодорожным полотном. Девушка накручивала прядку на палец и думала, вправду ли Харуто теперь снова возьмется за фотоаппарат.

«Хотя нет: если он принял так близко к сердцу, мне же потом будет хуже. Откуда я знаю, что у него с талантом…»

Такаси со старичками-завсегдатаями уже заждались возвращения Мисаки. В тот же миг, как девушка открыла дверь «Ариакэ-я», брат прямо из-за стойки выпалил:

– Ну как, не приставал?!

От его напора, который посетители только усиливали, Мисаки даже чуть оробела и проблеяла:

– Ничего такого! – И попыталась ретироваться на второй этаж. Оокума, один из старых клиентов, воскликнул, проглотив бокал хоппи[14]:

– Подозрительно! Что-то явно случилось!

– Честное слово! Ничего! – отрезала девушка и взлетела по лестнице.

«Чего им вообще надо? Мне все-таки уже двадцать три года, могли бы и не лезть. Тем более что ничего такого правда не было. Не было же? Ну, разве что совсем чуть-чуть…»

Оказавшись у себя, девушка повесила шапочку на голову-манекен и распахнула окно над кроватью. Она вся пылала. Прохладный вечерний ветер коснулся ее волос, и Мисаки перевела дух. Пахло весной. Ветер колыхал занавески и расписание смен, которое она повесила на пробковую доску.

Прислонившись к кремовой стене, девушка заново прокрутила в голове события дня. Тут вдруг из коридора ее окликнули:

– Мисаки?

Это Аяно. Видимо, уже пришла в идзакаю с работы.

Аяно чуть-чуть отодвинула фусуму и озорно спросила с порога, закрыв лицо, точно маской, пачкой какой-то соленой закуски:

– Как прошло?

«Ну вот, и она туда же…»

Мисаки немного надулась, но решила рассказать все как есть, чтобы немного разогнать странные чувства на душе.

Внимательно выслушав рассказ, Аяно захихикала в кулак.

– Эй! А смеяться-то зачем!

– Прости-прости. Но кто ж читает такие отповеди на первом свидании! Да еще и клиенту.

Мисаки надула щеки и отобрала еду.

– Меня просто выбесило, как он оправдывается. Увереннее надо держаться! Хотя, наверное, я в самом деле наговорила лишнего. Сама не пойму, что на меня нашло…

– Просто если тебе кровь в голову ударит – ты сразу как будто другой человек. Вся в брата.

Тут Аяно попала в яблочко. Поддавшись вспышке гнева, Мисаки говорила прежде, чем успевала как следует подумать. Про этот свой недостаток она и сама знала.

– Я думаю, ты так вспылила, потому что вы два сапога пара.

– В смысле?

– Ну, вы же похожи.

– Чего?! В каком это месте?!

– Так-так, кому-то опять кровь в голову бьет!

Мисаки тут же зажала рот ладонью.

– Помнишь, как ты извелась, пока не стала стилистом? И таланта-то у тебя типа нет, и вообще – помнишь, сколько плакалась?

– Ну… – В бытность ассистенткой Мисаки и впрямь каждый день получала нагоняй от начальства, поэтому изрядно излила душу Аяно. – Зато я никому не врала.

– Да, врать нехорошо. Но, – Аяно широко улыбнулась, так что вокруг глаз собрались сеточкой морщинки, – согласись, было приятно? Когда он сказал, что станет тебя достоин?

– Ни капельки, – Мисаки отвела глаза.

– Да-а? А вот я бы обрадовалась.

Мисаки бы предпочла, чтобы ее не читали как открытую книгу. Хотя если уж ставить вопрос ребром, то, скорее, приятно…

Харуто во время своей речи так покраснел. Наверняка ему пришлось собрать в кулак всю храбрость. Когда Мисаки вспоминала, с каким серьезным выражением лица он ей признавался, по спине пробегали мурашки.

Чтобы не показывать пылающее лицо, девушка уткнулась носом в бледно-розовую подушку. Аяно склонилась над ней с озорной улыбкой. Мисаки махнула рукой, прогоняя подругу из комнаты, но та на этот раз почему-то уперлась. От смущения Мисаки чувствовала себя настолько не в своей тарелке, что уже собралась запустить подушкой в незваную гостью, как вдруг та выставила перед собой веером три билета на бейсбольный матч.

– Бейсбол?!

– Идем с Такаси на следующей неделе. Хочешь с нами?

– А я-то вам там зачем?

– Скучает твой братец. Говорит, совсем в последнее время с сестренкой не видится.

– Так взрослые же люди, сколько можно…

– Да ладно, ты ему вроде дочки. Знаешь, как тяжело родителям отпускать своих деток?

Мисаки представила себе грустное и обиженное лицо брата, рассмеялась:

– Ну ладно, изредка можно! – И взяла билеты.

На следующей неделе они втроем отправились на стадион «Дзингу». Мисаки уже и не помнила, когда в последний раз выбиралась на игру. Ждала с огромным нетерпением. К тому же матч выдался удивительно напряженный. Если «Своллоуз[15]» зарабатывали очко, то противники тут же отыгрывались. После каждой маленькой победы одной из команд стадион взрывался ликованием. В такой атмосфере на сердце стало легко, и после третьего стакана пива Мисаки уже тоже вовсю болела за своих.

В последний момент «Своллоуз» все ж таки переломили ход поединка в свою пользу и победили. По предложению окрыленного победой Такаси они после матча отправились в идзакаю неподалеку, чтобы отметить. Выбрали кафе, в котором собрались в основном фанаты «Своллоуз», и брат набросился на пиво вместе с такими же восторженными соседями, так что быстро захмелел и в итоге обрушился на столик.

– Ох, простудишься же так! – проворчала Аяно, накидывая на плечи парню свой кардиган.

Мисаки спросила:

– За что ты любишь Такаси?

– Что это вдруг на тебя нашло?

– Ну, то есть, ты такая красавица, работаешь на знаменитый косметический бренд, зарабатываешь наверняка… ну, не в два раза, но все-таки больше. Вот я и не понимаю, что ты в нем нашла.

Аяно набрала целую горстку эдамамэ[16] и захихикала:

– Чистая правда, я умница и красавица!

– Ну я серьезно.

– Извини, – рассмеялась Аяно, смахивая со своего бокала капли. – Он еще и храпит громко, ноги воняют, манерам не обучен, деньги считать не умеет – горюшка я с ним, надо сказать, хлебнула. А все-таки почему-то люблю.

Несколько нет назад брат еще и увлекался азартными играми. Спускал деньги на патинко[17], лодочные и лошадиные гонки – и в результате залез в долги. От Мисаки и Аяно он это скрывал. Когда все всплыло наружу, Аяно расплакалась и попросила больше никогда не играть. Ее слезы привели Такаси в чувство, и с тех пор он держался от азартных игр за пушечный выстрел.

– Аяно, ты такая терпеливая. Я бы ни за что не выдержала.

– Ну неправда. У меня никогда прежде не было таких долгих отношений.

– А как же ты в тот раз его не бросила?

– Даже не знаю, – задумчиво ответила Аяно, подпирая щеку кулаком. А затем чуть-чуть улыбнулась. – Наверное, дело в том, что у меня от него не только головная боль.

– А что же еще?

Женщина ласково тыкнула мирно спящего парня в щеку.

– Мы уже скоро шесть лет как встречаемся, а этот от меня до сих пор без ума. Я иногда как думаю? Что когда тебя всем сердцем любят – это одна из женских радостей.

– Каких еще радостей? – Мисаки непонимающе похлопала глазами.

– Ну, быть любимой очень приятно. Одна из прелестей родиться девочкой… Хотя мне ж скоро двадцать девять, какая я «девочка».

– Не знаю, я как-то не думала, в чем прелесть… Не понимаю.

– Погоди-ка! А у вас разве не сложилось с тем парнем со свидания?

Мисаки не ожидала такого коварного вопроса и поперхнулась.

– Да что там «сложилось»… – проворчала она, поджимая губы. – Повторите пиво, пожалуйста!

– Он что, больше не звонил и не писал?

– Нет! И что с того?

Больно надо. Но после всех тех красивых слов и такого обмана мог бы, вообще-то, и написать разочек. Поэтому Мисаки сердилась. А может, он всем девчонкам так мозги пудрит. Плейбой. Да наверняка даже. Вот и не надо, чтобы такой кобель ей писал.

Как только подали пиво, Мисаки тут же опустошила бокал.

Весна пролетает в мгновение ока. Казалось, еще вчера в городе розовела сакура, но сегодня она уже совсем опала и сменила наряд на молодые листья. Когда Мисаки проходила по расположенному неподалеку парку «Ханэги», то невольно задумалась: даже не верится, будто это те же самые деревья. Охнуть не успеваешь – а самая весенняя пора уже и миновала.

Ведь буквально только что люди целыми толпами собирались, чтобы полюбоваться сакурой. А теперь, когда она облачилась листвой, никто даже не остановится взглянуть. Проходят мимо с пресными лицами.

Сердце Мисаки наполнилось тоской.

Девушка украдкой коснулась ствола дерева, которое тихо и незаметно жило своей жизнью.

В конце апреля Мисаки исполнилось двадцать четыре.

В какой-то степени она, конечно, радовалась дню рождения, но ей и смена выпала, и поздравили только Такаси и дядьки-завсегдатаи.

«Вот девчонки, у которых есть парни, в такой день ужинают с ними в каком-нибудь кафе. А мне пропел поздравление нестройный мужской хор. Даже грустно как-то».

Мужики в идзакае относились уже к старшей возрастной категории, так что голоса у них загрубели, да и в ноты они не попадали. А вот Аяно подарила подруге популярный крем для рук – тут уж Мисаки очень обрадовалась.

«А то ты всегда жалуешься, что кожа грубая», – сказала при этом женщина.

Грубые руки – профессиональный симптом парикмахера. У Мисаки он еще не так сильно проявлялся, а некоторым, как она знала, приходилось серьезно лечиться.

Девушка воспользовалась подарком тем же вечером, а пока наносила крем на кожу, бросила взгляд на лежащий на зарядке телефон. Нахмурилась на равнодушный экран.

Она же вроде говорила во время прошлой стрижки, когда у нее день рождения? Конечно, не просила поздравить, но можно же было черкнуть хоть пару строчек? Хотя он, вообще, уже месяц как канул в воду, с чего бы ему вдруг писать. И вообще, какая ей разница…

В этом году на Золотую неделю[18] у Мисаки голова шла кругом от загруженности. Каждый день она работала до полного изнеможения и какое-то время после окончания смены еще не могла пошевелиться.

В последнее время ей стала изменять прежняя выносливость. Девушке не в первый раз приходилось недосыпать, но теперь изнеможение сказывалось особенно тяжело. Что бы она ни делала, не могла избавиться от усталости. Теперь ей каждый день приходилось с охами и ахами вытаскивать себя из постели.

Однако среди весеннего аврала случилось и кое-что хорошее. Такаси позвал Аяно замуж.

Когда большая часть посетителей уже разошлась и остались только завсегдатаи, Такаси достал кольцо и сказал:

– Выходи за меня.

Мисаки никак не ожидала такого поворота и даже выронила кусочек жареного тофу, который держала в палочках. На Аяно, само собой, предложение тоже свалилось как гром среди ясного неба.

От удивления женщина распахнула рот, как не престало бы такой красотке.

Тем временем брат продолжил, и голос его немного дрожал от волнения:

– Честное слово, на плошку риса всегда заработаю. И играть больше никогда не буду. И постараюсь никогда не изменять. Ты больше из-за меня и слезинки не прольешь. Поэтому давай жить вместе.

Мисаки и посетители следили за парочкой затаив дыхание.

Какое-то время Аяно сидела, не поднимая глаз от пола, а потом надулась:

– В смысле – «постараешься» не изменять? То есть мысль все-таки допускаешь?

Однако Такаси пальцами сдул ее щеки и, нежно улыбнувшись, пообещал:

– Не допускаю. Ты у меня единственная.

Аяно от этих слов расплылась в счастливой улыбке, как маленькая девочка. Такаси, кажется, не хотел, чтобы остальные увидели его возлюбленную такой счастливой, поэтому заерзал на месте и уточнил в своей обычной шутливой манере:

– Ну так как? Пойдешь за меня, нет?

Аяно выхватила у него кольцо вместе с коробочкой и рассмеялась:

– Пойду, ясное дело!

«Какое счастье», – подумала Мисаки, смахивая слезинки. Она обрадовалась за Такаси как за саму себя. Когда мама с папой погибли, он бросил университет и стал управлять идзакаей. А ведь наверняка иначе хотел построить жизнь. Он говорил, что мечтает преподавать в школе. И от всего отказался ради сестры. Потому Мисаки так обрадовалась, что он наконец обрел собственное счастье.

Все присутствующие аплодировали паре, пока не онемели руки.

Мисаки пошла провожать Аяно до последнего поезда.

– Значит, ты скоро станешь моей невесткой…

– Надеюсь, золовка не будет вредничать?

– Посмотрим по твоему поведению!

– Это еще что! – прыснула Аяно.

– Хотя после вашей свадьбы надо будет мне куда-нибудь съехать.

– Зачем?

– Ну а зачем молодоженам в доме золовка? И вообще, я давно хотела попробовать пожить самостоятельно.

Это была неправда. Если честно, то Мисаки бросало в дрожь от мысли, что в жизни придется что-то менять.

– Мисаки.

– М?

– Давай с нами.

– Но…

– Я вот хочу, чтобы мы жили все вместе. Поняла? Я старше, и я тебе приказываю.

Мисаки рассмеялась.

– Ах, приказываешь? Ну, тогда слушаю и повинуюсь.

Счастье согрело девушку до глубины души.

Когда они добрались до станции Умэгахара, Аяно вдруг спросила:

– Кстати, а тот парень тебе так и не написал?

– Не хочу о нем говорить. – Мисаки спрятала руки в карманы толстовки и криво усмехнулась. Аяно как будто хотела что-то добавить, но девушка почувствовала, как настроение портится, спешно попрощалась и ушла домой.

По дороге она, понуро плетясь по улице, вспоминала слова Харуто.

«Я стану тебя достоин»… Никто никогда не говорил ей ничего подобного, так что Мисаки искренне обрадовалась. Но с тех пор он ни разу не позвонил и не написал, и ей стало противно, что ее так осчастливили его слова. Чертовы балаболы! Постыдился бы, а!

Мисаки сердито нахмурилась, поглядела на луну, которая наполовину пряталась за облаком, и подумала: «Не нужны мне никакие отношения, еще пока отдохну. Надо сосредоточиться на работе. Стану полноценным стилистом и открою собственное дело. Опять же, Такаси с Аяно так за меня болеют».

И вдруг телефон в кармане завибрировал. Прочитав имя на экране, девушка невольно застыла.

«Харуто Асакура». Кажется, сердце забилось чуть сильнее.

Вот тоже, нашел когда звонить: а еще позже нельзя было? Она только что решила всю себя посвятить работе. Всё, поезд ушел!

Мисаки фыркнула и хотела положить телефон обратно в карман… и не смогла. Она еще какое-то время буравила взглядом экран, но в конце концов решила, что невежливо игнорировать человека, и приняла вызов.

– Алло? – поприветствовала она собеседника, кажется, чуть более обиженным тоном, чем хотела.

– Добрый вечер! Это Асакура.

Мисаки уже давно не слышала его голоса, и теперь он показался ей ниже, чем она помнила.

– Простите, я так давно не звонил.

– Вам не стоит извиняться. Что-то случилось?

– Мне… Мне заплатили первые деньги.

– Простите?

– То есть… Я уже месяц как устроился в агентство фотографом. Хотел сразу рассказать, но совершенно завалило работой.

Надо же, фотографом… Постойте-ка! А это не попытка ли исполнить обещание и добиться ее расположения? В глазах защипало.

– Вот… И, знаете, если будет время… – начал Харуто, и Мисаки чувствовала, как он волнуется. У нее у самой сердце заколотилось как бешеное, а руки ослабли, и пришлось перехватить телефон покрепче. – М-может, сходим вместе поужинать?!

Да кто ж так делает! Сначала не пишет сто лет, а потом зовет на ужин! Мисаки хотела тут же ему отказать, но какая-то часть души крепко задумалась. Девушка стала взвешивать, как бы лучше ответить, и голос в трубке ее подстегнул:

– Н-ну как?!

Ох, что же делать. Мисаки долго мялась и в конце концов ответила суховато:

– Ну, можно.

Но Харуто обрадовался как ребенок:

– Правда?!

Мисаки легко представила себе, как Харуто ликует, и ей показалось, что она сама как лодочка на волнах.

В итоге они договорились встретиться в ближайший понедельник, в выходной Мисаки.

Опустив телефон, девушка тяжело вздохнула и подняла глаза к небу. Луна выглянула из-за облака, и теперь от ее света вокруг вытянулись тени. Мисаки отправилась домой, будто гонясь за собственной проекцией на земле. А шаг ее стал легче, чем до звонка.

Наступил понедельник, и небо затянуло низкими тучами. С самого утра немного накрапывало. Ко второй половине дня дождь вроде бы прекратился, но грозил начаться снова в любой момент. Вот такая непостоянная погода.

Мисаки, которая валялась у себя и изучала модный журнал, перевела взгляд на часы у изголовья. Пять пятнадцать. Пора потихоньку собираться. Девушка поднялась и вытащила из ящика косметичку.

В самом ли деле стоило соглашаться на свидание? Мисаки красилась, а сама продолжала терзаться сомнениями. И вдруг, глядя на свое отражение, застыла. Нахмурилась и убрала прядь.

Седина… Седых волос сильно прибавилось, и они белели как молоко, которое только что добавили в кофе.

– Да что ж такое…

Это все стресс и усталость? Или еще что-то?..

Девушка постаралась отогнать тревогу, сделала себе новый пробор и спрятала седину среди черных волос.

По вечерам на Синдзюку яблоку негде упасть.

Парочки, которые возвращаются со свиданий, подвыпившие и подобревшие работяги. Мисаки украдкой глянула на розовые с золотом часы у себя на запястье. Назначенное время уже давно настало.

Кто ж опаздывает на свидание, которое сам назначил? Но стоило только Мисаки насупиться, как она увидела бегущего к ней Харуто.

Они давно не виделись. Наверное, поэтому Мисаки показалось, что он как-то повзрослел. Руки из-под укороченного рукава белой рубашки виднелись довольно жилистые, черты лица стали мужественнее. А вот волосы отросли и совершенно – видимо, от спешки – растрепались.

Мисаки почему-то засмущалась и отвела взгляд.

– Прости за опоздание! – Харуто принялся раскланиваться.

– Что ты, я сама только подошла! – ответила девушка, поднимая глаза. Невольно она обратила внимание на ухо, с которого сняли повязку, и увидела там выпуклый, похожий на червячка шрам. Виновато заметила: – След остался…

Харуто зажал мочку между пальцами и нарочито широко улыбнулся:

– Да не болит совсем, не страшно!

– Ну тогда ладно, – промолвила Мисаки, а перед глазами ожили ужасы того дня, и сердце сдавило чувство вины.

Харуто выбрал кафе где-то в десяти минутах ходьбы в сторону Ёёги – это оказался французский ресторанчик на выходе с узкой улочки, в кирпичном здании сдержанного стиля. Мисаки с первого взгляда поняла: дорогой. За порогом их укутал теплый оранжевый свет, а квадратные столы укрывали безупречно выглаженные скатерти без единого пятнышка. Харуто сказал, что на его имя забронирован столик для двоих, и их проводили в глубь зала. Официант изысканно предложил им присесть, и Мисаки почему-то окончательно оробела. Она впервые ужинала в заведении такого класса. Все совсем не как в «Ариакэ-я»: ни алого фонаря на входе, ни спящих пьянчуг. Ни, разумеется, шумного хозяина за стойкой.

Зачем, интересно, Харуто выбрал именно такой ресторан? Девушка бросила на него быстрый взгляд и заметила, что парень, кажется, и сам сидит как на иголках. Он разом осушил воду из изящного стакана и салфеткой утер со лба пот.

– Никогда раньше не был в таких ресторанах, волнуюсь что-то.

– Никогда?

– Ох, ни разу. Мне его посоветовала коллега на работе. Спросил, куда лучше пойти с самым важным человеком на свете. Но я себя тут чувствую немного не в своей тарелке.

Надо же, никогда… Постойте-ка! Харуто только что сказал – «с самым важным человеком на свете»? Он это специально? Или само сорвалось?

Мисаки тряхнула головой. Нет-нет-нет, нельзя так просто поддаваться на провокации.

– И как на новом месте? Ты теперь фотограф? – спросила она, чтобы переменить тему.

– Да. Хотя только младший из троих ассистентов. Каждый день готовлю съемки, таскаю вещи, ну и вообще помогаю по мелочи. И то постоянно все делаю не так. – Молодой человек нахмурился и невесело рассмеялся. – И к тому же я медленно привыкаю к новому делу, поэтому постоянно приходится ночевать на работе… Ой! Вы не подумайте! Я сегодня нормально помылся! – Он замахал рукой, как ребенок, который попался на шалости, и Мисаки даже немного умилилась.

Когда принесли заказ и Мисаки увидела, какая красота у нее на тарелке, все волнение испарилось, зато разыгрался аппетит. Официант представил блюдо:

– Террин из фуа-гра с белым инжиром и лемонграссом.

Мисаки ничего не поняла и не запомнила. Но первый же кусочек блюда привел ее в дикий восторг, и она аж замычала от удовольствия.

Харуто широко заулыбался.

Потихоньку им выносили все новые блюда, а молодой человек тем временем рассказывал о работе. Он устроился у рекламного фотографа, некого Кёсукэ Саваи. Мисаки о таком никогда не слышала, но, судя по всему, человека в своих кругах хорошо знали.

– Здорово, что ты устроился в его компанию.

– Повезло. Увидел объявление в журнале, ну и решил: а что мне терять? И вдруг взяли. До сих пор не понимаю за что.

Харуто принялся с увлечением рассказывать, чем так хороши снимки, которыми прославился Саваи. Наверное, язык ему подразвязало еще и вино, но все же Мисаки отметила, что Харуто говорил значительно охотнее, чем в прошлый раз. Сразу понятно, что ему нравилась новая работа.

Отправив в рот кусочек белой спаржи под соусом голландез, девушка подумала: «Как старается». Кажется, она в нем все-таки немного ошиблась. И в конце концов в голове промелькнула мысль: «Он в самом деле так старается ради меня? Кажется, я слишком много о себе думаю! Наверное, он просто счастлив, что вернулся к фотографии».

И все же… она не удержалась от улыбки. Как хорошо, что к Харуто вернулся энтузиазм.

– Можно спросить?

От этого вопроса нож с вилкой в руках у Харуто застыли.

– Я, может, уже спрашивала, но все-таки: почему ты решил стать фотографом? Наверное, какой-то случай подтолкнул?

– Я бы не сказал, что «случай»… – Он вытер рот салфеткой и неловко улыбнулся. – Когда мы в детстве ездили куда-нибудь с семьей, отец всегда брал с собой фотоаппарат. И мне он казался волшебной коробочкой, потому что мог запечатлеть и небо, и облака, и храмы, и вообще, все что на глаза попадется.

– «Волшебной»!

– Потому что только волшебством можно вырезать из реальности пейзажи и улыбки – ну вроде как ножницами – и переносить их на фотографию.

Пожалуй, так. Мисаки, откусывая хлеб, кивнула.

– Люди ведь рано или поздно забудут даже то, что не хотят забывать, а время никак не повернешь вспять. Но фотографии сохраняют память навсегда. Поэтому мне захотелось такую работу, на которой я бы сохранял важные мгновения из жизни людей, – поделился Харуто, потирая кончик носа пальцем, обернутым в пластырь. У Мисаки сердце невольно пропустило удар. Их глаза встретились, и Харуто поспешно упер взгляд в скатерть.

– Слушай, а если ты не против… – Харуто заметно нервничал и мгновенно осушил бокал вина. – Может… посмотришь как-нибудь мои фотографии?

От смущения Мисаки принялась теребить рукав платья, пока подбирала слова, но тут Харуто сам рассмеялся:

– Простите! Шучу! То есть не шучу, но…

Он вдохнул, выдохнул. И дрожащим голосом продолжил:

– Мне еще надо многому научиться и хорошенько отточить свои навыки. Вот когда я сделаю такие фотографии, что сам буду доволен, тогда я буду очень рад, если вы их посмотрите. То есть если захотите, конечно же.

Мисаки энергично кивнула и выпалила:

– Если захочу – обязательно.

– Спасибо… А, и еще кое-что!

– А?! А на этот раз что? – не подумав, ляпнула девушка.

Харуто извинился и вытащил какую-то коробочку. И придвинул со словами:

– Прости, что с опозданием, но с днем рождения…

– Это подарок? – Мисаки так удивилась, что забыла закрыть рот.

– Хотелось выбрать что-нибудь практичное для работы, а потом я подумал: а вдруг тебе не понравится? В общем, если подойдет, то хорошо.

Девушка открыла коробочку и обнаружила внутри чехол для ножниц. От него тут же характерно пахнуло. Чехол из хорошей светло-розовой дубленой кожи.

– Какая прелесть! – Мисаки улыбнулась.

– Мне показалось, ваш цвет.

– То есть?

– Как лепестки сакуры… Вам очень идет.

От неожиданного комплимента щеки у девушки зарделись.

– То есть мы вместе ходили любоваться сакурой, вот, наверное, я и подумал! – Харуто, видимо, сам смутился от собственных слов и попытался, активно жестикулируя, придумать какое-то оправдание.

Тут уж Мисаки невольно рассмеялась:

– То есть я правда могу принять твой подарок?

– Ну конечно!

– Спасибо большое. Мой нынешний чехол уже совсем затерся, я как раз думала, не купить ли новый. Буду использовать с удовольствием.

– Рад, если правда понравился! – с облегчением выдохнул Харуто, откидываясь к спинке стула.

После блюд им принесли кофе, а затем и счет. Харуто, заглянув во вложенный в кожаный чехол чек, несколько напрягся. Наверняка ужин обошелся в круглую сумму. Глядя на интерьер и припоминая вкус блюд, Мисаки примерно прикинула, что удовольствие перевалило за тридцать тысяч иен.

Она не могла заставить молодого человека после замечательного подарка еще и раскошелиться на такую сумму, поэтому потянулась за деньгами, но Харуто резко воспротивился:

– Нет-нет, я сам!

Он так категорично отверг любые возражения, что Мисаки даже почувствовала себя виноватой.

Снаружи тем временем, как оказалось, полил дождь. Когда молодые люди с тоской поглядели на него из-под навеса над порогом, официант протянул им прозрачный зонтик. Харуто взглянул на попутчицу с каменным выражением лица и предложил пойти под руку. Мисаки робко согласилась.

Так что до станции они шли нога в ногу. Дорога, которая в прошлый раз показалась короткой, под одним зонтом тянулась намного дольше. Харуто тактично наклонил зонтик в ее сторону, чтобы у девушки не намокло плечо. Галантный жест наполнил Мисаки одновременно радостью и смущением. Девушка украдкой, чтобы молодой человек не заметил, заглянула ему в лицо. Пожалуй, прежде она не осознавала, что Харуто мужчина. Но он был выше ее ростом, на крепкой шее отчетливо выделялось адамово яблоко. И он, наверное, каждый день таскает тяжести? Потому что ноги в узких чиносах тоже показались ей теперь очень даже мускулистыми…

Харуто перевел взгляд на попутчицу, и та поспешно отвернулась. А чтобы скрыть смущение, выпалила:

– Давай я все-таки половину отдам. А то и подарок, и ужин – мне неловко.

– Нет-нет! Позволь тебя угостить! – возразил Харуто, помотав головой с энергичностью отряхивающейся собаки.

Но Мисаки нутром чувствовала, что платили ее попутчику не так уж и щедро. Расценок за фотографию она, конечно, не знала. Но все-таки чувствовала себя неловко и бросила виноватый взгляд на бумажный пакет с подарком. Нельзя же так…

– О! – Мисаки вдруг остановилась. – По крайней мере позволь отплатить любезностью!

Мисаки отперла «Пенни-лейн», быстро включила свет и пригласила Харуто пройти. Тот с опаской принял приглашение и, беспокойно нахмурившись, уточнил:

– Правда можно? Вовсе необязательно…

– Можно, можно! Давай хотя бы стрижку сделаю!

Харуто неловко провел по растрепанным волосам.

– Ну, присаживайся! – пригласила Мисаки, хлопая по спинке кресла.

Стоило молодому человеку опуститься на сидение, как она запахнула вокруг него халат и уточнила:

– Просто подстричь?

Все-таки было уже поздно, да и бесплатно, поэтому Мисаки решила в этот раз просто намочить ему волосы, без шампуня.

Она прицепила к поясу новенький чехол для ножниц и показалась Харуто в зеркале:

– Ну как?

Тот радостно улыбнулся:

– Очень идет!

Мисаки своему отражению тоже порадовалась: чехол смотрелся прелестнейше. На губах сама собой заиграла улыбка.

Она коснулась волос Харуто впервые после долгого перерыва, и они показались ей очень мягкими. Сердце почему-то забилось в учащенном темпе.

Мисаки глубоко вздохнула, чтобы привести чувства в порядок, и принялась за дело. Подровняла волосы в нижнезатылочной части, затем на височных – и добралась до челки. Когда она закончила задавать общий фасон, настала очередь фена – чтобы оценить, как стрижка смотрится на сухих волосах. Остались филировка и финальные штрихи.

– Как? – спросила она, выставляя за головой Харуто еще одно зеркало.

– Спасибо большое. Красота! – Он расплылся в широкой улыбке.

Мисаки считала, что с учетом скорости справилась блестяще, и довольно кивнула.

Теперь предстояло помыть волосы, и девушка отвела гостя к мойке, накрыла лицо воздушным платком и мягким движением включила воду.

– Ну вот, пригласил поужинать, а в итоге сам как в сказку попал, – заметил Харуто из-под ткани.

– Вот неправда. Кстати, а ведь с первой зарплаты обычно что-нибудь дарят родителям? Смотри, пожалеешь о том, что решил потратиться на какую-то парикмахершу! – пошутила Мисаки, промывая пряди.

– Я рад, что решил поступить именно так…

– А?

– Я решился пойти на эту работу только потому, что вы меня тогда подтолкнули. Да, я пока ассистент у всех на побегушках и ничего толком не умею, но без вас я бы вовсе забросил мечту.

– Так я ж ничего не сделала! Просто сказала, ну, что в голову взбрело!

На миг она задумалась, что вот вроде все тот же шампунь, которым она мылила клиентов каждый день, а ощущается совершенно необычно – и уже не смогла выкинуть эту мысль из головы. Мисаки стало неловко, что она прикасается к голове Харуто, такой приятной и круглой. Щеки вспыхнули.

– Мисаки.

Девушка не могла надолго отвлечься от работы, потому ответила гостю только коротким взглядом.

– Простите, что обманывал.

– Ну что ты…

– Но я сделаю так, что моя ложь еще станет правдой.

В его голосе звучала такая решимость. И Мисаки задумалась: «Он старается сделать свои слова правдой. Изо всех сил старается сдержать обещание, даже в ущерб собственному сну. Лишь бы только стать… мужчиной, который „достоин меня“…»

Девушка не удержалась и спросила:

– Почему именно я?

Этот вопрос мучил ее уже давно. Чем она ему так приглянулась? Она хотела узнать наверняка. Но как только слова сорвались с языка, девушка тут же пожалела о них. И выпалила, чтобы скрыть смущение:

– Во мне же ничего такого особенного! Ты обо мне слишком высокого мнения. Нас таких пруд пруди, и красавицей меня не назовешь, вкуса нет, характер как у сварливого дядьки, и вспыльчивая я и…

– Но ты мне такая очень нравишься.

У Мисаки аж дыхание перехватило.

– Каждый раз, когда смотрел, как ты меня стрижешь, думал: что же я делаю со своей жизнью? Фотографию забросил, живу без цели – стыдно. И мне хотелось так же, как ты. Посвятить себя любимой работе.

Девушка не знала, что на такое сказать, поэтому просто повернула кран, переключая его на душ. Харуто – видимо, от волнения – смял в руках ткань брюк. Повисла неловкая тишина.

– Но теперь-то ты тоже стараешься на работе? – преувеличенно бодро спросила Мисаки. Однако Харуто ничего не ответил, и о чем он там думал себе под платком – девушка понятия не имела.

«Как же неловко. Скажи что-нибудь!»

И тут он пробормотал:

– Благодаря тому, что влюбился в тебя. – У него дрожал голос. Дрожали пальцы. Казалось, в это признание, от которого сердце Мисаки дрогнуло, он вложил всю душу. – Я так счастлив, что в тебя влюбился.

Теплая вода омывала чуть огрубевшие руки Мисаки. Больше они ничего не говорили. В салоне только с эхом журчала вода. Девушка затаила дыхание, лишь бы не проронить ни звука. Ей казалось, что если она откроет рот, то Харуто услышит стук ее сердца.

«Надо что-нибудь ответить…»

Но что? Ох, беда. Мисаки совершенно растерялась. «Спасибо»? Слишком просто. «Я так смущена»? Тоже что-то не то. «Как я рада»? Но это все равно что признаться в ответ…

– Прости-прости-прости-прости-прости! – вдруг затараторил как пулемет Харуто, так что девушка вздрогнула.

– За что?

– Да я представляю, как тебе противно! Что-то я под платком совсем осмелел и столько всего наговорил! Простите, пожалуйста! Отпугнул, да?!

– Да нет, я…

– Так и знал! Ну а что я хотел? Нашелся тоже, огрызок героя-любовника! Наверняка вы решили, что в мусорке мне самое место, да? Простите! Умоляю, забудьте! Очень прошу прощения!

Харуто заерзал прямо с намыленными волосами и отвернулся. Уши у него пылали, как будто их раскалили докрасна.

«И вовсе необязательно настолько себя распекать», – подумала Мисаки, глядя на эти телодвижения, и невольно захихикала.

Даже когда они закончили стричься и вышли из парикмахерской, Харуто, кажется, не до конца пришел в себя и почти ничего не говорил.

Дождь практически закончился, и в лужах рассеянно отражалась луна. Ловко их перепрыгивая, молодой человек шел немного впереди. А Мисаки все думала о его словах. И немного улыбалась.

Они добрались до станции и молча миновали турникеты.

– Мне на линию Кэйо.

– А мне на Одакю.

– Тогда до свидания?

– Спасибо большое за ужин.

– Это вам спасибо, – поблагодарил он, проводя рукой по свежей стрижке.

– До свидания! – Мисаки махнула рукой.

– До свидания…

Харуто неохотно зашагал прочь. Мисаки глядела ему вслед. Ну, вот и все… И вдруг она крикнула:

– Слушай!

Молодой человек обернулся. Мисаки, повесив голову, нервно перебирала руками ремень сумочки. А затем промолвила тихо-тихо, так, что ее голос чуть не заглушил приближающийся поезд:

– Я еще подумаю, ладно?

– То есть?

– О том, что ты сказал. – Мисаки вскинула подбородок. – Мне надо подумать над твоими словами. Хорошо?

У Харуто от удивления глаза стали как блюдца и открылся рот.

– То есть…

– Ой, все, поезд идет!

И Мисаки ретировалась вниз по ступенькам эскалатора. Вслед ей Харуто крикнул:

– Я буду ждать!

Она колебалась, стоит ли оборачиваться. Харуто наверняка провожал ее взглядом. В конце концов засмущалась и не обернулась. Не хотела, чтобы он увидел, как она улыбается.

Когда девушка вернулась в «Ариакэ-я», Такаси как раз жарил куриные шашлычки. Он заметил:

– Ты что-то поздно. Чем занималась?

Но мысли Мисаки витали слишком далеко, чтобы ответить что-то внятное. В голове крутились, будто хомячок в колесе, только слова Харуто.

– Мне в любви признавались…

Такаси, ошарашенный такими новостями, воскликнул:

– Тот самый, фотограф?!

Завсегдатаи наперебой отчаянно загалдели:

– Мисаки, деточка, не дай себя одурачить!

Но девушка не обратила на дядек никакого внимания и ушла на второй этаж. Ей казалось, что она не идет, а плывет по воздуху – и в итоге Мисаки споткнулась и растянулась на полу.

На следующий день девушка проснулась с температурой.

А ведь Мисаки всегда гордилась здоровьем…

«Все из-за него!» – с обидой заключила она, припомнив лицо Харуто. Наговорил ей всякого – вот она и переволновалась.

Когда градусник показал 37,8 °C, Мисаки горестно вздохнула. К ней на сегодня уже записались клиенты, поэтому пришлось выпить противопростудное и идти на работу.

В салоне она полностью погрузилась в стрижки и совершенно забыла про недомогание. Однако в перерывах между клиентами накатывала слабость, и девушка совершенно раскисала в комнате отдыха.

С уборкой вместо нее вызвался помочь один из старших коллег, так что домой Мисаки в этот день вернулась пораньше. Накупила в супермаркете у станции побольше энергетиков, проглотила дзосуй[19], который для нее сварил брат, и сразу легла.

Пока вертелась в постели, опять вспоминала вчерашний вечер. Все-таки, что ни говори, приятно, когда тебе объясняются в любви… Гм! Впрочем, она же не к любому признанию так бы отнеслась? Если бы ей вдруг о своих чувствах рассказал постоянный посетитель идзакаи, Оокума, она бы не обрадовалась, а если бы директор салона – тем более. Потому что безобразие.

«Значит, я так обрадовалась потому, что мне признался именно он? То есть какое „обрадовалась“! Мне просто немного приятно».

Завибрировал телефон. На миг Мисаки подумала, что это он. Но взглянула на экран и увидела: «Аяно». Как оказалось, та узнала, что будущая золовка себя неважно чувствует, и решила спросить, как дела.

– Может быть, ты перенервничала из-за того, что тебе признались в любви?

«Братец рассказал…»

– Неправда! – Мисаки наморщилась.

– Точно, ты же у нас от амурных дел не страдаешь.

– Вот не надо дразнить больного человека!

– Прости, – захихикала Аяно. – Но если ты правда изводишься, то, может, дашь ему шанс? Говорят же: в омут надо прыгать с закрытыми глазами.

– Я в омуты прыгать опасаюсь.

– Но хочется же?

Мисаки повесила трубку, зарылась носом в подушку и снова вспомнила Харуто.

«Я так счастлив, что в тебя влюбился».

Слова очень приятные, но все-таки она его толком не знала, поэтому сердце одолевали сомнения. Мисаки и сама не понимала, манил ее омут или нет.

«Быть любимой очень приятно. Одна из прелестей родиться девочкой».

Но мало ли, что сказала Аяно? У нее свое счастье, у Мисаки – свое… Ох, аж голова разболелась! И вообще, завтра на работу, так что надо температуру сбивать. С этой мыслью Мисаки зажмурилась.

Харуто решил: можно смело считать, что его отвергли. Прошло уже две недели, а от Мисаки не прилетело ни весточки. Наверное, когда она говорила, что подумает о его словах, то имела в виду – не написать ли заявление в полицию о навязчивом внимании с его стороны. А он-то, дурак, решил, что она про признание! Если бы так и оказалось, Харуто умер бы со стыда. Он так резко перевернулся в постели, что чуть не сломал пружины.

Наверное, не стоило поддаваться панике. Харуто жалел, что не действовал осторожнее. Но он твердо решил, что при следующей встрече надо прямо рассказать о своих чувствах. Что именно, благодаря Мисаки, он взялся за фотоаппарат. Молодой человек непременно хотел донести до нее, как ему это важно и как он благодарен.

Харуто посмотрел на «Никон» на столе. Тот так долго проспал в дальнем ящике. Черный корпус фотоаппарата блестел на свету, будто радуясь, что снова дышит свежим воздухом.

– Да с какого ж раза ты наконец поймешь, как правильно, придурок! – обрушился на Харуто главный ассистент студии. Готовились к съемкам для косметической компании, заказавшей фото на рекламу новой помады. Харуто велели красиво наклеить деколь – переводной штамп с логотипом товара – а он взял и все испортил.

Добродушный господин Саваи успокоил старшего ассистента, но потом заметил:

– Правда, Асакура, вам бы и впрямь чуть поаккуратнее.

Слова ударили по больному.

К счастью, помимо деколи, сотрудник косметической компании принес и готовый образец, так что съемки начались по расписанию. Пока снимали, Харуто так понуро сидел в уголке и клевал свой бэнто, что к нему даже подошла коллега Макото Итикава и спросила:

– Все в порядке? – Взмахнув хвостиком волос, Макото присела, заглянула младшему коллеге в лицо и улыбнулась: – Да на тебе ж лица нет!

Харуто виновато извинился:

– Простите за деколь. – И снова понурил голову.

Именно у Макото он в основном учился тонкостям работы в студии. Она два года пробыла ассистентом, а менеджер в агентстве, которому ее представил Саваи, поручал девушке снимать пейзажи для веб-объявлений. В свои двадцать шесть лет она уже завоевала доверие клиентов и зарекомендовала себя как многообещающий фотограф.

Харуто с болью осознал, что она всего на два года старше, и еще острее ощутил собственную некомпетентность.

– Ну-ка, выше нос! Все поначалу косячат. Хотя я бы тоже расстроилась: Таканаси очень строгий.

Так звали главного ассистента, который только что сделал Харуто выговор. Кэндзо Таканаси. Злобный обладатель выбритой, как у монаха, головы и змеиных глаз. Под его тяжелым взглядом и без того робкий Харуто замирал, будто кролик.

– Он за дело разозлился. Я не справился с задачей…

– Может быть, – Макото улыбнулась. – Но я тебе расскажу по секрету: говорят, на первых порах у Таканаси самого все валилось из рук.

– Что? Не может быть!

– Может-может! Так что…

– Асакура-а-а! Будешь про меня гадости болтать – зеркалку однообъективную тебе в живот воткну! – зарычал Таканаси, наступая на нерадивого ассистента.

Харуто побелел, выпалил:

– П-пойду всем чаю налью! – И сбежал из студии.

Он прекрасно отдавал себе отчет в том, какой он растяпа. Медленно осваивал работу, а если делал заметки, то сам же их терял. Такими темпами он никогда не встанет на ноги как настоящий фотограф. Надо срочно брать себя в руки…

Харуто вытащил из автомата бутылки с чаем, подхватил их в охапку и хотел уже вернуться… как вдруг громко зазвенел телефон.

«Ох, зуб даю, Таканаси! Наверняка требует купить ему какого-нибудь „Доктора Пеппера“!»

Однако, увидев имя на экране, Харуто от неожиданности все выронил.

– А! А! А! Алло?! – срывающимся от волнения голосом пропищал Харуто.

– Привет!

Ему позвонила Мисаки.

– Прости, что так долго не звонила. Температурила.

– Что? Ты заболела? Как ты?

– Уже нормально. Асакура, слушай, а ты… сегодня вечером сво…

– …боден! Абсолютно! Как ветер! Работа закончится в восемь, а потом примчусь, куда скажете!

– Тогда встретимся в девять на Сибуе?

– С удовольствием!

Они распрощались, и Харуто перевел дух.

«Н-неужели ответит? По поводу признания. И раз даже назначила встречу, то… она не против? Нет-нет-нет! Не делай поспешных выводов, Харуто Асакура!»

Сколько раз он тем больнее получал по носу, чем больше смел надеяться! Вспомнить только, как в средней школе ждал, что Кёко из старшего класса ответит ему взаимностью, а вместо нее на встречу явился заправский хулиган с битой наперевес! Так что нет, никаких преждевременных надежд! Но вдруг?..

– Асакура-а! Чай уронил и стоит лыбится! Будешь бездельничать – штативом по роже вмажу!

Таканаси злобно буравил Харуто взглядом, держа на плече штатив на манер биты.

В общем, для начала надо сделать все, чтобы с работы отпустили пораньше! Молодой человек нервно сглотнул.

В итоге Харуто провозился, пока расставлял реквизит по местам, и с работы его отпустили только без двадцати девять. От Ёёги-Уэхары, где располагалась студия, верхом на велосипеде до Сибуи можно было долететь и за двадцать минут. Так что молодой человек напряг все силы и, преодолевая усталость, крутил педали.

Он летел через беспокойную Сибую, вокруг гудела молодежь.

Харуто забросил велосипед на стоянку и устремился к станции. Опоздал на пять минут. Как он смел не приехать вовремя в такой важный день! Молодой человек вертел головой во все стороны и наконец высмотрел Мисаки возле статуи Хатико.

– Прости, опоздал!

Девушка вздрогнула. А затем поклонилась и извинилась:

– Прости, что поймала по дороге с работы.

– Что ты! Я же совсем не против! Ой! Если хочешь – пойдем поужинаем?

– Можно, – ответила Мисаки, немного натянуто улыбаясь. Харуто встревожился.

Похоже, все-таки нет…

Пока они стояли на большом перекрестке, Мисаки не вымолвила ни слова.

«Молчит… Значит, откажет… Вот и все… Все кончено».

Спина Харуто покрылась холодным потом.

И тут вдруг Мисаки воскликнула:

– Нет, я все-таки не могу!

И смяла в руках оранжево-терракотовую юбку.

«Что именно – „не могу“?! Со мной рядом стоять? Да?!»

– Я… Прости!

«Вот! Я знал! Она мне откажет! Нельзя, никогда нельзя ни на что надеяться!»

– Я так нервничаю, что мне кусок в горло не полезет!

– Что?.. – опешил Харуто.

– Я с того самого вечера столько думала… О тебе и все такое… – Девушка смущенно закрыла лицо ладонями. – Мне никто никогда такого не говорил, и я страшно обрадовалась. Но я же тебя совсем не знаю!

Голос ее дрожал, как будто она боролась с порывами ветра…

– Поэтому мне страшно, и я не знала, как лучше, очень металась…

…но собрала всю храбрость в кулак и решила высказать все, что скопилось в душе.

– Вот, поэтому я… Ну… Как бы сказать… Я… А-а-а! Что ж такое! – Мисаки взлохматила волосы. – Прости, что хожу вокруг да около! Сейчас все скажу!

Загорелся зеленый, и девушка взглянула прямо Харуто в глаза.

– Я хочу тебя полюбить!

Их с обеих сторон окружил людской поток.

– Вот… Так что, если ты не против… – отблеск светофора красивым бликом лег на ее пылающие щеки, – …то давай встречаться!

И пусть Сибуя гудела людским морем, в ушах Харуто эхом разнесся только голос девушки.

– Ты… правда хочешь?

– Да, – кивнула Мисаки.

– Ур-ра-а-а-а! – завопил парень от переполняющей его радости. Прохожие стали на них коситься.

– Эй! – Девушка дернула его за рубашку, и Харуто робко сжался.

Но затем улыбнулся во все лицо и сказал:

– Мисаки, спасибо огромное!

– Да ты что, я-то ничего…

Ее смущение показалось Харуто самым милым, что только есть на сете.

Глядя на улыбку девушки, он подумал: в одно мгновение жизнь перевернулась с ног на голову. Всего-то успел светофор с красного переключиться на зеленый, а человеку этого достаточно, чтобы воспарить от счастья.

И подарила ему это счастье именно она.

«Она простила мой дурацкий обман и сказала, что хочет меня полюбить. Да я в лепешку ради нее расшибусь. И стану ее достоин».

Харуто коснулся мочки левого уха и от всего сердца загадал той боли, что еще немного в ней осталась: пусть счастье продлится вечно. Пусть их с Мисаки будущее сияет, как огни Токио.

Вот какие два желания переполняли его душу так, что она чуть не лопалась.

Два невыполнимых желания…

Глава вторая

Лето

К июлю сезон дождей закончился и по-настоящему началось лето.

Как только пошла череда душных ночей, рука сама собой потянулась к пульту кондиционера. Однако стоило подумать, до каких размеров вырастет счет за электричество, если так рано уступить жаре, как бережливость побеждала – и Мисаки проводила ночи за игрой в гляделки с вентилятором.

В последнее время работы было много. Люди возлагали на лето большие надежды и решались по этому случаю сменить имидж, так что записи шли нескончаемой чередой.

Только сегодня Мисаки провела весь день на ногах и подстригла четверых клиентов.

К двум часам наконец выдалась минутка пообедать, и девушка тихонько вздохнула. Плечи затекли, ноги и поясница гудели. Она не могла отделаться от ощущения, что стала быстрее утомляться. И ладно бы просто тело – в последнее время еще и глаза слезились. Куда парикмахеру без глаз? У парикмахера в руках ножницы, и если недоглядеть – травмируешь клиента. Как тогда с Харуто.

Мисаки вспомнила, как отрезала ему кусочек уха.

Ей тогда и в голову не могло прийти, что после «инцидента с мочкой» они начнут встречаться. Честно говоря, внешне он был не в ее вкусе – хотя она не стала бы ему об этом говорить, конечно – и к тому же обманул насчет работы. Поэтому Мисаки до сих пор не до конца понимала, как же все-таки так получилось. Но уже больше месяца отношения шли как по маслу. Хотя не сказать, что кому-то из них для этого приходилось прилагать особые усилия.

Закончив обедать, девушка решила чуть проветриться.

Стоило только сделать шаг за пределы салона, как ее обволокло жарким влажным воздухом, и Мисаки возвела глаза к небу. Солнце палило так беспощадно, что девушка начинала ненавидеть мироздание.

По блестящему от жары асфальту она дошла до лавочки в близлежащем скверике и присела отдохнуть. Заметила, что в тени дерева сладко спит пятнистая кошка. Недавно Харуто показал ей сборник фотографий с котиками, похожими на онигири, поэтому в последнее время девушка сходила по ним с ума.

Мисаки тут же ринулась фотографировать милоту. Но кошка злобно зыркнула, будто выражая недовольство по поводу всех, кто смеет мешать ее покою, и куда-то убежала.

«Ох, зря я», – раскаялась девушка, и тут телефон в руках завибрировал. Мисаки улыбнулась, увидев имя на экране. Это писал Харуто.

Сегодня воскресенье, так что у тебя, наверное, много дел… Но завтра выходной! Так что держись! И обязательно береги себя!

Будто опекун. Мисаки невольно захихикала.

Задул приятный ветерок, и стало чуть прохладнее. Листики вечнозеленого дуба над головой затрепыхались. Мисаки откинулась на спинку лавочки и набрала ответ:

Хорошо! Держусь. Тебе тоже удачно поработать.

Не слишком сухо получилось? В конце концов, Мисаки добавила сердечко и отправила как есть.

Вот кто бы ей сказал, что она начнет в сообщениях сердечки ставить, – не поверила бы. Харуто активно пользовался смайликами и ее тоже заразил. Но Мисаки вовсе не терзалась тем, что изменила своему привычному стилю. Наоборот, даже радовалась. Появилось спокойствие, она перестала так переживать на работе, даже если случалось что-то неприятное. Видимо, привела чувства в порядок? За это она была очень благодарна Харуто.

Правда, ее расстраивало, что он до сих пор то и дело срывался на «вы». И неплохо, чтобы Харуто хотя бы брал ее за руку. Или она слишком многого от него хочет? Но все-таки отношения длились уже больше месяца.

Все эти недели они выкраивали для встреч время, свободное от работы. Ходили в кино на вечерние сеансы, ужинали вместе. Поначалу разговор еле клеился, и нередко они сидели за чашечкой кофе друг напротив друга и молчали. Однако количество общих тем постепенно росло, и Мисаки потихоньку начала понимать, что Харуто за человек. Оказалось – несмотря на то что поначалу наплел с три короба – он очень серьезный. Довольно нерешительный и не любит проявлять инициативу, но каждый день обязательно ей писал, спрашивал, как дела на работе и как здоровье. Конечно, встречаться они начали при странных обстоятельствах, но парень, к счастью, в остальном оказался вполне нормальный. Конечно, Мисаки не все устраивало, но, с другой стороны, отчасти ее избаловала его доброта. Рядом с ним она чувствовала себя спокойно, как в колыбели, – и о большем не могла и мечтать.

И вот однажды у нее снова начался жар.

В последнее время здоровье сдавало. Мелкая температурка не проходила уже больше недели, и обычные противопростудные, которые продаются без рецепта, не помогали. А когда градусник показал тридцать восемь градусов, девушка совсем приуныла. Хорошо, хоть на выходной выпало. Видимо, придется весь день валяться в постели и копить силы.

Когда она сказала про температуру Такаси, тот даже рассердился:

– А я тебе говорил: сходи ко врачу!

– Да это обычный летний грипп. Я заглядывала к доктору Куроки, который у станции. Он сказал, ничего такого.

– Но он же тебе выдал на всякий случай направление в университетскую больницу!

– Да схожу я, ну!

– Ладно, сегодня лежи. Я сейчас в банк собрался, а потом – закупаться. Вернусь поздно. Справишься тут?

– Ага, не маленькая.

– Чего тебе купить?

– Желешку бы…

– Да уж, «не маленькая». Только о еде и думаешь.

– Ой, отвянь. И мороженое еще хочу. Фруктовый лед.

– Хорошо.

Такаси, качая головой, ушел. В доме стало тихо и неприятно. А все потому, что обычно на первом этаже пили шумные веселые гости. Мисаки выпила жаропонижающее, поставила вентилятор на слабый режим, завернулась в легкий махровый плед и стала писать Харуто. Наверняка испугается. Но вообще-то Мисаки даже хотела, чтобы ее кто-нибудь пожалел. В конечном итоге отправила такое сообщение:

Опять температура… Но не очень высокая, так что ничего (>_<)

Толком не поймешь: то ли напрашивается на сочувствие, то ли не очень.

Он говорил, что сегодня у него выходной, поэтому, наверное, ответит быстро. Пока ждала, девушка закрыла глаза, но ответ все не приходил.

«Ах, значит, игнорируем?» – подумала Мисаки, надувшись. Завернулась поплотнее в плед и наконец задремала.

К обеду она проголодалась и проснулась. Стало уже намного легче. Девушка померила температуру и убедилась, что та опустилась до тридцати семи, так что можно было вздохнуть с облегчением.

Брат перед уходом приготовил одзию[20] – ею Мисаки и пообедала, в пол-уха слушая новости. И тут вдруг позвонил Харуто.

– Мисаки, ты в порядке?! – спросил он, и по голосу девушка поняла, насколько парень сходит с ума от беспокойства. Стало даже приятно.

– Да, температура уже спала, все хорошо. Прости, что испугала.

– Ничего! Ой, если надо купить каких-то лекарств – ты только скажи, хорошо? Я тут же принесу!

Ах, принесет… Мисаки задумчиво кивнула и взглянула на часы. Брат вернется еще не скоро. Может, в гости позвать? Хотя нет, вдруг Такаси его тут застукает, ну такие приключения на фиг…

«Но мы же так давно не виделись. М-м-м, пожалуй, я соскучилась…»

Девушка кашлянула:

– Ну что, тогда я, пожалуй, воспользуюсь твоей добротой?

Харуто появился меньше чем через полчаса. Мисаки не ждала такой расторопности, потому пришлось хватать телефон и вскакивать с постели.

– С торца здания есть лесенка, там второй вход! Только ты подожди минутку!

Девушка повесила трубку и обвела взглядом беспорядок в комнате.

Надо срочно убраться! Мисаки в панике собрала валяющиеся футболки и белье, запихнула все в шкаф и быстренько смахнула с ковра сор. На всякий случай еще и освежителем воздуха побрызгала.

«Так, ну вроде все…» – подумала она и собралась идти встречать гостя, но перед этим заглянула в зеркало и вскрикнула.

Проклятье! Макияж! И затертая футболка с дурацким принтом: «The Киото»!

Девушка быстро переоделась в самое приличное, что с ходу нашла, и спрятала ненакрашенное лицо под маской. Пальцами причесала волосы до минимально приличного состояния и открыла дверь.

Харуто стоял нагруженный пакетами с противопростудными и энергетиками и пытался отдышаться. О том, с какой скоростью он сюда примчался, красноречиво свидетельствовал выступивший на лбу крупными каплями пот.

– Проходи, – пригласила Мисаки.

– Спасибо, – Харуто робко принял приглашение. Он шагнул за порог с видом исследователя, переступающего границу ойкумены.

Лишь когда гость оказался у девушки в комнате, та сообразила, что впервые привела в свое жилище парня.

Сердце заколотилось как барабан.

О черт. И о чем теперь говорить? Да о чем угодно – лишь бы только не молчать!

– Точно, ты же первый раз у нас в гостях?! Наверное, удивился, что дом такой старый!

– Нет-нет! Дом, в котором я рос, намного старее! Ему уже тридцать лет, весь разваливается: ты если бы увидела, рассмеялась бы!

– Надо же… Хотя нашему-то сорок.

– Надо же… А по нему и не скажешь. – Рот Харуто дернулся в улыбке.

– И все-таки прости, в выходной тебя выдернула. Спасибо, что пришел.

– Все в порядке. Мне приятно, что ты разрешила проявить заботу.

Приятно? Лицо Мисаки под маской расплылось в довольной улыбке, и она разложила на ковре запасы, которые накупил Харуто.

– Ничего себе, сколько всего… Ух ты, и желе!

– Ты говорила, что любишь его.

Запомнил! Мисаки его искренне похвалила.

– Жалко только, что я никаких пастилок не купил.

– Зачем?..

– Так маска же? – объяснил Харуто, указывая на собственное лицо. – Значит, горло болит?.. Ой! Или кашель замучил? Точно, кашель! От кашля лучше всего пить горячую воду с медом…

– Нет же!

– А?

– Не в кашле дело! – Мисаки неловко отвела глаза. – Я просто… ненакрашенная.

– Ненакрашенная?..

– И мне стало неловко показываться без макияжа, так что я надела маску…

Какое-то время Харуто обрабатывал информацию, а затем наконец сообразил.

– О… Простите, что сам не сообразил.

– Нет, это ты извини, что спряталась.

Повисла неловкая пауза. Харуто сидел в формальной позе на коленях и о чем-то усиленно размышлял.

«О чем это он думает?»

Девушка настороженно нахмурилась.

– Мисаки, – осторожно обратился к ней парень самым серьезным тоном. – Если только вас не слишком затруднит…

– Что такое?

– А можно, пожалуйста, посмотреть на вас ненакрашенную?

– Нельзя, понятное дело!

– Простите, – Харуто расстроенно понурился.

Да Мисаки ни за что в жизни не показалась бы перед ним без косметики. Она подобрала колени повыше, уперлась в них лбом и обняла, будто приняла защитную позу.

– У меня лицо детское, – наконец пробормотала она. – Без косметики меня все принимают за девочку. Так что ты будешь смеяться.

– Ни за что! Клянусь!

– Дались мне твои клятвы, ага…

– Нет, честное слово, ни за что не рассмеюсь!

Неужели ему так интересно? В молящих глазах Харуто сквозило столько отчаяния, что у Мисаки сжалось сердце. Как же поступить?.. Она еще крепче прижала колени к груди.

– Не будешь смеяться?..

– А?

– Правда смеяться не будешь?

– Правда! Если вдруг рассмеюсь, тресните меня хорошенько раза два-три!

– Смотрю, ты в себе уверен…

– Уверен! Еще как уверен!

Он сжал руки в кулаки и стал похож на политика, дающего предвыборные обещания. Мисаки все равно сомневалась.

Однако он смотрел на нее с такой надеждой, что волей-неволей пришлось уступить.

– Ну… Только если чуть-чуть.

– Правда?!

– Неужели тебе так хочется посмотреть?!

– Словами не передать! – Харуто так энергично закивал, что Мисаки всерьез забеспокоилась, как бы у него не отвалилась голова.

«И почему мужчины так помешаны на ненакрашенных лицах? Вообще не понимаю… Хотя чего уж там, я из мужчин только брату в таком виде показывалась. Ох… Щеки горят».

– Что ж… с вашего позволения! – вымолвил Харуто, приподнялся с дзабутона[21] и на четвереньках пополз к девушке.

– С-стоп, стоп! – Мисаки чуть не подскочила, и Харуто застыл. – Ты что, сам маску снимать собрался?!

– А н-нельзя?

– Ну не то чтобы нельзя…

Не поймешь этих мужчин! Что за странные желания!

– Ну, если можно…

Харуто все-таки сел рядом. Сердце Мисаки колотилось. Кажется, снова начала подниматься температура. Когда тонкие красивые пальцы молодого человека оказались у самого уха девушки, та не выдержала и зажмурилась. Вот пальцы нежно отодвинули прядь и коснулись кожи. Стало щекотно, и Мисаки дрогнула.

Наконец из-под маски показалось ее немного детское лицо. Харуто молча смотрел. Тут девушка не выдержала, отвернулась и попросила:

– Скажи уже что-нибудь!

– Прелесть…

У Мисаки покраснели уши. От смущения девушка уже ничего не соображала. Кажется, все механизмы терморегуляции в организме отказали. Одновременно хотелось, чтобы все скорее закончилось и чтобы эти мгновения длились вечно, – сердце захлестнули такие противоречивые желания и мысли, что стало тяжело.

– Неправда! – воскликнула она, пряча лицо в коленях.

– Ничего не неправда! Такая прелесть!

Мисаки знала, что сжульничала. На самом деле она хотела снова услышать, как Харуто называет ее «прелестью» – потому и возразила.

– Мисаки…

Девушка подняла глаза и увидела, что у Харуто в руках фотоаппарат.

– Ты такая милая – можно, сфотографирую?

– Ни за что.

– Ну пожалуйста!

– Да кто в здравом уме позволит себя фотографировать без макияжа?! И вообще, ты откуда фотоаппарат взял?!

Харуто с сожалением опустил руки. При этом он выглядел несчастным, как собачка, которую хозяин выставил из дома. Мисаки против воли рассмеялась, и Харуто вслед за ней тоже улыбнулся. Они незаметно столкнулись взглядами. Улыбка тут же исчезла. Сердце колотилось о ребра. Он наклонился, его губы приблизились…

– Поцелуешь – убью!

Харуто аж подпрыгнул. Мисаки обернулась к коридору и увидела Такаси, у которого меж бровей залегла не просто складка – настоящий каньон! Харуто стал бледнее самого белого мела.

– З-здравствуйте…

– Че?!

– Я не делал ничего такого!

– Че-е?!

Харуто, дрожа как осиновый листок, вытащил из рюкзака визитку и робко протянул ее Такаси.

– Я Харуто Асакура, молодой человек вашей сестры! Для меня большая честь с вами познакомиться!

Брат смял визитку и выкинул ее в коридор:

– Че-е-е?! Сеструху чуть не поцеловал, а потом визитку протягиваешь – издеваешься?!

– Ни в коем случае! И я пока не собирался ее целовать!

– «Пока»?! А в принципе, значит, собирался?!

– Что вы! То есть когда-нибудь… То есть нет! Никогда! То есть…

– Определись уже! А вообще-то, выметайся! Фотограф-извращенец!

Такаси вышвырнул юношу вместе с рюкзаком в коридор. Харуто беспомощно обернулся на Мисаки, и та взглядом послала ему сигнал: «Это безнадежно, беги!» – так что молодой человек, чуть не плача, кивнул.

– Еще переглядывается! Глаза тебе выдавить, а?!

– П-простите, пожалуйста! – крикнул Харуто, пулей вылетая на улицу.

Вот уж Мисаки не думала, что брат вернется так рано. Тот насупился и тоже вышел прочь, а девушка мысленно извинилась: «Прости, Харуто…»

Вскоре зазвонил телефон. Это был Харуто.

– Алло, Мисаки?

– Прости! Он тебя сильно напугал?

– Думал, меня инфаркт хватит! – Голос парня до сих пор немного дрожал.

– Ну да… Прости, – извинилась Мисаки, кланяясь невидимому собеседнику.

– Можешь выглянуть в окно?

– А?

Девушка открыла окно у кровати и увидела, что снизу, от входа в идзакаю, на нее смотрит Харуто. Девушка извинилась еще и жестом, но тот, улыбаясь, только покачал головой.

– Выздоравливай поскорее.

Мисаки, глядя на его улыбку, подумала: «Он сам как лекарство. Мне с ним сразу легче, и на душе радостно».

– А когда поправишься, пойдем смотреть фейерверки?

Девушка с улыбкой кивнула:

– Значит, надо выздоравливать как можно скорее.

Даже когда Харуто уже ушел, она еще какое-то время продолжала любоваться видом.

К вечеру в комнате задышал ласковый ветерок. Наслаждаясь его дуновениями, Мисаки вновь вспомнила приятное слово: «Прелесть».

Никто ее так раньше не называл. Мисаки в очередной раз смутилась. И опять порадовалась, что решила тогда ответить на его признание положительно.

Когда стемнело, девушка поужинала удоном из яичной лапши, который приготовил Такаси, и отправилась принимать ванну. Посмотрелась в зеркало и заметила, что седины опять прибавилось. Интересно, не поэтому ли ее отправили на обследование в университетскую больницу? По спине пробежали неприятные мурашки.

Мисаки уснула, едва ее голова коснулась подушки. Но в четвертом часу проснулась от резкой боли во всем теле. Знобило, ломило суставы, а голова так раскалывалась, что Мисаки застонала. Никогда в жизни ей не было так плохо, и она не сразу сообразила, что происходит. Девушка померила температуру, и термометр показал тридцать девять с лишним градусов. Такаси принес ей пузырь со льдом.

– Давай-ка дуй к врачу. Поняла?

Мисаки слабо кивнула.

«А когда поправишься, пойдем смотреть фейерверки?»

Надо скорее приходить в себя. Они же договорились…

Зазвонил телефон. Такаси, который подметал пол, удивленно вскинул голову.

Почему-то звонок показался ему каким-то необычным. Что-то такое было в нем зловещее. Прежде Такаси уже случалось предчувствовать недоброе. Когда погибли отец с матерью. Тогда позвонили из полиции, и телефон тоже звенел как-то неуютно.

Мужчина прислонил швабру к стулу, вытер руки полотенцем, которое висело на поясе, и постарался успокоиться. Все хорошо, просто воображение разыгралось. Такаси осторожно взял трубку.

– Добрый день, «Ариакэ-я».

Пауза перед ответом собеседника показалась Такаси страшно долгой. Он даже успел рассердиться. Но, наконец, услышал спокойный голос:

– Здравствуйте, вас беспокоит Камия, я генетик из больницы при университете Кэймэй.

Больница? Гены? Пальцы Такаси на трубке сжались.

– Правильно ли я понимаю, что именно здесь живет Мисаки Ариакэ?

– Да.

– Простите, а вы?..

– Ее старший брат.

– Ясно… – На пару секунд врач умолк. И крайне вежливо продолжил: – Мне надо срочно поговорить с вашей сестрой.

Перед глазами Такаси потемнело, как будто внезапно наступила ночь.

Прошел день, наступила суббота. У Такаси на душе скребли кошки. Врачи звонят с какими-то срочными разговорами, гены… Детали ему не объяснили, но, кажется, хотели взять какие-то дополнительные анализы к тем, что сестра уже сдала на днях. Но ведь с тех пор, как у Мисаки прошел жар, все было в порядке. Аппетит вернулся, лицо порозовело. Как будто не болела. Глаз радовался на нее смотреть. Здоровая. Откуда у нее взяться серьезной болезни?

– Мисаки… – заговорил Такаси. Решил, пора сказать, что звонили из больницы.

– Слушай, а вы с Аяно когда распишетесь?

Вопрос сбил брата с толку, и он не знал, как продолжить мысль.

– У нее… на работе сейчас завал. Вот подуляжется – так сразу.

– Смотри не упусти момент, а то разлюбит!

– Ой, отстань.

– Кстати, я вечером уйду.

– Сегодня ж суббота. Тебе на работу разве не надо?

– Ты чем вообще слушаешь! Я тебе вчера говорила, что в салоне выходной.

– Точно, говорила. А куда тогда?

– На фестиваль фейерверков. С Харуто пойду, – объяснила девушка, поднимая кружку с кофе и радостно прищуриваясь.

Такаси при виде ее улыбки и сам улыбнулся:

– Да?

И вдруг вздрогнул от ее следующего замечания:

– Странно.

– Что – странно?

– Ну как, а как же прочитать мне нотацию, чтоб я не заигрывала с мужиками?

– Дуреха, – откликнулся Такаси, натягивая улыбку и поднимаясь.

– Куда собрался?

– За покупками, – бросил он, спешно ступая к служебному выходу.

Давненько Такаси не слышал шума автоматов патинко.

Когда только начал встречаться с Аяно, он периодически залезал в долги, а деньги спускал на игры. Мисаки и Аяно обе очень на него за это злились, поэтому он завязал. Прежде, когда он слышал этот стук и звон, сердце заходилось в груди. Теперь все изменилось: и серебристые шарики, которые катались в автоматах, и дурацкие лампочки, и музыка в зале – все его раздражало. Но домой возвращаться не хотелось. Потому что Мисаки наверняка еще не ушла.

Надо скорее сказать, что ей звонили из больницы. Такаси себе все время об этом напоминал. С другой стороны, его не оставляло ощущение, что у Мисаки что-то страшное. Конечно, быть такого не может. Мало ли, почему звонил генетик? Такаси не слышал, чтобы в их семье кто-то страдал наследственными болезнями. Значит, все нормально. Но вдруг?..

Такаси крепко схватил ручку автомата и изо всех сил постарался успокоить скачущее, точно на детской качалке, сердце.

Она так радовалась, что вечером пойдет с парнем смотреть салюты.

Улыбалась, как дурочка, смеялась, будто ребенок…

Ну как у такой веселой Мисаки может быть что-то серьезное?

Автомат зазвенел, объявляя о выигрыше.

Мужичок средних лет, который сидел за соседним, похлопал Такаси по плечу:

– Вот везет!

Но, увидев лицо собеседника, тут же нахмурился:

– Парень, ты чего? Не рад?

Такаси ничего не сказал, поднялся со своего места и поплелся прочь.

– Эй! А как же выигрыш?

– Забери себе…

Когда добрался до «Ариакэ-я», силой заставил себя улыбнуться. Ничем не выдавая своей тревоги, распахнул дверь и нарочито жизнерадостно гаркнул:

– А вот и я!

Мисаки оказалась в гостиной: боролась с юкатой[22].

– Ты где пропадал?

– Ну так… А ты чего не ушла еще? Скоро запускать начнут.

– Да не могу нормально надеть! – Мисаки скуксилась, как маленькая девочка.

– Тоже мне, стилист.

– А ты помалкивай! Мы клиентов не одеваем. Помоги, а?

– Ну давай попробую.

Ухмыляясь, Такаси перехватил концы оби[23], обернул его вокруг сестры и помог завязать.

Желтая, как подсолнухи, юката очень шла сестре. Это он сам ей подарил несколько лет назад. Но Мисаки все время работала, так что на фестивали последние годы не выбиралась, и подарок несколько лет пылился на полке.

«Наверное, давно хотела надеть… – подумал Такаси, глядя радостной сестре в спину. – И пойти на фестиваль с парнем…»

Нет, сегодня он ей про врача не скажет. Пусть ничто не омрачает ее улыбку.

Вскоре Мисаки закончила собираться, улыбнулась и попрощалась.

– Сильно не задерживайся, ладно?

– Ага! – отозвалась девушка, и на белых щеках появились ямочки.

Глядя, как сестра уходит, Такаси думал: «Ничего у нее такого быть не может. Наверняка все в порядке…»

Прежде чем скрыться за углом, Мисаки обернулась. Просияла и помахала рукой на прощание.

Такаси рассмеялся и помахал в ответ. Но по щеке скатилась слеза.

«Чего это я расплакался?»

Когда сестра скрылась за поворотом, он вытер глаза.

До чего теплые слезы – сердце сжимается.

Мужчина вскинул голову, чтобы они больше не текли. На закатном небе протянулся след от самолета. Зыбкая белая линия расплывалась, готовая вот-вот исчезнуть. На душе стало еще тоскливее.

– Привет! Заждался?

Харуто, услышав голос, обернулся, и у него сперло дыхание.

Они договорились встретиться на станции Сибуя и пойти на реку Сумида, место проведения фестиваля. Мимо то и дело проходили девушки в юкатах. Но на них Харуто обращал не больше внимания, чем на щебенку под ногами. А тут – совсем другое дело.

– Прелесть… – сорвалось у него с языка.

Мисаки потупилась:

– Ну не смущай! Хотя спасибо, дежурный комплимент – тоже комплимент.

– Он не дежурный! Я считаю, что ты самая милая девушка на свете!

Мисаки покраснела как мак.

– Можно сфотографировать? Пожалуйста!

– Нельзя! – тут же осадила девушка юношу.

– Почему же ты никогда не даешь себя фотографировать!

– Ну, я нефотогеничная…

– Ничего подобного! Ты настоящая прелесть!

– Ох, просила же, не смущай! – воскликнула Мисаки, озираясь по сторонам: ей казалось, будто все на них смотрят.

Сфотографировать в итоге не вышло, но сердце Харуто все равно пело.

Честно признаться, он переживал. Мисаки отдыхала по понедельникам, а вот по выходным всегда приходило много клиентов. У них в студии заказы тоже часто прилетали на субботу с воскресеньем, и молодой человек боялся, что ничего не выйдет. Но именно сегодня, в этот самый день, в «Пенни-лейн» назначили ремонтные работы, и парикмахерская объявила день выходным.

В свете столь неожиданной удачи Харуто возлагал на фестиваль большие надежды. Они с Мисаки встречались уже пару месяцев, но отношения почти не продвигались, и молодой человек решил воспользоваться моментом. Обычно люди, разменявшие третий десяток, к концу второго месяца отношений уже достигают – ну, определенной степени близости. А они? Харуто продолжал срываться на «вы», хотя очень пытался исправиться, и даже за руки подержаться толком не удавалось. О поцелуях и чем-то большем он вовсе не заикался. При этом знал, что дело в его собственной неуверенности. Потому твердо решил, что сегодня на фестивале они переходят на следующую ступень.

С решительностью мальчишки-бейсболиста, который поклялся однажды победить в чемпионате Косиэн, Харуто шагнул в вагон метро на линии Гиндза.

Однако летние боги, видно, решили потоптаться по его надеждам.

На платформе станции Асакуса, где проходил фестиваль, толклась такая куча народа, что они с Мисаки еле вылезли из поезда. Надежда выбраться на поверхность таяла на глазах.

Что ж это такое… Харуто побледнел. На Асакусе, видно, собрался весь Токио, не иначе. Неужто все приехали на фейерверки?! Это же повторяется точь-в-точь история с сакурой! Почему Харуто не учится на собственных ошибках! А ведь и правда: обычно он смотрел трансляцию по телевизору, и зрители в кадре впрямь стояли на берегу тесной толпой…

– Простите. Я не думал, что придет столько людей…

– По-моему, я что-то такое уже слышала весной?

От такой едкой подколки Харуто понурился и сгорбился. Мисаки расхохоталась и пихнула его локтем в бок:

– Да шучу я! Не кисни! Мы же выбрались на фестиваль!

– Прости.

– И не извиняйся!

– Хорошо.

– И не расстраивайся.

– Хорошо…

От летней жары и людского возбуждения на станции голова шла кругом. Все бесились, что не получается подняться на поверхность, и смотритель громко призывал граждан не толкаться. К тому времени, когда Харуто с Мисаки выбрались на улицу, уже совершенно стемнело. Фестиваль начинался.

«Надо скорее искать, где вид получше!»

Однако вокруг Асакусы разлилось людское море. Часть дороги перегородили, в том числе мост Комагата, который вел на другой берег. Решили идти обходным путем через мост Адзума, но и в парке Сумида людей оказалось не меньше, и толпа не оставила ни уголочка, откуда могли бы посмотреть фейерверк новоприбывшие.

– Давай попробуем еще чуть пройти?

Харуто ускорил шаг. Он пробивался через людей, выискивая хоть сколько-нибудь подходящее место. Однако люди сидели даже прямо посреди дорожек, позабыв о всякой вежливости. На всей Асакусе не нашлось ни одного спокойного местечка, с которого можно было бы полюбоваться салютами так, как мечтал Харуто.

О нет! Вот-вот начнется! Скорее! Скорее…

– Ой!

Тут вдруг молодой человек обнаружил, что Мисаки пропала.

«Не-е-е-е-ет! Я так бежал, что ее упустил!»

Харуто бросился назад тем же путем, во все глаза высматривая возлюбленную. Много раз натыкался взглядом на девушек в похожих кимоно, но своей среди них не увидел.

«Что ж я за неудачник такой!»

Он так ждал фестиваля, так радовался, что они выбрались – и все насмарку.

Минут десять спустя он наконец ее нашел. Девушка прислонилась к столбу и беспокойно поглядывала на телефон. Звонила, но Харуто и этого не заметил.

– Мисаки! – Он в панике бросился к ней, и девушка облегченно улыбнулась.

А потом спросила немного сердито:

– Ты куда без меня ушел? – И надула щеки, как рыба-фугу.

Так переживал, что их отношения не развиваются, и так хотел показать себя с лучшей стороны, что в итоге только перепугал.

«Что ж я за неудачник…»

– Прости.

Харуто понуро повесил голову, и Мисаки улыбнулась:

– Что поделать, такая толпень. Но больше не теряйся, хорошо?

«Больше ее не брошу…»

– Мисаки…

– М?

– Давай возьмемся за руки? – Он протянул ей ладонь. – Ни за что не отпущу.

Девушка смущенно кивнула и почти ответила на жест… но, когда их ладони почти соприкоснулись, застыла. И нерешительно объяснила:

– У меня кожа – ужас. Грубая, шершавая, вся в трещинах… Неприятная. Так что…

– Неправда, – перебил ее Харуто, улыбаясь и качая головой. Крепко взял ее за руку. – Твоя кожа – памятник ежедневному упорному труду, так?

Мисаки вскинула голову. Молодой человек продолжил:

– Поэтому мне твои руки очень нравятся.

Девушка счастливо прищурилась.

– Ну, идем, – позвал он и потянул ее за собой. На этот раз они шли вместе.

Когда дали первый залп, Харуто с Мисаки шли между жилыми домами. В небе над бурыми восьмиэтажками взорвался фейерверк. Он выглянул из-за стен где-то наполовину.

Харуто мысленно вздохнул. А ведь так хотел показать ей салюты во всем великолепии…

Однако Мисаки подняла взгляд и восхищенно вздохнула:

– Какая красота!

Харуто, глядя на нее, тоже повеселел.

Фью-ю-ю-ю! – засвистело по небу, полетели ввысь вспышки, и на небе распустились яркие хризантемы и пионы. Толпа взорвалась ликованием. И сквозь ее рев гремели посреди летнего неба, все набирая обороты, новые и новые салюты.

– Я раньше не любил фейерверки, – признался Харуто, глядя ввысь.

– Сначала сакура, теперь это? Ты какой-то очень привередливый, – рассмеялась Мисаки.

– Просто люди же ходят не на салюты смотреть, а предаться всеобщему веселью. И мне казалось это смешным.

Белая вспышка осветила небо, разрывая летний зной.

– Я думал: какой смысл смотреть на них самому вот так, среди домов, если по телевизору намного красивее и комфортнее? Но сейчас понял, что был не прав. Вопрос не в том, откуда смотреть на фейерверки… а с кем. – Он улыбнулся девушке. Цветные вспышки то и дело выхватывали их лица в темноте. – Когда я с тобой, то даже среди домов салюты очень красивые.

Следующий залп вспыхнул алым и окрасил щеки Мисаки. Харуто крепко сжал ее руку в своей, и их глаза встретились. В небе началась настоящая феерия. Зрители улюлюкали. А Харуто склонился к ее лицу.

– Люди же смотрят… – Мисаки чуть-чуть отпрянула, но Харуто возразил:

– Ничего. Не на нас, а на фейерверки…

И под прикрытием огненных цветов их губы соединились.

В августе началась совершенно невыносимая, выматывающая жара.

В последние дни даже ветерок не дул, и по ночам в комнате стояла томительная духота. Похоже, вентилятор уже не справлялся.

После фестиваля фейерверков они действительно сблизились. Харуто наконец перестал постоянно сбиваться на «вы» и вообще осмелел.

Мисаки было очень приятно, что между ними не стало формальностей. Почему? Наверное, теперь она в полной мере ощущала, что для Харуто особенная.

«Вот бы навсегда так… Гм? Я что, замуж уже собралась? Ну нет, это я загнула! Мы всего три месяца встречаемся!»

Но если он ее когда-нибудь позовет замуж, она обрадуется. Хотя придется подождать еще пару лет.

Мисаки как раз наносила крем, который ей подарила Аяно, и посмотрела на ладонь. Харуто сказал, что ему нравятся ее огрубевшие руки. Девушка тихонько рассмеялась.

Личная жизнь наладилась, работа тоже спорилась. Вчера к ней попала новая клиентка – осталась чрезвычайно довольна. А ведь она заказала короткую стрижку – одну из тех, с которыми Мисаки воевала ночами, тренируясь на манекенах. Клиентка улыбнулась, сказала, что парню наверняка понравится, и у Мисаки запело сердце. Радовалась, что выбрала такую работу. И директор ее тоже похвалил – сказал, неплохо получилось. Она сильно выросла за последнее время.

«Неловко говорить что-то про „силу любви“, но, с тех пор как мы с Харуто начали встречаться, все стало просто замечательно! Вот бы и дальше так», – пожелала Мисаки, глядя на сияющую в небе за окном луну.

Только небеса не услышали ее молитвы. Судьба, подобно ночной тьме, уже подкрадывалась к девушке.

– Так, а по поводу свадьбы. Может, проведем церемонию в отеле «Уэллс»? – предложила Аяно, но Такаси ее не услышал. Невеста с сомнением склонила голову. – Эй! Ты слушаешь? – И помахала буклетом у него перед носом.

Тут уж Такаси очнулся и виновато рассмеялся:

– Слушаю, ага.

– Ничего ты не слушаешь. Надо бронировать поскорее, а то все хорошие места разберут! Ты же сам говорил, что хочешь пожениться до зимы? Я и набрала буклетов.

С этими словами она недовольно постучала стопкой по краю стола, выравнивая бумаги.

– Аяно, – поднося кофе к губам, обратился Такаси, – давай пока отложим разговоры про свадьбу?

– В смысле? – Та напряглась.

Стоит ли ей сказать про звонок из больницы? Он даже Мисаки пока не сказал. А Аяно ее любит как собственную сестру. Но…

– У тебя же на работе завал? У нас летом тоже наплыв. Мне кажется: зачем что-то решать впопыхах, когда мы оба заняты? Лучше подождать, пока все успокоится…

– Да что ты мне-то заливаешь.

Такаси невольно отвел взгляд.

– У тебя раздуваются ноздри, когда ты врешь, и в глаза ты мне не смотришь. Чего недоговариваешь?

– Все я договариваю.

– Не-а. Ты что-то скрываешь.

– Ничего не скрываю.

– Да я ж тебя насквозь вижу…

– Не скрываю я ничего!

Остальные гости в кофейне обернулись на них. Такаси виновато скривился и буркнул:

– Извини. – Он потупился. – Не могу пока ничего сказать. Но потом обязательно скажу. Обещаю. Поэтому пока что, пожалуйста, не спрашивай.

Аяно внимательно посмотрела ему в глаза. Убедилась, что он не имеет в виду ничего дурного. И наконец, прошептала:

– Хорошо. Но ты же не передумал жениться?

– Не дури. Ни за что не передумаю.

Она взяла его за руку.

– Уверен? Ты всегда так переживаешь даже по мелочам. Я за тебя волнуюсь. Смотри, не взваливай на себя слишком много!

– Не буду, – слабо улыбнулся Такаси, крепко сжимая ее руку в ответ.

«Точно. Я просто себя накрутил. Надо скорее уже сказать Мисаки про звонок и больше ни о чем не думать».

По утрам в выходные на линии Одакю пусто, совсем не как в будни в час пик. Очень спокойно. Мисаки сидела, облокотившись на спинку, и смотрела в окно напротив. Обычно ее в поездах мгновенно одолевал сон, но только не сегодня. Организм от стресса отказывался спать.

– Ты в порядке? – с беспокойством спросил Такаси, который сидел рядом.

Девушка тихо, так что ее голос едва пробился сквозь стук колес, ответила:

– Угу…

Позавчера Такаси сказал, что ей звонили из университетской больницы. У Мисаки от неожиданности поплыло в глазах. Дрожащими руками она набрала номер, и врач, который представился фамилией Камия, сказал:

– На днях мы получили результаты ваших анализов и хотели бы кое-что дополнительно проверить.

– Я… чем-то серьезно больна?

– Не волнуйтесь. Я все подробно объясню во время визита, – сказал он так мягко, что тревога в самом деле немного отступила.

Однако теперь Мисаки уже казалось, что сердце ушло в пятки. На работе сконцентрироваться тоже не могла. Хотела посоветоваться с Харуто… но отказалась от этой мысли. Вот сначала сходит в больницу, выслушает врача – а там и посмотрит. Нельзя лишний раз мучить человека.

Они с братом доехали до Синдзюку, нашли на вокзале остановку семьдесят четвертого автобуса и буквально влетели в салон за секунду до отправления.

Мимо проплывали дома. Наконец показались давящие белоснежные стены.

«Остановка „Больница университета Кэймэй“. „Больница университета Кэймэй“», – объявил динамик, и Мисаки нажала кнопку с требованием открыть двери. Здание клиники нависало над ними как огромный, бескровный, до дрожи бездушный гигант.

Они уточнили в регистратуре, где находится тот кабинет, который им по телефону назвал врач, и очень милая девушка подробно объяснила дорогу. Брат с сестрой поплелись по ее инструкциям коридорами, от которых разило дезинфекционным средством. Ноги как будто свинцом налились и не желали нести девушку вперед. А перед кабинетом и вовсе застыли. Такаси легонько ее подтолкнул. Кивнул, подбадривая сестру.

Девушка остановилась перед дверью, вдохнула, выдохнула – и постучалась.

– Проходите.

Тот же голос, что в телефоне. Стресс усилился. Когда Мисаки открыла дверь и перешагнула порог, у нее в глазах чуть не потемнело от белизны вокруг. В кресле сидел сухой мужчина в белом халате. Он кивнул, приглашая сесть напротив, и брат с сестрой робко пристроились друг рядом с другом.

– Здравствуйте. Я Камия.

Глаза за линзами безободковых очков очерчивали ровные дуги век. Перед ними оказался молодой врач интеллигентного вида. Он пересплел на столе ухоженные, будто у пианиста, пальцы.

Кабинет пугал Мисаки. Помимо Камии, там оказалось еще несколько врачей и медсестер. Зачем так много людей? Неужели болезнь настолько серьезная? С каждой секундой становилось все тревожнее.

– Простите, что попросил вас прийти в субботу. Со следующей недели я должен буду уехать из Токио в командировку.

Язык девушку не слушался, поэтому она молча покачала головой.

– Но случай у вас нетипичный, поэтому хотелось встретиться как можно скорее.

Нетипичный! Чтобы руки не дрожали, Мисаки сложила их на груди.

Камия привычным движением что-то включил на компьютере и вывел на экран какую-то медицинскую карту. Развернул монитор, чтобы посетителям было удобнее читать.

– Перейду сразу к делу.

Желудок завязался узлом, а на ладонях проступил пот.

– Есть вероятность, что у вас прогерия.

– Прогерия?.. – Мисаки нахмурилась: она не знала такого слова.

– Ничего нельзя сказать наверняка без генетического анализа, но у вас все признаки синдрома перемотки[24].

– Перемотки? – отозвалась попугаем девушка, совершенно не понимая, что ей говорят.

– Он проявляется на третьем десятке жизни. У пациента стремительно седеют волосы, становятся заметны морщины, кожа изнашивается и грубеет, формируется катаракта, портятся кости и суставы.

Через окно светило яркое летнее солнце. От него по полу тянулись черные тени, которые будто таращились на Мисаки. Девушка задрожала от ужаса. А смысл слов врача до нее все не доходил.

– Простите, – вмешался в разговор Такаси. – Я не очень умный. Вы можете, пожалуйста, объяснить попроще?

Врач перевел взгляд на озадаченного собеседника, извинился и поправил очки.

– Если совсем просто, то это такая болезнь, от которой происходит ускоренное старение.

Ускоренное старение… Мисаки так дрожала, что не могла ни на чем сконцентрировать взгляд.

– Синдром перемотки, в сравнении с другими подобными болезнями, как, например, синдром Вернера или Гетчинсона – Гилфорда, прогрессирует намного быстрее, и в этом его главная особенность.

– Прогрессирует? – дрожащим голосом переспросила Мисаки, и Камия продолжил терпеливо все объяснять:

– Старение у пациентов с этим диагнозом происходит в десятки раз быстрее, чем у обычного человека. Помимо перечисленных симптомов, снижается иммунитет, увеличивается риск злокачественных опухолей, то есть, проще говоря, рак. Наконец… – Камия замялся, видимо собираясь сказать что-то такое, что произнести трудно. Когда он поднял на нее глаза, Мисаки напряглась. Он продолжил: – …Менее чем через год после проявления первых симптомов человек выглядит глубоким стариком.

Девушке показалось, что ее стукнули обухом по голове.

Губы задрожали, мир перед глазами расплылся. Затошнило, и появилось ощущение, что она сейчас упадет в обморок.

– Разумеется, в вашем случае еще ничего точно неизвестно. Мы пока не ставим диагноз. Сперва необходимо сдать анализ…

– Это же лечится?! – воскликнул на весь кабинет Такаси.

Камия промолчал. Тогда брат крикнул с гневом:

– Лечится?!

Врач спокойно ответил:

– Это крайне редкое заболевание. На весь мир – всего несколько случаев. Исследования ведутся, однако пока даже не удалось достоверно выявить причину его возникновения. Надежная методика лечения на данный момент не разработана.

Мисаки не знала, что ее может бить такая крупная дрожь.

– Что ж вы такое говорите! – Такаси уставился на врача с ненавистью. – Что Мисаки скоро состарится? Бред какой-то! Да она в жизни ничем серьезнее простуды не болела! Она крепкая! Ни одного пропуска за всю школу! Как же… – Брат стиснул зубы. – Она не могла заболеть!

– Заболевание генетическое, им нельзя «заболеть» по какой-то внешней причине…

– Заткнись! Это какая-то ошибка… Точно! Наверняка ошибка! – Такаси вцепился во врача и затряс его: – Ошибка же? Да? Ты ж меня – ну, на сколько? – года на три, на четыре постарше! Да что ты там знаешь! Вот наверняка и напутал чего-то! Так все и было!

Он энергично кивал, пытаясь убедить себя в собственных словах. Но Камия, отсекая всякую надежду, стряхнул руки Такаси со своих плеч.

– Вот чтобы проверить, ошибаемся мы или нет, надо как можно скорее сдать анализ.

Под его тяжелым взглядом Такаси закрыл рот. Мисаки прошелестела:

– Я сдам.

– Мисаки…

Девушка больше ничего не сказала – только заставила себя улыбнуться и кивнуть.

После того как им назначили день для анализов, брат с сестрой вышли из больницы, и Мисаки сказала, что поедет на работу. Такаси попытался настаивать, чтобы она сегодня отдохнула, но девушка возразила:

– У меня несколько записей. И потом: может, еще окажется, что у меня все в порядке? Так что все путем.

Она рассмеялась и убежала к остановке.

В сквере, окрашенном первыми красками вечера, смеялись дети и печально пели цикады.

Девушка обессиленно опустилась на лавочку и сгорбилась. Перед братом она храбрилась, но ей не хватало сил заставить себя отправиться на работу, поэтому она выпросила отгул. Вытащила телефон из кармана и стала искать в интернете: «синдром перемотки».

Камия не обманул: причину болезни пока не установили. Кто-то считал, что она вызвана недостачей при наследовании генетической информации, кто-то – что мутацией хромосом. Лечение пока не нашли, и как смягчить симптомы – тоже. Проявлялась болезнь в том, что старение, болезни суставов и ослабление иммунитета происходили в десятки раз быстрее, чем у здорового человека, поэтому ее и назвали «синдромом перемотки» – как на старых кассетах.

Пока Мисаки читала в интернете статьи, ей казалось, что ее это не касается.

«Странно… Кажется, я не так и шокирована. Ну да, еще же точно неизвестно…»

Девушка открыла следующий сайт и увидела фотографию красивой юной иностранки. Очаровательная улыбающаяся блондинка. Но когда Мисаки промотала вниз страницы…

На глаза выступили слезы.

Там поместили изображение той же женщины полгода спустя. Шикарная светлая шевелюра побелела и поредела, все лицо избороздили глубокие морщины, глаза запали, а от жизнерадостной улыбки не осталось и следа. С экрана смотрела одряхлевшая старуха.

«Вот и я так же…» – подумала Мисаки, и в тот же миг руки похолодели как лед.

«Менее чем через год после проявления первых симптомов человек выглядит глубоким стариком», – прозвенели, точно проклятие, слова Камии у нее в мозгу. Девушка сжалась, схватившись за голову.

– Не может быть…

Слезы побежали по щекам и закапали с подбородка.

– Не может такого быть…

Слова сменились всхлипами. Мисаки рыдала, чтобы как-то вытравить из сознания фотографию той женщины. Горло горело. До боли горели щеки. И тогда до нее с бессердечной ясностью дошло: ты неизлечимо больна. Ты мигом состаришься и умрешь.

«Спасите», – беззвучно кричала Мисаки. – Спасите… пожалуйста… Спаси меня, Харуто… Умоляю, приди и помоги…

Но Харуто не услышал ее голоса.

Мисаки сидела в углу сквера совсем одна и долго-долго плакала.

«Интересно, как она отреагирует, если я позову ее замуж?

Наверняка смеяться будет: куда, мол, торопишься? Мы же встречаемся всего три месяца. Но я хочу быть с ней. Всегда…»

Как-то раз, когда работа закончилась, Харуто вместе с Саваи и старшими коллегами отправился поужинать в идзакаю неподалеку от студии. Молодой человек слушал, как три его попутчика обсуждали текущее положение дел в мире коммерческой съемки, потягивал пиво, как вдруг к нему с живым интересом обратилась Макото:

– Кстати, Асакура! А что в итоге с той девушкой? Помнишь, я еще кафе вам советовала?

И впрямь: про тот ресторан, в который Харуто когда-то отвел Мисаки, ему рассказала именно Макото.

Вопрос застал Харуто врасплох, и он выронил эдамамэ, которые уже подносил ко рту.

– В каком смысле – «что»?

– Нормально прошло?

Молодой человек протянул невнятное: «Ну-у-у», – и все-таки набил щеки зелеными бобами.

– Спасибо большое за совет.

Тут Таканаси, который сидел напротив, больно пнул его ногу под столом.

– Ай! Что же вы делаете!

– Молчи, придурочный! Мозгов совсем нет? Разблагодарился тут. Работать не может – а все туда же: «спасибо» – вот придурок.

– Пожалуйста, хватит меня так называть.

– А что такого, чтобы придурка называть придурком, а, придурок?

– Так, так, ну не завидуем, не завидуем! – разняла их сидящая по соседству Макото.

– Это я-то завидую?! – возмутился тот, стряхивая со своего плеча руку девушки.

– Извините, господин Саваи!

Фотограф, который все это время с улыбкой попивал ячменный сётю, склонил в ответ на обращение голову набок.

– Скажите, а когда лучше звать девушку замуж?

– Чего?! Ты женишься?! – Макото подалась вперед от удивления.

– Нет, еще пока непонятно…

– Даже не пытайся. За такого сосунка ни одна баба в здравом уме не пойдет.

– Таканаси, ну хватит! Так что, предложение будешь делать? Правда?!

– Хотелось бы… – ответил Харуто, неловко засмеявшись, и Макото с радостным возгласом захлопала в ладоши. – Думал посоветоваться с господином Саваи, потому что он женат…

– Лучше – никогда.

– Простите?

Ответ Саваи был настолько лаконичен, что и чемпион по телевикторинам не ответил бы лучше.

Все считали, что если у кого задалась семейная жизнь, то у их скромного и доброго начальника…

– Вот женишься – и до самой смерти конец веселью! – Саваи лучезарно улыбнулся.

«Удивительно! Такой с виду тихоня, а в душе, оказывается, козлина?»

– У женщины после свадьбы характер меняется на противоположный. Вся нежность испаряется, а вместо этого они только зубами защищают свой жизненный уклад. У мужа не остается ни времени, ни денег, потому что все забирает жена, а надумаешь развестись – прощайся с половиной имущества. Очаровательное слово «бракосочетание» таит в себе адскую бездну, поэтому настоя…

– Н-ну все, хватит! Не надо больше!

– К тому же ты, Асакура, еще совсем юный. Может, кого получше еще встретишь?

«Не встречу, – про себя пробубнил Харуто. – Ведь она для меня…»

Но все свои возражения он проглотил вместе с пивом.

В итоге они пропили до того, что последний поезд ушел, и Харуто решил пешком прогуляться от Ёёги, где располагался офис, до своей квартирки в Дайтабаси, а по дороге заодно проветрить голову от хмеля. Достал телефон, но Мисаки ему не звонила и не писала. В последнее время от нее почти не приходило сообщений. Но Харуто не жаловался, чтобы не показаться капризным.

Но все-таки почему же она не пишет? Молодой человек обиженно поджал губы.

«А вдруг разлюбила? Но я же ничего такого вроде не делал… И вообще, чего я стесняюсь? Хочу встретиться – так можно и самому позвонить, нет? Точно! Я вообще ее замуж звать собираюсь! Не раскисать, Харуто Асакура!»

Харуто подбодрил себя боевым кличем и набрал номер. Гудки все шли и шли, и он успел не на шутку встревожиться. Может, не стоило поддаваться порыву? Смелость оставила фотографа.

– Алло! – наконец, спустя несколько гудков, ответила Мисаки.

– Ох! Прости, спала уже?

– Не-а. Что такое?

Харуто показалось, что голос у нее какой-то невеселый.

– Ты свободна в понедельник? Мы совсем не видимся, я соскучился – подумал, может, куда сходим… Ты как?

На несколько секунд повисла пауза.

Харуто молился, чтобы она ответила согласием, так же истово, как молится о хорошем балле абитуриент, уже не первый год сдающий вступительные экзамены.

– Да, давай.

Ура! Молодой человек облегченно улыбнулся.

– Мне тоже надо с тобой кое-что обсудить.

– А что?

– Скажу при встрече.

И все. Харуто повесил трубку и остановился на месте. Тревога прокралась в его сердце так же незаметно, как налетает ветер. Что она такое хочет обсудить?.. Еще какое-то время Харуто не двигался с места и только смотрел в экран.

В последний понедельник августа они наконец встретились. Харуто спросил, куда бы она хотела отправиться, и Мисаки ответила, что на море. «Ни разу не выбралась в этом году», – с грустью призналась она, и он взял ее за руку.

– Так и поехали!

– Уверен?

– Конечно!

Традиционно заведено, что в таких случаях влюбленные садятся в машину и едут к побережью. Но Харуто не водил. Надо было сдавать на права после выпуска из школы, как все нормальные люди. Теперь, когда они ехали по линии Сёнан-Синдзюку в том блоке вагона, где кресла расположены попарно друг напротив друга, Харуто страшно об этом жалел. И презирал себя за то, что в самые важные моменты жизни ему никогда не хватало решимости сделать все как полагается. Он вообще способен предложить руку и сердце должным образом? Можно ли звать девушку замуж до покупки кольца?

Кольцом Харуто, разумеется, собирался разжиться. Но, когда пришел в ювелирный, обнаружил, что не знает, какой брать размер. Спросил совета у консультанта, но тот покачал головой и ответил, что без размера сложновато. Фотограф расстроился.

«Лучше отложить», – подумал Харуто, поднимая неуверенный взгляд на сидящую в кресле напротив Мисаки.

Нет! Говорят же не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня! Значит, и предложение надо делать скорее!

На станции Фудзисава гимном уходящему лету болталась шумная компания студентов с надувными кругами и волейбольным мячом. Харуто с Мисаки пересели на линию Энодэн. Девушка все так же буравила глазами пол и не стремилась поймать взгляд молодого человека. Харуто тревожился все больше.

Поезд неспешно катил между плотно стоящими домами. Проехали Янагикодзи, Кугэнуму, станцию Парк «Сёнан-Кайган». На Эносиме те веселые студенты сошли.

После Косигоэ колея пролегала на извилистом участке между частными домиками. Вскоре голос из динамика объявил: «Следующая станция – Старшая Школа Камакуры», и железная дорога свернула.

– Море… – Мисаки слабо улыбнулась.

Сколько хватало глаз, простирались лазурные воды. Их поверхность искрилась, точно по ней щедро разбросали пайеток, и среди света мелькало несколько парусов виндсерферов.

– Пройдемся? – предложил Харуто, и девушка кивнула.

Они сошли с поезда, перешли дорогу и оказались на берегу. Харуто уже сто лет не бродил по песку, и в груди затеплились приятные воспоминания о прошлых поездках. Мисаки щурилась от яркого света и любовалась пейзажем. От волн набежал свежий ветерок, который чуть всколыхнул ее джинсовую юбку. Девушка заправила прядку волос за ухо и предложила:

– Идем? – Таким тихим голосом, что его звук чуть не унесло ветром.

Она шла впереди вдоль кромки волн, и Харуто робко-робко спросил:

– Ты говорила, надо что-то обсудить.

Мисаки ступала по линии берега так аккуратно, будто шагала по натянутому канату. Харуто глядел ей в спину, и почему-то его охватила грусть.

– Мисаки?

Девушка обернулась.

– Да ничего…

– А?

– Не надо, я думаю.

– Но…

– Там ничего особенного. Просто на работе неприятности, хотела посоветоваться.

– Так я тебя выслушаю! Нельзя все держать в себе.

– Уже решилось.

– Правда?

– Ага! – Мисаки улыбнулась.

Тут Харуто наконец успокоился и сам рассмеялся:

– Если честно, я так переживал. Подумал, ты меня разлюбила.

– Это почему еще?

– Мы в последнее время почти не виделись, и ты сегодня немного странная.

Мисаки взглянула, с какой жалкой рожицей смотрел на нее парень, и лучезарно улыбнулась:

– Глупости!

Схватила его за руку и в шутку толкнула в воду. Еще бы чуть-чуть – и он впрямь искупался бы, только и успел крикнуть: «Ой-ой!»

– Ну как я тебя разлюблю… – прошелестела она чуть громче волн.

– А? – удивился Харуто.

Мисаки с улыбкой до ушей покачала головой:

– Нет, ничего.

Потом они присели отдохнуть в беседке на мысе Инумурагасаки. Мисаки разговорилась и рассказала, как чуть не утонула тут в детстве, когда Такаси отобрал у нее круг. От сердца отлегло: ну вот, вернулась прежняя Мисаки…

– Харуто, тебе есть не охота?

Часы показывали два.

– Кстати, я ведь с самого утра ничего не ел…

Потому что думал только о предложении руки и сердца, и кусок в горло не лез.

Они нашли на берегу какой-то дайнер. Харуто взял себе бургер, а Мисаки – джамбалайю.

– Почему вообще существует голод? – задумчиво пробормотала девушка, глядя на пышные облака на горизонте, пока они ждали заказ.

– Ты чего?

– Да задумалась: что бы у человека в жизни ни произошло, кушать всегда хочется.

– Например?

– Ну… – Мисаки замялась. – Скажем, когда кто-нибудь на тебя накричит, или просто все из рук валится. А аппетит все равно на месте.

– И правда. У меня вчера то же самое было. Коллега на работе сделал выволочку. Но я все равно пообедал, и он только больше разозлился: «Ничего не умеешь, а сидишь жрешь как ни в чем не бывало».

– Эх, вечно на нас с тобой кричат на работе, – захихикала Мисаки.

Бургер оказался в разы вкуснее того, к чему Харуто привык в ресторанах быстрого питания, просто несравнимо. Мисаки тоже откусила кусочек. На губах остался соус, и она, улыбаясь, вынесла вердикт: «Вкуснотища!»

После еды они выпили еще айс-кофе. А когда вышли из кафе, увидели, что солнце уже начинает клониться к горизонту.

– Объелась, – счастливо призналась Мисаки.

– Куда теперь?

– Пойдем до Юигахамы! – предложила она, указывая через залив.

По дороге они болтали о том о сем. Отдыхали в кафешках, если вдруг уставали, разгоняли жару прохладными лимонадами. А потом снова сели на линию Энодэн и остаток пути преодолели на поезде.

До Юигахамы они добрались уже совсем к вечеру. На пляже почти не осталось людей, оттого пейзаж навевал легкую тоску, напоминая о том, что лето почти кончилось. Харуто с Мисаки присели на бревно, которое вынесло на берег, и какое-то время смотрели на серферов, рассекающих пенистые волны.

Харуто приобнял девушку, и та подняла на него глаза. Ему показалось, что они влажные. Закат отражался в блестящих зрачках. Их губы сблизились, и Мисаки беззвучно опустила ресницы. После нескольких поцелуев Харуто крепко прижал девушку к себе. От ее волос чуть-чуть пахло морем.

– Какой ты сегодня решительный, – рассмеялась Мисаки в его объятиях.

– Ну не издевайся!

– Прости, прости.

Ветер стих, и на побережье опустилась тишина. Только эхом разносился шелест волн.

– Мисаки…

– Что такое?

– Выходи за меня?

– А?..

– То есть, конечно, не сейчас. Я пока всего лишь ассистент, а ты все-таки хочешь открыть свой салон. Но я хочу провести жизнь с тобой. – Он посмотрел на девушку с улыбкой: – Хочу быть с тобой всегда.

Лицо девушки скрывалось за волосами. А спустя какое-то время Мисаки зажала рот ладонями и рассмеялась.

– Я же серьезно! Не смейся, – попросил Харуто, и сам неловко улыбаясь.

– Прости, – дрожащим голосом извинилась Мисаки. – Но ты сам виноват: чего ты так с бухты-барахты? – Видимо, он ее очень рассмешил: когда девушка подняла глаза, то даже утерла слезинку. – Мы же встречаемся всего три месяца! Куда торопишься? – Мисаки поднялась и вперилась взглядом в рыжий закат. – И вообще: может, встретишь еще какую-нибудь милую девушку. Сколько их таких, которые и красивее, и лучше меня. Не торопись.

Харуто пристроился рядышком:

– Может, ты и права.

«Может, и впрямь на свете есть девушки прекраснее тебя. И красивее, и милее. Наверняка их очень много. Но…»

– Но я все равно хочу быть с тобой.

В лучах заката казалось, что глаза у нее покраснели.

– Мне не важно, как долго мы встречаемся и сколько на свете замечательных девушек. Я просто… – Харуто широко улыбнулся, – …думаю, что ты моя последняя любовь.

Мисаки чуть нахмурилась. Глаза ее заблестели, и она тихо рассмеялась:

– Спасибо…

– Наверное, по-дурацки прозвучало? – Молодой человек неловко почесал в затылке.

– Ага. Удивилась.

Мисаки снова закрыла лицо ладонями и рассмеялась. Снова вперила взгляд в водную гладь. А Харуто смотрел ей в спину. Переживал, что же она ответит, и сердце замирало от волнения.

Когда начала опускаться завеса ночи, девушка произнесла:

– Мне надо немного подумать.

Больше она не улыбалась.

«Я очень хотела просто сказать „да“.

И я очень, очень обрадовалась. Тоже хочу быть с ним. Отныне и навсегда.

Собиралась все ему рассказать. Признаться, что больна. Но посмотрела в глаза – и не смогла. Потому что показалось: его улыбка исчезнет. И если он узнает, что я постарею у него на глазах – он меня разлюбит.

Я не хочу, чтобы он отчаялся. Не хочу, чтобы ужаснулся моему уродству. И ни за что не хочу, чтобы он увидел, как я превращаюсь в старуху. Кто угодно – но только не Харуто…»

Как-то, когда жара уже успокоилась, Мисаки отправилась к доктору Камии, чтобы узнать результаты анализов. Такаси вызвался поехать с ней, но она настояла на том, что сделает это одна. Если диагноз подтвердится, то брат наверняка впадет в буйство. Она обещала позвонить сразу, как только все узнает, и он нехотя согласился.

Точно так же, как и в прошлый раз, в кабинете ее ждало сразу несколько врачей и медсестер, а сам Камия говорил так спокойно, что в Мисаки ожила надежда. Однако…

– К сожалению, анализ подтвердил наше первоначальное предположение. У вас синдром перемотки.

Девушка почувствовала, как в ее душе щелкнула стрелка старения.

Ей подробно объяснили, на каком основании пришли к этому выводу, а также описали дальнейшее течение болезни – однако Мисаки толком не слышала, что ей говорят. Перед глазами потемнело, точно она опустилась на дно морской пучины, до ушей не доносилось ни звука. Женщина-консультант говорила с ней очень добрым голосом. Наверное, подбадривала. Но сердце девушки оставалось глухо.

– Доктор, скажите… – Мисаки сжала руки на бедрах в кулаки. – …сколько я еще буду такая, как сейчас?

Камия несколько замешкался с ответом.

– Сложно делать прогнозы, поскольку тут все очень индивидуально. Но если исходить из средних значений… – Он глубоко вздохнул. – Боюсь, что к зиме вы уже…

К зиме! Душу пронзило шоком. Всего несколько месяцев – и она превратится в старуху. К зиме перестанет быть собой. Ей осталось распоряжаться собственным обликом сущую малость.

– Скажите, а старение никак не остановить? Может, существует какой-нибудь способ? Операция? Может, если как-то пересадить, не знаю, костный мозг…

– Сожалею, – ответил Камия.

– То есть… – Голос Мисаки дрожал. – …мне остается только ждать, когда я стану бабушкой?

Врач ничего не ответил.

– А потом… я умру?

– У вас очень сложная болезнь. Однако, как я уже сказал, ее течение индивидуально. У вас мы обнаружили заболевание достаточно рано, и есть основания полагать, что она прогрессирует не слишком быстро. Мы сделаем все, что в наших силах. Не сдавайтесь.

Но душа Мисаки страдала тем сильнее, чем добрее ей улыбался доктор Камия.

Покинув больницу, девушка позвонила Такаси. Когда она объявила о своем диагнозе, брат на какое-то время лишился дара речи.

– Знаешь, доктор сказал, что я буду слабеть, и посоветовал прекратить работу.

– Ага.

– Жалко… – Мисаки облокотилась на колонну у выхода из клиники. – Только меня похвалили, что хорошо женщину постригла…

Она ведь недавно выбилась в стилисты. Пусть многое пока не удавалось, но она постепенно росла. Получила похвалу от клиентки и от директора.

Мисаки не могла поверить, что вот так оборвется ее мечта открыть свой собственный салон.

– Такаси… – Из глаз девушки потекли слезы. – Так обидно…

– Мисаки…

– Обидно!..

Она так хотела, чтобы ее руки преобразили побольше людей. Чтобы клиенты радовались. Чтобы почувствовали себя такими же счастливыми, как она тогда, в младшей школе, когда парикмахер сотворил настоящее чудо.

«Но теперь я стану старухой и больше ничего этого не смогу. Куда там других радовать, когда сама растеряю всю красоту…»

На станции Синдзюку она села на линию Кэйо. Сошла в Дайтабаси, побрела по улице Косю и перешла дорогу на оживленном перекрестке. В глубине жилого блока заметила небольшой скверик. За ним снимал квартиру Харуто. Мисаки впервые сюда пришла. Он упомянул, что тут живет, когда они проходили неподалеку.

Девушка позвонила в дверь, но ответа не последовало. Наверное, он еще на работе. Мисаки решила подождать.

А пока зашла в магазин купить попить, и на глаза попалось пиво. Камия предупредил, что ей нельзя алкоголь, но захотелось страшно. Так что девушка купила баночку и присела с ней на ступеньки возле дома Харуто.

Во рту горечью разлился хмель, и девушка перевела дух. Наверное, она в последний раз пила крепкий напиток. Мисаки не питала особой страсти к алкоголю, но все равно расстроилась.

Наконец свечерело. Небо, облака и деревья сакуры в сквере через дорогу окрасились алым, словно их охватило огнем. В ушах звенел стрекот цикад. Мисаки отставила банку из-под пива в сторонку.

– Мисаки?.. – услышала она голос Харуто. Включила улыбку и подняла голову. – Что такое?

Кажется, он встревожился.

– Прости, что без предупреждения.

– Да ты бы позвонила. Что-то случилось?

– Да нет? Просто захотелось удивить.

– Удивила. Э… я заскочу к себе?

– Неужели прогоняешь?

– Нет! Я не в этом смысле! Просто прибраться. Можно?

Минут через десять он пригласил ее внутрь. Квартирка оказалась чистенькая. В комнате стояли телевизор, книжный шкаф и двухместный диван. И не скажешь, что тут только что спешно наводили порядок.

Сверху на шкафу стоял фотоаппарат. Мисаки его сняла и с удивлением обнаружила, что он довольно тяжелый.

– Это мне отец подарил, когда я переезжал в Токио, – объяснил Харуто, который как раз вернулся в комнату с ячменным чаем.

«В этом фотоаппарате – воспоминания того Харуто, которого я не знаю. А я не знаю о нем очень много. Он живет на свете уже двадцать четыре года, из которых мы знакомы всего несколько месяцев. И каким он станет потом, я тоже…»

– А можно я тоже попробую поснимать?

Когда они вышли в сквер, Харуто выставил какие-то настройки и передал фотоаппарат Мисаки.

– Теперь осталось только нажать на кнопку?

– А чтобы прокрутить пленку до следующего кадра, потянуть вот этот рычажок.

Он показал ей как.

– Вот, теперь можешь снимать!

Девушка посмотрела в видоискатель и неуклюже попыталась наладить фокус. Почему-то мир через линзы фотоаппарата показался ей добрее, чем обычно.

Мисаки навела объектив на горку в углу сквера и медленно нажала на кнопку. Щелк! – и с приятным гудением вид навсегда впечатался в пленку.

– Все, готово?

Харуто рассмеялся и кивнул.

– А можно еще?

– Можно.

– Ура!

Мисаки, как ребенок, которому подарили игрушку, всюду бегала и снимала. Песочницу, качели, цветочки на клумбе возле лавочки – девушка запечатлевала один вид за другим.

Когда взглянула на счетчик, оказалось, что остался последний кадр.

– Всего один…

– Тогда давай снимемся вместе? А то у нас ни одной общей фотографии.

Мисаки нахмурилась. А если он заметит морщины? От этой мысли девушку бросило в дрожь. Поэтому она направила фотоаппарат на Харуто и истратила последний кадр.

– Готово! – с озорной улыбкой поддразнила его она.

Харуто надулся:

– Дала бы разочек тебя снять.

– Прости. Просто я нефотогеничная.

– Ну не знаю. Ты намного симпатичнее, чем сама думаешь.

От этих слов у Мисаки защемило сердце, и она не нашлась с ответом.

Молча отдала Харуто фотоаппарат с израсходованной пленкой и сменила тему:

– Харуто… По поводу предложения…

Надо объясниться как следует. Что она не может выйти за него замуж. Но чем больше Мисаки себе так говорила, тем больше протестовало ее сердце. И хотелось крикнуть: «Я тоже хочу быть с тобой».

– Да ничего, – опередил ее Харуто, тихо покачав головой.

– А?

– Я потом подумал, что правда поторопился. Я еще на ногах-то твердо не стою, поэтому не смогу обеспечить твое счастье как полагается. Прекрасно понимаю, почему ты не согласилась.

«Нет же… Не в этом дело! Ты мне тоже нужен! Я хочу, чтобы мы были вместе навсегда! Просто…»

Харуто тем временем опустил глаза на фотоаппарат у себя в руках и широко улыбнулся:

– Я буду очень усердно работать. Усерднее, чем сейчас. И однажды стану достоин того, чтобы ты сказала: «Да». Мне только надо еще немного времени.

У Мисаки от вида его улыбки защипало в глазах. Сердце сдавило угрызениями совести.

«Нет же, ты тут ни при чем… Это все из-за меня. Дело только во мне…»

– Пойдем обратно? – предложил он, шагая в сторону дома, и она не нашла, что ответить.

Когда стрелки на часах показали одиннадцать, Харуто спросил:

– Тебе не поздно?

Мисаки сидела, прижав колени к груди, на диване и слушала «Yesterday Once More» Карпентеров. В ответ на вопрос покачала головой. Почему только время летит так быстро?.. От ласкового и пронзительного голоса, раздающегося из колонок, сердце укутала нежная боль.

– Можно я переночую у тебя?

– Что? Но ведь брат будет переживать.

– Ничего.

– Но…

Чтобы он больше ничего не говорил, Мисаки поцелуем заставила Харуто замолчать. Пропустила свои пальцы через его и нежно сжала руку возлюбленного. Она почувствовала, какой он теплый. Вот бы вечно ощущать это тепло.

Харуто пытался что-то сказать. Но умолк, когда увидел влажные глаза Мисаки. Та прикрыла веки и спрятала лицо у молодого человека на груди.

«На свете сейчас нет никого ближе к Харуто, чем я. Но мы будем отдаляться. А потом и вовсе не сможем друг до друга дотянуться. Поэтому хочу побыть с ним – хотя бы сейчас. Только он и я…»

Ту ночь они провели вместе. Менялись теплом обнаженной кожи. Мисаки впитала в себя каждую клеточку его тела. Ее переполняло счастье. Эти мгновения она хотела пронести в памяти до конца жизни. И она сохранила все так, будто сфотографировала на пленку.

В щель между шторами пролились свежие утренние лучи, и Мисаки медленно проснулась. Почувствовав запах Харуто, вспомнила, что они уснули вместе. Девушка глядела на спящее лицо елозящего во сне возлюбленного. Он сопел, как ребенок. Интересно, что ему снится? Мисаки, кончиками пальцев погладив его щеку, тихо рассмеялась. Счастье уступило место сладкой боли, разлившейся в груди.

«Харуто… Если получится… – По лицу Мисаки скатилась слезинка. – …то хоть иногда… хоть изредка вспоминай меня, ладно?

Однажды ты женишься, будешь жить долго и счастливо, но хоть иногда вспоминай, что была в твоей жизни и такая девушка. Знаю, что многого прошу. Знаю… Но все-таки. Не забывай…»

Мисаки со всей нежностью поцеловала его в щеку. Слеза скатилась с ее лица на его.

«Представляю, как ты разозлишься, что я исчезла без следа. Ты решишь, что я бессердечная. Но ничего. Просто очень не хочу, чтобы ты видел, как я буду меняться. Ты должен запомнить меня такой, какая я сейчас. Пока мы с тобой ровесники.

Прости, Харуто».

Мисаки улыбалась, роняя слезы одну за другой.

– Я бы так хотела состариться с тобой вместе…

«Прости, что даже этого не могу…»

Она ушла тихо, чтобы он не заметил.

Спустилась по лестнице и медленно побрела прочь по залитой утренними лучами дороге.

Вдруг остановилась, подняла глаза на его окна. Тихо прошептала:

– Прощай, Харуто…

Мисаки ушла. И больше не оборачивалась.

Подул прохладный ветер, в котором уже чувствовалось дыхание осени.

Вот и вестник перемен.

Лето заканчивалось.

Глава третья

Осень

Прошла где-то неделя с тех пор, как Мисаки перестала выходить на связь.

Она не отвечала ни на звонки, ни на сообщения. В последнее время они меньше разговаривали, но так, чтобы совсем исчезнуть? Ничто не предвещало.

Харуто в очередной раз открыл журнал недавних вызовов и набрал Мисаки. Пять гудков, десять – с каждым новым тревога росла.

Почему же она не берет трубку? Молодой человек вздохнул, опустил телефон и набрал такое сообщение:

Очень переживаю, что ты не отвечаешь. Пожалуйста, напиши хоть словечко. Очень жду.

Харуто подумал, что неплохо бы добавить в сообщение хоть капельку мужества. Но у него не было времени терзаться над выбором слов. Отправил как есть, молясь, чтобы она отозвалась.

Фотограф положил телефон на стол и открыл окно. От холодного осеннего ветра, влетевшего в комнату, молодой человек вздрогнул, но от окна не отступил. В небе сияла прекрасная белая луна. Но сейчас она показалась Харуто печальной. Он закрыл окно и бросил взгляд на телефон. Злило, что тот равнодушно лежал на столе как ни в чем не бывало.

Прошло несколько дней, но Мисаки так и не ответила. Нет, что-то точно стряслось. Харуто не выдержал и решил сходить к ней домой.

Вечером по Умэгаоке гуляли студенты и молодые мамы с колясками – картина умиротворяющая и спокойная.

Харуто добрался к «Ариакэ-я» до открытия и заглянул внутрь через стеклянные двери, но никого не обнаружил. Обогнул идзакаю, поднялся по лестнице и решился позвонить в дверь. Однако ему не ответили. Неужели дома никого? Но ведь понедельник же. У Мисаки по понедельникам всегда выходной.

– Слушаю, – наконец раздался голос Такаси.

Харуто подпрыгнул и шагнул к двери:

– Это Асакура! Мисаки не дома?

Снова опустилась тишина, и молодой человек нетерпеливо постучался.

– Извините, вы тут?! Откройте, пожалуйста!

Такаси выглянул наружу. В его взгляде читалась откровенная враждебность.

– Мисаки на работе.

– Но сегодня же понедельник! У нее всегда выходной…

– Сказал, на работе – значит, на работе!

Он хотел уже захлопнуть дверь… но Харуто успел ее перехватить.

– Постойте! Я больше недели не могу с ней связаться! С Мисаки что-то случилось?!

Такаси раздраженно взъерошил себе волосы и, не глядя собеседнику в глаза, буркнул:

– Она не хочет тебя видеть.

– Как это?

– А вот так. Все, не приходи сюда больше! – И хлопнул дверью.

Харуто покатил велосипед по дороге, а сам пытался осмыслить слова Такаси. Но чем больше он думал, тем меньше понимал. Что вдруг такое нашло на Мисаки? Может, он ее чем-то обидел? Но ведь она ничем не показывала, что он ей надоел.

Или?.. Харуто остановился. Когда они ездили на море, она и впрямь вела себя немного странно. Сказала, что неприятности на работе, но вдруг на самом деле собиралась расстаться?..

Харуто постарался отогнать дурацкую мысль. Быть такого не может.

Для начала надо с ней встретиться и все обсудить.

– Как – уволилась?..

На следующий день Харуто наведался к ней в салон, в «Пенни-лейн». Но ответ директора его совершенно ошарашил.

– А когда?

– В начале месяца. Сказала, что пойдет работать в салон знакомого, – недовольно проворчал директор.

– А вы не знаете, в какой именно?!

– Понятия не имею. Она вообще сообщила о своем уходе по телефону и ни с кем не посоветовалась.

– Даже так?

– Знаю, что не имеет смысла жаловаться тебе, но нас она тоже здорово подвела. Это кем надо быть, чтобы вот так уволиться одним днем? Еще и на звонки не отвечает, как будто избегает нас. Поверить не могу! Прекрасно же знает, что у нас не хватает людей.

Харуто показалось, будто Мисаки исчезла с лица Земли. Что все это ему только снится.

Не в силах поверить в происходящее, он вернулся домой, плюхнулся на постель и уставился в потолок.

В груди роился целый ворох чувств, которые вырвались тяжелым вздохом.

Мисаки уволилась из парикмахерской. Но ведь она так любила работу! И салон. Директор ведь не мог соврать, так? Однако Харуто никак не мог себе представить, что девушка бросит коллег подобным образом. Значит, у нее что-то случилось. Но что?

Сколько он ни гадал, в голову ничего не приходило, и Харуто зарылся лицом в подушку.

Где теперь Мисаки и чем занята?

Когда опустилась ночь, вдруг зазвонил телефон. Харуто успел задремать. Он перевел глаза на экран – и тут же вскочил.

– Алло, Мисаки?!

Он чувствовал, что это она. Но девушка молчала. Харуто позвал еще раз, и она наконец откликнулась:

– Угу…

Молодой человек так соскучился по ее голосу, что на душе немного посветлело.

– Куда ты исчезла? Я переживал.

– Прости.

– Я вчера к тебе приходил.

– Да, брат передал. – Из голоса пропали все краски. Она точно о чем-то глубоко задумалась.

Харуто стало трудно дышать. Он сжал телефон:

– Это правда, что ты не хочешь меня видеть?

Пока ждал ответа, ему показалось, что он слышит стук собственного сердца.

– Я… люблю другого.

– Что?..

– Мы с ним расстались где-то год назад. Он учился на старшем курсе в училище. Потом нас обоих затянула работа, и мы расстались, но я его так и не разлюбила.

Харуто никак не мог сообразить, что она говорит.

– А тут он вдруг позвонил. Сказал, что открывает салон, и пригласил на работу. И сказал… что хочет начать все сначала…

– Что ты говоришь…

– Мы снова вместе.

– Неправда же?

– Правда.

– Я не верю!

– Алло? – Из трубки раздался мужской голос. – Меня зовут Камия, я тот самый молодой человек.

«Молодой человек»? В груди завихрился ураган из непонимания и гнева.

– Простите, что так вышло.

– Как – «так»?

– Что увел у вас девушку.

Ухо резануло от непоколебимого спокойствия собеседника.

– Но поймите правильно. Она сама захотела ко мне вернуться.

Рука, в которой Харуто держал телефон, задрожала от гнева.

– Харуто, прости, – снова заговорила с ним Мисаки.

– Встретимся и поговорим.

– Мы больше не можем встретиться.

– Почему?

Девушка на секунду умолкла.

– Потому что парень разозлится.

– Но ты же не можешь вот так сама все решить!

– Я всегда буду верна только ему. А если изменила кому-то другому – мне все равно. Поэтому мы с тобой больше не можем встретиться. И, пожалуйста, больше не звони.

– Да что ж такое… Почему я не имею права с тобой общаться из-за того, что ты помирилась с прошлым парнем? – У Харуто аж челюсти свело. И он выплюнул, как проклятие: – Это ж надо…

«Интересно, какое сейчас у нее выражение лица? Наверное, смеются с этим козлом над моим горем?» – Мысль завладела сердцем молодого человека безраздельно.

– Мне все равно, что ты обо мне думаешь, – ответила Мисаки с дрожью в голосе.

«Наверное, разозлилась. Только у нее нет права злиться!»

– Харуто, забудь про меня…

Она будто просила его сделать вид, что не было ничего. Этот груз придавил плечи Харуто так, что он едва не согнулся под его весом.

Девушка повесила трубку. Осталась только пустота и горе. Харуто поднял глаза на окно и увидел, что луна опустилась ниже. Рассеянно сияла в ночной тьме, будто заплутавшая душа.

– Придурок! – гаркнул Таканаси, и Харуто пришел в себя. Кажется, он забыл в офисе аккумуляторы. Коллега совершенно вышел из себя и схватил недотепу за грудки. – Одни косяки! Ты как к работе относишься?!

Он бросил Харуто на землю, и тот, приземлившись на пятую точку, пискнул:

– Сейчас принесу! – И вылетел из студии.

Он вдарил по педалям, вздыхая о собственной никчемности. Вот уже несколько дней он совершенно не мог сосредоточиться на работе. Знал, что надо разводить личную и профессиональную жизнь, но внезапный разрыв с Мисаки совершенно его подкосил.

«Она с другим мужчиной. Теперь все ее улыбки видит он».

От этих мыслей в душу впивались бесчисленные осколки обиды и беспомощности.

Харуто зло поддал скорости… и вдруг сбоку донесся гудок. Справа вылетела машина. Парень тут же ударил по тормозам, понял, что не успеет, и зажмурился.

За волосок до него остановился сам автомобиль. Водитель крикнул:

– На светофор смотри!

Красный, что ли, загорелся? Харуто, чувствуя себя последним идиотом, вернулся на тротуар и вздохнул.

«Что со мной такое…»

Он вернулся в офис, забрал аккумулятор, вернулся на студию, и съемки с задержкой в час наконец начались. Много времени улетело в никуда, но, к счастью, в течение дня весь план кое-как отработали.

– Простите! – извинился после съемок красный как рак Харуто.

– В последнее время у тебя впрямь все валится из рук.

– Простите! С завтрашнего дня…

– Вообще, можешь больше не приходить.

– Что?..

– Не знаю, что у тебя случилось, но мы не можем себе позволить работников, которые не горят своим делом. На место ассистента достаточно желающих.

– Постойте! С завтрашнего дня – нет, с этой секунды – я больше не буду ни на что отвлекаться! Умоляю, только не увольняйте! Пожалуйста!

Саваи вздохнул и строго посмотрел на Харуто:

– Учти, последний шанс.

Никогда молодой человек прежде не видел такого выражения на лице у начальника. Он невольно сглотнул.

Харуто закончил раскладывать реквизит по местам и отвез в офис всю технику. Пока приводил фотоаппарат в порядок, размышлял о своих сегодняшних неудачах. И вдруг его окликнули сзади:

– Асакура!

Молодой человек обернулся и увидел в дверном проеме Макото. Он-то думал, она уже ушла домой.

– Что такое?

– Да забыла кое-что.

С этими словами девушка забрала из своего ящика какие-то листы. Харуто бессильно сжал кулаки и опустил голову.

– Ты чего? – удивилась Макото.

– Простите за сегодня, – извинился Харуто и поклонился так низко, что врезался лбом в бумаги на столе.

– Ты как, свободен сегодня? Может, перекусим?

– Что? Но ведь уже одиннадцать?

– И правда. Из-за кого это мы так поздно закончили? – подтрунила девушка, и Харуто снова извинился, но она только рассмеялась: – Шучу-шучу. Напомни, ты живешь в Дайтабаси? Я в Эйфукутё, так что можем вместе поехать.

В итоге они завернули в идзакаю у станции Мэйдаймаэ.

Даже в такой поздний час все места на втором этаже оказались зарезервированы, пришлось сесть за длинный стол возле окна с видом на платформу. Вскоре принесли холодного пива, Макото отметила, что они славно сегодня потрудились, подняла бокал и залпом выпила его почти весь.

– Ух, хорошо! – воскликнула Макото с невинной улыбкой. – В последнее время постоянно по дороге с работы пью пиво. Скоро пузико отращу.

– Ну не знаю…

– Ты чего такой мрачный? Хотя на тебя в последние дни вообще без тоски не взглянешь.

Макото покачала головой, будто насквозь разглядев чувства собеседника, и осушила остатки бокала.

– Ну, тут к гадалке не ходи: разбитое сердце. Мне еще пива, пожалуйста!

Разбитое сердце… Лишь теперь, когда кто-то произнес эти слова, Харуто осознал, что с ним произошло. Ему разбили сердце.

– Та самая, которую ты замуж позвал?

– Ну да…

– А чего разбежались?

Харуто скривился:

– Похоже, она вернулась к прежнему парню.

– Ни фига! Вот отстой! – расхохоталась Макото, промакивая губы салфеткой.

– Не смейтесь, пожалуйста!

– Ну сам посуди! Только ты спрашивал у господина Саваи, как лучше сделать предложение, а тут ее увел другой – это ж надо так вляпаться!

– А вы не сыпьте мне соль на рану… – попросил Харуто, тоже отхлебывая пива. – Хотя вообще-то согласен.

Он криво усмехнулся.

«Ужас, сейчас расплачусь. Нельзя, стыдно. Терпи, Харуто Асакура, терпи!»

Но как он ни сдерживался, его волной накрыла тоска.

«Мисаки, наверное, и теперь с тем парнем? А про меня даже не вспоминает. Целуется с ним, обнимаются… Проклятье! Не могу!»

– Еще пива, пожалуйста!

Чтобы как-то побороть отчаяние, он набросился на алкоголь. Мгновенно выдул пиво, вслед за ним заказал саке, а напоследок залил в себя три стакана виски с содовой. Его развезло, и он выпустил весь накопившийся пар:

– Бесит! Как же я сам себя раздражаю! Девушка бросила ради бывшего, а я хожу побитый и еще чуть не испортил работу господину Саваи… Вот кретин! Набью себе по всему телу татуировки с сутрами раскаяния!

– Ну-ка бросай. Будут тебя считать Безухим Хоити[25].

– Эх, – вздохнул Харуто, бессильно расстилаясь по столу. С жалостью к себе пробормотал: – Никогда не мог понять, за что господин Саваи решил взять меня на работу. Я же бездарь, даже самое простое поручение выполнить не в состоянии.

– Не знаю, но считаю, что на ошибках учатся.

– Но…

– Никаких «но». Ну-ка, бездарь, голову подними.

Харуто вяло послушался.

– Я прекрасно знаю, что такое разбитое сердце. И со мной случалось. Часто бывает, что любимые уходят к кому-то еще.

– Часто?..

– Сам посуди: у людей, как у детей, всегда растет аппетит, даже когда они полностью насыщены любовью. Бывший позвонил как раз когда ей не хватало внимания. Любовь – это в основном про удачно подгаданный момент.

– Она не такая… – Харуто насупился.

Макото прыснула:

– Прелесть. – Она опустила подбородок на раскрытые ладони, губы изогнулись в серповидной, как молодая луна, улыбке, а глаза сощурились. – Удивительно, какой ты невинный. Это была твоя первая девушка?

– Нет, я раньше встречался. Но…

– Но?

– Но никогда по-настоящему не любил. У меня была девушка в старшей школе, но я, как бы это сказать, спокойно к ней относился. Просто она призналась, а я подумал: «Почему бы и нет». Потом она все поняла и меня бросила. А я и не расстроился особо. Ну, вроде как бывает: ничего в душе не екнуло. А в этот раз впервые так сильно полюбил. – Харуто махом проглотил свой «Виски он зе рокс»[26], и желудок заполыхал огнем. – Стыдно признаться в мои двадцать четыре года, но я понятия не имел, что нужно столько нервов, чтобы пригласить девушку, которая нравится, на свидание. У меня сердце в пятки уходило от страхов: а вдруг откажет, а вдруг у нее уже есть парень? Кто б мне сказал, что влюбляться так страшно.

«Мисаки простила мой обман, попыталась полюбить такого бесхребетного труса. Мне казалось, что я начал ей нравиться. Видимо, много о себе возомнил. Может, она вообще стала со мной встречаться, просто чтобы забыть о прошлой любви…»

– Я думаю, лучше о ней не думать, – предложила Макото, наклоняя свой стакан с умэсю[27]. – Мужчины ищут в любви какой-то идеал, а женщины смотрят на все это дело с трезвой головой. Когда они окунаются в новые отношения, то про старые больше не вспоминают. Как ее, говоришь, зовут? Мисаки? Вот считай, что она уже поставила на тебе крест. И сам тоже поскорее выкинь ее из головы.

Харуто, не поднимая головы, вздохнул, и салфетка перед его лицом взлетела.

– Получится ли…

Свет на станции за окнами погас. Последний поезд ушел, и платформа погрузилась в сон. Вот и закончился еще один день. Они будут сменять друг друга, пока, подобно снегу, не нападает больше времени, чем они провели с Мисаки. Может, настанет и такой миг, когда память померкнет?

– Асакура.

Молодой человек повернулся к ней и увидел, что Макото смотрит на него серьезно, как никогда.

– Давай я тебе помогу.

– А?..

Со звоном упал стакан.

Макото наклонилась к столу, притянула Харуто за руку, и их губы соприкоснулись. Харуто почувствовал тепло, мягкость и влагу.

Все случилось так неожиданно – он не понял, что произошло.

Но вкус ее губ был очень сладок.

Минула середина сентября, летняя жара пошла на спад, а ночью похолодало.

Прошел уже почти месяц с тех пор, как она в последний раз виделась с Харуто. За это время морщины вокруг глаз стали заметнее, углубились носогубные складки.

Кожа потеряла упругость, сильно прибавилось седины. Старость тихо и неотвратимо пожирала тело Мисаки. Однако она пока не чувствовала себя старой.

Каждое утро девушка смотрелась в зеркало. Не углубились ли за ночь морщины? Не прибавилось ли седых волос? Робко заглядывала в зеркало и с облегчением видела, что еще не совсем растеряла молодость.

«Какое счастье, я все та же, что и вчера».

И говорила своему отражению: «Все хорошо». Так проходили дни Мисаки.

Привыкала она постепенно и ездить в больницу на различные обследования. Сегодня, например, по плану ей измеряли мышечную массу и плотность костной ткани. При синдроме перемотки помимо общего старения слабеют мышцы, а кости становятся хрупкими. Двигательные функции снижаются, пока пациент не оказывается прикован к постели.

Тяжелее всего давалось дожидаться у регистратуры, пока ее не вызовут. А вдруг сегодня скажут, что симптомы прогрессируют? Страх носился по груди, как крыса.

Краем глаза девушка видела сгорбленную старушку, которая неподвижной глыбой ждала своей очереди.

«Неужели и я буду такая же?» – с ужасом думала Мисаки, и сердце девушки разрывалось на части. Она зажмурилась и постаралась перевести мысли на что-нибудь другое.

В кабинете ее с неизменной тихой улыбкой встретил Камия. Он сообщил, что мышечная и костная ткань пока почти не деградировали, и стало чуть спокойнее.

От облегчения силы чуть не покинули девушку.

– Но если вдруг почувствуете какое-то изменение или поднимется температура, не откладывайте визит.

– Доктор…

– Что такое?

– Спасибо, что помогли.

Камия, кажется, почти сразу понял, что это она о Харуто, и покачал головой.

– Если бы я попросила кого-то из родных, он бы сразу догадался. Поэтому я не знала, к кому еще обратиться.

Мисаки горько улыбнулась, и Камия с теплом ответил:

– Рад, что чем-то смог пригодиться. – Однако его улыбка тут же погасла, и он уточнил: – Но вы уверены, что стоило так поступать?

Девушка помрачнела.

– Во время болезни, и даже необязательно именно при синдроме перемотки, большую роль играет психологическая поддержка. Порой она действеннее любого лекарства. Не мне судить, но не лучше ли было открыть молодому человеку…

– Не надо, – перебила Мисаки. – Уже не надо. – Она смело улыбнулась врачу: – Больше ничего не вернешь. И потом, меня поддерживает достаточно людей. Брат, его девушка. Так что справлюсь.

Камия еле заметно кивнул, но, судя по выражению лица, не согласился.

Покинув больницу, девушка автобусом и поездом вернулась в Умэгаоку.

В последнее время на улице она не расставалась с маской. Не хотела, чтобы кто-то видел морщины.

Мисаки завернула в ближайшую аптеку, отдала рецепт, получила иммуностимулирующие препараты и инъекции против остеопороза. Поначалу она боялась ставить самой себе уколы, но быстро привыкла.

Взвесила в руке пакет и подумала: «Я и впрямь больна…»

Дома ее ждали Такаси с Аяно – они уже вовсю готовили сукияки[28]. С тех пор, как узнала о болезни Мисаки, Аяно старалась приходить каждый день. Девушка одновременно радовалась таким частым визитам и смущалась: ей казалось, что она напрягает подругу. Вслух, правда, она об этом не говорила, чтобы Аяно не испытывала неловкости. Оставалось только скрывать чувство вины в дальнем уголке души.

Мисаки уже сто лет не ела сукияки, и у нее сразу потекли слюнки. Такаси заграбастывал все мясо себе, а девушки его за это клевали. В кои-то веки выдался веселый вечер.

– Эх, надо было еще немного на работу походить, – вздохнула Мисаки после ужина, отправляя в рот кусочек яблока, с которого Аяно любезно счистила кожурку.

Отчасти она до сих пор жалела, что пришлось бросить дело. Мисаки хорошо понимала, как в салоне не хватало рук и сколько неприятностей доставил коллегам ее внезапный уход. Но что, если бы она заметно состарилась еще до того, как ей подыскали замену? Тогда все узнали бы про болезнь. Если бы туда когда-нибудь заглянул Харуто, ему могли разболтать… Мисаки испугалась и не смогла заставить себя рассказать правду.

– По-моему, ты все правильно сделала, – заметил Такаси, разливая чай. – Если бы перетрудилась, слегла бы опять с температурой. Лучше было не затягивать.

– Так скучно же сидеть дома без дела. Гадости всякие в голову лезут…

Брат с Аяно тут же помрачнели, и девушка поспешно извинилась:

– Простите, глупости говорю. – Она рассмеялась: – Такаси, давай я хоть на кухне буду помогать.

– На кухне?

– Ну да. Убираться, там, овощи резать. Это я могу.

– Но… – замялся Такаси, а Аяно хлопнула его по спине:

– Да чего ты. Пусть помогает.

– Наверное, – осклабился своими белыми зубищами брат.

– Вот завтра и начну. Освобожу вам немного времени, а вы пока свадьбу устраивайте.

Брат с девушкой переглянулись.

– Что такое?

– Так мы, это. Свадьбу решили отложить.

– Чего?

– Я проверила, все хорошие места уже забронированы.

– Ага, она мне всю плешь проела, что хочет жениться в каком-нибудь шикарном местечке.

– Ой, как мы заговорили! Сам же сказал, чтоб я ни в чем себе не отказывала!

– Да, но я ж не знал, что у тебя все варианты стоят бешеных денег! Надо же поступаться какими-то хотелками…

– Это из-за меня?

Оба замолкли.

– Вы откладываете свадьбу, потому что я заболела? – Мисаки с тревогой заглянула в лицо брату, но тот отвесил ей смачный щелбан.

– Нет, конечно.

– Не-не, не придумывай.

– Правда?

Аяно беззаботно прожурчала:

– Честное слово!

Наверняка врут. Все из-за чертовой болезни…

Но Мисаки ничем не выдала своих мыслей и нарочито рассмеялась:

– Ну и хорошо! А то напугалась.

А сама подумала: «Сколько же у них из-за меня проблем…»

Вернувшись в комнату, она заглянула в зеркальце. Морщин за день не прибавилось. Девушка с облегчением вздохнула, и вдруг в фусуму постучали.

– Мисаки! – позвала Аяно, заходя в комнату. – Вот, держи.

Она протянула пробник тональника.

– Ох, вечно ты меня балуешь…

– Ничего подобного. У нас их на работе всем раздают.

В последнее время Мисаки остервенело ухаживала за кожей. Она боролась за каждый миг молодости и не жалела сил. Но хорошая косметика стоит больших денег. На лосьоны, молочко, крема и прочие средства при желании можно спустить любые запасы. Мисаки обратилась за советом к Аяно, которая работала в этой индустрии, и та предложила приносить с работы незадействованные образцы.

– Эх, – несколько театрально вздохнула Мисаки, нанося основу. – Эта дурацкая болезнь мне всю жизнь с ног на голову перевернула.

Аяно, которая пристроилась к столу и положила подбородок на руки, фыркнула. Вымученно.

– На самом деле я должна была сейчас согласиться выйти замуж за Харуто и смотреть, как они с братом за меня воюют.

На миг лицо Аяно омрачилось, но тут же покрытые блеском губы растянулись в улыбке:

– Думаю, Такаси ни за что бы тебя не отпустил.

– А то. Поколотил бы Харуто.

– Да ну, прям поколотил бы?

– Я тебе отвечаю!

Аяно взвесила что-то в уме и признала:

– Да, пожалуй. – И хихикнула.

«Иногда в жизни оказываешься на перепутье. Я могла жить без болезни совсем не так, как живу теперь. Наверное, на другом пути я жила бы счастливо». Сердце сжалось. Но Мисаки сама решила порвать с Харуто. Поэтому не имела морального права жалеть.

Когда Аяно ушла, девушка вытащила из ящика розовый чехол для ножниц.

«Мне показалось, это прямо ваш цвет». – «То есть?» – «Как лепестки сакуры… Вам очень идет».

Девушка вспомнила его улыбку и поняла, что все еще любит Харуто. И осознала, как безнадежно соскучилась.

«Это ж надо…» – бросил он, когда девушка объявила о разрыве. И совершенно справедливо. Мисаки сама считала, что это ж еще додуматься надо. Она очень жестоко его бросила.

«Прости, Харуто…»

Девушка крепко прижала чехол к груди, чтобы улыбка любимого не ускользнула из ее памяти.

Со следующего дня Мисаки стала помогать на кухне. Резала овощи, нанизывала курицу на шпажки. В старшей школе ей часто поручали такие задачи. Когда родители погибли, брат бросил университет и унаследовал идзакаю. Он никогда раньше ничем подобным не занимался, потому на первых порах, пока дело не встало на рельсы, брат с сестрой вместе трудились, чтобы поддерживать кафе на плаву. Теперь, когда они снова вдвоем готовились к вечернему открытию, на Мисаки нахлынули теплые воспоминания о тех днях.

Мисаки работала не покладая рук. Только тогда она забывала о болезни. Поэтому девушка трудилась так упорно, что Такаси за нее беспокоился.

Она не хотела, чтобы ее видели постоянные клиенты, а потому помогала только до открытия и после закрытия. А ее отсутствие брат объяснил тем, что она «съехалась с парнем».

Когда идзакая открывалась, Мисаки уходила гулять. Густо красилась, сверху еще и надевала маску, и где-то час гуляла по округе, стараясь не привлекать к себе внимания. Камия велел ей двигаться каждый день, чтобы мышцы не атрофировались.

«Все в порядке, я пока держусь…» – успокаивала себя Мисаки и ревностно продолжала бродить по вечернему району. Она отчаянно боролась со стремительным приближением старости.

Незаметно пролетел сентябрь, а в октябре тело начало меняться.

Как-то утром, заглянув в зеркало, девушка вздрогнула. Она отчетливо увидела морщины, а кожа посерела. Мимические мышцы ослабли, и щеки стали обвисать.

Рука с зеркалом задрожала.

Девушка до боли ясно осознала, что стареет.

С того самого дня ее окончательно заклинило. Она закрашивала каждый седой волос и наносила макияж даже тщательнее, чем прежде. После ванны больше часа мазалась всякими кремами и занималась прочим уходом, как одержимая соблюдала самую полезную диету для кожи. Однако на следующем же осмотре в больнице отметили еще и снижение тонуса мышц и прогрессирующий иммунодефицит. С каждым новым анализом сердцем овладевали все большие страх и безысходность.

Как-то раз, ближе к вечеру, Мисаки таращилась в телевизор и вдруг подумала: «А у этих лица такие же, как вчера. И у Такаси, и у Аяно. Никто за день не изменился. Кроме меня. Мое время течет в десятки раз быстрее, чем их. За что мне все это…»

Ее так взбесили жизнерадостные улыбки ведущих, что девушка швырнула в них пультом.

– Что такое? – с беспокойством спросил Такаси, появляясь на пороге кухни: он как раз готовил обед.

Мисаки пришла в себя и улыбнулась:

– Нет-нет, ничего.

Она уже привыкла изображать на лице улыбку.

По мере того как дурнело лицо, слабели и мышцы. В последнее время помощь с готовкой и уборкой давалась ей тяжело. Если Мисаки работала стоя, то ноги и поясница вскоре начинали ныть. Мышечная масса уходила, и тело все с большим трудом поддерживало само себя. Но если бы призналась Такаси, то только огорчила бы его. Так что девушка пересиливала себя и работала как прежде. Не станет помогать – больше времени просидит в комнате лицом к лицу с болезнью. И еще яснее осознает, что стареет. Поэтому Мисаки нацепляла улыбку и радостно спрашивала:

– Такаси, может, еще с чем помочь?

Вот только закончились эти превозмогания тем, что однажды у Мисаки подскочила температура и она упала в обморок. Такаси встревожился не на шутку и хотел отвезти ее в больницу, но Мисаки только мотала головой и повторяла, что не хочет.

«Только не в больницу. Там я почувствую себя больной…»

– Все хорошо. Отосплюсь – и снова буду в порядке! – заупрямилась Мисаки и сбежала в постель.

Жар не проходил, и в полубреду девушка буравила глазами календарь, который висел на стене. Прошла первая неделя октября. И тут, глядя в стройные ряды чисел, она кое-что вспомнила.

«А ведь на следующей неделе годовщина смерти родителей».

К следующей неделе температура спала, и они с братом поехали на кладбище.

Такаси напрочь забыл про годовщину и рассмеялся, когда Мисаки ему напомнила: «А ведь и правда!»

Однако девушка быстро сообразила, что он только притворяется.

«Просто переживал, как я поеду на могилу. Потому что волей-неволей вспомнишь о смерти…»

Они купили у станции ритуальных цветов и отправились на кладбище. Давно вместе туда не выбирались. Пока Мисаки работала в парикмахерской, не могли подгадать время, чтобы оба были свободны. Наверняка родители, наблюдая за ними с небес, обрадовались, что дети наконец пришли вдвоем.

В ясном и высоком осеннем небе над ними степенно кружились черные коршуны. Тянул ветер, немного зябкий для одного только кардигана горчичного цвета. Мисаки потерла друг о друга ладони, чтобы согреть их, и Такаси, чистивший надгробие, обратил на это внимание и укрыл плечи сестры спортивкой.

Гости зажгли благовония и сложили руки в молитве.

«Папа, мама, я заболела. Говорят, лечения нет. Я очень быстро состарюсь. В последнее время у меня вся кожа в морщинах, сил ни на что не хватает. Мне кажется, я постепенно теряю контроль над телом. Знаю, что мои слова вас расстроят… Но один раз все-таки скажу. Папа, мама, почему же вы не дали мне здоровое тело? Я так не хотела болеть. Хотела прожить долгую здоровую жизнь… Простите. Знаю, что жестоко вас упрекать. Я неблагодарная дочь. Но ничего не могу с собой поделать: я так думаю. Я хотела бы родиться здоровой. Наверное, нельзя придумать более ужасных слов. Может быть, за жестокость и расплачиваюсь».

– Мисаки? – окликнул ее брат, и девушка открыла глаза. – Пошли домой.

Однако Мисаки не сдвинулась с места.

– Что с тобой?

– Через год я уже сама буду в могиле.

Такаси вымученно улыбнулся и пробормотал:

– Хватит глупости говорить.

– Какие еще глупости?

– Не думай об этом. Будешь болтать всякий бред – я на тебя рассержусь!

– Как тут не думать… – Голос у Мисаки еле заметно задрожал, и она сжала кулаки. – Понятное дело, буду думать! – зло крикнула девушка. Но тут же извинилась: – Прости.

«Я правда ужасная. Я заболела, потому что постоянно бешусь и срываюсь на людей».

Но тут Такаси ее обнял.

– Не умрешь, – ласково успокоил ее он. От тепла в его голосе девушке захотелось плакать. – Ты не умрешь. Ни за что не умрешь.

Мисаки невесело рассмеялась:

– Ты слушал, что врач говорил? Болезнь неизлечима! И я…

– Отвянь… – Голос брата дрожал от грусти. – Я что-нибудь придумаю.

– Такаси…

– Обязательно придумаю…

Его слова просочились ей в душу, а в глазах защипало.

– Не в первый раз же. Помнишь, когда над тобой в детстве мальчишки издевались… И когда бати с мамой не стало… И когда ты сказала, что хочешь стать парикмахером… Я ж всегда что-нибудь придумывал…

Руки у нее на плечах были большие и теплые. Руки брата, который всегда поддерживал Мисаки в трудную минуту.

Тот хлюпнул носом и рассмеялся:

– Я с тобой, так что ни о чем не думай. И больше никогда такого не говори.

– Прости… – извинилась Мисаки. Она повторяла это слово снова и снова, прося прощения у родителей, которые дали ей жизнь, и у брата, который ее воспитал.

– Поехали домой, чего-нибудь вкусного поедим, – предложил Такаси и потрепал ей волосы. – Чего хочешь?

– Приготовь свой фирменный тяхан…

– Приготовлю. Так, что пальчики оближешь, – пообещал он и так широко улыбнулся, что сестра не смогла сдержать ответной улыбки.

– Ага.

Ей стало немного легче.

«„Братик, ты мой герой!“

Так мне говорила в детстве Мисаки. Она родилась позже меня на шесть лет, и все соседские придурки ее дразнили „девочкой из пивнушки“, а она плакала. Как только я об этом узнал, тут же пошел и взгрел их всех. Она сидела на земле и рыдала, но когда я протянул ей руку, то улыбнулась и сказала: „Братик, ты мой герой!“

До сих пор помню ее голос и улыбку».

Неужели не существует способа остановить старение? Такаси отчаянно искал. От врачей в больнице он уже отмахнулся. Те заладили одну и ту же шарманку: методика не разработана – и все тут. Поэтому мужчина старательно выискивал народные средства. Время поджимало, а состояние сестры ухудшалось. Морщины уже совсем испещрили лицо. Она уже не выглядела на двадцать четыре. Если ничего не придумать, в следующем месяце станет еще хуже. Надо спешить…

В ходе поисков Такаси наткнулся на так называемую электромагнитотерапию. В ту клинику ходили пациенты с самыми разными тяжелыми болезнями. На сайте многие хвалили метод и писали, что их состояние заметно улучшилось.

Могло сработать. Окрыленный надеждой, Такаси позвонил в отделение в Ёкосуке. Клинику возглавлял очень приятный мужчина, который с большим вниманием выслушал рассказ о том, что у его сестры синдром перемотки.

– В обычных медицинских учреждениях вам предложат только общепринятые методы. Я когда-то тоже работал в медицине. Но там сборище педантов, они не умеют облегчать страдания больных. И когда я это понял, то перешел в эту клинику.

Такаси поразился, насколько точно его собеседник описал ситуацию. Мужчина крепче сжал руку и поддакивал каждому слову.

– А ваша клиника работает с таким диагнозом, как у моей сестры?

– Прекрасно понимаю, как вы хотите ее спасти, но, к сожалению, наш метод на некоторых работает, а на некоторых нет. Ничего нельзя сказать, пока она не пройдет курс.

– Да?..

– Но у нас есть другие пациенты с таким же диагнозом.

– Правда?!

– Да. Результаты терапии впечатляющие. Электромагнитные волны стимулировали клетки, и старение остановилось.

Такаси тут же записался на прием. Их страховка не покрывала особое оборудование, которое использовали в клинике, поэтому оплату за процедуры пришлось готовить самостоятельно. Однако о деньгах Такаси не думал. В его груди бурлящим источником забила надежда.

Прошло несколько дней, и они с Мисаки поехали в Ёкосуку. Рассудив, что сестре будет тяжело на поезде, Такаси одолжил машину у Аяно.

Они выехали на скоростную трассу и устремились к цели. Вскоре на горизонте показалось море. Морской воздух, залетая через окна, щекотал ноздри. Город, возвышающийся между водой и горами, показался Такаси волшебной страной, где спасут его Мисаки.

Машина пересекла центр и понеслась в район Урага. Какое-то время друг друга сменяли запутанные жилые блоки, и вот наконец показалась крошечная клиника. Она была зажата между лавкой скобяных товаров и круглосуточным супермаркетом. На вывеске значилось: клиника «Юсюн-до».

– Приехали?

Мисаки впервые оказалась в этих местах и заметно нервничала. Так что Такаси улыбнулся во все тридцать два зуба и успокоил ее:

– Не переживай.

За дверями их встретил зальчик где-то в восемь татами с регистрационной стойкой, а в глубине помещения притаился смотровой кабинет. Играла релаксирующая лечебная музыка. Всю стену увешивали отзывы довольных пациентов.

Несколько человек уже сидели на лавочках. Кто листал журналы, кто залипал в телефоны. Все они, видимо, чем-то болели, это чувствовалось по нездоровому цвету кожи.

Такаси сообщил, что они записаны, и их попросили заполнить анкету. Мисаки подробно описала все симптомы. А Такаси весь извелся от нетерпения. Ему хотелось, чтобы их поскорее приняли. Он заранее представлял, как удивится Мисаки, когда старение прекратится, и не находил себе места от радости.

Вскоре после того, как они сдали анкету, их вызвали. Такаси разрешили тоже зайти в смотровую, поскольку они пришли на первый прием.

– Маэно, глава клиники, – представился спокойный и крепкий мужчина в белом халате и присел за стол, уставленный сертификатами о его медицинском образовании. Такаси узнал по голосу того, с кем говорил по телефону. Маэно изучал анкету и задавал какие-то уточняющие вопросы, а потом предложил приступать к лечению и пригласил обоих в соседний кабинет.

Там, отгороженные друг от друга ширмами, стояло несколько коек, а в ногах у них – какое-то громоздкое устройство. Вероятно, именно оно испускало те самые электромагнитные волны.

Мисаки тревожно улеглась, и Маэно закрепил у нее на руках и ногах какие-то накладки, которые подсоединялись к агрегату. Под кроватью был установлен особый мат, благодаря которому все тело сестры стало проводником электромагнитных волн.

Когда началась процедура, Такаси ушел обратно в коридор и устроился на лавочке ждать, когда вернется сестра. Он чувствовал, как колотится сердце. Когда Такаси громко вздохнул, на него покосился сидевший по соседству старик. Мужчина поклоном извинился за шум и вновь погрузился в ожидание.

Где-то через час Мисаки вернулась. Брат тут же подскочил к ней:

– Ну как?!

– Пока непонятно, – растерянно ответила девушка.

Вслед за ней вышел Маэно:

– Результат проявляется не сразу, поэтому рекомендую продолжить терапию. Однако даже за сегодняшнюю сессию клетки получили достаточную стимуляцию. – Он широко улыбнулся. Такаси рассыпался в поклонах.

Женщина за стойкой сообщила:

– Включая плату за первичный прием, с вас пятьдесят четыре тысячи иен.

Такаси вытащил из заднего кармана сложенный пополам кошелек и отсчитал банкноты. Мисаки взглянула на него с тревогой. Однако брат сделал вид, будто этого не заметил.

– Ничего себе, как дорого… – заметила Мисаки, когда они поехали домой.

– Ты что, о деньгах переживаешь? Дурочка. Не время жмотиться. За твое здоровье – вообще ни о чем! Не думай про деньги.

Они въехали в тоннель, и салон автомобиля окрасился оранжевым светом. Краем глаза Такаси видел, что Мисаки крепко задумалась, и поспешил переменить тему.

С того дня они по два, а то и по три раза в неделю стали ездить в ёкосукскую клинику. Каждая процедура длилась около часа, еще сестре капали какую-то микстуру, обогащенную витаминами. Счет порой переваливал за восемьдесят тысяч иен, но Такаси из недели в неделю упрямо возил сестру на приемы. Им порекомендовали приобрести простенький электромагнитный мат для домашней профилактики. Мат стоил баснословные пятьсот тысяч, но Такаси заплатил не моргнув глазом. Ради сестры он был готов на все. Потому что именно здесь ее старение обязательно остановят. В этом Такаси ни на секунду не сомневался. С такими расходами он мигом растратил всю заначку. Деньги на счету таяли.

Дни шли своим чередом, и вот уже закончился октябрь…

Мисаки продолжала стареть. Она тщательно красила волосы, потому они все так же радовали глаз густой чернотой, но мимические мышцы уже не удерживали обвисающее лицо. Большие кошачьи глаза наполовину скрылись за кожей век. Девушка превратилась в печальную старуху. Макияж не спасал.

Конечно, Мисаки прекрасно видела, что с ней происходит. Однажды она бросила смотреться в зеркало. Умолкла и почти перестала смеяться. От жизнерадостной улыбки не осталось и следа.

У Такаси при взгляде на нее сердце обливалось кровью. Он хотел что-то сделать. Может, надо больше процедур? Он решил настоять на более частых визитах в клинику. Пусть ходит каждый день. Тогда точно сработает. Мысли о лечении преследовали его, точно мания.

Как-то поздним вечером, когда Такаси проводил последних посетителей и подсчитывал выручку, пришла Аяно.

– Можем поговорить? – серьезно спросила она.

Такаси показалось, что она хочет сказать что-то важное, поэтому он оторвался от калькулятора.

– Долго собираетесь туда ездить?

– В смысле – «долго»? – Мужчина нахмурился.

– Мне кажется, лечение не работает…

Взгляд Такаси ожесточился.

– Вы уже месяц там лечитесь, так? Мне кажется, совсем не помогает. Симптомы обострились, и даже больше того: Мисаки теперь тяжело ходить, тебе не кажется? Может, хватит ее…

– Отвянь! – отрезал Такаси. – Мы только начали. Результат проявляется не сразу.

– Ты выложил уже два миллиона! Тебе не кажется, что если до сих пор не проявился, то уже все?

– Тихо. Мисаки разбудишь.

– Я знаю, как ты за нее боишься, но ведь это же бессмысленно! Успокойся и подумай.

Такаси хлопнул по столу:

– Она не твоя сестра, поэтому ты так говоришь!

– Что ты сказал? – Лицо Аяно покрылось пятнами.

– Мне для нее никаких денег не жалко. Каких-то два миллиона! А ты тут развела…

Аяно опустила голову и замерла.

– Иди домой. И больше никогда не говори о болезни Мисаки.

Такаси поднялся и отвернулся, и тут Аяно воскликнула:

– Я тоже!..

Мужчина обернулся и увидел, как плечи невесты дрожат.

– Я тоже хочу ей помочь!.. – Она сдерживалась изо всех сил и часто моргала, но из-под длинных ресниц катились слезы. – Я тоже девочка… Я понимаю, как страшно – так быстро стареть…

Тут она разрыдалась, сдерживая всхлипы – но они все равно прорывались, как кашель. Такаси ни разу не видел, чтобы девушка так плакала. Сердце сжалось.

– И она мне не чужая… Она мне как сестра… П… Понятное дело, что я хочу помочь!

– Прости.

Он хотел вытереть слезы любимой, но та оттолкнула его руку.

У него душа болела смотреть на плачущую Аяно. Однако… Такаси поджал губы:

– Но и ты меня пойми. Пожалуйста, дай мне еще немного ее туда поводить. Я не хочу потом жалеть: «А что, если бы мы еще немного продолжили». Вдруг все-таки сработает? Понимаешь?

Аяно больше ничего не сказала и ушла домой. Такаси ни о чем не жалел. Он твердо решил, что ради Мисаки пойдет на все. Его переполняла решимость заботиться о ней не только за себя, но еще и за мать с отцом.

Он продолжил возить Мисаки в Ёкосуку даже в ноябре. С Аяно они с тех пор больше не разговаривали. Машину пришлось брать напрокат.

Всю дорогу сестра молчала. Кажется, стремительное старение ее сломило. Она прятала лицо за маской и глядела на проплывающие за окном пейзажи. Такаси смотрел на нее с болью. Старался подбадривать как мог. Со смехом рассказывал, как они вчера по-идиотски поспорили с одним из постоянных клиентов, мычал под нос какие-то песенки. Но Мисаки не улыбалась.

Он поставил машину на ту же парковку, что и всегда, и помог сестре добрести до клиники. Аяно совершенно правильно заметила, что Мисаки в последнее время даже ходила с трудом.

– Ты как? – Такаси вел ее под высохшую руку.

– Ничего, – коротко ответила она. Девушка тяжело дышала и ковыляла неуверенными шагами. Сердце мужчины будто изрезали ножом на лоскутки.

«Ну же!.. Давай!..» – мысленно подбадривал он ее, пока они шли к клинике.

Однако стоило им добраться до цели, как лицо Такаси окаменело.

Дверь закрывала железная шторка. Но ведь не выходной же! Они записались на сегодня.

Что происходит? Мужчина нахмурился, вытащил телефон и набрал номер клиники. Звонок прошел, но никто не ответил. Дурное предчувствие усиливалось, по спине полился холодный пот. Мисаки, не отпуская руку брата, с тревогой смотрела на него.

– Чего такое? Странно. Может, выходной? – рассмеялся он, чтобы ее успокоить, но щеку свело судорогой.

– Вам чем-то помочь? – вдруг окликнул их хозяин соседнего магазина скобяных товаров.

– Извините, мы пришли в клинику…

– А! Так врача вчера арестовали.

– Что?

– Вроде как оказался мошенником. Пускал по людям ток за бешеные деньги. Ужас.

У Такаси чуть не подкосились колени. Голова закружилась, и он споткнулся. Мисаки потянула его за рукав:

– Такаси, ты в порядке?

– Вот это я дал маху, ха-ха-ха…

Сестра ничего не ответила и только посмотрела на него с грустью.

Они присели на лавочку в парке с видом на море.

Солнце клонилось к горизонту, и его лучи через водную гладь падали на американскую военную базу. На волнах мерно рыжела здоровенная, как кит, подводная лодка.

Такаси допил банку фруктовой газировки и расхохотался:

– Все-таки какой кошмар. Удивительно, какие жулики бывают. Конечно, дороговато нам обошелся этот урок, но хоть быстро поняли.

– Угу. – Мисаки крепко сжала бутылку молочного чая обеими руками.

– Ну чего ты скисла? Нормально все. Найдем другую клинику, хорошую.

Сестра не ответила. Лицо скрывала челка.

– Мисаки?

– Не надо…

Улыбка сползла с губ Такаси.

– Не надо уже. – Она подняла глаза и улыбнулась. – Не ищи никаких врачей.

– Кому сказал не вешать нос. Наверняка кто-то умеет задерживать старение. Только надо еще немного поискать. Ну? Жалко бросать на полпути.

– Не-а. Я правда смирилась. Хватит тратить на меня деньги. Два миллиона – это уже перебор. Неудивительно, что Аяно разозлилась.

– Ты что… – Лицо Такаси дернулось. – …услышала?

Сестра не ответила, только широко улыбнулась. От этого ее лицо еще больше изрезали морщины. Она изо всех сил старалась не показывать слабину.

– Я так просто не сдамся! – Мисаки хихикнула. – Говорят, что все болячки от слабости духа. А я не проиграю какой-то там болезни! Сама поборю.

Такаси слишком хорошо понимал, что она храбрится, поэтому еле сдерживал эмоции. Сестра делала все возможное, и даже немного больше, чтобы не опускать руки. Страх перед старостью раздавил душу девушки, но она пересиливала себя, потому что заботилась о брате. И даже подбадривала его. Хотя по-хорошему должно было быть наоборот…

Такаси стало так обидно, что он повесил голову.

– Ты чего?

Мускулистые плечи задрожали. Сквозь стиснутые зубы прорвались всхлипы. Не поднимая лица, Такаси расплакался.

– Мисаки… – Дрожащие руки на коленях стиснулись в кулаки. – Прости, что у меня ничего не получилось…

Глаза сестры наполнились слезами, которые заблестели в лучах заката.

– Я должен был тебя спасти… А я… А я ничего не смог… Даже врача хорошего не нашел… Я… Я… – От обиды и презрения к себе из глаз одна за другой полились слезы. – Никчемный из меня брат… Прости… – Он рыдал и рыдал, размазывая по лицу слезы и сопли. – Прости меня… Прости…

Мисаки вытащила из кармана платок.

– Ну чего ты тут развел! – ласково упрекнула она, вытирая ему щеки и нос. И добавила, погладив брата по голове: – Ничего подобного.

В детстве, когда над ней издевались сверстники, Такаси сам ее часто гладил. А теперь она сторицей вернула ему всю заботу.

– Ты мой герой.

«Неправда. Никакой я не герой. Я ничего не смог…»

– Пока ты со мной, я даже болезни не сдамся, – твердо сказала Мисаки, убеждая в том числе и себя. – Ни за что!

Она не хотела стареть. Хотела остаться молодой. Но Мисаки не говорила этого вслух и только изо всех сил сдерживала слезы.

«А вот я разревелся. Куда это годится…»

Кое-как мужчина вытер лицо. Должен же быть какой-нибудь выход. То, что он может сделать для Мисаки.

Он поднял глаза на закатное солнце и твердо пообещал себе, что еще попытается.

Харуто впервые за год надел джинсовую ветровку. От нее еще доносился легкий аромат прошлой осени.

Тогда он только-только познакомился с Мисаки и осмеливался лишь подсматривать через зеркало, как она стрижет ему волосы. Движения ножниц и серьезная мордашка, которую порой скрашивала неожиданная улыбка, наполняли его сердце теплом.

Он оторвал от календаря лист с октябрем, и то время, что они с Мисаки провели вместе, осталось еще дальше в прошлом.

«Вот так и будут один за другим утекать дни, но перестану ли я когда-нибудь тебя вспоминать?»

Прошло уже два месяца с их разрыва. Память до сих пор хранила ее образ. Стоило наткнуться на кинотеатр, куда они ходили вместе, или на кофейню, или даже на ее любимое желе на полке супермаркета – и перед глазами воскресал смех идущей по левую руку девушки. Чем она теперь занята? Кожа на руках не беспокоит? Счастлива ли с новым парнем?.. Мисаки просила, чтобы он ее забыл, и Харуто презирал себя за то, что не может. Чтобы избавиться от наваждения, на прошлой неделе он постригся в другой парикмахерской. Но когда впервые увидел в зеркало новую прическу, подумал:

«Мисаки стригла красивее».

Вот и теперь, глядя на отражение в собственной ванной комнате, Харуто тихонько вздохнул.

С тех пор, как Саваи прочитал ему суровую отповедь, Харуто вкладывал в работу всю душу. Он решил, что хватит только путаться у всех под ногами. Как главный растяпа студии он решил компенсировать свою криворукость хотя бы энтузиазмом. Каждый день приезжал раньше всех и готовил все для съемок, по несколько раз проверял, что ничего не забыл. Даже Таканаси стал меньше на него кричать.

Вот и сегодня они с коллегами решили после работы завернуть в идзакаю у офиса и пропустить по стаканчику.

Как только принесли пиво, Таканаси бросился его расспрашивать. Узнав, что младший коллега расстался с Мисаки, Таканаси стал вызнавать все подробности с жадностью папарацци. «А почему расстались? А из-за чего? У нее появился другой? Или не приняла твои фетиши?»

Таканаси хотел знать все детали и лез к Харуто, разве что не тыкая ему своей бритой башкой в нос, и ужасно утомил. Но тут молодой человек встретился взглядами с Макото. Поспешил отвести глаза.

С того поцелуя между ними повисло легкое напряжение. На работе они общались как обычно, но в свободное время или на совместных застольях ее присутствие смущало Харуто. А ее, в свою очередь, задевала его холодность.

«Но… – подумал Харуто, – что еще делать, когда тебя внезапно целуют? Что она пыталась сказать? Что любит меня? Или я слишком много думаю? Может, просто выпила лишнего? Она талантливый фотограф, умница и к тому же красавица. Всего на два года старше, а такая взрослая, и мужчины на нее наверняка заглядываются. Говорят, тот парень из издательства в нее по уши втюрился. Она бы ни за что не влюбилась в такого безрукого неудачника».

– Ну, а другая какая-нибудь девчонка тебе не нравится? – продолжал наседать Таканаси, слизывая с пальца соус тартар. Макото тоже навострила уши:

– Нравится, Асакура?

От ее озорной улыбки на спине проступил пот.

– Пока что нет…

– Ах, значит, нет! – Макото прищурилась.

– Ну, то есть, я…

– Эх ты, бесхребетный! Так и знай, вгоню тебе хребет через задницу!

Не зная, что на это ответить, Харуто сосредоточился на пиве, и тут ему на выручку пришел Саваи:

– Асакура в последнее время весь в работе, ему сейчас не до любви.

От неожиданной похвалы молодой человек чуть не пустил пиво носом:

– Н-ну что вы, мне еще расти и расти!

От волнения он вскочил и больно ударился коленями о столешницу.

– Понятное дело! Тебе не просто расти! Ты, парень, только-только из полного отброса развился хотя бы до букашки! – проворчал, прищелкивая языком, Таканаси.

В другой ситуации Харуто мог бы и обидеться, но на этот раз повышение до букашки его не на шутку осчастливило.

– Но что ты собираешься делать дальше?

Улыбка на губах Харуто застыла.

– Что? В смысле – дальше?

– Я, конечно, буду только рад, если ты останешься ассистировать, но ты же не захочешь всю жизнь так работать?

– Всю жизнь…

– Таканаси в феврале проводит с друзьями собственную выставку, а у Макото все больше заказов на пейзажные съемки. Они развиваются. Не думаю, что в должности моего ассистента ты когда-нибудь по-настоящему встанешь на ноги.

Не поспоришь. Пусть Харуто привык к работе, но о будущем он не думал. Коллеги даже в бешеном графике находили время на свои съемки.

«А я нет. Я из нас троих самый слабый фотограф и не делаю ничего, чтобы сократить эту разницу».

– Вообще, в каком направлении хочешь снимать?

Харуто не мог ответить на этот вопрос.

«А правда – в каком?»

Молодой человек всю ночь ворочался и не мог уснуть.

Он вернулся к фотографии, чтобы заслужить Мисаки. Но не задумывался, что дальше. Его работоспособность поддерживала очень расплывчатая идея о «достоинстве». Неудивительно, что девушка не согласилась за него выйти.

А теперь, когда они расстались, Харуто потерял даже эту неопределенную цель.

«Кем же я, получается, хочу стать? Что фотографировать?»

Сколько ни думал, ответа не находил.

Харуто твердо решил, что теперь по выходным будет выезжать с фотоаппаратом.

«Не знаю, что я хочу снимать. Но выходные – не повод валяться дома без дела. Таканаси и Макото посвящают выходные собственному творчеству. И я буду тоже…»

Он отправился в город, как будто кто-то подтолкнул его в спину.

Харуто попросил Саваи, чтобы тот оценил его работы. Молодой человек и сам понимал, что не дорос пока до таких наглых просьб. Но непременно хотел получить оценку от заматерелого профессионала.

Начальник разложил снимки по столу и принялся внимательно изучать. Никто так не разглядывал работы Харуто с тех самых пор, как он приносил портфолио на собеседования. От волнения у молодого человека задрожали коленки.

– Это просто бумажки.

– То есть?

– Бумажки с пейзажами. – Саваи пригубил кофе из кружки и, не вставая, покосился на стоящего рядом подчиненного. – Вообще, не понятно, что ты хотел сказать зрителю. Никого не удивишь тучами над городом. В твоих снимках я чувствую только одну мысль: «Я не знаю, что делаю».

Начальник очаровательно улыбнулся, и Харуто не знал, что ему ответить.

– Знаешь, как говорил Брессон? «Когда фотограф наводит видоискатель, линия прицела проходит через голову, глаз и сердце. Это способ жить».

Анри Картье-Брессон – это французский фотограф XX века.

– Конечно, для фотографии очень важны талант и техника. Но еще снимки – зеркало фотографа и его моделей. Я считаю, что самое важное – душа снимающего.

– Душа?

– Что ты чувствовал, чего хотел, когда щелкал затвором… В этот момент в фотографию вдыхается жизнь.

– Чего хотел…

– Какое желание стоит за твоей фотографией?

Слова Саваи упали на дно души тяжелым якорем.

Ночью, когда все разошлись, Харуто поставил свои фотографии рядом со снимками начальника и попробовал понять, чем они отличаются. Возможно, не имело особого смысла сопоставлять пейзажи с рекламной фотосъемкой. И все-таки в работах Саваи чувствовалась невыразимая словами индивидуальность. Как будто в них и впрямь вдохнули душу. Рука, которая снимала эти кадры, вложила в изображение энергию и посыл.

А вот фотографии Харуто, с другой стороны… Молодой человек направил одну из карточек против света, рассматривая.

– Чего я хотел…

Когда делал этот снимок – ничего. И даже не обращался к зрителю.

«Чего же мне желать, когда фотографирую?»

– Ого, как ты рано! – заметила Макото, и Харуто проснулся. Сквозь жалюзи пробивались утренние лучи. Молодой человек только сейчас понял, что спал.

– Доброе утро.

– Ты что, прямо тут ночевал? Неужели оставалось столько работы?

– Нет, просто уснул…

– Ну ты чего! – рассмеялась Макото, снимая шаль. – Расстроился, что тебя Саваи разнес?

– А?..

– Мы вчера после работы зашли поужинать.

Видимо, начальник все рассказал…

– Знаешь, он тебя немного похвалил.

Сон как ветром сдуло.

– За что?!

– Хотя бы за то, что набрался смелости показать работы. До этого ты только молча выполнял поручения, так что уже какой-никакой прогресс.

– Правда, они никуда не годятся…

– Ах да! Асакура, найдется время на выходных?

– Найдется…

– Тогда поехали фотографировать, – предложила Макото и тепло улыбнулась.

Наступили выходные. На экспрессе до горы Такао по линии Кэйо так рано утром пассажиров почти не было.

Харуто потирал сонные глаза и бессмысленно глядел через окошко в осеннее небо.

Часы показывали без десяти восемь. По любым меркам – слишком рано. Молодой человек зевнул.

«Станция Такао. Такао. Конечная. Выход с правой стороны на первую платформу».

Лишь только горе-путешественник вышел из поезда, его захлестнул холодный ветер, какого в Токио в это время года не видывали. Парень быстро застегнул джинсовую жилетку и поежился. Почему Макото решила встретиться прямо на месте? И почему Такао? Харуто, пока проходил через турникеты, задавал себе много вопросов, но все они отпали, как только он увидел горные очертания на противоположном берегу реки.

Багряная и желтая листва, перемешиваясь, сияла под чистым небом. Пейзаж, купающийся в свежих солнечных лучах, словно сошел с расписного фаянсового кувшина.

Рука сама собой потянулась за фотоаппаратом в рюкзаке, и Харуто сразу же сделал несколько кадров.

Минут через пять после того, как минуло назначенное время, молодой человек услышал знакомый голос:

– Асакура!

Харуто обернулся.

– Вы чего так оделись? – От удивления у него аж челюсть отвисла.

Наряд Макото будто воплощал собой «модно-походный стиль». Синяя, как чернила в ручке, монтбелльская[29] куртка, походный рюкзак и даже панамка. Словно она всерьез собралась в горы.

– А как еще? Мы полезем наверх! – С этими словами она горделиво указала на свою экипировку.

– Прямо наверх?

– Ну всё, пошли! – воскликнула девушка, утягивая Харуто за рукав.

В первую очередь они сели на автобус. Дома редели, все чаще на глаза попадались поля и пустыри. Харуто охватывало беспокойство.

«Куда она меня тащит? Мы разве не собирались пройтись какой-то тропой и пофотографировать осенние листья? Что значит – полезем наверх?..»

Он покосился на Макото. Та, что-то мурлыча себе под нос, влюбленно смотрела на дальние склоны.

Сердце окончательно упало.

Автобус высадил всех на остановке «Плато Дзимба», и путники направились в сторону перевала Вада. Вскоре дорогу сменила немощеная дикая тропа.

– Извините, а мы разве не поднимемся по канатной дороге?

– Нет, она на маршруте «Омотэсандо». А мы на маршруте «Дзимба».

– Надо же. А на какое время он рассчитан?

– Часов на шесть…

– Шесть часов?! – Харуто чуть не упал в обморок. – Мы будем идти по этой тропке шесть часов?!

– Так, так, ты же мальчик? Мальчики не жалуются.

Жаловаться – в самую пору…

Попутчица покосилась на опешившего Харуто и весело зашагала под сенью кедровой рощи. Он изо всех сил старался поспевать, но у него мгновенно заныли все бедренные мышцы. Такое начало не внушало светлых надежд.

Где-то через час они достигли вершины горы Дзимба. От такой неожиданной и непривычной гимнастики каждое мышечное волоконце выло. А уж что будет завтра. Но когда Харуто увидел вдали очертания Такао, он невольно заулыбался.

Молодой человек пристроился рядом с коллегой и тоже принялся снимать природу. Глаза Макото сияли, и никаких слов не требовалось, чтобы почувствовать, как она трепещет от восторга.

– Не ожидал.

– Чего? – уточнила она, на секунду отвлекаясь от видоискателя, но тут же делая еще пару снимков.

– Что вы такая заядлая походница.

– Да я б не сказала, что заядлая. Хотя в школе, бывало, вот так выбиралась и фотографировала виды. Но сейчас на работе не до того.

– Я всегда считал, что вы любите рекламную фотографию.

– Раньше хотела издать свой сборник с пейзажами. Но чистым художникам в Японии трудно. Кушать на что-то надо. Вот я и подалась в рекламу.

До этой минуты Харуто понятия не имел, как Макото пришла на текущее место. Даже с ее талантом все равно не получилось работать там, где она хотела. Похоже, мир фотографии еще суровее, чем думал Харуто. От этого осознания стало неуютно.

– А теперь я мечтаю отправиться путешествовать по свету и фотографировать все, что захочу. – Девушка смущенно улыбнулась.

Мечты… Харуто уж и забыл про это слово, и теперь оно нахлынуло на него теплой тоской по ушедшему. Вспомнил, как он, деревенский мальчишка из Нагано, мечтал стать первоклассным фотографом. Мечтал, что в Токио все изменится. Начнется новая жизнь. Однако столица не исполнила его желаний – вместо этого показала, где его место.

Макото знала, что хотела снимать. Знала, к чему стремиться.

«А мне и фотографировать ничего особенно не хочется. Так, работаю в салоне по инерции. Не сильно я изменился с тех пор, как околачивался по подработкам».

Но чем больше Харуто метался, тем дальше ускользал от него ответ. Он точно скитался по безмолвному лесу с завязанными глазами.

Еще где-то час они бродили по округе, фотографировали деревья и птиц.

– Знаю, рановато, но, может, пообедаем?

Они уселись на лавочку, и Макото разделила пополам свой запас онигири.

– Если что, я не напрямую руками их сворачивала, а через пленку. А то знаю, что некоторые иначе не едят.

– Я могу и так, и так.

– Я так и подумала, – ответила Макото, широко улыбаясь.

Онигири девушка приготовила, на удивление, вкусные. И соли добавила ровно в меру, и треску для начинки прожарила идеально, и курочка в кляре – дополнение к рису – оказалась чудо как хороша.

– Макото, вы замечательно готовите!

– Так-так-так! А ты думал, что я не умею?

– Думал.

– Ну даешь!

– Шучу, – рассмеялся Харуто. А потом наклонил голову: – И фотографии красивые, и готовите вкусно. Завидую.

Молодой человек скривился от презрения к себе.

– Опять страдания? Мне кажется, ты заядлый страдалец.

– Когда фотограф не знает, что хочет снимать, это разве не приговор?

– Думаешь?

– Думаю.

– Тогда советую тебе еще по этому поводу локти покусать.

– А?

– Свой сюжет можно хорошенько выстрадать.

Харуто не понял, что она имеет в виду, и только раскрыл рот, но девушка продолжила:

– Я, знаешь ли, тоже постоянно переживаю. И о том, что хочу снимать, и какой смысл в моих фотографиях. Наверное, еще долго буду думать. Но… – Макото перевела отрешенный взгляд далеко в горы. – …именно из-за вечных терзаний я все еще продолжаю работать. Потому что верю: пока страдаю, мечусь и не знаю, как быть, рождаются мои фотографии. Вот так вот! – воскликнула она напоследок, хлопая Харуто по спине. – Так что ты тоже мечись. Пока не поймешь, что же хочешь снимать.

«Так, значит, она снимает, хотя еще сама ни в чем не определилась до конца… Ну, конечно, ответ так легко не придет. Надо фотографировать, даже если на душе скребут кошки. И тогда собственные метания помогут мне найти путь».

– Скажешь потом, ладно? Какой сюжет выберешь.

Харуто слабо улыбнулся и кивнул.

В четвертом часу они наконец добрались до Такао.

От усталости подгибались колени, рубашка и штаны насквозь промокли от пота. Но настроение за время прогулки заметно поднялось.

Они заглянули в храм Якуо-ин, еще немного поснимали, а потом отправились вниз.

По дороге Харуто вдруг заметил одно дерево и остановился.

Сакура… Впереди виднелись цветы – точь-в-точь сакура. От холода лепестки уже почти все опали, но все же бледные чашечки еще розовели на ветвях.

Где это видано, чтоб осенью распустилась сакура?

Молодой человек так и застыл на дороге, и Макото, обернувшись, спросила:

– Что такое?

– Вон там дерево… на сакуру похоже.

– Так сакура и есть. Кажется, она называется октябрьской.

– Октябрьская сакура…

– Обычно она в этих числах уже вся опадает. Но смотри-ка, еще держится.

Глядя на почти опустевшие ветви, Харуто вспомнил, как они с Мисаки гуляли по утопающим в пышном розовом цвете аллеям. Перед глазами пронеслись все дни, что они провели вместе, и сердце окутала слабая боль. Эхом прокатились в памяти ее последние слова:

«Забудь про меня…»

Может, уже и пора. У Харуто – своя миссия в жизни. Он хотел серьезно заняться фотографией. Найти свой жанр. Не цепляться за прошлое, а шагать в будущее.

Харуто достал из кармана телефон и стер из контактов номер Мисаки, который не мог тронуть все это время. Да, душа сжалась от боли, но ему показалось, что он готов сделать новый шаг.

Тогда Харуто отвернулся от почти облетевшей октябрьской сакуры.

Вслед ему, будто пытаясь угнаться, бесшумно облетали бледные, как тень осеннего багрянца, цветы.

«Даже к потолку в больнице привыкла…» – подумала Мисаки. Она задернула шторы в палате, поэтому даже днем здесь царил полумрак. Сквозь щелки в окне просачивался холод последних дней ноября. От него бросало в дрожь. Мисаки хотела повыше натянуть одеяло, но сил не хватило. Девушка раздраженно вздохнула и уставилась на правую руку.

Ужасная рука…

Старение за прошедший месяц не сбавило темпа. Руки изъело морщинами, от них остались только кожа да кости. Притом кожа – как кора многовекового дерева, и Мисаки от ее вида тошнило.

Она подняла руку к потолку и пристально вгляделась в тыльную сторону ладони. Мисаки вспоминала, что когда-то сказал, взявшись за эту самую руку, Харуто:

«Твоя кожа – памятник ежедневному упорному труду… Поэтому мне твои руки очень нравятся».

Харуто… Нет больше тех натруженных рук. Они покрылись уродливыми морщинами – смотреть на них противно…

В глазах скопились отчаянные слезы.

Если руки такие, то лицо и подавно. Но Мисаки не решалась заглянуть в зеркало. Вдруг там уродливая старуха? От одной мысли ее охватывал страх, который утаскивал душу в темную бездну. Спасаясь от него, Мисаки перевернулась на бок и повторила, как заклятие:

«Все хорошо. Хорошо! Не так я пока и состарилась».

С щеки съехала прядка. Краска давно сошла, обнажив почти совсем поседевшие волосы. Заклинание рассеялось.

– Покраситься бы…

Хватит с нее седины. Мисаки зажмурилась, чтобы сбежать.

Девушку госпитализировали около месяца назад. Иммунитет просел, и у нее началось воспаление легких. По совету доктора Камии ее решили пока что поместить в стационар. Поначалу – в общую палату, но ей достались назойливые соседки, которые постоянно раздвигали шторы и норовили сунуть мандарин или маринованную сливу. К тому же все время пялились и шептались, так что Мисаки и недели не выдержала. От стресса у нее разыгрался гастрит.

Поэтому Такаси оплатил для сестры частную палату. Но Мисаки и тут невольно подумала: «Опять из-за меня траты. Надо скорее выписываться».

Вот только здоровье не позволяло.

Как-то утром Мисаки проснулась и обнаружила, что правый глаз заволокло дымкой. Видимо, катаракта. Один из характерных симптомов синдрома перемотки. Голос еле слушался, мышцы слабели, а ноги истончились, точно веточки.

Мисаки выполняла все рекомендации доктора Камии по реабилитации. Ей приходилось бороться со страхом, чтобы показываться людям на глаза, но ведь иначе ее перестанут держать ноги! Поэтому она изо всех сил тренировалась. Врач в физкультурном зале подбадривал: «Давайте! Еще немного!» – и Мисаки каждый день работала, стараясь затеряться среди старичков. Она боролась со стыдом и отчаянием, напоминала себе, что будет ходить на собственных ногах, стискивала зубы и тренировалась через «не могу».

Но однажды ей все-таки выдали складную трость. Упражнения не помогали, и ноги больше не держали ее.

Мисаки весь вечер проплакала от унижения: «Я старею. Слабею с каждым днем».

И все же она нашла в себе силу воли вспомнить, что она не хочет поддаваться болезни.

Все болячки от слабости духа. Дашь слабину – и болезнь тут же тебя поглотит.

«Все хорошо. Я пока еще держусь. И выгляжу пока еще нормально…» – повторяла она себе, прижимая к груди чехол для ножниц, который когда-то подарил ей Харуто.

– Госпожа Ариакэ, я вам поесть принесла! – жизнерадостно сообщила медсестра, Икуми Исибаси. – Покушайте хорошенько!

С этими словами девушка поставила поднос на столик. Жаль только, что готовили в больнице невкусно. Желудок не урчал, даже когда в палату вносили еду.

– Я не особо голодная, – проворчала Мисаки, едва сдерживая тяжелый вздох.

– Так не годится! Надо набираться сил!

– Да хоть бы повкуснее кормили.

– Это точно. Наша больница в этом плане печально знаменита.

– Вас начальство за такие слова не взгреет?

– А вы никому не говорите, ладно? – Икуми приложила палец к губам. От ее улыбки у Мисаки стало полегче на душе. Из всех медсестер она больше всего подружилась именно с ней, со своей ровесницей. Ей нравилось, как они перешучивались. За болтовней с Икуми Мисаки хоть немного отвлекалась от давящей больничной атмосферы.

– Может, шторы открыть? Закат сегодня красивый, – предложила медсестра, направляясь к окну, но Мисаки тихо завопила:

– Не надо!

Девушка удивленно обернулась:

– Что такое?

– Оставьте как есть…

В стеклах – отражение. А вдруг на нее оттуда уставится старуха? Мисаки бросило в дрожь.

– Госпожа Исикава, – перевела тему Мисаки, – покраситься бы…

– М?

– Хочу покрасить волосы в черный цвет, – попросила она, стыдливо накручивая на палец седую прядь.

– А, поняла! Попробую что-нибудь придумать!

Мисаки не хотела видеть ничего, что напоминало бы ей о старости. Ни седину, ни морщинистые руки. Если хотя бы волосы покрасит, то немного успокоится.

В дверь постучались, и раздался голос Аяно:

– Мисаки?

Подруга зашла в палату. В костюме – видимо, приехала сразу с работы. Икуми поклонилась посетительнице и ушла. Как только закрылась дверь, Аяно с улыбкой спросила:

– Как температура?

– Намного лучше.

– Ура! А я с сувениром. Как заказывала! – И протянула белые перчатки.

В перчатках морщин не видно. Мисаки поблагодарила за подарок и поспешила его надеть. Показалось, что черные нарывы на сердце чуть отступили.

– И еще вот! – Аяно выставила на столик целый набор разных БАДов. Мисаки заказала их в интернете, а подруга донесла из дома. Плацента, полифенолы, каротиноиды – словом, все, что замедляло старение. Мисаки спустила на эту покупку почти все, что скопила за время работы в парикмахерской, но если препараты хоть немного отсрочат старость…

– Мне, правда, кажется, что необязательно их столько пить, – заметила Аяно, присаживаясь на табуретку и еле заметно улыбаясь.

Мисаки впилась в нее глазами:

– В каком смысле?

Аяно поняла, что ляпнула не то, и спешно извинилась. Поклонилась, взмахнув смоляными волосами.

– Не в том! Но зря я так сказала…

Мисаки понимала. Понимала, что Аяно против чрезмерных трат. Но почему-то все равно услышала в ее словах насмешку. Что, мол, пей – не пей, все равно не поможет. Хотя понимала, что подруга ничего такого не имела в виду… И все же когда так сказала Аяно – она-то ни грамма красоты со вчерашнего дня не растеряла – в душе против воли закипела злость. Никакими силами Мисаки не могла усмирить гнев. Потому сказала:

– Ты все равно не поймешь. Такая красавица и без единой морщинки.

В тот же миг она пожалела. Просто вспылила и не сдержалась.

Мисаки видела краем глаза, что Аяно очень расстроилась.

С тех пор как тело перестало слушаться, ее невыносимо бесила всякая мелочь. Смотреть на смазливых актрис, на спины обгоняющих медсестер. Каждый раз в груди разгорался яростный пожар.

«Вот бы у них у всех случилось горе. Пусть состарятся, как я», – думала Мисаки, злобно пялясь на них. Но в тот же миг раскаивалась, какая она мелочная.

«Это ж надо…»

Харуто правильно тогда сказал. Это ж надо было превратиться в такую дрянь.

По ночам больница затихала. Тишина будто звенела в ушах. Сердце успокаивалось. Мисаки мечтала, чтобы утро не наступило – тогда она больше не постареет ни на день.

Девушка беспрерывно гладила чехол для ножниц, как самое дорогое сокровище, и вспоминала Харуто. Пыталась о нем не думать, но все равно вспоминала.

И проверяла страничку фотостудии, в которой он работал.

Чем он сейчас занят? Может, засиделся допоздна на работе. Находит ли он время правильно питаться? Волосы – не лохматятся ли? Наверняка сменил салон… Тут сердце Мисаки уколола легкая ревность. Она хотела и дальше стричь его волосы. У них вообще осталась гора неисполненных планов.

Мисаки вытащила ножницы из чехла. Раньше она не обращала внимания на их вес. А теперь они заметно тянули руку.

Девушка продела пальцы в кольца и закрыла глаза. На внутренней стороне век словно отпечаталось кресло и сидящий в нем Харуто. Мисаки попыталась взмахнуть ножницами, как тогда.

«Он был моим первым клиентом. Я так нервничала, чтобы все получилось. А он сказал: „Совсем другое дело. И как бы сказать… Кажется, я как-то даже похорошел“. Я так обрадовалась. Что кому-то понравилась прическа, которую я сделала. Как будто мне чуть-чуть воздалось за труды. Но теперь…»

Мисаки опустила руки. Ей не хватало сил удержать ножницы на весу. Они ее не слушались. Несмотря на тренировки…

Ножницы поблескивали в свете ночника. Так ярко, как мечта, за которой когда-то гналась Мисаки. Ей больше не вернуться в салон. Не открыть свою парикмахерскую, никому не навести на голове красоту.

Болезнь изъела ей не только тело, но и душу, и саму жизнь. Мисаки вспоминала навеки ушедшее прошлое и сжимала чехол что было сил.

В ту ночь она не смогла отвлечься от тиканья часов и толком не сомкнула глаз.

Девушка болезненно переживала каждую ушедшую секунду, и ей становилось трудно дышать. Она старела… От навязчивой мысли заходилось сердце. Мисаки выдернула прикроватные часы из розетки и потянулась за тросточкой, чтобы пойти в туалет.

Она так медленно ходила, что вставала в уборную сразу же, как только мочевой пузырь хоть немного напоминал о себе. Пока еще тело хоть сколько-то ее слушалась, девушка не собиралась просить чьей-либо помощи. Кривилась от одной мысли о подгузниках и сиделках.

Мисаки медленно брела по темному коридору. Каждый шаг давался ей с болью, вскоре она запыхалась. Проковыляв несколько метров, девушка обессиленно впилась в перила. Ослабшая поясница еле справлялась с нагрузкой и страшно болела.

«Как же так?»

Мисаки стиснула зубы. Что такое с организмом?

«Давай же!»

Но ноги не двигались. Девушка взбесилась и заставила себя сделать шаг, но запнулась и упала. Пришлось ползти по холодному полу. До чего унизительно. Но ей не хватало сил подняться…

– Надо уже сказать, что покраситься не получится! – раздался голос из комнаты гигиенических процедур. Знакомый голос. Икуми! Медсестра с кем-то говорила. Наверное, с коллегой.

– Слушай, я понимаю, что тяжело, но ты правда не затягивай. Надо сказать.

– Просто госпожа Ариакэ очень переживает из-за волос.

– Молодость вообще не хочется терять.

– Это да. Ей же двадцать четыре? Я бы точно не вынесла. В таком возрасте – такая бабуля.

«Бабуля…»

Все тело как будто прошил электрический разряд. Внутри заклокотал невыразимый гнев, и волосы встали дыбом.

«Все считают меня старухой…»

Мисаки, все так же скрючившись на полу, изо всех сил сжала кулаки.

Как обидно… Ровесница – но им отмерен такой разный срок. Носит, что понравится, ест, что хочет, работает на любимой работе. А Мисаки… Мисаки!

– Ой, поздно уже! Пора.

Послышались шаги медсестер.

«Не подходите… Умоляю, только не сейчас!» – мысленно кричала Мисаки. Но…

– Что с вами?! – Икуми бросилась к ней, едва оказавшись на пороге.

Взгляд медсестры приковало к пижаме пациентки. К мокрой пижаме. Мисаки не дошла до туалета.

Икуми ласково положила руки больной на плечи:

– Только не переживайте. Я сейчас привезу кресло, минуточку.

Девушка от нестерпимого стыда отвернулась. Какая гадость… Мисаки проклинала собственное тело.

Ее уложили и переодели.

Почему ее в таком безобразном виде увидела именно эта девка?

«Как же унизительно…»

Икуми забрала грязное белье и улыбнулась:

– Отдыхайте.

Улыбка вонзилась в сердце Мисаки, точно ножницы.

– Не могли бы вы раздвинуть шторы? – пробубнила девушка, глядя в потолок.

– Что? Но ведь темно же…

– Не важно.

Икуми явно озадачилась, но просьбу выполнила. Оставшись в одиночестве, Мисаки нажала на кнопку, которая приподняла половину койки. И увидела свое отражение.

От прежнего лица не осталось и следа. Кожа высохла, как у мумии. Глазницы впали, глаза потускнели, кожа, как кора на старом дереве, казалось, вот-вот отвалится. В отражении она больше напоминала не человека, а какую-то мерзкую тощую крысу.

– Да уж… – Мисаки бессильно рассмеялась.

«Конечно, настоящая „бабуля“… Зачем все это? Зачем я мозолю людям глаза, унижаюсь? Зачем живу?»

Мисаки безмолвно опустила веки.

Она устала…

Положила руку на чехол для ножниц, который лежал на животе, и в голове эхом пролетел голос Харуто: «Прелесть».

Так он ее назвал. Когда увидел без макияжа, а потом – в юкате. Назвал прелестью! Никто никогда ее так не звал, и Мисаки обрадовалась до глубины души. Вот бы еще разок. Нет, много-много раз! Но…

По щеке пробежала слеза.

«Больше не назовет… Если увидит, какая я стала уродина, ни за что не назовет…»

Аяно глубоко вздохнула за рабочим столом, покрутила в руках очередной пробник их собственного производства и вспомнила одряхлевшую Мисаки.

«А если бы со мной случилось то же самое?..»

Когда Такаси только-только сказал про болезнь, Аяно решила, что это он так по-дурацки шутит. Ей даже в голову не приходило, что на свете в самом деле может быть болезнь, из-за которой люди стареют в мгновение ока. Однако за шесть лет их с Такаси отношений – хотя ей много чего пришлось от него вытерпеть – парень ни разу ее не обманул. Поэтому Аяно достаточно быстро поверила, что он говорит правду. Но не сразу до конца поняла, какое ужасное несчастье свалилось на семью. Осознание пришло, когда она увидела, как Мисаки стареет…

«Ты все равно не поймешь. Такая красавица и без единой морщинки».

Слова подруги с увядшим лицом до сих пор эхом отдавались в ушах и подтачивали сердце. Аяно стояла на пороге четвертого десятка и всякий раз, заглядывая в зеркало, болезненно кривилась от осознания, что кожа в сравнении со школьными годами растеряла свежесть.

«Но даже я кажусь ей молодой…»

Аяно часто слышала, что девушки идут работать в косметический бизнес, желая сохранить молодость. Можно сказать, что в женщину природой заложено стремление к красоте. Особенно в глазах любимого человека. А Мисаки в свои двадцать четыре потеряла эту возможность. Бедная девушка не выдерживала жизнь, в которой, к ее ужасу, стрелки часов крутились в десятки раз быстрее, чем у всех остальных. Аяно как женщина до боли хорошо ее понимала. То есть… хотела понять. Но на самом деле не смогла. Лишиться в пытках всех ногтей не так мучительно, как стремительно постареть. Мисаки не могла рассказать о болезни любимому и дряхлела в одиночестве. Девушка предпочла жестоко обидеть возлюбленного, но не показываться ему на глаза. А ведь наверняка очень хотела, чтобы он был рядом. Чтобы любил до самого конца…

У Мисаки иссякали силы. Лежа в койке, она теперь больше напоминала поваленное дерево. Аяно не знала, что сказать девушке, которая пустыми глазами глядела в потолок.

Такаси тоже вымотался. Даже представить страшно, каково это – следить за угасанием единственной сестры. С гостями он еще держался, но по ночам не мог уснуть. Каждую свободную минуту штудировал непонятные медицинские справочники в поисках хоть какого-то спасения для Мисаки. Он совершенно не слушал, когда ему советовали отдохнуть. Наверняка нутром чувствовал, что сестре осталось недолго.

Парень ходил по встречам пациентов с прогерией, собирал там контакты разных лечебных учреждений и бегал по ним в поисках спасения. Каждый раз ему отвечали, что надежды нет, и каждый раз он приходил в исступленное отчаяние. У Аяно болело сердце смотреть на страдания возлюбленного.

Как-то в субботу Аяно приготовила им на двоих обед и зашла в «Ариакэ-я», а Такаси лежал на полу без сознания. Девушка уже достала телефон, чтобы вызвать скорую, но тут он пришел в себя и сказал, что не нужно. Кое-как поднялся и налил воды из-под крана. Такаси высох, некогда широкие плечи сгорбились, а мужественное лицо побледнело. Казалось, он и сам заболел.

– Поберег бы себя. Может, устроишь сегодня выходной?

– Не переживай. Так, кровь от головы отлила.

Такаси спустил на сомнительные народные средства почти все свои запасы, потому сейчас прижимался как мог. Ни о каком выходном для кафе не шло и речи. Страховка покрывала госпитализацию, но личную палату приходилось оплачивать из своего кармана. С каждым днем становилось все яснее, что Такаси не хватало сил одновременно и на работу, и на уход за больной сестрой.

– Возьми, – предложила Аяно, доставая из сумочки банковскую книжку и личную печать[30]. – У меня миллиона три. Мисаки пригодятся.

– Не могу, – проворчал Такаси, возвращая книжку.

– Ей же выписываться на следующей неделе! Надо подготовить койку для ухода. А если ты при ней в обморок свалишься? Мисаки будет винить себя, нет?

Такаси, который только присел на табуретку, вздрогнул.

– Так что возьми, хорошо? И трать, сколько нужно.

– Но ведь ты же копила эти деньги на свадьбу?

Конечно, Аяно мечтала выйти замуж. До сих пор надеялась сыграть свадьбу с Такаси. Но бывают вещи поважнее мечтаний. Поэтому девушка без колебаний вложила книжку в руку парня.

– Я тоже хочу помочь Мисаки.

И тепло улыбнулась.

Наконец настал день выписки. Договорились, что Такаси будет ждать установки оборудованной постели и приготовит вкусный обед, а сестру поедет забирать Аяно.

По дороге в машине заиграла «Little Green» Джони Митчелл, и девушка вспомнила, как они с Мисаки познакомились.

Девочке тогда было восемнадцать.

Аяно сразу подумала: «Маленькая хорошенькая кошечка». Мисаки училась в старших классах и была страшно застенчивой, поэтому они подружились не сразу. Но когда девочка привыкла к девушке брата, то привязалась к ней, как трогательный котенок. Аяно росла единственным ребенком в семье, но подумала тогда, что именно так ведут себя младшие сестры.

Потом Мисаки советовалась с ней, как лучше поступить. Она мечтала работать в парикмахерской, но стеснялась, что брату приходится все время платить за учебу, потому не отваживалась заговорить об училище. Так что Аяно поговорила вместо нее. Такаси, который всегда отличался простотой, воскликнул: «А что ж она сразу-то не сказала!» – и поддержал желание сестры.

А вот, скажем, когда Мисаки сдала государственный экзамен и получила лицензию парикмахера, Аяно в качестве награды подарила ей ножницы.

– Дорогущие, наверное? – тут же распереживалась Мисаки, но Аяно только рассмеялась:

– Ну что за глупости! У меня зарплата, по-твоему, какая? Могу себе позволить!

Конечно, она тогда только начала работать, поэтому пришлось чуть-чуть ужаться, но оно стоило того, чтобы отправить Мисаки в профессиональную жизнь.

У девочки от такого подарка на глаза навернулись слезы. Но она стеснялась плакать перед братом, поэтому сдержалась, хоть и пришлось для этого крепко сжать вместе руки. Аяно тогда растрогалась от умиления.

Устроившись на работу, Мисаки все равно иногда обращалась к старшей подруге за советом. Иногда рассказывала с дрожью в голосе, как на нее каждый день кричит начальник, и сомневалась, что она вообще выбрала правильную профессию.

Тогда Аяно решила доверить ей свою прическу.

– Но я же никогда не стригла людей! – запаниковала Мисаки, а Аяно похлопала ее по спине и рассмеялась:

– Ну когда-то же придется начать! Так что тренируйся давай.

– Угу… Но если вдруг не получится – прости!

– Не-а! Никаких «не получится»!

Мисаки от ужаса присела и обняла колени.

– Да ладно тебе! Я же знаю, какая ты умничка.

И девочка неуклюже принялась за дело. Даже с большой натяжкой нельзя было сказать, что задумка удалась, но Мисаки искренне старалась, и результат Аяно все равно понравился.

– Красиво же! – похвалила она, и Мисаки робко промямлила:

– Да? – Но при этом улыбнулась.

Увидев эту улыбку, Аяно искренне пожелала, чтобы у девочки исполнились все мечты. Чтобы она открыла свой салон, чтобы в ее руках преобразилось много-много людей. А до тех пор Аяно продолжит ее поддерживать.

Вот только не сложилось. Болезнь все отняла.

Загорелся красный, Аяно затормозила, закрыла глаза руками и попыталась прогнать слезы.

Она рассчиталась в кассе и поднялась в палату больной.

Мисаки уже переодели в простую одежду и усадили в инвалидную коляску. Девушка держала в руках чехол, который ей подарил возлюбленный. Кажется, она хранила его как оберег. Краска с волос давно сошла, пряди побелели. Лицо из-за того, что щеки ввалились на место выпавших зубов, немного напоминало череп.

– Прекрасный день для выписки, – жизнерадостно заметила Аяно, перекладывая вещи из тумбочки в чемодан.

– И что в этом такого…

– А?

– Подумаешь, погода хорошая, нашла повод для радости…

Свою неприязнь Аяно скрыла за улыбкой. В последнее время она привыкла даже к таким выпадам. Мисаки просто не может вынести того, что с ней случилось. Аяно раз за разом себе об этом напоминала. Мисаки не виновата. Это болезнь. Это все болезнь.

Они покинули палату, попрощались с доктором Камией и медсестрами, и Аяно повезла подругу на лифтовую площадку. Мисаки ни на секунду не прекращала теребить волосы. Очевидно, стыдилась, что все вокруг видят ее седину.

Надо было прихватить с собой какую-нибудь шапку…

Аяно посадила Мисаки на пассажирское кресло, и они отправились домой. Вскоре доехали до Синдзюку и встали на светофоре. Мисаки еще сильнее сгорбилась, чтобы скрыться от взглядов прохожих. Аяно еле хватало сил на нее смотреть. И она вымученно улыбнулась:

– Такаси наготовил всего самого вкусненького.

– Я не голодная.

– Ну, хоть попробуешь. Посидим, пообедаем вместе.

От болезни у Мисаки изменился голос. Охрип. Никогда больше она не назовет имя подруги живо, как раньше.

– Аяно, – проскрипела Мисаки, и сердце Аяно пронзило болью. – Можно заглянуть в одно место?

– Куда? В магазин?

– Нет, – покачала головой Мисаки и протянула телефон с открытой на нем картой.

– Ну-ка?..

Аяно остановила машину на углу жилого квартала и включила аварийку.

– Нормально тут?

Мисаки молча кивнула. Она внимательно смотрела вперед через лобовое стекло.

Улочка перед ними упиралась в трехэтажный кирпичный домик, на котором висела табличка: «Фотостудия Кёсукэ Саваи». Там работал Харуто.

Мисаки, сжимая в руках чехол от ножниц, пристально следила за входной дверью. Ждала, не пройдет ли.

Девушка будто в молитве прижимала подарок к груди. У Аяно дрожала душа.

Она не заметила, сколько они ждали. Может, Харуто вообще перевелся на другую работу. Может, взял сегодня отгул. Но Мисаки ждала. Она до сих пор его любила.

И Аяно до боли ясно понимала, что чувствует подруга. Поэтому ничего не говорила, сидела за рулем и смотрела в ту же сторону. Но вот на небо наползло большое тучное облако, скрыло за собой солнце, и улочка погрузилась в полумрак. Аяно приоткрыла окно. Немного пахло дождем.

Аяно молилась. Пусть только Харуто пройдет до дождя.

Ей так хотелось, чтобы Мисаки взглянула на возлюбленного. А если польет, то капли на стекле все собой закроют. Лишь бы только не начался дождь…

Тут Мисаки подалась вперед. На улочке показался молодой мужчина. Харуто. Поверх джинсовой ветровки он нес на спине здоровенный чехол от фотоаппарата. Девушка пожирала молодого человека глазами. Явно хотела выскочить из машины и броситься к нему. Поговорить. Но не могла. Потому что сильно изменилась. Ей нестерпимо хотелось повидаться, но не хватало смелости выйти перед ним одряхлевшей старушкой.

Мисаки сильнее прижала чехол к груди.

– Спасибо… Достаточно.

Аяно сомневалась, стоило ли заводить мотор. Но когда увидела, как Мисаки опустила взгляд, без лишних слов нажала на газ. Хотелось показать ей Харуто немного поближе. Поэтому Аяно свернула на Т-образном перекрестке направо, в противоположную от дома сторону. Мисаки, прислонив ладонь к окну, проводила Харуто взглядом. Наконец он исчез, и девушка тихо отвернулась.

На шоссе они опять встали на светофоре. Краем глаза Аяно заметила, как ее спутница нервно трет руки. Прямо как тогда, когда получила в подарок ножницы.

Аяно сразу поняла: слезы. Но девушка изо всех сил их сдерживала.

Загорелся зеленый, и водительница свернула на маленькую боковую улочку. Остановилась в безлюдном переулке.

– Здесь почти никто не ходит.

«Поэтому поплачь вволю», – мысленно добавила она.

В тот же миг плечи Мисаки задрожали.

– У-у… У-у-у…

Из впавших глаз покатились слезы, которые закапали чехол в руках у девушки. Всхлипы сменились рыданиями. Мисаки плакала, прижимая к груди чехол. Выла скрипучим голосом. Плакала от любви к безвозвратно ушедшему времени, от чувств, которые не могла забыть.

Наконец полил дождь, и завеса капель скрыла Мисаки от любых случайных взглядов.

Еще долго девочка не могла успокоиться и плакала, сморщив измятое старостью лицо.

Вечером они отпраздновали выписку, пусть и скромно. Такаси наготовил любимых блюд сестры и уставил ими весь стол. Единственный раз устроил в идзакае выходной.

Мисаки слушала глупые истории брата, понемножечку клевала его фирменный тяхан. Без зубов ей стало значительно сложнее есть, но она все равно сказала, что очень вкусно.

– Правда? – отозвался Такаси, улыбаясь дрожащими губами.

После ужина они вместе проводили Мисаки в комнату. Давно она была здесь в последний раз. Такаси светился от счастья.

– Откуда кровать? – удивилась девушка, руками в белых перчатках проводя по спинке койки.

– Как – откуда? Купил.

– Дорогая?..

– Да ну брось. Не переживай. Со скидкой отдали.

Мисаки вздохнула с облегчением.

Еще какое-то время Такаси сидел рядом и болтал с сестрой. Аяно, прищурившись, просто любовалась, как, наконец, снова собралась вместе семья.

– Ну, поеду, – наконец попрощалась она, заглядывая в комнату после того, как помыла посуду, но Мисаки ее окликнула:

– Аяно! Можно на пару слов?

Женщина прочитала по ее взгляду, что Мисаки хочет сказать что-то важное. Сделала знак Такаси, и тот уступил место.

– Что такое? – спросила Аяно, подсаживаясь поближе.

– Слушай… – Явно замявшись, Мисаки отвела глаза. – Знаешь…

– М?

– Не приходи больше, пожалуйста.

Аяно растерялась:

– Почему?

– Понимаешь, с тех пор как я заболела, я тебе страшно завидую. Какая ты молодая и красивая…

– Мисаки!..

– И я себя знаю: дальше буду завидовать только больше, пока однажды… пока однажды не останется только ненависть. А я… – Глаза Мисаки покраснели.

В сердце Аяно как будто впились когти. Подступили слезы. Но она выдавила из себя улыбку:

– Ну и что. Подумаешь, ненависть. Я останусь с тобой…

Но девушка покачала головой:

– Я не хочу тебя ненавидеть… – Плечи ее дрогнули. – Понимаешь… Ты мне правда как сестра. Хочу… чтобы так и осталось…

– Да плюнь ты. Я все вынесу. Мисаки… только умоляю… не прогоняй…

– Спасибо тебе за все.

– Я не хочу…

– И вверяю тебе своего братца. Будьте счастливы. Когда меня не станет, пусть в его семье останешься ты.

– Прекрати! Не говори так!

– Я… – Мисаки улыбнулась. – …так счастлива, что мы с тобой повстречались…

При виде этой улыбки в груди Аяно вскипел жар.

Она прекрасно понимала Мисаки. Как женщина – до боли понимала, как бедная девочка завидовала чужой молодости и красоте.

«И от этого только тяжелее. Пока я рядом, Мисаки только хуже. Но я не хочу, чтобы мы простились вот так… Я не выдержу…»

Аяно обняла свою девочку.

– Обещай мне только одно.

– Что?

– Что мы еще встретимся.

Аяно всем телом чувствовала, как дрожит подруга.

– Обещай, что встретимся…

– Угу…

– Обещаешь?

– Угу!

Аяно прижала к себе Мисаки изо всех сил.

– Обещай!

– Обещаю, – засмеялась девушка.

Аяно отстранилась и заглянула подруге в лицо. Сквозь морщины она все еще различала ту, прежнюю Мисаки. Девчушку, с которой встретилась шесть лет назад. Аяно видела ее поверх дряблой кожи. Она улыбнулась:

– Мисаки, до встречи!

Та улыбнулась в ответ и кивнула:

– До встречи.

Как только Аяно шагнула в коридор, слезы победили. Чтобы никто не услышал ни всхлипа, женщина зажала рот ладонями и беззвучно плакала.

Перед глазами проносились воспоминания о подруге. Как она болела за любимую команду на бейсболе. Как искренне поздравила, когда Такаси позвал Аяно замуж. В памяти осталась только молодая Мисаки.

Аяно вытерла слезы и расправила плечи. Закусила губу и твердо решила: они еще обязательно встретятся. Однажды – непременно…

С этой мыслью Аяно шагнула вперед.

В декабре похолодало.

Мисаки сжимала чехол от ножниц и вспоминала, каким увидела Харуто в тот последний раз. Она была невероятно рада встретить его впервые за столько времени. Но одновременно почувствовала, что больше никогда не пройдет по левую руку от него. И никакие чувства и переживания не вернут ей былые дни.

«Время не возвращается вспять…»

Мисаки аккуратно опустила чехол в мусорку у койки.

Опустила изголовье постели и тяжело перевернулась, отворачиваясь в другую сторону. В последнее время у нее появились пролежни, и она не смыкала глаз. От каждого приступа боли девушка падала духом.

«А я пока жива. Все болит, ручки-ножки – тростиночки, и вообще, я теперь старуха, а пусть и уродка, но пока еще жива. Брату от меня одни хлопоты, Аяно обидела – и все-таки жива».

Но зачем жива? Мысли заволокли сердце черным туманом.

«Ничего, скоро все кончится. Никаких больше забот, никаких обид, и время, это страшное время, перестанет так быстро утекать – скоро все кончится».

Когда девушка перевела взгляд на кусочек синего неба, что проглядывал между штор, Такаси принес обед. Удон с яйцом поверх лапши.

Он умел его готовить по-особенному – пальчики оближешь. Были бы зубы – ела бы и ела.

Брат палочками переложил часть лапши на ложку, подул и аккуратно поднес ко рту сестры.

– Я прямо настоящая старушка с сиделкой.

– Дуреха, ты что такое говоришь. – Такаси с грустной улыбкой погладил Мисаки.

Ложки через две или три девушка тихо поблагодарила его за угощение.

– Больше не будешь? – с тревогой уточнил брат.

– Ага. Не лезет.

– Да?.. Но если проголодаешься – сразу говори. Я тебе вкусненького сколько хочешь наготовлю.

– Спасибо.

Такаси забрал тарелку и направился было к выходу, как вдруг заметил мусорку и застыл на месте.

– А почему…

Брат вытащил чехол.

– Выброси.

– Но…

– Все хорошо, – улыбнулась Мисаки. – Он мне больше не нужен.

Какое-то время Такаси не проронил ни звука, а затем пробормотал:

– Ну ладно.

И вышел из комнаты с тарелкой и чехлом.

Как только кожаной безделушки не стало, все тело охватила легкость. Подарок Харуто точно привязывал Мисаки к земному миру. Но у нее больше не осталось желаний. Только бы дождаться, когда тело исполнит свою роль до конца.

По вечерам Мисаки радовала только веселая болтовня в идзакае.

Вот и сегодня снизу доносились веселые голоса завсегдатаев:

– Как там поживает наша Мисаки? – поинтересовался Оокума.

– Прекрасно поживает. У них с парнем все хорошо!

«Такаси не умеет врать. Надеюсь, его не раскусят!»

– Эх, до сих пор не могу простить, что она уехала!

– Такаси, как ты допустил?

– Дайте сюда этого операторишку, пусть отвечает!

Сердце Мисаки согрелось от воспоминаний, и она хихикнула.

«Завсегдатаи – сокровище нашей семьи. Столько воспоминаний с ними связано. И как мы все вместе жили, еще с папой и мамой. Как Такаси унаследовал кафе и изо всех сил меня растил. Как в двадцать лет разрешил выпить со всеми, и все наши давние гости решили меня по такому случаю угостить, и я тогда напилась и пива, и саке. И, конечно, как они нестройным хором горланили мне песни на день рождения. До чего же было весело…» – думала Мисаки, глядя в потолок.

Вдруг она повернула голову и вгляделась в комнату. Вспомнила лето.

Как Харуто, услышав, что она простыла, тут же бросился ее навестить. Приехал весь мокрый и привез кучу противопростудных. Мисаки так тогда обрадовалась его заботе. Харуто захотел посмотреть на нее без макияжа, и девушка решилась показаться, а он назвал ее прелестью. Но она постеснялась и не дала себя сфотографировать. Теперь немного жалела. Может, чуть подольше бы не забыл молодую подругу. Хотя ладно, он бы удалил снимок после такого расставания…

«Мисаки», – услышала она вдруг голос из окна. Тихий и ясный голос Харуто. Вне себя от удивления, девушка как-то приподнялась на обессилевших руках, распахнула окно у постели и выглянула наружу. Никакого Харуто не увидела. Показалось. Девушку пронзил холодный ветер, и она рассмеялась от презрения к себе.

«В тот день, когда уходил, он посмотрел в окно и пригласил, когда я поправлюсь, смотреть фейерверки.

Тепло улыбнулся и сказал: „Когда поправишься“».

Мисаки умолкла.

Хватит глупых мыслей… Поздно загадывать желания.

Следующий день выдался совсем холодный. В прогнозе предупредили, что наступает настоящая зима, а небо затянулось свинцом.

У Мисаки из-за погоды ломило каждый суставчик. Теперь к общей боли добавилась еще и эта, поэтому раздражение кололо девушку изнутри.

«Бесит, что я превратилась в такое…» – подумала девушка, буравя взглядом оранжевый свет нагревателя.

– Мисаки, – позвал Такаси, отодвигая фусуму. – Как тебе, не больно?

– Немножко.

– А что болит?

– Ноги.

Брат ласково растер ей кожу. Большие руки согрели истаявшие икры.

– Говорят, снег пойдет.

– Ненавижу зиму, – вздохнула Мисаки. – Скорее бы весна.

– Точно, батя с мамой по весне ходили любоваться сакурой.

– Папа возвращался пьяненький, а мама на него злилась.

– Было-было! – расхохотался Такаси. Руки его остановились, и он сказал: – Мерзнешь, наверное? Надень-ка!

С этими словами он достал из заднего кармана вязаную шапочку. Нежно-розового цвета.

– Это еще откуда?

– На глаза попалась, купил.

Врет как дышит. Ни за что на свете Такаси не приглядел бы такую милую шапочку. Наверняка Аяно. Заметила при выписке, что Мисаки хочет спрятать седые волосы. Она вообще всегда все замечает.

В Мисаки воскресли угрызения совести за то, как она обидела подругу. Вспомнила, какая Аяно тогда, в последний раз, ушла грустная. Раны на сердце раскрылись и закровоточили.

– Ну-ка примерь, – предложил Такаси и надел шапку. Мисаки скосилась на отражение в окне и увидела сморщенную старуху в милой шапочке.

– По-моему, странно.

– Очень хорошо.

– Ну не знаю…

– Честно. Тебе очень идет. Ты прям… – Глаза у Такаси покраснели, но он улыбался. – Прямо как веточка сакуры.

«Ах, значит, сакура…»

Мисаки прикоснулась к вязи.

Харуто как-то раз сказал, что не любит сакуру. Красивая, конечно, но быстро опадает, поэтому ему грустно на нее смотреть. Мисаки тогда над ним посмеялась, но теперь считала так же.

Сакура…

В глазах защипало.

– Ненавижу сакуру… – По щекам покатились слезы. Шапка задрожала вместе с головой, как лепестки на ветру. – Сакура так быстро опадает…

Ее красота радует глаз лишь короткий миг. А как облетит – взгляду зацепиться не за что. Никто не смотрит на сакуру после цветения.

«Поэтому я ее ненавижу… Она такая же, как я. Терпеть не могу».

Такаси нежно погладил плачущую сестру:

– Зря ты так. Сакура не хочет опадать.

Мисаки подняла на него глаза.

– Уверен, она бы хотела цвести долго-долго. – Он прищурил глаза, улыбаясь. – Поэтому сакура такая красивая.

Уголки губ Мисаки, утопающие в морщинах, чуть приподнялись.

А ведь и правда. Сакура не хочет опадать…

Будь ее воля – так и радовала бы глаз полным цветом.

«И я хочу цвести, как сакура. Навсегда остаться такой, как когда-то была».

Как тогда, с Харуто.

Поздно загадывать желания, но все-таки Мисаки страшно захотелось обратно, к нему.

И ничего с собой не поделаешь…

С серого неба посыпались сияющие белые снежинки. Первый снег в этом году. Мисаки глядела, как кристаллики тают, подлетев к стеклу, – прямо как ее собственная жизнь. Но снег все летел и летел, тихо, безмолвно выбеляя темные улицы Токио.

Глава четвертая

Зима

Приближалось Рождество[31], и в воздухе нарастал ажиотаж.

По телевизору передавали, какую в этом году подготовили праздничную иллюминацию и где, изо всех колонок раздавались рождественские песни. Прохожие улыбались в предвкушении тематических мероприятий.

В магазине, в котором закупался Такаси, Мэрайя Кэри как раз пела «All I Want For Christmas Is You».

«Надо же, и тут Рождество», – невольно улыбнулся Такаси.

Он прошелся между полок, складывал в корзину еду, туалетную бумагу и что там еще дома закончилось. А когда уже собирался на кассу, увидел в отделе сладостей торт в форме снеговика.

«Куплю, пожалуй, Мисаки».

Мужчина аккуратно сложил его в корзину, чтобы не помялся.

Зима в этом году выдалась холодная. Пуховку приходилось застегивать под самый подбородок, а зловредный мороз все равно беспардонно вытягивал из тела тепло. Хотелось надеяться, что хотя бы Мисаки не зябнет. Брат оставил у кровати еще одно одеяло. Вопрос только в том, чтобы она им как следует укрылась. Такаси поспешил домой.

В последнее время сестра совсем ослабела. То ли иммунитет просел, то ли еще что-то, но от малейших колебаний погоды у нее тут же поднималась температура. Такаси переживал, что девушка тает день ото дня, и обратился за советом к доктору Камие.

– Мне очень жаль вам говорить, но, боюсь, Мисаки не доживет до весны…

Такаси знал, что этот день придет. Но все же, когда услышал роковые слова, ему показалось, что мир перевернулся, и душу захлестнуло отчаяние. Мисаки умрет… От невыразимой тоски и страха, которые подкрались как холодный ветер, сердце сковало льдом.

Сестра и сама видела, как ослабла. Ныли пролежни, и любое движение давалось ей тяжелее с каждым днем. Однако она больше не злилась и не паниковала. Как будто смирилась. Наверное, осознала, что никакими молитвами не вернет здоровье. Такаси, когда тот глядел на смотрящую куда-то в сторону сестру, даже казалось, что она ждет смерти. «Скорее бы все закончилось», – без слов говорила она. Его душа сжималась от боли.

Но Такаси держался изо всех сил, чтобы сохранять рядом с сестрой бодрость духа. Чтобы хоть немножко подбодрить Мисаки, нельзя давать слабину – поэтому с ней он всегда улыбался.

Когда добрался до «Ариакэ-я», тут же поднялся в комнату к сестре, ни минутки не дав себе на передышку.

– Можно к тебе? – крикнул он, и девушка скрипуче и еле слышно ответила:

– Угу.

Мисаки настроила койку так, чтобы сидеть, и глядела в небесную пустоту. Настоящая иссохшая старушка, от которой остались только кожа да кости. Никто бы не поверил, что ей всего двадцать четыре. Лицо Такаси при виде мумии против воли омрачалось, но он заставил себя улыбаться.

– Ну и холодина сегодня! Говорят, в этом году побит температурный антирекорд. И завтра еще похолодает, бесит прям. Ты как тут, не мерзнешь? Может, еще одеяло принести?

Мисаки молча покачала головой. Кажется, она даже говорить уставала.

– Точно! Смотри, чего в магазине нашел!

Сестра перевела на него тусклый взгляд. В правом глазу вовсю прогрессировала катаракта, поэтому зрачок заволокла белая пелена. Такаси осторожно вытащил на свет снеговика.

– Ну прелесть же? Съедим потом?

– Угу… – Мисаки чуть-чуть улыбнулась.

Такаси редко удавалось увидеть ее улыбку, и он страшно обрадовался. Когда лицо сестры светлело, он всегда приходил в восторг, даже когда к ней подкралась старость. Хотелось бы, чтобы Мисаки улыбалась почаще. И он делал для этого все, что мог.

– Что хочешь на Рождество?

– В смысле – подарок?

– Ага. Что хочешь достану.

Мисаки задумалась, но затем прошелестела:

– Ничего не надо…

– Ну не глупи. Что-нибудь наверняка хочешь! Какую-нибудь штуку, или сходить куда. Давай не стесняйся! Санте все передам.

– Ты чего, – рассмеялась одними глазами Мисаки. – Я уже большая!

– Брось. Рождество всего один раз в году. Никому не будет вреда, если ты в кои-то веки чего-нибудь попросишь у Санты.

– Пожалуй, – согласилась девушка, закрывая веки. Она о чем-то задумалась. – Но все-таки не надо. Я правда ничего не хочу.

– Да?

– Угу. Спасибо…

На лицо Мисаки падал мягкий оранжевый свет нагревателя. Казалось, ее слабая фигурка вот-вот растает в этом свете. Из-под розовой, как лепестки сакуры, вязаной шапочки выбивались седые, будто впитавшие белизну снега, волосы.

– До Рождества еще есть время. Что-нибудь придумаешь – сразу говори.

Сестра ничего не ответила, но Такаси и так понимал, о чем она думает.

Он знал. Знал, что ее главное желание не исполнит никто. Какие-то вещи не вернуть даже самыми пламенными мольбами.

Мисаки хотела снова увидеться с Харуто.

Но только не в нынешнем облике.

Когда Такаси вышел в коридор, то вспомнил еще раз, что ему сказал Камия.

«Боюсь, Мисаки не доживет до весны».

Такаси от беспомощности поджал губы.

«Наверное, я больше ничего не могу…»

В детстве я верил, что Рождество – волшебный день, когда исполняются желания.

До сих пор помню, как по утрам просыпался, а возле подушки лежал подарок, и я прыгал по кровати от радости, что Санта меня услышал.

Но шли годы, и детская невинность растаяла, как снег по весне, а Рождество превратилось в одну большую вульгарную маркетинговую акцию для парочек. Я больше ничего не загадывал в священную ночь. И вряд ли когда-то загадаю. Но вдруг вспомнил ее. Мисаки. Ту, которую решил больше никогда не вспоминать.

О чем сегодня, глядя в рождественское небо, мечтает она?

После обеда Харуто более-менее разобрался с работой, но вдруг господину Саваи срочно понадобилось что-то отправить, и он послал молодого сотрудника на почту. Почему-то – все-таки вряд ли из-за Рождества – отделение оказалось забито. Харуто пришлось взять талончик и присесть на диван в ожидании своей очереди. Наконец его вызвали к освободившемуся окну, молодой человек отдал мелкий пакет и ушел. Ветер пробирал до костей, а по небу стелились толстые, как пуховые перины, облака. Казалось, вот-вот пойдет снег.

Харуто поежился, спрятал руки в карманы пальто горчичного цвета и поплелся вверх по пологому склону обратно в офис. С каждым выдохом вырывалось белое облачко пара, с каждым вдохом нос чуть покалывало. Харуто терпеть не мог зиму. Он поглядел в свинцовое небо и вздохнул.

С порога его встретили неожиданной новостью:

– К тебе посетитель.

Странно: к Харуто никогда никто не ходил. Кто это вдруг? Озадаченный, молодой человек прошел в уголок ожидания… и вздрогнул.

– Вы ее старший брат…

На кресле сидел, неуютно озираясь, Такаси.

Он заметно похудел. Исчезли накачанные плечи, а спина согнулась, как у выброшенного из дома кота. Из-за такого резкого преображения Харуто показалось, что он смотрит на призрака, и он позабыл все слова. Тем временем брат Мисаки поклонился:

– Прости, что так внезапно.

Улыбка на его лице смотрелась как-то неестественно и странно. Харуто невольно сглотнул комок в горле.

– Как у вас тут в фотостудии модно. Неуютно.

– Как вы узнали, где я работаю? – взволнованно спросил Харуто, и Такаси отдал ему помятую визитку. Ту самую, которую молодой человек когда-то протянул, случайно встретившись с мужчиной в гостях. Видимо, он ее тогда все-таки не выкинул. – Но зачем вы…

– Надо поговорить.

– О чем?

Такаси хотел что-то сказать, но огляделся по сторонам и умолк.

– Может, не тут? – наконец выдавил он. От его глаз как будто исходило призрачное сияние.

В итоге они ушли в Ёёги-Оояму, маленький парк рядом со студией. Там копошились в песочнице и качались на качелях дети. Мужчины сели на лавочку неподалеку.

Узнав о болезни Мисаки, Харуто какое-то время не мог пошевелиться. Тело под пальто от порывов северного ветра задубело, но молодой человек этого не чувствовал.

Мисаки больна? Синдром перемотки? И она стареет в разы быстрее обычного человека?

Мысли роились в голове, как песчаная буря.

– Она уже не похожа на ту девчонку, которую ты знал. Превратилась в старуху…

Слова давались Такаси с трудом, и он с силой сжал челюсти.

Мисаки… Та самая Мисаки… И старуха?

Харуто не мог поверить. И не хотел.

– Мы сделали все, что могли, но оно не лечится… – дрожащими от бессильного гнева губами проговорил Такаси.

Мужчина не смотрел прямо на Харуто – его взгляд устремился куда-то вперед, и потому для сомнений не оставалось места. Он не лгал и не выдумывал: Мисаки правда заболела, состарилась и вот-вот умрет. Харуто не знал, что делать, и его забила крупная дрожь. Он забыл, как дышать, и начал задыхаться, а сердце разрывалось на части от боли.

– Но когда? – дрожащим голосом спросил Харуто. – Когда она заболела?

– Первые симптомы проявились весной.

– А когда Мисаки узнала?

– Летом.

Харуто спрятал лицо в ладонях.

– Она не хотела тебе говорить. И не хотела, чтобы ты увидел, как она стареет и теряет красоту. Кто угодно, но только не ты.

Перед глазами воскрес ее образ.

Как она грустила на берегу у Сёнана.

«Так вот почему…»

– Но Мисаки… – продолжил Такаси, и Харуто обернулся к нему. – Мисаки все равно хочет с тобой встретиться.

У молодого человека покраснели глаза.

– Она по тебе скучает и хотела бы встретиться, даже будучи старухой.

Мисаки солгала. И обман дался ей страшной ценой.

«А я…»

– Я больше ничем не могу ей помочь. Ни остановить старение, ни вылечить. – Такаси повесил голову. – Харуто, прошу тебя. Спаси Мисаки. Кроме тебя, больше некому…

Харуто бесцельно бродил по ночному городу. Просто сворачивал с одной улицы на другую.

Вокруг мерцали рождественские гирлянды, но молодой человек не мог заставить себя любоваться ими. Там и сям радовались парочки. Все счастливо держались за руки или шли в обнимку. Но их счастье пролетало мимо Харуто. И праздничный гул, и рождественские песни доносились до его ушей откуда-то из далекого-предалекого мира.

«Я не заметил, как ей больно…»

Может, тогда, на море, она хотела рассказать правду. А он так некстати позвал ее замуж. Что она тогда подумала? Что почувствовала? Стоило представить, как больно он ранил Мисаки, и на глаза наворачивались слезы. Она тогда пришла в гости, чтобы попрощаться. А когда солгала, что ушла к другому, на самом деле пыталась скрыть правду о болезни.

Все лето она в одиночку боролась со страхом.

А он… Что он ей сказал?

«Это ж надо…»

Страшно обидел своими словами.

«Ты и так не могла сказать правду, а я…»

– Это ж надо было так жестоко с тобой поступить.

Харуто не выдержал и присел, сжимаясь в комок, прямо посреди освещенной рождественскими огнями улицы. С обеих сторон его огибала толпа. Он застыл на месте, как лодчонка в штиль, и вспоминал, как горько обидел Мисаки.

Зазвонил телефон. Харуто еле хватило сил достать его из кармана.

– Алло, Асакура? – раздался голос Макото, когда молодой человек принял вызов. – Мне показалось, ты сегодня немного странный. Все в порядке?

Харуто ничего не ответил. Он не знал, что сказать.

– Алло-о! Ты себя нормально чувствуешь?

– Мне…

– Где ты сейчас?

Молодой человек зажмурился. Среди рождественских песен эхом раздался голос Такаси: «Она по тебе скучает…»

– Асакура?

– Мне надо идти…

– Что?

– Меня ждут. – Харуто поднялся на ноги. – Меня ждет Мисаки…

Харуто бежал. Кое-как огибал прохожих, несся среди рождественских огней. Еле хватал ртом воздух. Но не останавливался ни на секунду. Бежал из последних сил. И вспоминал Мисаки. Дни, которые они провели вместе. Думал, как умудрился так ее обидеть. Думал о возлюбленной, которая в одиночку боролась со страхом перед старостью. Мысли сами лезли в голову и не желали уходить.

Наконец он добрался до «Ариакэ-я», куда в последний раз приходил так давно. Ветер трепал висящее на двери объявление: «Мы временно закрыты». Видимо, Мисаки стало совсем плохо, и идзакая пока не работала.

Харуто взлетел по лестнице с торца здания и позвонил в дверь. Вскоре на порог выглянул Такаси.

– Харуто?..

– Пожалуйста, пустите меня к Мисаки.

Харуто, пытаясь отдышаться, глубоко поклонился.

– Погоди минутку, – попросил мужчина, пропуская гостя в дом.

Молодой человек тер закоченевшие пальцы. Погода выдалась еще холоднее, чем вчера. От пота казалось, что он и вовсе покрылся ледяной коркой.

Вскоре хозяин дома вернулся. И с сожалением покачал головой:

– Говорит, не хочет, чтобы ты ее видел.

– Тогда пустите поговорить! – воскликнул он, хватая колеблющегося Такаси за руки. – Умоляю. Я готов у двери постоять. Ни за что не зайду внутрь. Только…

Такаси какое-то время колебался, но наконец кивнул и пропустил Харуто.

С летнего визита дом ничуть не изменился. Но стало темнее и тоскливее. Молодой человек вспомнил тот ясный день, когда Мисаки, нацепив маску, пригласила его к себе, как при этом волновалась. Как обрадовалась, когда он пригласил ее на фейерверки. Больше той улыбки нет…

Харуто остановился на пороге. Хлопнула дверь. Такаси уступил место гостю. Молодой человек глубоко вздохнул и спокойно обратился к фусуме:

– Мисаки…

Ответа не последовало. Но Харуто все же чувствовал, что она в комнате.

– Мне Такаси рассказал. Что ты болеешь.

Молодой человек представил себе, как она сидит в комнате. Совсем одна. И борется в одиночку с болезнью.

– Прости, что не заметил… – Голос дрогнул, когда Харуто вспомнил, как ранил любимую. – Ты, наверное, так настрадалась… Так боялась… А я ничего не заметил…

До сих пор не верилось. Разве могла Мисаки так быстро состариться?

«Я ведь помню ее такой же, какой она была. Своей ровесницей, двадцатичетырехлетней девушкой. Так… сложно поверить».

– Но мне на самом деле не важно, как ты выглядишь… – На глазах выступили слезы. – Я тебя все равно люблю. – Харуто коснулся фусумы, как будто кожи любимой. – Я тебя очень люблю.

Он столько хотел ей сказать, но, когда оказался рядом, слова не шли. И Харуто не мог простить себя за то, что никак ее не подбодрил, никак не укрепил дух. И за то, что малодушно ей поверил.

Он вытер рукавом пальто слезы и прошептал:

– Прости. Я еще приду.

А потом ушел на кухню. Обулся, вышел на улицу. Там стоял, облокотившись на перила и вглядываясь куда-то в темноту, Такаси. Он слабо улыбнулся и кивнул:

– Спасибо.

Харуто только покачал головой:

– Я еще приду. – И спустился по лестнице.

На обратном пути с неба все-таки посыпались редкие снежинки. Они напоминали лепестки сакуры, которой они с Мисаки любовались тогда, весной. Харуто брел сквозь снегопад и думал: «Такаси попросил меня спасти Мисаки. Но что я могу?»

Он отчаянно пожелал, чтобы ему хватило сил хоть что-нибудь для нее сделать.

Ветер унес белое облачко вздоха в ночную тьму. Харуто вытащил руку из кармана и попытался поймать снежинку. Но та растаяла, едва коснувшись ладони. И лишь темнота простиралась вокруг.

Без света и в стекле ничего не отражалось.

Мисаки сидела в комнате, погруженной во мрак и тишину, и смотрела на снег за окном. Ей даже казалось, что она слышит шуршание снежинок.

Такаси постучался и сразу отодвинул фусуму. Из коридора пролилось немного света, в стекле отразилась уродливая старуха, и Мисаки отшатнулась.

Брат закрыл за собой и тихо извинился.

– Прости. Я рассказал Харуто о болезни. Ты просила молчать, а я нарушил слово.

Снегопад усилился, накрывая улицы рождественского города белым одеялом. Мисаки снова обернулась к окну.

– Знаешь, когда Харуто вдруг позвал из-за двери, я ужасно испугалась. Душа ушла в пятки, когда поняла, что он узнал. – Мисаки легко провела пальцами и стеклу. – Но все-таки обрадовалась…

На ее губах заиграла легкая улыбка.

– Была рада услышать его голос, и он еще раз сказал, что меня любит… Ничего не могу с собой поделать.

Голос Харуто по-прежнему эхом отдавался среди снежного шелеста.

«Я тебя люблю».

От этих слов в глазах опять защипало. Нестерпимо. Когда он пришел, Мисаки решила, что ей все только снится. Ведь она так мечтала… снова встретиться. Но думала, что уже все. Что тогда, в машине, видела его в последний раз. А они встретились. Мисаки еще раз услышала его голос. Он назвал ее имя. И в отчаявшуюся душу проник маленький лучик света.

– Выпросил.

– Что?..

– Выпросил подарок у придурочного Санты. Сказал: а ну тащи. И он притащил тебе Харуто. – Такаси улыбнулся во весь рот.

Мисаки улыбнулась в ответ. Впервые за все это время – искренне. И пробормотала, отвернувшись к окну:

– Хорошо, что сегодня Рождество…

Давно у нее не разливалось такое тепло на сердце.

Девушке показалось, что сегодня ей наконец-то приснится что-то хорошее.

С тех пор Харуто приходил почти каждый день. Он присаживался снаружи комнаты и около часа что-нибудь рассказывал. Например, что у него сломался кондиционер[32], поэтому он мерз по ночам. Но Мисаки не могла заставить себя открыть фусуму. Она лежала на койке и с закрытыми глазами слушала рассказы Харуто. Представляла себе, как он сидит за тонкой перегородкой. Если он вдруг смеялся, то вспоминала его улыбку. Тогда сердце согревали лучи летнего солнца, и по груди расползалось ни с чем не сравнимое тепло. Даже в те дни, когда ломило суставы, когда организм будто разваливался, когда мучила температура и не хватало сил присесть, голос Харуто всегда исцелял душу Мисаки.

Он пришел даже в канун Нового года.

– Ну, вот и год заканчивается, – заметил Харуто из-за фусумы.

«И правда», – мысленно ответила ему девушка.

– Помнишь? Как ты мне отрезала мочку уха.

«Помню, конечно».

– Если честно, я даже не заметил. Пока не увидел, как ты побледнела. И вот тогда обернулся к зеркалу и увидел кровь. А потом уже чуть не разревелся.

«А вот не надо было так внезапно поворачиваться!»

– Болело – жуть, я никак не ожидал. Но сейчас я рад, что так вышло.

«Почему?»

– Потому что иначе я бы не позвал тебя на свидание.

«Хотя я тогда подумала, что так нечестно».

– Помнишь, как ты разозлилась, когда я признался, что соврал? Я не думал, что ты так бурно отреагируешь. Удивился.

«Ну а как ты хотел? Врать, знаешь ли, некрасиво».

– Или как мы летом ходили смотреть на фейерверки. Я так перепугался, когда мы потерялись в толпе.

«А я вообще поверить не могла, что ты такое допустил».

– Мы встречались после работы, ужинали, вместе смотрели кино. И на море съездили.

«Было весело…» – Мисаки закрыла глаза от сладости воспоминаний.

– Мисаки…

Девушка перевела глаза на фусуму.

– Мы с тобой совсем недолго общались, но каждую минуту ты дарила мне самое настоящее счастье.

«И я…»

– Давай в следующем году… – Он ненадолго умолк.

Мисаки пристально смотрела на перегородку.

– В следующем году… – Голос Харуто задрожал от слез. – …еще погуляем.

Девушка так хорошо поняла, что он хотел сказать, что у нее защемило сердце.

– Весной опять полюбуемся на цветение. Пойдем смотреть на сакуру в Ёцуе. Наверное, опять народу набежит, и будет шумно, а мы в этот раз сами напьемся и тоже будем буянить. Вообще-то я не умею, но, думаю, вместе мы что-нибудь сообразим. А летом выберемся на какой-нибудь фестиваль и на море тоже съездим. Еще в палатках можно. Будем готовить на костре. Осенью придет пора любования красными листьями. А зимой выберемся куда-нибудь в теплое место… И вот так… создадим новые воспоминания…

«Он прекрасно понимает. Что мне осталось недолго. Понимает, но пытается сказать, что хочет быть со мной».

Мисаки села в постели и поднялась, опираясь на шкаф. Взяла в руки трость и поковыляла к Харуто. Ноги онемели, кожа болела от пролежней. Но она упрямо шагала. Наконец прикоснулась к фусуме.

Там, за тонкой перегородкой, ждал Харуто.

Она хотела увидеть его лицом к лицу. Посмотреть собственными глазами.

Сколько осталось сил, Мисаки… Впрочем, нет: рука остановилась.

Что будет, если Харуто увидит ее такой? Отшатнется от ее уродства. Он такой добрый, поэтому ничего не скажет, но вдруг она все равно поймет по лицу? Вдруг он ее оттолкнет?.. И от страха Мисаки застыла на месте.

Затем опустила руку. Он так близко, но бесконечно далеко. Мисаки не хватало смелости отодвинуть фусуму.

Наконец Харуто сказал:

– Ну, увидимся в новом году!

И ушел.

Часть Мисаки ненавидела себя за то, что не осмелилась, а часть вздохнула с облегчением. Девушка колебалась между двумя чувствами.

Вскоре зазвонил новогодний колокол. Год утек в прошлое. Время все так же бежало мимо Мисаки. Наступил новый год. Последний в ее жизни…

Как только миновал праздник, грудь Мисаки пронзила острая боль, и ее увезли в больницу.

Там, при университете Кэймэй, девушку уже ждали Камия и другие врачи. Они предприняли все экстренные меры, и последствий удалось избежать, но пришлось пока остаться в палате.

Камия сказал, что боль вызвана стенокардией.

– В этот раз ничего страшного не случилось, но приступ может повториться, – объяснил он с таким выражением на лице, которое говорило красноречивее любых слов.

После госпитализации Мисаки совсем ослабла. Старение перешло в следующую стадию. Морщины испещрили все тело, грудь обвисла, а ноги стали как хрупкие истлевшие ветки.

Человек лучше любых докторов чувствует, что с его организмом творится неладное, и Мисаки знала, что жизнь в ней теплится едва-едва.

Еще совсем недавно она бы обрадовалась и пожелала, чтобы слабый огонек наконец потух. Но только не теперь. Она не хотела угасать. Еще бы чуть-чуть! Ведь теперь где-то там ее ждал Харуто.

«Интересно, он сегодня тоже придет? Наверное, перепугается, когда ему никто не откроет. Надо попросить Такаси, чтобы передал, что со мной все в порядке. Что мне скоро станет лучше, и я вернусь…»

Она хотела домой. И с каждым днем все сильнее.

Прошло немного времени, и на очередном осмотре она сказала Камие:

– Я выписываюсь.

Врач настоятельно рекомендовал передумать. Со всей серьезностью предупредил, что чрезвычайно велика вероятность осложнений и лучше остаться в больнице. Но она не передумала. Теперь Мисаки руководило чувство посильнее, чем страх за собственную жизнь.

– Такаси, ты не против?

Брат сидел на стуле в сторонке и замялся с ответом:

– Но…

Однако увидел, с какой решимостью смотрит сестра, и кивнул:

– Хорошо.

– Доктор, простите. Я обязана вернуться.

– Обязаны?

Мисаки тихо рассмеялась, глядя в потолок.

– Я уверена, что Харуто опять придет… И я должна вернуться.

«Времени не осталось. Мои дни сочтены. Но мне теперь есть зачем ждать новый день. Чтобы услышать голос Харуто. Я хочу его слышать. И я вернусь. Вернусь к нему».

Когда Харуто узнал, что Мисаки попала в больницу, его охватила невыразимая паника. Девушка ослабла, и, похоже, ее организм достиг предела. Харуто хотел навестить ее, но, судя по всему, Мисаки не разрешила. Не хотела, чтобы он ее видел.

Он договорил с Такаси, положил телефон на стол и открыл окно, чтобы хоть немного развеять туман в голове. Даже после Нового года ветер не потеплел, и от холодных порывов все так же немели щеки. Харуто оперся на перила балкона, и мороз обжег ему руки.

Напротив окон раскинулся сквер. Голые ветви королевской вишни[33] зябко качались на ветру.

Именно туда они с Мисаки отправились фотографировать, когда виделись в последний раз. У девушки сияли глаза, и она без устали снимала все вокруг, как ребенок, дорвавшийся до новой игрушки.

А когда остался последний кадр, он предложил: «Давай снимемся вместе? А то у нас ни одной общей фотографии».

Только Мисаки не захотела. Видимо, боялась, что на пленку попадут первые симптомы старения.

Харуто вытащил кадры из недр шкафа. Пейзажи, слегка не в фокусе. Сердце сдавливало десятком тысяч рук, когда он задумывался, что она тогда переживала.

«Как же я не заметил…»

И вместе с тем… Харуто посмотрел на фотографии. Наверняка. Наверняка он еще может что-то для нее сделать.

Молодой человек взял в руки «Никон». Черный титановый корпус поблескивал в комнатном освещении. В душе Харуто эхом отозвались слова, которые когда-то сказал отец.

Вечером накануне отъезда он вызвал сына в свою комнату. Парень решил, что его опять будут отговаривать ехать в столицу, и вздохнул, устраиваясь перед отцом.

– О чем ты хочешь поговорить? – спросил он.

– Сейчас, – уклончиво отозвался отец. Какое-то время он задумчиво жевал маринованный горчичный лист.

Наконец Харуто не выдержал, воскликнул:

– Зачем позвал, раз молчишь?! – И собрался уже вернуться к себе.

Но тут отец выложил на стол «Никон».

– На прощание, – пробормотал он. А ведь он так дорожил этим фотоаппаратом… – Знаешь, Харуто, я ведь толком в этом не разбираюсь. Но… – Он поднял глаза на сына. – …надеюсь, однажды ты своими фотографиями принесешь кому-то счастье.

Харуто принял подарок из рук отца.

Теперь, глядя на черный корпус, он задумался о значении тех слов. Харуто так и не понял, что хочет фотографировать, и не знал, способна ли такая бездарность хоть кого-то осчастливить своими снимками.

Но… Харуто крепко сжал «Никон».

«Я хочу тебе счастья. И если мне это под силу…

Без тебя я бы давно все бросил. Если бы ты не подтолкнула слабака, который только придумывал отговорки. Я хочу показать тебе, как далеко ушел. И сдержать слово».

Как-то раз Харуто позвонил Таканаси. Сказал старшему коллеге, что есть дело, и назначил встречу на ближайшей станции.

И вот теперь Харуто сидел в кофейне на Кёдо. Пытаясь справиться с волнением, заказал горячий черный кофе. А вскоре, дыханием согревая замерзшие руки, к нему подошел Таканаси в длинном пальто цвета хаки. В честь нового года он опять обрил голову и теперь страдал от холода.

Таканаси перекинул верхнюю одежду через спинку стула и сел напротив. Буркнул подоспевшему официанту:

– Мне «Ройял милк ти»[34] со льдом.

– Не холодновато для льда?

– Холодновато. И что? Что-то не нравится?

– Нет, все нравится…

– Какого хрена я на выходных должен любоваться на твою рожу? Что за дело?

– Понимаете… – начал Харуто, но запнулся и провел пальцем по ручке чашки.

Таканаси раздраженно щелкнул языком:

– Давай скорее.

– Господин Таканаси, у вас ведь будет выставка?

Об этом как-то в идзакае обмолвился Саваи, что у Таканаси будет выставка в феврале.

– Ну. С однокурсниками. Тебе что за дело? Сходить, что ли, хочешь?

– Нет… – Харуто собрался с духом и посмотрел собеседнику в лицо. – Позвольте мне тоже поучаствовать?

Таканаси выпучил глаза.

– Ты что, с дуба рухнул?

– Пожалуйста! Всего несколько фотографий! Разумеется, я заплачу свою долю за аренду. Только, пожалуйста…

– Не мели ерунды, – отрезал фотограф, чуть не расчленяя Харуто взглядом. – Это с какого перепугу я должен помогать такому желторотику?

– Я прекрасно понимаю, что прошу невозможного. Но мне жизненно необходимо…

– Отвали, придурок. Нашел из-за чего меня выдергивать! – Таканаси еще раз щелкнул языком и поднялся. Официант как раз принес чай. – Унесите.

Фотограф накинул пальто и шагнул прочь, но…

– Умоляю! – Голос Харуто огласил весь зал. Таканаси остановился. – Возьмите меня на выставку!

Коллега смерил подскочившего парня хмурым озадаченным взглядом и процедил:

– Ишь, пылкий какой. Если охота – сам бы и провел.

Харуто сжал руки в кулаки и опустил голову.

– Вы совершенно правы, мне еще учиться и учиться. Мои навыки с вашими или с Макото даже сравнивать стыдно. Мне до выставки еще лет десять расти. Но… – Парень поднял на Таканаси пылающий взгляд. – Но потом будет поздно! Умоляю! Дайте мне шанс!

Мужчина оторопел от такого упрямства и бросил:

– Официант! Все-таки дайте чай. – Он снова сел за столик и наклонился к Харуто: – Со мной будут однокурсники. Один в прошлом году выиграл премию Дзюдзо Кимуры, второй выставлялся среди «Ста фотографов-пейзажистов» от «Тоё-фильм». Талантливейшие ребята молодого поколения. Скажу прямо: ты им в подметки не годишься. Они не пустят зеленого новичка. Каждый твой снимок отнимет пространство у нас.

Харуто было открыл рот, но Таканаси его перебил:

– Заткнись и слушай! – А потом добавил: – Неси.

– А?

– Неси снимки, которые считаешь достойными нашей выставки. Она пройдет в первые выходные февраля. Еще надо время на подготовку зала, так что за неделю чтоб были снимки. А я поговорю с парнями. Понял?

– Понял! – энергично кивнул Харуто и сжал губы. – Принесу. Обязательно принесу.

Таканаси щелкнул языком, недовольно проворчал:

– Чай с тебя.

Осушил чашку и вышел прочь.

Вскоре от него пришло письмо с темой выставки: «Время и пространство XXI века».

Харуто сразу придумал, что хочет снять. Даже нет: он все решил еще до того, как увидел тему.

Дождался ясной погоды и, пока не надо было работать, вооружился фотоаппаратом. После обеда выехал на съемки. Долго бродил, успокаивая чувства. Ни за что не мог позволить себе бездумный снимок.

Наконец Харуто заглянул в видоискатель и вспомнил слова Саваи.

«Какое желание стоит за твоей фотографией?»

Желание? Только одно.

С этой мыслью Харуто нажал на кнопку.

Спустя неделю молодой человек все подготовил и снова отправился в ту же самую кофейню.

С самого утра ему кусок в горло не лез, в голове крутились только мрачные мысли. Ноги едва слушались, а руки, в которых он нес плоды своей работы, дрожали. Чтобы как-то отогнать страх, Харуто то и дело встряхивал головой.

«Только не трусь. Мисаки борется с болезнью. И ты борись».

За столиком его уже ждал Таканаси, а вместе с ним и двое других фотографов. Они казались значительно доброжелательнее, но в проницательных взглядах чувствовалась мудрость.

Харуто поздоровался и отдал несколько снимков. Мужчины молча стали их смотреть. Даже Таканаси, который вечно орал на молодого коллегу, сегодня поскупился на слова. Харуто думал, что у него от волнения выскочит сердце из груди. В этот раз он испытывал совсем другие чувства, чем когда решился показать снимки Саваи. Сейчас ему вынесут приговор. Чтобы обуздать ужас, Харуто залил в желудок кофе.

Наконец трое мужчин положили фотографии на стол…

Харуто позвонил в дверь, и ему открыл Такаси.

– Она у себя, – бросил он, кивая подбородком в сторону комнаты.

– Как Мисаки себя чувствует?

– Сегодня вроде ничего. Но в последнее время постоянно температурит.

– Ясно…

Лучше любых слов о состоянии девушки свидетельствовало мрачное лицо ее брата.

Гость разулся и прошел в дом. Как всегда, устроился рядом с комнатой Мисаки. Позвал ее. Из-за перегородки донесся шорох. Так она ему отвечала.

– В следующем месяце я участвую в фотовыставке.

Мисаки ничего не сказала. Ну и ладно. Харуто продолжил:

– В маленькой частной выставке, мы сами снимем галерею, и нас всего несколько человек. Но все-таки это будет мой дебют.

«Мисаки…

Я мало могу для тебя сделать.

Я не врач. Мне не излечить твою болезнь.

Я не супергерой. Поэтому не верну тебе молодость.

Я ничего не могу, простой никчемный слабак.

И все-таки…

Может, мне нечего тебе дать, но я хочу…»

– Приходи, пожалуйста.

Он закрыл глаза, как будто в молитве, и мысленно воззвал к своей девушке за стеной:

«Я хочу… чтобы ты посмотрела мои фотографии.

Хочу, чтобы они достигли твоего сердца.

Вот мое единственное желание…»

В один из дней последней недели января Харуто принес листовку с выставки. Мисаки разглядывала ее, лежа у себя в койке.

«Приходи посмотреть».

Девушка бережно прижала бумажку к груди. Она очень хотела посмотреть фотографии Харуто… Скорее всего, другой возможности уже не представится. Хоть одним глазком бы глянуть! Тогда и умереть не жалко. Но…

Мисаки нежно погладила напечатанное имя Харуто Асакуры.

«Прости, Харуто. Я очень хочу пойти, но не могу. У меня не осталось столько храбрости. Я не выдержу, если ты увидишь меня – такую».

– Что в итоге решила?

Мисаки на вопрос брата молча покачала головой. И переложила листовку на столик.

Февраль выдался ясный. Ветер смягчился, а солнечные лучи радовали теплом.

Как будто весна решила навестить землю заранее.

В первую субботу Мисаки в мрачной комнате за задернутыми шторами никак не находила покоя и глядела в пол. В этот день открывалась выставка. Девушка бросала на листовку взгляд за взглядом и каждый раз отводила глаза, делая вид, что ей все равно. Часы на телефоне показывали начало третьего. Галерея работала до шести. Осталось всего четыре часа. Ехать – до станции Хатагая. По идее меньше часа пути.

«Может, все-таки сходить?» – уговаривал внутренний голос. Девушка покачала головой и перевернулась на другой бок. Она трусила. Слишком боялась выходить на улицу, ехать в галерею. Ей не хватало храбрости снова встретиться с Харуто.

Когда стукнуло шесть, Мисаки вздохнула. Наверняка завтра тоже будет весь день изводиться. Но она слишком боялась сделать шаг за порог.

На следующий день Такаси приготовил на обед рисовую кашу. У Мисаки почти не осталось зубов, и она больше не ела ничего твердого.

Брат кормил ее с ложечки. Девушка честно пересилила себя и немного поела, но вкуса не почувствовала. Все ее мысли витали совершенно в ином месте.

– Последний день, – пробурчал Такаси. Мисаки ничего не ответила. Сделала вид, что не расслышала, и продолжила жевать кашу. – Точно не поедешь?

Девушка не раскрыла рта.

– Если хочется, то лучше сходить! Жалеть же будешь.

«Знаю я! Но боюсь. Мне страшно показаться Харуто. А вдруг у него при виде меня застынет лицо? Даже представить страшно…»

– Да ну… – Мисаки отвернулась и натянула одеяло до самого носа. Если сейчас уснет, то, когда проснется, выставка уже закончится. И думать не надо…

– Ступай, – повелел ей в спину Такаси. – Ну? Мисаки, сходи!

Однако сестра к нему так и не повернулась. Ничего не сказала.

– Харуто же хочет, чтобы ты посмотрела его снимки? Наверняка расстроится, если ты не придешь. И сама жалеть будешь. Ступай.

– Не пойду. – Мисаки помотала головой.

Не надо. Достаточно. Достаточно голоса. Достаточно и того, что Мисаки знает, как он старается…

– Рано сдаваться, – грустно прошептал брат. – Не хочу видеть, как ты отчаялась раньше времени… – Его голос дрожал. – Мисаки, тебе и так пришлось почти от всего отказаться. От любимой работы, от мечты, от счастливого замужества. Тебе так горько пришлось. Так обидно. Я знаю, ты много раз проклинала все на свете и думала: ну почему я?

Его слова укололи Мисаки в самое сердце. Девушка зажмурилась и поджала губы.

А брат присел на краешек постели и нежно ее погладил:

– Ты молодец. Ты такая молодец, Мисаки… Не отпускай хотя бы то, что тебе дороже всего.

Девушка свернулась клубочком, как ребенок, и дрожала. Горячие слезы с переносицы капали на подушку.

– Мисаки, сходи.

– Но… я же не могу показаться Харуто в таком виде. Он смеяться будет…

Ему станет противно. Мисаки пугала мысль, что он может от нее отвернуться.

– Не переживай, – тепло сказал брат. – Пусть только попробует усмехнуться, я из него всю дурь выбью. Так что не переживай и иди.

Мисаки повернулась к Такаси, и тот улыбнулся и кивнул:

– Не переживай. И верь в Харуто.

В сердце девушки зажегся крохотный огонек. Он разгорался все ярче и заставил Мисаки пошевелиться. Все ее существо содрогнулось от желания увидеть Харуто. Девушка вспомнила голос. Низковатый и такой ясный. Как он сказал ей: «Прелесть». Вспомнила его улыбку. Как он смеялся, прищурившись и немного сморщившись. И вспомнила тепло.

«Хочу прикоснуться к его доброте… Еще один разок!»

В руках почти не осталось сил, но Мисаки заставила себя присесть. Истончившиеся до состояния веточек руки дрожали, и она чувствовала, что не выдерживает собственный вес. Но девушка все равно бросила все силы на то, чтобы встать. Брат хотел помочь, но Мисаки упрямо покачала головой. Она хотела встать сама. И собственными ногами пойти к Харуто.

Мисаки взяла в руки зеркало. Она уже давненько не видела своего лица. После того как выпали зубы, оно еще больше увяло. Ни тени той, прежней, здоровой Мисаки.

«Какая же я уродина…»

Девушка сжала губы, чтобы не заплакать. И открыла косметичку, к которой столько времени не притрагивалась.

Она знала, что не исправит положение. Но она собралась встретиться с Харуто – значит, надо постараться. Стать хоть чуточку красивее.

Мисаки вложила в макияж всю душу. Нанесла тональный крем, нарисовала брови на месте своих, поредевших. Над губами она думала дольше всего и в итоге покрасила в бледно-розовый, как лепестки сакуры. Каждое движение она молилась, чтобы все вышло как надо.

Пока работала в салоне, она делала в том числе и макияж. Кто-то после них шел на свидание, кто-то – признаваться в любви. Через нее прошло много людей. Тогда она болела за каждого из них, и теперь эти чувства воскресли. Она бросила все силы, чтобы сделать лицо в зеркале красивым. Преобразить его так, чтобы самой понравилось. Об этом она и молилась.

Мисаки, стоя возле зеркала, вспоминала всю прошлую жизнь.

Кажется, стало чуточку получше.

Чтобы спрятать поседевшие волосы, девушка надела розовую вязаную шапочку.

– Тебя проводить?

– Не надо. Поеду сама.

– Но…

– Хочу сама.

– Ладно. Но если что – сразу звони, ладно?

– Вот пристал! – улыбнулась Мисаки. – До скорого!

Все время, пока она ехала на такси в галерею, сердце колотилось как бешеное. Ее как будто оплело толстой веревкой из мыслей о том, что скоро она встретится с Харуто и что он увидит, какой она стала. Девушка сжала руки в белых перчатках в кулаки. Снова, как в прежние времена, принялась читать мантру:

«Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо».

Она вышла из машины неподалеку от зала и пошла по вечернему кварталу. Как ее видят прохожие? Может, им противно? Или бабуля бабулей? Никому не придет в голову, что ей только двадцать четыре…

Помогая себе тростью, Мисаки медленно шла вперед. К счастью, сегодня она чувствовала себя нормально. Ни температуры, ни ломоты в теле. Пусть шла она медленно, но все же значительно бодрее, чем обычно.

Наконец девушка, затаив дыхание, добралась до галереи. На двери висел плакат: «Время и пространство XXI века». В списке участников выставки значился и Харуто Асакура. У Мисаки, когда она прочла его имя, сердце забилось сильнее. Она глубоко вздохнула, собралась с духом и открыла дверь.

Зал оказался небольшой. Его разбивали на отдельные коридоры перегородки, которые задавали посетителям правильный маршрут.

Мисаки оглянулась в поисках Харуто. Но не нашла его. Девушке чуть-чуть полегчало. Она зарегистрировалась и заплатила за вход, а потом принялась по порядку разглядывать представленные работы.

Сперва обошла секцию основных трех фотографов. Потом настала очередь Харуто. Девушка сильнее сжала трость и неспешно побрела дальше.

На стене висели монохромные снимки.

Несколько самых обыденных пейзажей.

Но у Мисаки при виде них полились слезы.

Все эти места она знала. Когда-то этими видами она любовалась с Харуто.

Сакура из Ёцуи, место их первого свидания. Ресторан в Сибуе. И даже бывший салон Мисаки, «Пенни-лейн». Набережная Сумиды, куда они выбирались летом, и та улочка между высотками, с которой они смотрели на фейерверки. Юигахама, где он сделал ей предложение. Все снимки – зимние, но Мисаки тут же узнавала каждое место.

«Может… посмотришь как-нибудь мои фотографии? – вновь услышала она голос Харуто. – Мне еще надо многому научиться и хорошенько отточить свои навыки. Вот когда я сниму такие фотографии, что сам буду доволен, тогда я буду очень рад, если вы их посмотрите».

Какое же счастье, что она все-таки исполнила обещание… Какое счастье, что набралась смелости прийти. Что посмотрела фотографии Харуто.

«Честное слово, все сделаю! Я вам верю и попробую еще раз!»

Он исполнил ее мечту. Бросил все силы на то, чтобы стать фотографом.

«Какая же я счастливая, что меня так любят…»

Под последней фотографией висела табличка с названием. Мисаки, прочитав ее, счастливо рассмеялась: «Неизменное».

Она так боялась течения времени. Горевала, что состарилась намного быстрее любого человека. Мучилась, глядя на свое отражение, которое меркло день ото дня. Столько всего наговорила любимым, ранила их и возненавидела себя за это.

Но…

Мисаки смахнула слезы:

«Кое-что на свете не меняется…»

Все те места, которые они успели посмотреть, воспоминания о проведенных вместе днях – останутся прежними. Харуто прав: фотография – как ножницы, которыми вырезают память. Внутри фотографий они оба остались прежними. И от этой мысли на сердце стало невыносимо легко.

Мисаки вернулась к кассе. Она спросила:

– Не подскажете, где Харуто Асакура?

– Уехал к знакомым, – объяснила кассир.

«Видимо, ко мне».

Она так захотела его увидеть.

Девушка что было сил поковыляла из зала.

Харуто приехал к Мисаки в гости.

Позвонил в дверь, и к нему вышел Такаси.

Сказал, что сестра уехала на выставку. Наверное, разминулись.

Харуто тут же бросился назад.

«Она все-таки решила посмотреть!»

Счастье переполняло душу молодого человека. А вдруг встретятся?

Нетерпение его подгоняло. Харуто бежал, сколько хватало дыхания.

Бежал сквозь морозный зимний воздух.

С неба посыпался снег.

Мисаки уже давно стерла его номер и не могла позвонить.

Девушка искала Харуто посреди снегопада. Тело не слушалось, но она озиралась по сторонам и ковыляла дальше. Поясницу ломило от боли, а ноги отказывались идти. Но Мисаки упрямо тащила их вперед.

«Ну же. Пожалуйста. Потом можете совсем отказать. Вообще не шевелиться. Но еще чуть-чуть! Умоляю, идите!»

Однако ноги запутались, и Мисаки упала. Мимо проходила какая-то девушка. Спросила:

– Вы в порядке? – И помогла встать.

Мисаки поблагодарила, перехватила трость и продолжила путь. Вот только ноги не слушались и так и норовили друг за друга зацепиться. Мисаки все равно шла, собрав всю волю в кулак. Она выдыхала белые облачка и совсем задрогла. Но искала Харуто.

Если они сегодня не встретятся, ей не видать на пороге смерти покоя. Этого Мисаки хотела меньше всего.

Сколько еще можно отказываться от всего, что ей дорого? Еще бы разочек встретиться с Харуто. Всего лишь раз увидеться и сказать ему, что она чувствует…

Мисаки, выбиваясь из сил, дошла до какого-то сквера. На площадке резвились в снегу дети, как им и полагается в выходной. Мисаки брела, оглядываясь в поисках любимого. Но не находила его. Нигде.

Да и откуда ему тут взяться…

Девушка со вздохом развернулась. И тут застыла на месте.

Сердце заколотилось.

На дорожке у входа в сквер стоял Харуто. Озирался, искал кого-то.

«Меня!»

Мисаки шагнула к нему на негнущихся ногах.

Расстояние потихоньку сокращалось.

Он обернулся в ее сторону. Их взгляды встретились.

От радости и страха у Мисаки задрожали колени.

Харуто тоже медленно шел к ней.

Мисаки приближалась к любимому шаг за шагом.

«Харуто!» – хотела позвать она, как прежде, но тут северный ветер хулигански сорвал с девушки шапку.

Шапка упала у ног молодого человека, тот ее подобрал и улыбнулся.

Ответила ему улыбкой и Мисаки.

Харуто протянул пропажу:

– Держите.

В тот же миг улыбка Мисаки растворилась, точно пена.

– Что такое? – с беспокойством спросил он.

Не узнал…

«Он меня не узнал… Я слишком изменилась, он не узнал меня».

Хотелось сказать ему. Но ведь тогда…

Мисаки задушила слезы и промолчала.

«Улыбнись!»

Ведь это последняя встреча. Больше она никогда не увидит Харуто. Повезло, что не разминулись.

И проводить его надо с улыбкой.

Мисаки улыбнулась возлюбленному так светло, как только смогла. Сдержала слезы. Неважно, что не узнал – лицо девушки не омрачилось. Мисаки забрала протянутую шапку. На миг пальцы коснулись его кожи.

В душе ожила память о том, как они шли за руки. Как Харуто сказал, что ему нравятся ее грубые ладони.

«Он подарил мне столько воспоминаний».

Столько всего, что она не хотела забывать.

А потому…

– Спасибо, – поблагодарила она скрипучим голосом. Прежнего – не осталось. Только этот – хриплый, невнятный. Который Харуто не узнал. Но Мисаки все равно хотела, чтобы он услышал ее благодарность.

Харуто отдал шапку, поклонился и ушел. Мисаки еще долго глядела вслед удаляющейся спине. Улыбка не сходила с ее губ, пока он совсем не скрылся из вида.

Дома Такаси спросил:

– Ну как? Встретились?

Мисаки присела на кровать и грустно улыбнулась:

– Нет.

– Да?..

– Ну не грусти.

Почему-то Мисаки не расстроилась. Ей стало приятно и легко.

Часть ее выдохнула спокойно. Хорошо, что не узнал. Все-таки она хотела, чтобы Харуто запомнил ее такой, как прежде. Не старухой, а ровесницей. Такой, как когда они вместе ходили по всем тем местам. Так что все к лучшему…

Хотя немного все-таки грустно. Но эта грусть не заглушала счастья. Ведь Мисаки снова коснулась мест из их счастливого прошлого. И увиделась с Харуто, пусть и на короткий миг…

Девушка улыбалась, а из глаз катились слезы.

«Я-то всегда считала, что мне не повезло. Постарела раньше всех ровесниц, превратилась в страшилище – я так себя жалела».

Но ей на долю выпало и невозможное счастье – она полюбила Харуто. Никому больше так не повезло, и счастье переполняло ей грудь. Настолько, что она хотела похвастаться всему миру.

В ту ночь Мисаки приснился сон.

В нем она снова помолодела. Тело казалось легким как пушинка, боль отступила и исчезла без следа. Разгладились морщины, и даже ладони стали нежные, как когда-то давно.

«Свершилось чудо!» – подумала Мисаки, проливая счастливые слезы.

Она побежала на легких ногах к Харуто. Дыхание не сбивалось. Сердце переполнялось от радости, что к ней вернулась юность.

Харуто улыбнулся ей, как всегда. Мисаки прыгнула к нему в объятия, и он нежно провел по ее волосам. Девушка так соскучилась по широкой ладони, что не удержалась от улыбки.

И еще Харуто снова назвал ее прелестью.

Прямо как тогда.

Аяно когда-то сказала: как приятно, когда тебя любят. Что ради этого стоит родиться девочкой.

«Какое счастье», – искренне подумала Мисаки.

Любимый человек назвал ее прелестью и полюбил…

«Как хорошо, что я родилась девочкой – настоящее счастье».

Мисаки не стало несколько дней спустя.

Когда утром Такаси пришел к ней в комнату, то побледнел. Сразу заметил, что с сестрой что-то не то. Со дня выставки она все больше слабела, но в тот день впервые не ответила, когда брат ее окликнул. В панике мужчина вызвал скорую, и девушку увезли в больницу, но Камия и другие врачи тщетно боролись за ее жизнь – Мисаки умерла.

В последние минуты сознание у нее спуталось. Губы под кислородной маской раз за разом лепетали какой-то бред.

– Что… хотите сегодня?.. Давайте… стрижку… и завивку… Вам… очень пойдет…

Мисаки снилось, как она работает в парикмахерской. И она улыбалась клиентам в отражении зеркала.

Такаси крепко схватил ее за руку. И молился, чтобы она пришла в себя.

Вечером, когда в палату проник бледно-оранжевый свет, рука девушки слабо пошевелилась. Брат тут же склонился над сестрой. Мисаки что-то пробормотала. К ней вернулось сознание. Такаси наклонился, чтобы разобрать ее слова.

– Пр… ти…

– Что-что?

– Прос… ти.

– За что ты извиняешься? – горько улыбнулся Такаси.

– Была… младшая… состарилась… раньше… Стала… старше тебя…

– Дурочка, ну что ты говоришь! – Такаси крепче сжал изъеденную морщинами руку. – Ты навсегда моя младшая сестренка. Была, есть и будешь. Всегда-всегда… Милая… любимая сестренка…

Он улыбался сквозь слезы, и Мисаки счастливо рассмеялась в ответ.

Он так любил улыбку сестры. Она всегда придавала ему смелости. Может, лицо изъели морщины, но улыбка осталась все та же. Цветочная…

Однако Мисаки улыбалась в последний раз.

Вскоре она уснула вечным сном.

Такаси не стал устраивать похороны. Сестра ведь не хотела бы, чтобы другие увидели, как она постарела. Даже попросила какое-то время не сообщать Харуто о ее смерти. Поэтому в крематории ее молча проводили только они вдвоем с Аяно. Сестра лежала в гробу такая умиротворенная, что, казалось, позови – и она очнется.

– Мисаки…

Но сколько он ни звал, сестра не просыпалась. Такаси крепко сжал ладонь понурившейся Аяно. Тогда девушка всхлипнула. Они с Мисаки так больше и не увиделись, потому Аяно душили слезы сожаления.

Наступило время кремации. Такаси положил в гроб чехол от ножниц, которым так дорожила сестра. Она просила его выкинуть, но он не смог. Потому что видел, с какой заботой она его держала. Даже когда болезнь совсем ее изъела, даже когда бедная девочка мучилась от боли, Мисаки всегда держала чехол при себе. Как самое дорогое сокровище. Ну как Такаси мог его выкинуть?

Такаси мысленно шептал лежащей в гробу сестре:

«Мисаки, надеюсь, там ты снова станешь молодой. Снова пойдешь работать в парикмахерскую. Увидишься с батей и мамой. Опять будете с ней болтать обо всякой чепухе допоздна. И смотри не ссорься с батей!

Надеюсь, вы там заживете душа в душу…

А я пока попробую тут поболтаться. Чтобы ты потом надо мной не смеялась. Так что не переживай и спи спокойно».

На следующий день он начал ремонт в комнате сестры.

Аяно сказала:

– Да оставил бы как есть!

Но Мисаки наверняка хотела, чтобы он начал жизнь с чистого листа. И к тому же иначе Такаси никогда бы не заставил себя здесь убраться. Так что он решил перестроить комнату. Тем более что память о сестре не угаснет даже после того, как он избавится от ее вещей. По крайней мере, Такаси пытался себя в этом убедить.

В ходе уборки он вытащил из шкафа альбом. Открыл – и ему улыбнулась маленькая Мисаки. Такаси так и остался сидеть на полу, заулыбавшись.

– Что такое? – Аяно пристроилась рядышком.

– Ну прелесть же? – Такаси погладил сестренку на снимке. – В детстве соседские мальчишки дразнили ее «девочкой из пивнушки». А она им отвечала спокойно: «И что с того?» – вот тогда они ее колотили, и она возвращалась домой вся в слезах. Так что я нашел этих гадов и преподал им урок. Только слегка увлекся, а Мисаки – ты представляешь? – крикнула, что я изверг. Вот мартышка! Я, понимаешь, ради нее шкурой рисковал…

Такаси долистал до средней школы.

– Она на вид легкомысленная, но училась отлично. Хорошо, что не в нас с батей пошла. А уж ИЗО! Пятерка у нее по ИЗО была. Пятерка! Я в жизни ни одной пятерки не заработал. Думаю, это ей боги подкинули в подарочек талант, чтобы она стала парикмахером.

Еще через несколько листов пошли фотографии из старшей школы. Потом – из училища. И наконец – с церемонии совершеннолетия[35]. Там девушка в фурисодэ стояла между Такаси и Аяно.

– А фурисодэ мы тогда взяли напрокат, – рассмеялся Такаси.

– Точно, – присоединилась к нему Аяно.

– На самом деле она себе одно присмотрела, но когда я сказал, что куплю, то запротестовала: типа дорого, брось. Типа я и так ей уже юкату купил, фурисодэ – перебор.

– Мисаки всегда переживала, что у тебя из-за нее много забот.

От этих слов у мужчины защипало в глазах.

– Неправда же… – Слезы все-таки закапали. – Надо было не слушать и покупать… Не жмотиться на какое-то фурисодэ, а порадовать малышку… Вообще жаль, что я ей много чего не купил. И не сводил, куда она хотела. Мог же столько всего сделать… А вот…

Тут Такаси почувствовал, как спины коснулась теплая рука Аяно.

– Не говори так. Ты был отличным братом. Помнишь, что Мисаки говорила? Что это благодаря тебе она стала парикмахером. Ты исполнил ее мечту.

Слезы закапали альбом.

– И еще говорила, как счастлива, что ее брат – именно ты.

«Это я счастлив. Что такого никчемного брата всю жизнь поддерживала прекрасная сестра. Я только ради тебя не опускал руки. Все, чего достиг в жизни, – благодаря тебе».

Такаси неловко вытер рукавом упавшие на фотографии капли.

– Мисаки, не стоил я такой сестры…

Аяно тоже плакала. Когда она громко шмыгнула, Такаси невольно хихикнул.

– Чего! – возмутилась девушка, зажимая нос. Они переглянулись и рассмеялись.

Потом Такаси еще разок взглянул на снимок сестры.

«Спасибо, Мисаки… Спасибо, что родилась моей сестрой».

Уже под конец уборки они нашли письмо.

На нем значилось: «Харуто». Похоже, Мисаки написала его уже в постели после выставки.

По крайней мере, так подумал Такаси, когда посмотрел на конверт.

«Хоть что-то я для нее еще сделаю…» – решил мужчина и достал телефон.

Когда Харуто узнал о смерти Мисаки, ноги его не удержали, и он осел на землю. Мир потерял все краски, как на монохромном снимке. Харуто не представлял, как теперь быть, и забыл, как дышать. Последние пару дней он забегался на работе и именно сегодня хотел сходить ее навестить…

Макото заметила, что с ним что-то не так. Подбежала, спросила, все ли в порядке. Харуто не помнил, что ответил. Голоса и яркий свет студии казались ему какими-то иномирными, а сам он как будто оттуда исчез.

Харуто объяснил Саваи, в чем дело, и его отпустили пораньше. Молодой человек бросился к дому любимой.

Харуто знал, что девушка при смерти, но почему-то все равно не поверил, что она умерла. И только когда он увидел урну с прахом, реальность навалилась на юношу невыносимым грузом и чуть не лишила его рассудка.

– Прости, что позвонил не сразу, – попросил прощения, низко кланяясь, Такаси. – Просто она не хотела, чтобы ты видел ее мертвой. Надеюсь, поймешь.

Харуто простился с Мисаки, так больше ни разу с ней и не увидевшись. Даже в день выставки не пересеклись. Когда молодой человек вернулся в галерею, то увидел ее имя в списке гостей. Только самой девушки на выставке уже не оказалось. Он морально готовился к тому, что так и выйдет, но как только увидел имя – тут же нестерпимо захотел увидеться и бросился на улицу. Однако, как ни искал, так и не нашел.

– Харуто, возьми. – Такаси протянул письмо. На нем Мисаки вывела своим почерком: «Харуто». – Она написала после выставки. Прочитай, если захочешь.

Молодой человек бережно принял послание и, сложив его в карман, обратился к Такаси:

– А можно… мне взглянуть на комнату Мисаки?

Брат девушки разрешил, и Харуто прошел по коридору. Протянул руку к вечно закрытой фусуме, и та легко – слишком легко – подалась в сторону.

Перед глазами тут же ожил летний день. Тогда Харуто впервые побывал у Мисаки в гостях. Купил ей по дороге желе, и девушка очень обрадовалась. Стеснялась, что на ней нет макияжа, поэтому надела маску и прятала лицо в коленях. Воспоминания пронеслись так живо, что сердце сжало тоской, и на глазах выступили слезы. Харуто шмыгнул и почувствовал запах Мисаки – стало только тяжелее.

Похоже, Такаси собрался перестраивать комнату, поэтому вещей осталось мало.

Однако кое-что еще лежало в шкафу. Заметки из парикмахерской, косметичка, немного одежды и…

Глаза Харуто округлились. Колени задрожали, сбилось дыхание, громко – так что он сам удивился – застучали зубы.

«Это же…»

На полке лежала бледно-розовая, как лепестки сакуры, вязаная шапочка.

Перед глазами словно мелькнула вспышка. В день выставки. В сквере. Он встретился со старушкой.

Харуто обрушился на пол, держа шапочку в руках.

На старушке была такая же…

Тело забило конвульсивной дрожью, а из слезных каналов так потекло, словно они сломались. От невыносимой муки Харуто свернулся клубком и только мог смотреть на шапочку в своих руках.

– Я… Я…

«Я ее не узнал…»

Та старушка была Мисаки.

«А я…»

Он расплакался так, что засаднило горло. Проклинал себя за то, что не узнал, вспоминал улыбку старушки и плакал еще сильнее. Смятение и отчаяние сплелись в его душе и вылились слезами, похожими на вопль.

Где же тут – неизменное?

Как он смел думать, что сделает ее счастливой своими фотографиями?

«Как же я ее обидел!»

Просто прошел мимо и даже не узнал!

– Мисаки… прости… прости меня…

Его уничтожало раскаяние. Проливая слезы, Харуто раз за разом одними губами просил прощения у Мисаки. У возлюбленной, которая оставила его мир.

Такаси проводил молодого человека до выхода из идзакаи.

Но Харуто так и не смог признаться в своем преступлении.

Он поклонился и на ватных ногах побрел прочь, как вдруг мужчина его окликнул:

– Проживи счастливую жизнь за вас обоих! Уверен, она хотела того же.

Харуто обернулся, увидел, как блестят глаза у Такаси, и его душу переполнили эмоции.

– Удачи, Харуто…

Молодой человек побрел домой. По дороге снова, как в тот день, пошел снег.

Харуто опять вспомнил постаревшую Мисаки.

«Я ее не узнал, а она меня поблагодарила. И улыбнулась напоследок. А я… Я…»

Он коснулся письма в кармане. На котором ослабевшие пальцы вывели: «Харуто». Слезы пролились на конверт.

– Мисаки…

Но его голос заглушил снег.

Глава пятая

Новая пора

В конце февраля Харуто ушел с работы.

Просто позвонил и сообщил, что больше не придет. Саваи, вероятно, догадался, что это из-за смерти любимой девушки, поэтому спросил, все ли в порядке, но тот ничего не ответил и повесил трубку. Умом понимал, что так нельзя, но не мог заставить себя взяться за фотоаппарат. Считал, что у него больше нет такого права.

С того самого дня Харуто лежал в затхлой комнате и слушал только тиканье часов, которые отсчитывали уходящее время. Думал о Мисаки, которая покинула мир.

«Я хотел, чтобы мои фотографии придали ей сил. Хоть как-то отплатить за то, что она для меня сделала. А в итоге только сильнее ее ранил».

Заснеженный сквер до сих пор стоял у молодого человека перед глазами. Как звенел морозный воздух, как резвились, гоняясь за снежинками, дети. Как ветер сорвал вязаную шапочку. Старушку, которой он вернул головной убор. И даже мысли не промелькнуло, что это может быть Мисаки. Знал, чем она болеет, но искал ту самую, двадцатичетырехлетнюю юную девушку.

Что она чувствовала, провожая взглядом его спину? Наверняка хотела, чтобы он ее узнал. Чтобы обернулся. И очень страдала. Летом Харуто не заметил, как она заболела. А теперь еще и не узнал, когда они встретились…

Такое не прощают. Харуто совершил страшный грех.

Он хотел умереть. Но почему-то даже спустя несколько дней без еды и воды организм не угас. Харуто мучился оттого, что смерть не приходила, и ненавидел себя за крепкое здоровье. Это он должен был умереть, а не Мисаки. Ему не хватало смелости ни на смерть, ни на жизнь, поэтому он только дышал в темной, как дно колодца, комнате.

На следующий день потеплело. Кожей чувствовалось, что на смену зиме приходит новая пора. Сердце холодело от осознания, что время, проведенное с Мисаки, уходит все дальше в прошлое.

В солнечных лучах сверкали танцующие в воздухе пылинки. Снаружи, кажется, начали ремонтировать дорогу, и с улицы доносился шум. Но Харуто так и лежал безвылазно в постели, всего лишь занимая пространство. В голову лезли всякие идиотские мысли – скажем, нельзя ли провалиться в ад, если перевернуться на другой бок. Но боги смерти так и не пришли по его душу.

Вечером он не смог уснуть от жажды. Каждая клеточка просила воды. Стало трудно дышать. Мозг велел пойти чего-нибудь выпить. Харуто не хотел подчиняться, но инстинкты взяли верх – и когда он пришел в себя, то уже жадно глотал воду из-под крана. Парень закашлялся, отшатнулся и упал на пол. Следом взвыл желудок. Голод, который больше не получалось игнорировать, перехватил контроль над телом. Как будто Харуто затащило в песчаный водоворот в пустыне. Организм нашел в буфете лапшу быстрого приготовления и самовольно ее схватил.

Вода закипала мучительно долго, и, чтобы как-то отвлечься, Харуто тем временем сходил в туалет. В ванной он наконец заглянул в зеркало и как будто мертвеца там увидел. Лицо побледнело, словно из тела вытащили душу. Он зарос щетиной. И Харуто не знал, что глаза могут так опухать от слез.

Какой кошмар… Харуто задумчиво потер бороду, но тут на кухне щелкнул чайник. Вода вскипела. Осталось залить пластиковый стакан водой и подождать еще три минуты. По кухне расползся аппетитный запах соевого соуса, и желудок взвыл с новой силой. Харуто не дождался окончания времени, разломал одноразовые палочки и жадно набросился на лапшу. Удивительно, какая на свете бывает вкуснота. Харуто в упоении поглощал блюдо. Обжег язык о бульон, но голод не отступил.

«Удивительно… – Палочки застыли. – Даже в такое время хочется есть…»

Мисаки умерла, а Харуто, как дурак, ест готовую лапшу. Набивает брюхо, чтобы жить…

На глазах вновь выступили беспомощные слезы.

«Почему вообще существует голод?» – спросила Мисаки, когда они выбрались на море. Харуто удивился, чего это она, но девушка пояснила:

«Что бы у человека в жизни ни произошло, кушать всегда хочется».

Она уже боролась со страхом перед наступающей старостью. Но как она ни боялась, как ни грустила, есть все равно хотелось. Харуто не знал всей боли Мисаки. Не мог даже представить, до чего страшно стареть в десятки раз быстрее обычного человека. Но кое-что он осознал: желудок просит поесть даже в самые тяжелые времена. Такая глупость, казалось бы, но все-таки он немного лучше понял то, что она тогда хотела сказать. Пусть и слишком поздно…

Харуто, всхлипывая, продолжил есть лапшу.

Прошло еще две недели. Харуто ел и пил ровно столько, чтобы хватало сил на поддержание организма, а все остальное время лежал в постели и смотрел в пустоту. Ничего не хотелось, даже переворачиваться с боку на бок и то было трудно. В конечном счете плечи и поясница не выдержали: заломило кости, голову периодически стала стискивать боль. Вероятно, от недостатка движения. Но Харуто все равно не вставал. Вслушивался в ощущения в организме, и ему казалось, что он слышит, как одна за другой отмирают клетки. Каждый раз он думал: «С каждым часом я старею. С каждым днем я все старше, слабее и на шаг ближе к смерти. Если я чувствую даже такое медленное приближение конца, то как же тяжело пришлось Мисаки?»

Вдруг Харуто сел в постели. Сжал руки в кулаки, посмотрел на них и подумал:

«Тело и инстинкты велят мне жить. Боль – сигнал, что с организмом что-то не в порядке, голод – что недостаточно питательных веществ. Тело отчаянно борется со смертью. Мисаки наверняка каждый день мечтала пожить подольше».

Представив, как ее привязали к кресту неумолимого хода времени, молодой человек чуть не заплакал.

Впервые за несколько недель Харуто пошел в душ.

Когда разделся, увидел, как выступили ребра и как испортилась осанка. Он напомнил себе старую страшную марионетку.

Закончив мыться, молодой человек достал из ящика письмо Мисаки. Оно пролежало там все это время невскрытое. Харуто взялся за заклеенный клапан, но у него до сих пор недоставало духу прочесть последние слова девушки.

Пока он буравил глазами конверт, в дверь позвонили. «Реклама», – решил Харуто. Не обратил на гостей никакого внимания и упал на диван, но тут позвонили снова. Надо же, какие настырные. Звонок надрывался без конца. Посетителей, кажется, не смущало отсутствие реакции. Харуто сообразил, кто это.

– Да?.. – бессильно ответил он в трубку домофона.

– Слышь! Асакура! А ну открывай! Убью! – обрушился на его барабанные перепонки мощный голос Таканаси.

Пришлось открыть. Гость крикнул:

– Раз дома сидишь, так открывай сразу! – И раздраженно пнул дверь. Глянув на хозяина дома, он раздраженно вздохнул: – Ну и видок. Ну-ка подь сюда.

Таканаси схватил Харуто за рубашку и выволок наружу. Дотащил до ближайшего сквера, усадил на качели и сам пристроился на соседние. Парень сгорбился, как пожилая обезьяна, и тогда гость щелкнул языком:

– Что, все тухнешь?

«Ну где ж вам понять», – чуть было не съязвил Харуто, однако вовремя проглотил слова.

– Зачем вы пришли…

– Че? Да Саваи весь мозг сожрал, чтоб я тебя проведал. Переживает, что ты вот так бац – и бросил работу. Эх, меня-то зачем слать? Бесит.

– Простите… – отозвался Харуто таким слабым голосом, что даже Таканаси немного притих.

Мужчина от нечего делать закурил сигарету и зыркнул на собеседника:

– Ты что, бросаешь фотографию?

Харуто обессиленно кивнул:

– Я не имею права… – Он поднялся. – Простите, пойду.

Парень спиной чувствовал взгляд бывшего коллеги. Но все равно шел. Как вдруг:

– Не бросай…

Молодой человек остановился.

– Тебе нельзя бросать.

Харуто обернулся, и в него впились волевые глаза Таканаси.

– Ни у кого нет права. Потому что для творчества никакое право не нужно. Если еще хочешь снимать – то нельзя бросать. Пожалеешь.

Парень не нашелся, что ответить.

– Нельзя на всю жизнь зачахнуть оттого, что у тебя умерла девушка! Тяжко, понимаю! Любимого человека не стало! Но фотографы все равно продолжают работать!

Харуто дрожащим голосом пролепетал:

– Но…

– Никаких «но»! Работай! Во что бы то ни стало!

– Таканаси…

– Фотографируй, Асакура!

«Но я…»

– Фотографируй! – крикнул Таканаси с несвойственным его зловредной натуре отчаянием. В голосе мужчины даже сквозила доброта. От нее защипало в глазах. – И вообще, – буркнул коллега, запихивая руки в карманы, как будто скрывая смущение, – поди нормально извинись перед господином Саваи. Он за тебя волнуется.

С этими словами Таканаси ушел.

Оставшийся в одиночестве Харуто поднял глаза на небо, и оно показалось ему ослепительным. Подернутое легкой дымкой голубое небо. Облака, впитавшие солнечный свет, переливались всеми цветами радуги. Харуто так давно не чувствовал в мире света.

Еще долго слова Таканаси эхом разносились в его груди.

Несколько дней спустя Харуто дошел до офиса.

Решил, что Таканаси прав и надо как следует извиниться.

Молодой человек открыл дверь, но начальник пока не пришел.

«Значит, в другой раз», – решил Харуто и собрался уходить, но тут:

– Асакура? – Его окликнула Макото. Молодой человек пристыженно отвернулся, но девушка обрадовалась: – Как ты вовремя! Помоги немножко!

Она увлекла его за рукав.

– Но я…

– Да ладно тебе! Рук не хватает. Без тебя не успеем вовремя!

Пришлось помогать.

Спустя какое-то время подоспел и Саваи. Харуто хотел было попросить прощения за причиненные неудобства, но начальник только бросил:

– Доброе утро! – И скрылся в фотолаборатории.

Молодой человек собрался последовать за ним, но тут гаркнул Таканаси:

– Эй! Асакура!

Пришлось остановиться.

– Тащи реквизит в машину!

Молодой человек решил, что извинится и подаст заявление на увольнение вечером.

В студии он чувствовал себя не в своей тарелке. Да, соскучился по местной бурной деятельности, но при виде фотоаппаратов на душе становилось тоскливо.

Съемки закончились в семь вечера. Все материалы отнесли в офис. Саваи велел сотрудникам все разобрать, а сам собрался уходить, но Харуто в панике его окликнул.

Макото с Таканаси ушли домой, и молодой человек низко поклонился:

– Простите за доставленные неприятности!

Саваи заметил:

– Исхудал. – И протянул кружку кофе.

– По поводу работы… – начал было Харуто, но его перебили:

– Ах да! Таканаси мне показал.

С этими словами начальник вытащил те самые снимки, которые Харуто подал на выставку. В груди заныло. Выставка, на которой он ранил Мисаки. Вновь перед глазами проплыло ее постаревшее лицо.

– Хорошие фотографии.

– Что?.. – Харуто невольно вскинул голову.

– Хорошие фотографии. Чувствуется душа.

– Неправда…

– Асакура, помнишь, как ты пришел на собеседование?

– А?..

– Помнишь, что тогда сказал?

– Нет, я перенервничал… – пролепетал, качая головой, молодой человек.

– Я тебя спросил, почему ты вернулся к фотографии, хотя один раз уже бросил. И ты сказал: «Я обещал девушке, которая меня изменила, что стану хорошим фотографом». Честно? Мне твой ответ показался инфантильным. К тому же мотивация, прямо скажем, так себе.

У Харуто тогда все мысли вертелись вокруг того, как заслужить место рядом с Мисаки. Наверное, юноша так сказал, потому что ему не терпелось снова ее увидеть и показать, что он прошел испытание.

Саваи пригубил кофе и мягко улыбнулся:

– Я всю жизнь снимаю для рекламы. Стараюсь, чтобы все, кто увидел мои работы, тут же захотели купить товар. Ни разу не было, чтобы я снимал ради какого-то одного человека. Даже мысли не возникало. Но, когда я услышал твой ответ, мне стало интересно: что наснимает человек с такой личной мотивацией? Захотелось посмотреть.

– Поэтому вы взяли меня на работу?

– Ну, я же не знал, что у тебя руки из одного места растут.

Харуто виновато уставился в пол.

– Когда увидел эти работы, то подумал: удивительно, что фотографии, которые сделаны ради одного человека, такие неплохие.

– Но я… – пробубнил Харуто, – не знаю, как мне дальше быть…

«Я занялся фотографией ради Мисаки. Потому что хотел заслужить ее признание. Поэтому работал. Когда мы расстались, то стал искать свой путь. Но в конце концов понял, что снимаю ради нее. Хотел, чтобы мои фотографии дали ей немного сил. А получается, что только тешил собственное самолюбие».

Не просто ничем ей не помог – а еще и нанес в конце страшный удар. А теперь она умерла. Харуто утратил и право, и причину снимать.

– Асакура, – тихо обратился к нему Саваи. – Если где-то и есть ответ, то только в видоискателе.

– Что?..

– На все наши мучения и вопросы ответ остается искать только в видоискателе.

Макото когда-то говорила что-то подобное: «Именно от вечных терзаний я все еще продолжаю работать. Потому что верю: пока страдаю, мечусь и не знаю, как быть, рождаются мои фотографии».

– Значит, мне… можно остаться фотографом?

– Что же ты у меня спрашиваешь? – рассмеялся Саваи. – Но лично я еще бы посмотрел на твои работы. – Начальник похлопал Харуто по плечу. – На те, в которые ты вкладываешь душу.

После этого Саваи ушел. Харуто остался один и подошел взглянуть на свои фотографии. Там, под зимним небом, стояла королевская вишня. Та самая, на которую когда-то они любовались вместе с Мисаки.

Уже и ночью дул теплый ветер – действительно чувствовалось дыхание весны. Харуто решил возвращаться домой пешком.

В столь поздний час даже на улице Инокасира почти не было машин, и на город опустилась тишина. Мимо, нарушая ночное безмолвие, лишь изредка скрипели надоедливые шины. Тускло светили витрины круглосуточных супермаркетов, рядом с парковками мелькали огоньки торговых автоматов, а луна беззвучно подсвечивала облака. Харуто брел сквозь освещенную ночь и думал о том, что сказал Саваи.

У дома он наконец остановился.

Поблизости раскинулся тот самый сквер. В свете фонарей тихо покачивались почти полностью раскрывшиеся цветы королевской вишни. Иногда пролетал порыв ветра, и деревья шуршали. В этом шелесте Харуто слышал голос Мисаки: «Вот тогда все и решилось. Что я хочу делать прически. Такие прически, чтобы клиент смотрел на себя в зеркало и любовался».

Мисаки под сакурой рассказала ему о своих мечтах.

Наверняка она хотела еще поработать в парикмахерской. Отточить мастерство. Открыть свой салон, порадовать людей. Мисаки каждый день допоздна тренировалась на манекенах. Доводила до ума короткие женские стрижки, которые давались ей с трудом. Иногда на нее сердились старшие коллеги, и девушка расстраивалась, но все равно не отступалась.

«А я… Что бы сказала Мисаки?»

Наверняка бы разозлилась. Закатила бы глаза. И снова прочитала бы ему отповедь.

«Хватит мяться! Если бредили фотографией, так и продолжали бы! И не надо так сразу отступаться!»

Ночной ветер подхватил горсть лепестков, и они плавно опали на землю. Бледно-розовые цветы казались такими прекрасными в свете фонаря – и даже более эфемерными, чем в прошлом году. Харуто почти слышал их крик: «Мы не хотим опадать!»

Тем вечером Харуто долго колебался, но наконец решился прочесть письмо. Нельзя отворачиваться от ее последних слов. Но стоило только взять в руки конверт, как сердце будто обдало холодом. Вина за то, что не узнал ее, обволакивала душу. Но все же Харуто расправил листок.

И прочитал последние слова, которые ему оставила Мисаки.

Харуто, в первый раз пишу письмо. Волнуюсь.

Сходила на выставку. Спасибо за приглашение.

Если честно, я боялась выходить на улицу. Боялась, что на меня будут смотреть, боялась сама заметить, как постарела. Поэтому я долго не выходила из дома. А захотела выйти благодаря тебе. Наконец-то снова накрасилась и бросилась покорять внешний мир. Сердце колотилось, как будто я отправилась в волшебное странствие. Конечно, было немного страшно, но я правильно сделала, когда приняла твое приглашение.

Потому что мне очень понравились твои фотографии. Я тебе это не как влюбленная девушка говорю, а от чистого сердца. Сакура в Ёцуе, фейерверки над Сумидой, предложение на морском побережье. Я так счастлива, что снова оказалась там, где мы с тобой когда-то гуляли.

Ты знаешь, я страшно боялась того, как уходит время. Как я постепенно меняюсь, как меняется все вокруг меня. Постоянно спрашивала: ну почему только я?

Но все-таки есть в мире что-то неизменное…

На твоих фотографиях нам с тобой все еще по двадцать четыре. Мы все еще говорим о любимых штуках под сакурой, целуемся, пока все смотрят на салюты, болтаем о всяких мелочах. Пейзажи, которые мы увидели, и воспоминания о прожитых днях не изменятся, сколько бы с тех пор ни утекло времени. Прошлое вовсе не исчезает: оно сохраняется в душе. И когда я это поняла, то очень обрадовалась.

Харуто… Хорошо, что я тогда отрезала тебе мочку. Хорошо, что ты в больнице позвал меня на свидание. Хорошо, что снова взялся за фотографию. Хорошо, что мы с тобой хоть немного пожили вместе…

Сколько я повидала от тебя хорошего! Помнишь, ты как-то сказал, когда я тебя постригла, что счастлив, что в меня влюбился?

Вот я тоже.

Счастлива, что влюбилась в тебя. И это счастье у меня никто не отнимет. Люблю тебя и буду любить всегда.

P. S.: Жалко, мы так и не встретились. Я себя неважно чувствовала, поэтому после выставки сразу отправилась домой. Но надеюсь, мы еще увидимся! Хочу посмотреть больше твоих фотографий. Я твоя самая преданная фанатка. Обязательно сними много хороших работ!

Много-премного.

Буду за тебя болеть.

Спасибо, Харуто.

Мисаки Ариакэ

Харуто перечитывал письмо раз за разом. Сердце сжалось в комок, глаза наполнились слезами. Сколько боли в дрожащих строках – и сколько тепла.

Ее наверняка сильно ранило, что он ее не узнал, но Мисаки ни словом не обмолвилась об этом и только подбадривала его. Харуто презирал себя, когда представлял чувства девушки, и от безумного раскаяния в его душе разразилась буря.

Молодой человек нежно прижал письмо к груди.

«Я никогда себя не прощу. Уверен, что никогда. До конца жизни буду раскаиваться в том, что не узнал тебя и ранил.

Поэтому я тебя не забуду. Ни за что!

Ни как я тебя обидел, ни время, проведенное вместе. Я буду жить с памятью в сердце. Будет больно и страшно, но даже в самой страшной агонии я тебя не забуду и не отвернусь от фотографии.

Раз я жив – больше мне ничего не осталось».

Наступила новая весна.

Как-то раз ясным утром Харуто подъехал к южному выходу со станции Синдзюку.

В этот день Макото уезжала в Америку. На горе Такао она сказала, что хотела бы заняться художественной фотографией. Девушка долго советовалась с господином Саваи и решила оставить работу, чтобы какое-то время поездить по свету и поснимать для себя.

Харуто хотел проводить ее, поэтому ждал у турникетов. Услышал, как его окликает знакомый голос, и обернулся.

Макото шла к нему с огромным чемоданом.

– Говорила же, это необязательно!

– Что вы, вы мне так помогли!

– Ага, помогла, – согласилась Макото и захихикала, прикрыв рот ладошкой.

– И еще я кое-что хотел сказать.

– Что же?

– Помните, мы договорились? Когда я решу, чего хочу как фотограф, то скажу вам.

– Было такое?

– Неужели вы забыли!

– Шучу. Помню, конечно.

– Вот. Мне кажется, я наконец понял.

Макото прищурилась:

– Ну давай.

Молодой человек слабо улыбнулся:

– Я буду фотографировать ради Мисаки.

Ни мускул не дрогнул на его лице в сомнении. Макото коротко кивнула.

– Она больше не увидит моих работ, но я постараюсь снимать то, что ее бы обрадовало. Вот каким я хочу стать фотографом…

Макото протянула ему руку:

– Удачи, Асакура.

Парень с улыбкой ответил на рукопожатие.

– Большое спасибо.

– Бывай!

– Вам тоже всего доброго.

А затем Макото ушла на станцию.

Глядя на небо, Харуто подумал, до чего хорошая выдалась погода.

Прозрачное голубое небо. Нежные лучи и ласковый поющий ветер. В такую погоду жарко ходить с длинным рукавом.

По мягкому склону улицы Косю Харуто поднялся к парку «Синдзюку-гёэн». Той же дорогой они когда-то прошли с Мисаки.

У входа в парк толпились люди. Все они, видимо, пришли любоваться на пик цветения.

Харуто сел на линию Маруноути и поехал в Ёцую.

Сошел с поезда, поднялся по лестнице, которая плавно переходила в аллею, и перед ним раскинулась пышным цветом сакура. Лепестки, трепещущие на ветру, напоминали плывущее по небу розовое облако. Дух захватывало от их живости и красоты.

Под деревьями пировали толпы гуляк. От этой непременной составляющей пейзажа Харуто тихонько вздохнул.

Он шел, минуя людей, воспевающих весну.

Все встречные прохожие счастливо улыбались цветущей сакуре.

Харуто скосился влево. Год назад на этом месте рядом с ним шла Мисаки. Молодой человек грустно улыбнулся пустоте.

Он остановился перед раскидистым деревом. Этой сакурой они любовались в прошлом году. Распустившиеся до своего предела ветви, качаясь на ветру, точно смеялись своими цветами. А опадающие лепестки напоминали снег.

Харуто, не отводя глаз от пышной кроны, коснулся мочки левого уха. Оставленного ею шрама, который больше не болел. И вспомнил, как Мисаки улыбалась здесь, под деревом.

«Она сама была точь-в-точь сакура. Когда улыбалась, весь мир светлел, будто окрасившись розовыми лепестками. Я невольно улыбался и сам. Такая честная и старательная, ты расцветила мою жизнь, как сакура в пик своего сезона. До чего замечательным ты была человеком!

Я не хотел, чтобы цветение заканчивалось. Чтобы облетали лепестки. Ждал, что мы снова полюбуемся вместе весенними цветами. Но теперь уже все. Ищи не ищи – этой весной тебя больше нет…

Поэтому каждый раз с приходом весны я буду тебя вспоминать. Вспоминать, глядя на сакуру. Чтобы никогда не забыть. О том, как я тебя ранил, о времени, которое мы провели вместе. Твою улыбку и доброту. Ничего не хочу забывать! Я так ни разу тебя и не сфотографировал, но твой образ навеки выжжен в моем сердце.

Мисаки, я буду фотографировать, чтобы тебя не забыть».

Харуто вздохнул и поднял видоискатель «Никона» к глазам.

Когда сквозь лепестки вздохнул южный ветер, по безоблачному небу прокатилась свежая цветочная волна.

Люди улыбались, глядя на нее. И показалось, что Мисаки тоже среди них. Возлюбленная Харуто, так похожая на сакуру. Но нет. Она исчезла без следа…

Он молча нажал на кнопку. Желая, чтобы его чувства достигли сердца любимой. Желая, чтобы она обрадовалась. И вкладывая в кадр всю душу.

Фотоаппарат с щелчком запечатлел пейзаж.

А Харуто сохранил на пленке новую пору – в которой не осталось Мисаки.

Сноски

1

Моти – традиционное японское пирожное из рисового теста с начинкой из бобовой пасты. Cакура-моти делают из розоватого теста и заворачивают в маринованные листья сакуры. Такие моти часто готовят именно в честь цветения японской вишни.

2

«Penny Lane» – песня группы «Битлз».

3

В японских салонах красоты широко распространена практика полного выбривания лица и корректировки формы бровей.

4

Коктейль из виски с содовой.

5

Японское заведение, по духу напоминающее паб.

6

Азиатское блюдо, напоминающее вареники. Делаются из теста с мясной и, как правило, овощной начинкой.

7

Раздвижная дверь в японском доме.

8

Дешевое японское пиво с низким содержанием солода.

9

Около 13 м^2. Татами – японские соломенные маты размером примерно с одно спальное место. Ими выстилают пол в традиционном жилище.

10

В Японии принято выплачивать арендодателю «благодарственный взнос» в размере одной месячной платы за право пользования недвижимостью. В отличие от депозита, он не возвращается.

11

Большой парк в Токио, знаменитый своими садами.

12

Коктейль из сётю – японского алкогольного напитка из риса, ржи и сладкого картофеля – с содовой.

13

Жаренный в особых соусах рис, обычно с мясной и/или овощной начинкой.

14

Японский безалкогольный напиток. Его могут смешивать с сётю, чтобы получить дешевый аналог пива.

15

Одна из двух профессиональных бейсбольных команд в Токио.

16

Зеленые бобы. Сваренные в соленой воде эдамамэ – популярная в Японии закуска к пиву.

17

Азартная игра. В игровой автомат загружаются металлические шарики, которые случайным образом достигают финиша. Очень популярна в Японии, поскольку другие азартные игры запрещены законом.

18

Цепочка майских праздников в Японии, традиционное время отпусков.

19

Японский рисовый суп. Чуть тяжелее рисовой каши (окаю), которую традиционно дают больным, чтобы напитать ослабленный организм.

20

Еще один вид рисового супа.

21

Плоская подушка для сидения на полу.

22

Летнее легкое кимоно. Японцы, особенно девушки, часто надевают их на фестивали. Современным японцам, как правило, трудно облачаться в кимоно без посторонней помощи.

23

Широкий пояс, которым обвязывается юката. Самый сложный элемент костюма.

24

Болезнь придумана автором книги.

25

Персонаж знаменитой японской страшилки – слепой музыкант, который приглянулся призракам. Чтобы защитить его, монахи расписали все тело Хоити сутрами, забыв по неосторожности только про уши. Когда наступила ночь, музыканту велели сидеть неподвижно и не издавать ни звука. Призраки искали Хоити изо всех сил, но нашли только уши и оторвали их.

26

Способ сервировки виски: в широком стакане с толстым днищем, с крупными кусками льда.

27

Японский сливовый ликер.

28

Одно из популярнейших блюд японской кухни. На стол ставят котелок с бульоном и тарелку с ингредиентами. Каждый участник трапезы варит ингредиенты по своему вкусу прямо за столом.

29

Montbell – японский производитель походной одежды и аксессуаров.

30

Такие печати в Японии используют вместо подписи.

31

Рождество очень широко отмечают в Японии, хотя этот праздник здесь не имеет религиозного значения, как в христианских странах. Считается идеальным днем для красивых романтических свиданий.

32

На большей части территории Японии нет центрального отопления, поэтому кондиционеры – востребованный источник тепла зимой.

33

Разновидность сакуры. Прежде автор текста не уточнял конкретный вид цветущей вишни, но здесь использует более точное название.

34

Популярный в Японии способ сервировки чая. Заварку черного чая разбавляют не водой, а исключительно молоком.

35

Праздник, который проходит в Японии каждый январь. На День совершеннолетия приходят все, кому в период с апреля прошлого года по апрель текущего года исполнилось 18 лет. Традиционно девушки надевают в этот день фурисодэ – праздничное зимнее кимоно с рукавами особого кроя.

Content

Кэйсукэ Уяма
Моя возлюбленная сакура

Глава первая Весна

Глава вторая Лето

Глава третья Осень

Глава четвертая Зима

Глава пятая Новая пора

Сноски