Взгляд за линию фронта

ВЗГЛЯД ЗА ЛИНИЮ ФРОНТА

Повесть

Доктор исторических наук Николай Ильич Веденеев, подбирая литературу для очередной работы, наткнулся на большую статью в газете «Британский союзник»[1] № 36 за 1945 год. Называлась она «Радиолокация — могущественное оружие войны». Обращал на себя внимание своей категоричностью не только заголовок, но и ряд выводов:

«Теперь мы можем рассказать о том, как в грозные дни «Битвы за Британию», когда остались одни лицом к лицу с врагом, цепь сооруженных тайно радиолокационных станций помогла отразить натиск вражеской авиации… Если бы не радары, то германская авиация разрушила бы Лондон… Стоило только германским самолетам подняться со своих аэродромов в Западной Европе, как наше командование тут же могло направить свои истребители навстречу им в точно указанные районы».

Николай Ильич задумался. Конечно, радиолокация даже в ту далекую пору ее зарождения во многом способствовала успешной противовоздушной обороне крупных административных центров, важных объектов, обнаруживая на дальних подступах к ним воздушного противника и своевременно оповещая о нем истребительную авиацию и зенитную артиллерию. Веденеев это хорошо знал: сам в годы войны был старшим оператором на радиолокационных установках РУС-1 и РУС-2 (радиоулавливатели самолетов) в блокадном Ленинграде. Куда там Лондон! Ему не выпало и малой доли тех испытаний, какие достались городу на Неве за 900 блокадных дней. Враг беспрерывно бросал на город бомбардировщики, поодиночке и по нескольку десятков, а то и сотнями одновременно, днем и ночью. Что осталось бы, если б все они прошли? Руины?! И сколько еще могил прибавилось бы на Пискаревском кладбище? А ведь их и так немыслимо много!

Но в большинстве случаев фашистские стервятники так и не смогли прорваться к городу, в который за всю его историю не ступала нога иноземного завоевателя!

Николай Ильич потянулся к телефону, быстро набрал семизначный номер.

— Алло! Гриша? Извини, что побеспокоил в неурочный час, — глухо сказал он в трубку.

— Пустяки. Ты же знаешь, что я сова. Что случилось, Коля? — ответил ему полушепотом голос с хрипотцой.

— Да так, вспомнил… Мы тут как-то с тобой спорили о Пёрл-Харборе…

— Хочешь продолжить? Но я по-прежнему остаюсь при своем мнении: налеты японцев на американскую военно-морскую базу на Тихом океане и фашистов на наш флот в Финском заливе по своим масштабам аналогичны. В том и другом случае действовало более трехсот пятидесяти бомбардировщиков. Только вот результаты…

— Ну, затараторил, — шутливо попытался остановить собеседника Веденеев.

— Не перебивай, выслушай до конца! — взвился теперь на высокие нотки голос Григория. — Американский флот японцы разбили в пух и прах. Восемь линкоров, шесть крейсеров, один эсминец были уничтожены. Факт! А в Кронштадте ни черта не вышло у асов люфтваффе — флот наш целехонек остался, хотя, сам знаешь, три дня подряд они налетали тучами. Тоже факт! Если учесть, что трагедия в Пёрл-Харборе случилась седьмого декабря сорок первого, то есть позже почти на три месяца попыток гитлеровцев уничтожить Балтийский флот, то и выходит, что наша организация ПВО была уже тогда намного сильнее. И пусть утверждают себе американцы и англичане, что они имели в то время на вооружении радиолокационные станции и, дескать, первыми создали локаторы. Даже если и были у них установки, знаю одно: с нашими «Редутами» их и сравнивать нельзя. «Редуты» были надежнее, дальнобойнее, помехоустойчивее и вообще — лучшими в мире! Причем выпускались уже в начале войны се-рий-но! Поэтому не спорь.

— Да я и не спорю, Гриша. Передохни, поостынь. Внуков разбудишь. И чего расшумелся? — Веденеев улыбнулся, представив себе своего друга, наверняка раскрасневшегося, с взъерошенными волосами. «Нет, — решил он, — только скажи ему сейчас о газете, заведется с полуоборота, начнет чихвостить англичан до утра. Горяч, как и в молодости. Не буду будоражить». Мягко проговорил: — Будь здоров, Гриша. При встрече все обсудим. Давай спать. — И положил трубку…

Но сон не шел. Николай Ильич ворочался с боку на бок на скрипучем кожаном диване, занимавшем чуть ли не полкабинета. В голове теснились мысли, возвращая его к прожитому, к давно ушедшей юности.

Не спал и военный журналист Григорий Иванович Горевой. Хотя он вроде бы и успокоился, но его мучил вопрос: «Почему позвонил Веденеев? Ведь он же что-то хотел сказать, а не сказал. И дернул же черт меня за язык со своими доказательствами».

Память невольно понесла, закружила его по дорогам войны.

Память, память… Как хорошо, что многое плохое она может забыть, отринуть. Но как забудешь все?..

ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ

Зеленые фургоны

Когда это началось?.. Кажется, летом сорокового года. Конечно, летом! Солнце нещадно плавило асфальт на улицах Баку. Горячий ветер с Апшерона обжигал лицо, а носящиеся от его порывов песчинки кололи лицо, норовя ужалить глаза, застревали в ушах, скрипели на зубах. Душно.

Веденеев, выросший в подмосковной Балашихе и никогда не бывавший в таком пекле, беспрестанно прикладывался к фляге, жадно глотая теплую воду. Наконец фляга булькнула, отдав последнее содержимое, и сколько Николай ни втягивал в себя из нее воздух, его потрескавшиеся губы больше не смочила ни одна капля. Чертыхнувшись с досады, он повертел флягу в руке, словно примериваясь, куда бы ее забросить. Может, он и шмякнул бы ею как следует о сухменную твердь без единой травинки, которую уже второй час отбивал каблуками, стоя на посту, но в этот момент его окликнули:

— Товарищ сержант, хотите я принесу воды?

Мигом! Николай обернулся. К нему приближался совсем еще молоденький красноармеец, маленького росточка, в явно не по размеру сидевшей на нем гимнастерке, расклешенной под брезентовым зеленым ремнем чуть ли не до колен, в неумело замотанных на лодыжках обмотках и в панаме с широкими полями.

— Стой! — сипло выкрикнул Веденеев, стаскивая с плеча винтовку. — Кто такой?

— Красноармеец Горевой из первой роты двадцать восьмого радиополка! — звонко отрапортовал боец, вытянувшись в струнку.

— А чего тут шляешься? Не видишь, что объект секретный? — сурово спросил Веденеев.

Боец нисколько не смутился, заулыбавшись, общительно затараторил:

— Дневальный я… Во-он у той крайней палатки под «грибком» мое место, — показал он на разбитый метрах в трехстах под сенью небольших тополей палаточный лагерь — единственный кусочек обжитой земли на всем широченном полигонном поле, где шумели листвой деревья и зелень радовала глаз. — Наши все на занятия ушли. А меня любопытство разобрало: что за соседи объявились? Машины у вас какие-то чудны́е, товарищ сержант. Говорят, из самой Москвы к нам приехали?

— Вот сейчас сдам тебя, такого любопытного, кому следует, — живо пропадет охота совать нос, куда не надо, — оборвал его Веденеев. — Давай топай отсюда подобру-поздорову!

— Ну вот, я же по-хорошему, познакомиться, а вы? — обиженно надул губы Горевой. Разочарованно махнув рукой, повернулся и быстро зашагал прочь.

Веденеев смотрел ему вслед, потом глянул на пустую флягу, которую по-прежнему держал в левой руке. Неожиданно для самого себя он окликнул бойца:

— Может, и впрямь добудешь водицы? Жара, спасу нет, будь она неладна!

— Да я мигом!..

Минут через пять запыхавшийся Горевой уже снова стоял перед Веденеевым, который блаженно припал к горлышку, хватая крупными глотками живительную влагу. Его долговязая фигура распрямлялась, казалось, росла на глазах, а большой выпирающий кадык перекатывался по длинной шее, точно мячик, издавая такие жуткие буханья, что Горевой испуганно подумал, как бы не разорвало сержанта.

— О-ох, ангину можно заработать так запросто! Воду-то я из родника черпал, — предупредительно запричитал Горевой.

— Угу-у-гу, — мычал Веденеев. Напившись, оторвался от фляги: — Хороша студеная. Спасибо, малыш! — Он стащил с головы пилотку и прямо ею вытер губы, потное лицо. — Как звать-то?

— Григорий я, из Одессы. Вот там у нас жизнь: солнце палит, а благодать!.. Два месяца, как призвался в армию.

— Вижу, что не бывалый ты вояка: обмундирование торчком, «тумбочку» дневального бросил. И куда только ваш старшина смотрит?!

— Потише, потише! На себя лучше поглядите, — вспетушился Горевой. — К нему с добром, а он — «малыш». Сами-то на посту проходной двор устроили. А еще треугольники на петлицах носите. Да если бы не эти зеленые фургоны, я бы в жизни сюда не пришел! — вскинул он руку, показывая на тут же стоящие два ЗИСа с аппаратными, на которых возвышались антенны, напоминающие букву «Т».

— Ну ты, говорун, — двинулся на него Веденеев, опять стаскивая с правого плеча винтовку. Он спешно пытался взять оружие наперевес, но ему мешала фляга, зажатая в другой руке. Тогда он в пылу отбросил ее, она глухо звенькнула, и вода забулькала из горлышка, моментально впитываясь в трещинки на бурой земле.

Веденеева сразу как бы остудило. Ему стало неловко. Краснея, он смотрел исподлобья на насупившегося Горевого, на флягу, брошенную у ног, из которой тихонько журчала тонкая струйка. Выдохнул с сожалением:

— Ладно, бывает. — Он забросил винтовку за плечо и миролюбиво закончил: — Ты иди, дружок, иди. Вот-вот наши испытатели появятся, тогда действительно неприятностей не оберешься. А фургоны эти от тебя не уйдут, еще в них покрутишься.

Горевой, ни слова не говоря, ушел. Солнце ослепляющим белым кружком стояло в зените. Веденеев задумчиво и размеренно прохаживался вокруг накаленных темно-зеленых машин с антеннами, развернутых на одной линии своими длинными носами в противоположные стороны. Пить ему больше не хотелось.

Войсковые испытания

Командир роты перед строем объявил:

— Нам приказано, товарищи красноармейцы, принять участие в войсковых испытаниях радиоулавливателя самолетов — РУС-2. Установка прибыла из Научно-исследовательского испытательного института связи Красной Армии. Специалисты, обслуживающие ее, тоже из Москвы. Так как бо́льшая часть нашего личного состава уже овладела «Ревенем» — РУС-1 и на этой штатной технике несет боевое дежурство, принято решение: помогать испытателям и вместе с молодым пополнением изучать «Редут». В общем, товарищи, будем сразу использовать проводимые испытания новой для нас установки и для подготовки своих специалистов РУС-2. Не за горами тот день, когда мы получим на вооружение такой радиоулавливатель.

Горевой очень обрадовался, услышав свою фамилию: его включили в группу операторов, которые будут помогать москвичам. Немного, правда, смутило его то обстоятельство, что группа поступала в распоряжение того самого сержанта, с которым он познакомился днем раньше.

Сержант его узнал:

— А-а, любопытный? Ну-ну…

Что хотел Веденеев выразить этим «ну-ну», неясно, но прозвучало это значительно. И Горевой свою радость поунял: ведь неизвестно, что у сержанта на уме. Вдруг он начнет придираться по пустякам.

Однако опасения Горевого быстро развеялись. Веденеев был прост в обращении, добродушно шутил, охотно отвечал на вопросы новичков, сыпавшиеся со всех сторон. Больше всего нравилось то, что не рассказывал сказки на правах бывалого, а честно признавался, когда не мог ответить на какой-либо вопрос: «Этого, парни, я пока и сам не знаю. Придут инженеры — спросим у них».

Вскоре у «Редута» появилась и вся команда испытателей: худощавый военинженер 1 ранга с осунувшимся лицом, двое гражданских в теннисках, с напяленными на головы незамысловатыми треуголками, свернутыми из газет, старший лейтенант, поскрипывающий портупеей и «хромачами» с высокими, будто отутюженными голенищами, и воентехник, совсем еще юноша, тонкий и гибкий, словно саженец. Как потом выяснилось, старший лейтенант и воентехник были не из Москвы, а приехали сюда на стажировку из Ленинграда, где учились в Военной электротехнической академии связи. После короткого знакомства военинженер устало сказал:

— Испытания начнутся завтра. На семь ноль-ноль подана заявка на самолет, с которым будем работать. Начальство приедет наверняка раньше, поэтому времени в обрез. Веденеев, вы с бойцами не мешкая беритесь за прокладку силовой линии. Чем быстрее подключим электропитание к «Редуту», тем раньше начнем его настройку. В общем, взялись!

Никогда еще Григорий Горевой так старательно, в поте лица не трудился. Тяжелый жгут кабеля, точно удав, опоясывал тело, путался в ногах, не поддавался. Ныли руки, плечи, моментально взмокшая спина. Хоть выжимай гимнастерку! ЗИСы с аппаратными находились на возвышении, а фургон с силовым агрегатом — в низине, почти у палаток. Пока тащили наверх линии электропередачи, вбивали в землю металлические рогатки, на которые укладывали кабель, испытатели развели машины с антеннами друг от друга метров на двести. «Мать честная! — чуть не вскрикнул от отчаяния Горевой. — К ним подсоединять фазы — это же сколько еще надо упираться!» Но вовремя прикусил язык, уловив испытующий взгляд Веденеева. Сержант одобряюще сказал:

— А ты, малыш, кремень. Будешь разведчиком неба, как пить дать!

Угомонились к ночи.

— Теперь спать, — скомандовал военинженер. — Чуть свет занимаем позиции. Бакинцам отдыхать по распорядку, остаетесь в расположении своей роты до особого моего распоряжения. Одного только, Веденеев, оставьте на подмогу, сами определите кого.

— Красноармейца Горевого, товарищ военинженер, — не задумываясь ответил сержант.

— Добре.

Григорий от счастья притопнул, чуть чечетку не отбил каблуками. Хорошо, что в строю стоял на левом фланге да наступающая темень скрыла его радостный порыв. Несолидно как-то получилось бы, если б заметил его вольность военинженер. Для испытателя, даже начинающего, это не годится.

Ай да «Редут»!

Ночь пролетела, словно взмахнула крылом огромная птица и была такова. Ни Веденеев, ни Горевой не успели сомкнуть глаз. Хотя охранять объект они должны были попеременно: Николай часовым, а Григорий подчаском. Но возбужденный Горевой ни на шаг не отходил от сержанта и тогда, когда подходило его, Григория, время для короткого сна. Николай тоже не полез в фургон в отведенный для отдыха час, просто не заметил его — настолько они с Горевым разоткровенничались.

— Так тебе девятнадцать, на год меня старше! — удивился Григорий, сразу перейдя с сержантом на «ты». — А как много уже успел. И «Ревень» испытывал, и в финскую кампанию повоевал. Вот это да!

— Не завидуй, малыш. — Веденеев только так теперь называл Горевого, и Григорий совсем на это не обижался, ему даже нравилось такое обращение. — На твой век передряг тоже хватит. Вишь, не успел еще, извини, научиться обмотки как следует наматывать, а уже тебя к чудо-установке приставили. Я ведь так же начинал: призвали после ремесленного в НИИ связи и сразу — вперед, на войсковые испытания «Ревеня» в Киевский округ. Потом погрузили станцию на платформы и айда — на трескучие морозы в Карелию. Пожгли мы там костров. Только не грели они. Война, малыш, худое дело.

— Думаешь, сунутся на нас фашисты?

— Шут его знает. У них, собак, животы ненасытные. Сам видишь, Польши и Франции им мало. Наверняка дальше попрут. По крайней мере, мы должны быть готовы к этому. Ведь не случайно с «Ревенями» спешили, слава богу, запустили в серию. Теперь вот с «Редутом» торопимся, — вздохнул Николай.

Горевой тоже вздохнул:

— У меня мама в Одессе одна осталась. Батьку я и не помню, ползал еще, когда кулачье его из-за угла убило… Но здорово все же шагнула наша наука! — неожиданно с восхищением воскликнул он. — Я с детства радио увлекаюсь, в кружок при Осоавиахиме бегал и не думал, не гадал, что есть у нас установки радиообнаружения самолетов по отраженной волне. Мысли такой даже не приходило! А ведь кто-то же придумал? Умница! Много таких установок сделали, а?

Веденеев нахмурился, строго осадил Горевого:

— Поменьше трепись. Подписку-то давал?.. То-то же. Наше дело, малыш, тайной окружено. И, поди, не зря. Кто не мечтает заполучить второе зрение и с его помощью знать, что в небе творится? Попробуй тогда подлети! Так что больше помалкивай. У нас болтунов не любят.

— Да я ведь ничего… Но интересно!

— Еще раз предупреждаю: интерес свой из головы выбрось! Начальство само решит, что тебе знать положено, а чего нет. Сказали, быть оператором — вот и думай об этом, — выговорил Горевому Веденеев, после чего они надолго замолчали.

На востоке занималась заря. Звезды на небе блекли. Вскоре позиция «Редута» ожила: появились руководитель испытаний и его помощники. Внизу затарахтел движок силового агрегата, в фургонах зазудели лампы, измерительные приборы, защелкали тумблеры и переключатели.

— Веденеев, будете после ночи отдыхать или как? — мимоходом спросил сержанта военинженер.

— Чего там, если позволите, я на свое место сяду, к передатчику.

— Хорошо. А бойца отправляйте, — кивнул он в сторону Горевого.

— Разрешите остаться, товарищ военинженер первого ранга? — шагнул вперед Григорий с просительной миной на лице. — Я нисколечко не устал. Вдруг пригожусь!

Руководитель испытаний смерил Горевого взглядом, сомнительно покачал головой.

— Да вы не смотрите, что я ростом не вышел, — загорячился Григорий. — Я…

— Последняя буква, — шутливо оборвал его военинженер и улыбнулся. — Ладно, будете выполнять обязанности визуального наблюдателя. Веденеев, объясните ему…

Площадка наполнялась людьми. Появились связисты, они притащили стол, установили на нем телефоны протянули провода. Тут же собрались командиры, которых пригласили на испытания необычной техники. Горевой увидел среди них и своего ротного. Хотел было подойти к нему: пусть узнает, какая важная роль отведена его подчиненному. Жаль, конечно, что не в фургоне быть придется, как Веденееву. Но снаружи даже лучше, все на глазах.

Представиться ротному Григорий не успел. К площадке, пыля, подкатили две черные эмки. Из них вышли двое военных со звездами в петлицах и несколько штатских. «Генералы!» — присвистнул Горевой, непроизвольно вытянувшись. Послышалась команда «Смирно!» Военинженер доложил о готовности к началу испытаний.

— Воздух! — истошно закричал Горевой, услышав гул самолета, и поднял руку с красным флажком. Все невольно посмотрели в его сторону. Григорию показалось, что генералы ему одобрительно кивнули, и он снова звонко выкрикнул: — Внимание, воздух!

Военинженер снял с аппарата трубку, крутанул ручку и что-то сказал в микрофон. Послышался нарастающий звук заработавших электроприводов, пришли в движение шестерни. Фургоны ЗИСов дрогнули и синхронно начали вращение, медленно кружа антеннами. Минута — оборот, еще минута — оборот. А и да «Редут»! Каково зрелище!..

Только много позже Григорий Горевой до конца осознал значительность этого события, свидетелем которого ему посчастливилось быть. Тогда для молодого бойца оно было лишь захватывающим зрелищем, не больше. Впрочем, мало кто из присутствовавших в тот день на испытаниях знал, какими тяжкими трудами и горячими спорами достался нам локатор «Редут», пусть и не первый отечественный радиолокатор, но по праву называемый отцом всех действующих поныне радиолокационных станций.

Справка.

Впервые о возможности использования радиоволн для обнаружения самолетов заговорили еще в начале тридцатых годов. Сначала в одном из полков ПВО, в котором служил инженер-одногодичник П. К. Ощепков (в будущем профессор). Бредил он этой идеей, но не очень-то ему верили. Особенно те командиры, которые уповали в воздушном наблюдении и оповещении на «слухачей» и визуальных наблюдателей. Пришлось Ощепкову помыкаться, пробивая свое детище.

Хорошо, что параллельно к идее радиолокации пришли и некоторые наши ведущие ученые-физики. Сообща, при поддержке С. М. Кирова, К. Е. Ворошилова, М. Н. Тухачевского, А. А. Жданова, они убедили сомневающихся и приступили к разработкам. Заниматься проблемой поручили двум ленинградским институтам — электрофизическому, преобразованному вскоре в НИИ-9, и физико-техническому.

После того как в январе тридцать четвертого успешно прошел первый опыт радиообнаружения, вперед вырвалась «Девятка». В том же году в ее стенах инженеры создали установку «Рапид». Именно на ее основе и была разработана уже известная читателю линейная система радиообнаружения РУС-1 — «Ревень».

Между тем в институте профессора А. Ф. Иоффе события развивались медленней. Там долго решали: идти ли за коллегами из «Девятки», используя в основном непрерывное излучение радиоволн, или взять на вооружение метод импульсной посылки мощных сгустков энергии? Наконец остановились на последнем. И физтех Иоффе обогнал в исследованиях НИИ-9. Группа молодого инженера Ю. Б. Кобзарева (впоследствии профессора, одного из первых лауреатов Государственной премии СССР в области радиолокации) сконструировала РУС-2 — «Редут». Две опытные установки поручили изготовить Институту связи Красной Армии. Одна из них проходила полигонные испытания в Москве. А вторая — войсковые, в Закавказье.

…Горевой, как и все, завороженно смотрел на крутящиеся фургоны с антеннами. Но вот по телефону сообщили, что самолет, за которым велось наблюдение, произвел посадку. Фургоны застопорили ход, открылись дверцы, из аппаратных вылезли распаренные испытатели. Горевой увидел Веденеева и хотел было поспешить к нему. Но тут услышал:

— Ну, что у нас получается, Васильев? — спросил у руководителя испытаний один из генералов, видно старший.

Горевой задержался, все же интересно узнать результат. Военинженер 1 ранга полистал журнал, бегло просматривая донесения, полученные от оператора установки, и доложил:

— Неплохая картина, товарищ генерал. «Редут» обнаружил цель на удалении шестидесяти километров и «видел» ее практически в течение всего полета.

— Но мне показалось, что дважды радиоулавливатель терял самолет? — спросил другой генерал, всматриваясь в военинженера цепким взглядом.

— Но позвольте, товарищи, я пояснял, что цель в это время входила в «мертвую зону», — с нотками нервозности в голосе вмешался в разговор человек в светлом костюме и парусиновых туфлях. — Такова физика распространения радиоволн, что мы можем поделать!

— Не надо горячиться, — попытался успокоить его генерал, усмехаясь. — Вы, инженеры-разработчики, всегда стремитесь быстрее спихнуть изобретение. А нам, военным, надо четко уяснить, в чем его слабость, а в чем сила. Не так ли? Меня интересует вопрос: расчет установки знал о маршруте полета самолета?

— Что вы, товарищ генерал! Его знал только я и летчик. Я докладывал… — начал пояснять руководитель испытаний.

— Хорошо, хорошо. А вы какого мнения об установке? Лучше она или хуже, чем система «Ревень»? Как думаете?

— Налицо преимущества «Редута», — твердо ответил военинженер. — И испытатели так считают.

— А если по существу, кон-крет-ней?..

Военинженера словно подстегнули, он с вызовом заговорил:

— Во-первых, «Ревень» громоздок. В центре передающее устройство, а по бокам, на удалении тридцати километров от него, — два приемных. Следовательно, обслуживающего персонала требуется больше. Во-вторых, непрерывно излучая радиоволны, установка создает лишь электромагнитную линию, своеобразный «забор», пересечение которого и фиксирует. Но мы не знаем, в какую сторону полетел самолет. Например, к границе или, наоборот, от границы… А «Редут» компактен, «видит» почти на сто километров вглубь. Раз! — Руководитель испытаний загнул палец на руке. — Может определить дальность до цели. Два! Наконец, точно выдает нам азимут, то есть курс ее полета. Это три!.. Так имеем ли мы право затягивать с принятием такой установки на вооружение? Ее надо срочно запускать в производство! — неожиданно закончил он.

— Ишь ты… — сомнительно покачал головой генерал. — Значит, и недостатков нет у «Редута», так, что ли?

— Почему нет? Есть. Например, не нравится испытателям, что антенны вместе с фургонами вращаются. Да я и сам как-то покрутился — укачивает. Думаю, это не слишком трудно устранить.

— В процессе производства придется многое совершенствовать, — неопределенно пожал плечами инженер-конструктор.

— А еще лучше совместить передающую и приемную антенны, — продолжил руководитель испытания. — Их же согласовывать — морока! Если и аппаратуру удастся разместить в одном фургоне, тогда «Редуту» действительно цены не будет.

— Ну, это уже фантазия! — загорячился представитель конструкторского бюро. — Да такой установки, как «Редут», и теперь наверняка нет нигде в мире! И потом, легко сказать «разместить». За короткий срок всего не решишь. Мы тоже головы ломаем над этой проблемой.

— Ничего, ничего, ломайте их сильнее. Времени у нас очень мало, — поддержал военинженера генерал. — А в акт мы недостатки запишем.

Инженер-разработчик начал было спорить, доказывать… Горевой не стал больше прислушиваться к разговору, а побежал к одному из фургонов, у которого маячила фигура Веденеева. С ходу ему выпалил:

— «Редут» лучше «Ревеня»!

— Ну и ну… Без тебя знаю, — буркнул в ответ Веденеев. Он вконец испа́рился на солнце и не знал, куда себя деть.

— Но ваш военинженер столько недостатков выложил, столько…

— Опять болтаешь лишнее. И потом, какие могут быть недостатки? Отличный радиоулавливатель! — возмутился Веденеев.

— Точно говорю. Вроде бы укачивает в фургонах, — не почувствовал сумрачного настроения Николая Григорий и услышал в ответ резкое:

— Слушай, малыш, шел бы ты отсюда. Я ошибся. Не выйдет из тебя разведчика неба. Вот это точно!

— Да?! Как бы ни так. Гляди-ка, какой прозорливый. Еще посмотрим. Я теперь с «Редутом» — на всю жизнь! — стукнул себя в грудь кулаком Горевой.

Расстались они холодно.

Справка.

26 июля 1940 года специальным решением НКО СССР радиоулавливатель самолетов РУС-2 («Редут») был принят на вооружение частей ПВО.

ВОСПОМИНАНИЕ ВТОРОЕ

Война

По-разному встретили 22 июня 1941 года Веденеев и Горевой. Хотя — вот уж не ожидал ни тот, ни другой — оказались они в одной части, под Ленинградом, где в самый канун войны формировался 72-й отдельный радиобатальон ВНОС[2].

Веденеева вызвал военинженер 1 ранга Васильев и озабоченно сказал:

— Слушай, старшина, письмо я получил от наших старых знакомых. Помнишь, на испытаниях «Редута» были у нас стажеры из академии — Бондаренко и Осинин? Закончили они учебу. Разворачивают теперь новое хозяйство — дело хлопотное, ответственное. Просят тебя откомандировать к ним, на подмогу. Ты ведь мастер на все руки, технику радиообнаружения знаешь как свои пять пальцев.

Веденеев пожал плечами:

— Я, честно говоря, уже домой потихоньку собираюсь — служба-то к концу подходит.

— Рано пока думать об этом, старшина. Ты же знаешь, какая сложная обстановка на Западе.

— А пакт о ненападении? И сегодняшнее Заявление ТАСС…

— Что, успокаивает?.. Плохо ты фашистов, старшина, еще знаешь. А я с ними в Испании бли-изко сошелся, до сих пор кулаки ноют из-за того, что мало наподдавал им тумаков. Верить им ни на йоту нельзя. Коварны, сволочи. А потому нам надо быть готовыми к любым неожиданностям. Вот так-то. Ну, поедешь в Ленинград?

— Поеду, товарищ военинженер…

На станции Песочной, где размещался штаб вновь создаваемого радиобатальона, Веденеев нос к носу столкнулся (кто бы мог подумать!) с Горевым. Тот с группой бойцов под командованием лейтенанта вышел из соседнего вагона, гремя вещмешком и путаясь в полах непомерно длинной для него шинели.

— Малыш, дружище! Кто же это тебя так вырядил — лето стучится в дверь. Поди, взмок? — шутливо хлопнул по плечу Григория Николай.

— Не то слово, — кивнул, отдуваясь, Горевой без тени удивления, будто расстались они с Веденеевым не год назад, а только вчера. — В Баку и принарядили, сказали, на Север едешь. Всех наших операторов, кто изучал «Редут», в поезд — и сюда. А ты, Коля, какими судьбами?.. Ой, простите, что не по форме обратился — вы уже, оказывается, старшина! — спохватился Горевой.

— Ладно, малыш, обойдемся без субординации. Не в казарме, и потом, столько не виделись!.. А я, видно, туда же следую, куда и ты. Вот ведь какая петрушка получается. Рассказывай, как жил-служил все это время?

— А-а, разве это жизнь, — махнул рукой Горевой, — сплошные доказательства! В учебниках погряз да в схемах. С эффектом Доплера в голове и спать ложусь, и поднимаюсь. — Григорий хитровато прищурился и закончил: — А все потому, что один товарищ предрек, мол, никогда не быть мне разведчиком неба. Вот и приходится доказывать обратное.

— Ну, ну… А ты, малыш, оказывается, злопамятный.

— Я?! Да я наоборот…

Закончить фразу Григорий не успел, его окликнул лейтенант, который строил прибывших красноармейцев тут же, на перроне, и проверял их по списку. Горевой поспешил в строй. А Веденеев, забросив за плечо свои нехитрые пожитки — вещмешок и скатку, направился в штаб.

Капитана-комбата Николай узнал сразу. Бондаренко, как и на стажировке, был подтянут, до синевы выбрит, в надраенных до блеска сапогах. «Только мешки под глазами да морщин на лице прибавилось, — отметил про себя Веденеев. — А так каким был сухарем, таким и остался. Даже не улыбнется». Проверив у старшины командировочное предписание и окинув его придирчивым взглядом, Бондаренко изрек:

— Приказываю вам отбыть на границу, в Карелию, в распоряжение инженера батальона воентехника первого ранга Осинина. Он там разворачивает восемь установок «Ревень», которые мы получили. Сейчас находится вот здесь, — показал комбат точку на карте за Выборгом, недалеко от Финского залива. — Задача: как можно быстрее запустить радиогенераторное оборудование и настроить должным образом приемники. Нужно срочно создать вдоль границы электромагнитную завесу, чтобы ни одна муха незамеченной не пролетела. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан!

— Допуск, продаттестат получите у начальника штаба. Действуйте!..

Найти инженера батальона оказалось не так просто. Осинин мотался по «точкам», и лейтенант Ульчев, начальник расчета радиоприемного оборудования третьего «Ревеня», на позицию которого с большим трудом добрался Веденеев, посоветовал ему:

— Лучше ожидайте воентехника здесь. Он или сам объявится, или обязательно выйдет на связь.

— Что же, мне сидеть сложа руки и ждать у моря погоды?

— Дело найдется, — успокоил Веденеева лейтенант, — спецов, знающих технику, раз, два и обчелся. Заодно и я у вас поучусь. — Смутившись, Ульчев пояснил: — Неделю назад выпустился из училища связи, да не по тому профилю. Радиоулавливатель изучал по ознакомительной лекции, в общих чертах.

Засел Веденеев в аппаратной, натаскивая лейтенанта и его личный состав. Заодно приемник настроил. Но эфир молчал, ни одного биения на ленте отметчика, засекающего пролет самолетов. Вот тебе и граница! В финскую кампанию совсем не так было. Правда, тогда воевали.

Наконец объявился Осинин. Худой, измученный, только глаза поблескивали живинкой на осунувшемся лице. Веденееву обрадовался:

— Я знал, что ты приедешь. Молодец! — И сразу к делу: — Покрутиться нам осталось немного. На Валааме станцию развернули, на острове Лавансаари тоже, и здесь, у Ульчева, как видишь, ажур. Теперь я двину сюда, северо-западнее первого расчета, — ткнул пальцем в карту воентехник, — поставлю там генератор. А ты по бокам от него, на удалении тридцати километров, располагай приемники. И баста, — хлопнул Осинин ладонью по столу, — граница будет на замке! Готовность к включению — через два дня, двадцать второго июня. В четыре ноль-ноль выходим на связь. Времени, конечно, мало, но комбат торопит. Сверим часы…

В назначенный срок Веденеев просигналил о включении приемного оборудования. Через несколько минут на ленте ондулятора появилась одна отметка, тут же другая… Биения на отметчике повторялись с такой частотой, что Николай усомнился: исправен ли он? Охватила тревога. Он быстро связался с соседней «точкой» — картина аналогичная.

— Срочно передайте донесение в приемный центр батальона: воздушная граница нарушена большой группой самолетов! — приказал он радисту, а сам запросил Осинина.

Когда воентехник ответил, Веденеев нервно схватил телефон и открытым текстом коротко обрисовал ему обстановку.

— Я уже знаю, — услышал Николай сквозь потрескивание шумов в трубке хриплый голос Осинина. — Меня отзывают в штаб. А вы, старшина, оставайтесь на месте, ждите шифровку от Первого.

— Может, учения начались, товарищ воентехник? — с надеждой спросил Веденеев и услышал в ответ жесткое, болью отозвавшееся в сердце:

— Нет, это война!

Справка.

Из материалов по истории службы ВНОС.

Утром 22 июня 1941 года первые боевые донесения о нарушении воздушных границ на северо-западе немецкими и финскими самолетами передали станции «Ревень». Отличился старший радист заместитель политрука Шутилов, который передал 64 боевых донесения о налетах вражеской авиации на подступы к Ленинграду.

Батальону передается «Редут»

Только к вечеру добрался Осинин на перекладных до Песочной. Тут же получил приказ от Бондаренко:

— Бери машину и жми к полковнику Соловьеву. Он тебя ждет.

Воентехник побаивался начальника службы ВНОС. У него почему-то сложилось мнение, что от встреч с полковником, своей фигурой напоминающим грозного великана, — одни неприятности. Так получилось и при выпуске из академии, когда по милости Соловьева, который был членом комиссии, Осинина вдруг назначили инженером батальона. А ведь Сергей мечтал о научно-исследовательской работе! Ему все и пророчили ее — все-таки был круглым отличником. Но мечта неожиданно отодвинулась настолько далеко, что поневоле Осинин подумал, какая это каверзная штука — жизнь.

«И зачем он меня вызвал? — обеспокоенно заерзал на сиденье Сергей, трясясь в комбатовской эмке по булыжной дороге. Но тут же мысленно одернул себя: — Да о чем это я? До мелочей ли сейчас? Ведь война! Нет, явно что-то срочное и важное».

В штабе корпуса ПВО начальника службы ВНОС в кабинете не оказалось, и Осинин, потоптавшись, открыл дверь рядом, в отдел разведки, подумав, что Соловьев, возможно, находится там. «Может, спросить?» — подумал Сергей. Но в отделе было явно не до Осинина. Трезвонили аппараты, направленцы кого-то вызывали, что-то уточняли, хватались за карты, делая пометки, мимоходом кивнув Осинину, выбегали из кабинета, а возвращаясь, снова хватались за телефоны и требовали какую-то «Фанеру», «Непоседу» или совсем уж несуразное: „«Африку»!.. Срочно «Африку»!..“

«Ну и позывные, нарочно не придумаешь», — усмехнулся про себя Сергей, сочувственно поглядывая на оперативников, даже не пытаясь к кому-либо из них обратиться. Чтобы не мешать, Осинин попятился к выходу и в дверях столкнулся с полковником. От неожиданности остановился, и сразу по ушам резануло:

— Не путайся под ногами… Приехал — жди! — Соловьев легонько, словно пушинку, отодвинул Сергея в сторону и гаркнул: — Быстро сведения по карельскому направлению для доклада начштаба!

Подбежал человек с картой, которую полковник от нетерпения чуть ли не вырвал у него из рук. Не взглянув больше в сторону Осинина, Соловьев стремительно вышел.

Но вскоре снова появился и подозвал инженера радиобатальона к себе.

— Значит, так, рассусоливать мне с тобой, товарищ воентехник первого ранга, некогда. Обстановка… — Он махнул огорченно рукой. — Хотел было побеседовать обстоятельно, потому и вызвал. Но теперь не до разговоров. — Полковник оценивающе окинул взглядом Осинина и шутливо-одобрительно пробасил: — А ты — удалец! «Ревени» к сроку развернул. Идут от них донесения!

Осинин от похвалы зарделся. Начальник службы ВНОС продолжил сурово:

— А теперь слушай задачу, воентехник. Батальону передается станция дальнего обнаружения типа «Редут». Я уже сообщил твоему комбату. Установка стационарная, была экспериментальным полигонным макетом физико-технического института, развернута в Токсове. Необходимо срочно подготовить боевой расчет, принять станцию и начать работу. Кодированные донесения сообщать по телефону на главный пост ВНОС, который мы вот-вот развернем. Для дублирования связи используй радиостанцию. Но лишь в крайних случаях: при обрыве линии и во время налета. Сам понимаешь, чтобы исключить возможность радиоперехвата. Кодовое наименование установки — «Редут-1». Работай в Токсове до тех пор, пока не пришлю на установку инженера. Понятно?

— Так точно, товарищ полковник!

— Да… Инженера мы уже нашли. Ученый, кандидат наук. Может, слышал о Червове? Нет? Ученик профессора Бонч-Бруевича, заведовал лабораторией, магнетроны изобретал. Сам изъявил желание! Теперь призываем в качестве военинженера третьего ранга. Так что тебе ждать недолго… Вопросы есть?

Осинин заколебался на мгновение, но решился и спросил:

— А что, товарищ полковник, «Редут-один» есть, значит, должны быть и другие «Редуты»: второй, третий?..

Соловьев нахмурился, недовольно буркнул:

— Спросил бы что полегче. Радиозавод с выполнением заказа тянет, все чего-то дорабатывает.

Осинина вдруг осенило, и он запальчиво предложил:

— А если в Москву обратиться, попросить пока те два «Редута», которые испытывали при институте связи, когда я был на стажировке?

— Так они и ждут тебя, — усмехнулся Соловьев.

— Приехал оттуда старшина Веденеев, рассказывал, что стоят они там зачехленные, без дела. Одна станция, правда, потрепана изрядно после Баку, но работать можно. Может, позвоните? — с надеждой посмотрел Сергей на Соловьева.

Задумчиво пощипывая усики, полковник, как бы размышляя, сказал:

— А что, если попробовать? Чем черт не шутит. — Он круто развернулся и, не попрощавшись, выскочил из кабинета.

…Осинин возвращался в Песочную и мыслями был в предстоящих делах. «Где взять в боевой расчет старших операторов? — ломал он голову. — В батальоне по пальцам можно пересчитать тех, кто знаком с «Редутом» и сидел за экраном осциллографа. Не хватает специалистов. А готовить их должен в первую очередь ты, товарищ инженер батальона. И спрашивать за это будут тоже с тебя. Кого же назначить старшими операторами на «Редут-1»? Все-таки хорошо, что такой опытный инженер придет. Как его? Кажется, Червов… Надо же, кандидат наук! Будет у кого поучиться…».

Наступала первая после начала войны ночь. Небо серело, закутывалось в грязно-белесый войлок. От Ленинграда фронт находился далеко, и Осинин не догадывался, как, впрочем, никто еще не знал, что уже эта ночь принесет бойцам ПВО боевое крещение, а ленинградцы впервые услышат тревожное предупреждение: «Воздушная тревога!.. Воздушная тревога!..» Она будет длиться сорок одну минуту, а в районе Песочной рухнет, объятый пламенем, первый сбитый вражеский стервятник, пытавшийся прорваться к Ленинграду.

Страшно, когда падают бомбы

Многие в ту ночь не спали, война растревожила души. Не спал и Григорий Горевой. Смотрел он на серое небо. Ох уж эта белая ночь! Накатывает и накатывает мысли, точно волны на гальку. Чудна́я она — ни тебе луны, ни звезд. То ли дело на юге! Тьма-тьмущая, а звезды по всему распахнутому небосводу…

«А как же теперь мама?! Что будет с ней? — неожиданно прострелила Григория тревожная мысль. — По радио передавали — Одессу бомбили! Эх, на фронт бы… Какой толк торчать здесь, когда он во-он аж где. Нет чтобы немцев в шею гнать, заладили ставить в караул, — чертыхнулся про себя он. — Так и повоевать не успею, война кончится. Зря, что ли, «Редут» осваивал?»

Как только Горевой оказался в батальоне, он начал искать Веденеева. Чувствовал, что старшина находится где-то здесь, рядом. Ведь намекнул же Веденеев ему на станции об этом! И наверняка крутится Николай с установками, не то что он: через день — на ремень. А найти бы старшину, может, и его, Григория, к серьезному делу приобщил бы. Но Веденеева и след простыл. Никто о нем не слышал, никто не видел такого. И вообще тут при штабе не распространяются, кто где находится да чем занимается — засекреченный батальон! Хотя ничего интересного Горевому здесь не бросилось в глаза: несколько бараков, автопарк, столовая, вещевой склад — вот и вся территория.

Правда, еще одного старого знакомого он все же встретил — комбата! Сразу признал в широкоплечем, подтянутом капитане стажера из команды испытателей, которая прошлым летом прибыла с «Редутом» в Баку. Подбежал Григорий к нему с улыбкой, отдал честь, щелкая каблуками:

— Здравия желаю, товарищ капитан! Красноармеец Горевой…

— Слушаю вас, — сухо ответил комбат.

— А вы… Вы меня не узнаете, товарищ капитан? Я же Горевой, помогал вам…

Капитан поморщился, оглядывая Григория с головы до пят, и покачал головой:

— Что-то не припомню. — И вдруг отчитал: — А вы почему не на занятиях? Из какой роты?!

— Да я, товарищ капитан, с наряда только сменился. Товарища своего ищу, — стушевавшись, замямлил Горевой.

— Марш в подразделение!

В общем, оконфузился Григорий. И пошло-поехало. Выговорил, видно, комбат старшему команды радистов, мол, шляются ваши подчиненные без присмотра, порядка нет. А сержант — ну как Иван Грозный, хоть и фамилия Добреньков. Положил теперь на Григория глаз, чуть что — гремит в казарме его бас: «А где Горевой, куда запропастился?!» По нужде спокойно не сходишь. Разве это жизнь?

Григорий грустно посмотрел на сереющее небо. Нет, чудна́я, ох и чудна́я белая ночь! Услышал недовольный голос, донесшийся из раскрытого окна караулки:

— Опять Горевой куда-то делся! Доиграется он у меня… Красноармеец Горевой! Смену думаете на посты выводить?..

«Ну вот, Иван Грозный легок на помине», — чертыхнулся про себя Григорий и раздраженно крикнул в ответ:

— Да здесь я, товарищ сержант! — Он подбежал к караульному помещению и, распахнув дверь, скомандовал: — Смена, выходи строиться!..

Сержант Михаил Добреньков, высунувшись из окна караулки, провожал взглядом смену, отправляющуюся на посты. Невольно вызывал улыбку разводящий. Как мальчик с пальчик, он быстро семенил впереди караульных, чуть ли не задевая прикладом своей винтовки землю. Время от времени он оглядывался, будто опасаясь, не наступят ли шедшие за ним ему на пятки. «Ну и забавный парень Горевой, — подумал Добреньков, — и старательный. Правда, обязательно хочет быть заметным. Говорит всегда звонко, четко произносит слова. А все потому, что букву «л» проглатывает, думает, что так скроет. Хохмач. Меня Иваном Грозным прозвал, чудак-человек».

Он прошел в комнату начальника караула, сел за стол, достал из полевой сумки маленькую, в темно-синем тисненом переплете тетрадь-дневник, положил перед собой. Начал листать страницы. В памяти всплыли картины былого. Он, молодой красноармеец, растерянно смотрит на чудо-технику — радиостанцию, которую должен освоить. Выстукивает ключом точки-тире… Вот уже допущен к самостоятельной работе, с сержантскими треугольниками на петлицах… А вот он — первоклассный радист, обучает подчиненных.

«Так что же, продолжать дневник или отложить до победы?» — спросил себя Михаил. Подумав немного, он решительно взял ручку, обмакнул перо в чернильницу и начал аккуратно выводить: «Совсем не верится, что где-то идет война. Обстановка почти без изменений…»

…А Горевой тем временем уже подходил к вещевому складу, где находился первый пост. Вдруг справа в рощице яростно забухали зенитки и по светлому небу рассыпались кучки разрывов. Он встал как вкопанный, шедшие позади караульные тоже остановились и повернули головы в сторону позиций зенитчиков. Послышался зловещий гул. Из-за верхушек сосен выплыл громадина-самолет. Черные кресты на крыльях и фюзеляже приковали взгляды. Бомбардировщик снижался. Вот он пролетел над оцепеневшими бойцами. Те в один голос ахнули: от серого брюха самолета отделилась бомба и, увеличиваясь в размерах, с чудовищной быстротой падала прямо на них.

Горевого охватил страх. Замерли, стояли истуканами и караульные. Как завороженные глядели они на бомбу. «Неужели это конец?! — пронеслось у Григория в голове. — Так глупо погибнуть! И повоевать не пришлось!..»

Бомбу по инерции отнесло чуть в сторону. Она ударилась о крышу заброшенного сарая и, срикошетив, отлетела прямо к складу. Взрыв оглушительной силы потряс землю. Крутая волна горячего воздуха шибанула по лицам. Кто-то закричал. Ноги Горевого подкосились, он оказался на коленях. В его висках били молоты, но душа ликовала: живой! Подбежали санитары с носилками:

— Что с тобой, Григорий?

— Живой, живой я, жи-и-во-ой!..

Справка.

Корпусная газета «Защита Родины» сообщила, что в ночь на 23 июня 1941 года две группы «юнкерсов», по девять бомбардировщиков, пытались совершить налет на Ленинград и Кронштадт со стороны Карельского перешейка. Мощный огонь зенитной артиллерии преградил им дорогу. Четырех стервятников сбили батареи Краснознаменного Балтийского флота. В районе станции Песочной прославили свое оружие зенитчики батареи младшего лейтенанта А. Пимченкова, сбившие один Ю-88. Летчиков-немцев взяли в плен.

ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ

Мало воевали «Ревени»

Через трое суток, 26 июня, финские воинские подразделения перешли государственную границу. Обстановка складывалась для наших войск не лучшим образом. На «точку», где находился Веденеев, и на другие позиции «Ревеней» комбат радировал: радиоулавливатели свернуть и перебазировать в Песочную. Ни одна спецустановка не должна попасть в руки врага! Только на Валааме было приказано оставить расчет радиогенераторного оборудования для организации связи гарнизона острова с Большой землей, а также между расчетами, которые скрытно эвакуировали станции. Но больше шифровок от комбата почему-то не приходило, связь с ним оборвалась.

Теперь расчеты со своими фургонами отходили из опасного района больше наугад — по лесным просекам и ухабистым грунтовкам, в основном по ночам, вступая порой в перестрелки с вражеской разведкой. Однажды попытались выскочить на трассу, ведущую к Ленинграду, но спешно отступили обратно за лесополосу: большак был забит движущимися по нему тупоносыми грузовиками, закамуфлированными бронетранспортерами и танками с черными крестами на бортах. Выборг оказался отрезанным.

Веденеев трясся в кузове полуторки, которая пылила последней в колонне. От серого неба казались серыми и лес, стоящий плотной стеной по обе стороны просеки, и лица бойцов, сидевших рядом на скамье. Впереди урчали машины с аппаратной и силовой установками. Фургоны едва можно было различить в клубящемся за ними кромешном, душном облаке. Оно было назойливым и постоянным, как и вопрос, охвативший весь расчет: «Как же вырваться из окружения?»

Веденеев очень переживал. «Как же мало повоевали «Ревени», — с горечью думал он. — Но ведь и в мыслях никто не допускал, что есть сила, способная опрокинуть передовые порядки на границе и вклиниться так глубоко в нашу территорию! Тем более здесь, на Северо-Западе, где заблаговременно, еще с финской кампании, был создан укрепрайон. Об отступлении и речи не было! Позиции установок оборудовали на совесть, фундаментально. И вот на тебе… Но кто же теперь предупреждает Ленинград о вражеских налетах?! Видно, прав был военинженер Васильев тогда, на испытаниях, доказывая комиссии, что РУС-1 хорошо себя могут проявить, когда действуют в единой цепи созданной линии обнаружения. Достаточно выйти из строя только одному звену, и все летит в тартарары. Нужны «Редуты». Ох как нужны!..»

Настроение у Николая было подавленным еще из-за стычки с младшим лейтенантом Бобреневым (по приказу Осинина Веденеев стал его помощником по технической части). Начальник расчета внес столько неразберихи и сумятицы в первые часы отступления, что Веденеев не выдержал, сказал ему прямо, без обиняков:

— Возьмите себя в руки! С вашей нерешительностью мы можем станцию угробить и людей погубить.

— Много себе позволяешь, старшина! Забыл, кто здесь командир? Я сказал: будем тут, на хуторе, стоять! Немцы сюда вряд ли сунутся. Да и наши их живо обратно за кордон выдворят. А мы пока отсидимся, может, за это время связь наладим. Нечего зря рисковать! — отчитал Николая Бобренев и отдал приказ располагаться.

Но не успели они даже машины за забор загнать, как на околице затарахтели мотоциклы, оседланные солдатами в темно-зеленых мундирах и в касках странной конфигурации.

— Немцы! В ружье! — крикнул Веденеев, широко размахнулся и изо всех сил швырнул в сторону медленно приближавшихся мотоциклистов гранату, потом другую.

Взрывы ухнули перед фашистами, клубами поднялась пыль, потянуло гарью. Бойцы расчета, рассредоточиваясь, забахали из винтовок. В ответ залаяли пулеметы, засвистели пули. Молодой красноармеец, перебегающий от дороги к избе, за срубом которой стоял Веденеев, охнув, споткнулся и повалился на бок, сжавшись и выпустив из рук винтовку. Снова громыхнул взрыв: кто-то из бойцов по примеру Веденеева бросил гранату. Остервенело палил каждый из состава расчета. Видно, посчитав, что столкнулись с большими силами, и не решившись продолжать схватку, вражеские мотоциклисты поспешно развернулись и умчались.

— Надо быстро уходить в лес! — подбежал Веденеев к Бобреневу. — Это разведка, сейчас приведет основные силы…

Младший лейтенант был смертельно бледен и растерян. Заикаясь, он пролепетал:

— Д-да, в лес… Б-бежим!

Не говоря больше ни слова, он трусцой устремился к опушке, увязая в сыпучем песке. Следом за ним рвануло несколько бойцов. Веденеев властно крикнул им вдогонку:

— Стой!.. А как же установка?!

— Взрывайте аппаратные, старшина! — истерично взвизгнул Бобренев, обернувшись.

— Что-о?! Вы с ума сошли! — опешив, выдохнул Николай. — Назад, трусы! Стрелять буду!

Убегающие в нерешительности остановились. Веденеев скомандовал стоящим возле него бойцам расчета:

— К машинам! Быстро!

Взревели моторы. Подошли сконфуженные младший лейтенант и поддавшиеся было панике красноармейцы.

— Ну-ка толкнем, братцы! — уперся руками в фургон Веденеев.

Все дружно бросились на помощь. ЗИСы и полуторка, подталкиваемые сзади бойцами, перевалили через кювет и медленно, пробуксовывая колесами, потянулись по вязкому песчаному взгорью к лесу. Потом они свернули на просеку с глубокими колдобинами, наполненными водой.

Веденеев и Бобренев толкали машину с силовым агрегатом. Их ноги скользили, время от времени они оглядывались назад — нет ли погони? «Лишь бы проскочить чертову распутицу, не застрять, — стучало в голове Николая. — А там — ищи ветра в поле. Уйдем. Спасем установку во что бы то ни стало!»

У Бобренева тоже метались мысли: «На кой ляд мы возимся с этими фургонами?! Чего доброго, влипнем, догонят немцы. Есть же приказ: чуть что — установку уничтожить. У-у, хмырь белобрысый, откуда только взялся на мою голову, — костерил он Веденеева, бросая на него косые взгляды. — Ничего, я еще тебе покажу таких «трусов» — сам затрясешься, как лист!..»

От погони они оторвались. Болотистый участок просеки закончился, и колонна дальше покатила легко. Отдышались на небольшом привале. Младший лейтенант в стороне о чем-то шушукался с командирами отделений. Потом построил расчет и объявил:

— Товарищи! Вы себя вели геройски, честь вам и хвала!.. Но, к сожалению, произошел инцидент, о котором умолчать нельзя. Старшина Веденеев оскорбил командира, угрожал оружием… В условиях военного времени это карается по самым суровым законам!

— Ах ты шкура! — не сдержавшись, возмутился Николай, рванувшись из строя к Бобреневу, сжимая кулаки. — Сам наложил в штаны, а теперь хочешь свалить с больной головы на здоровую!..

Но перед Веденеевым выросли два сержанта, преграждая дорогу. По рядам пронесся неодобрительный ропот.

— Тише, тише, товарищи! — призвал к порядку младший лейтенант. — Я Веденееву плохого не желаю. Но вы сами свидетели, как разговаривает старшина с командиром. Другой арестовал бы за это без звука! Однако я ценю старшину, все мы его уважаем. Сочувствуем, конечно, что нервы его подводят. Поэтому меры предосторожности все-таки должны принять — время такое. Верно я говорю, товарищи? Так что, Веденеев, сдайте-ка свой пистолет от греха подальше, — вроде бы миролюбивым тоном сказал Бобренев. — Доберемся до Песочной — я вам его верну. Слово даю!

Николай был ошеломлен.

— Товарищи, что же это такое получается?! — недоуменно воскликнул он, обращаясь к бойцам. Но поддержки уже не услышал. Только сочувствие во взглядах. Один из сержантов, стоявший перед ним, сказал:

— Не спорьте, товарищ старшина. Вам же добра хотят. Давайте оружие.

Веденеев растерялся, поник. Мысли беспорядочно метались: «Что за чертовщина? От какого греха меня хотят уберечь? Ну, пригрозил я — так ошалели же некоторые от страха! Тот же Бобренев первым наутек бросился, оставив технику на произвол судьбы. Как его еще надо было вернуть?.. А теперь, выходит, они боятся, что я… Все боятся меня?!»

Он достал из кобуры пистолет и протянул сержанту… Он не сел в кабину второй машины, в которой ехал до этого. Залез в кузов полуторки, уселся между бойцами на дощатую скамью. Никто с ним не заговорил. Молчал и он. Внутри была горечь и пустота.

…Из окружения они все-таки выскользнули! Когда, вконец измотанные, прибыли в Песочную, Бобренев отдал пистолет не ему, Николаю, а представителю особого отдела. Вместе с рапортом. Веденеева тут же взяли под стражу.

На острове Валаам

Временами лейтенанту Юрьеву казалось, что про них забыли совсем. Бросили и забыли. На острове, кроме его расчета, не было ни души. Когда поступил приказ свернуть «Ревени» на материке, а его установке перейти на режим работы обычной радиостанции, Алексею и мысль не приходила, что вскоре они окажутся в бездействии и в полном одиночестве. Радиограммы сыпались одна за другой — от комбата, начальника гарнизона острова, из штаба корпуса и от флотского начальства. Он их кодировал, дешифрировал, передавал по назначению, снова принимал… А потом вдруг всё… В эфире тихо, а морячки попрыгали в свои посудины и уплыли в неизвестном направлении, хоть бы слово сказали на прощание.

Юрьев запросил материк: мол, что делать? Ответили коротко: ждите. Он опять отстучал: дескать, сколько ждать и кого? В ответ резанула шифровка: мол, много знать будешь, лейтенант, состаришься скоро. Сказано, ждать!

И снова тишина… Что там творится? Какая на материке обстановка? Ничего не ясно. Потому и ходит Алексей сумрачный, и сказочный Валаам уж не бередит душу удивительной природой и архитектурой. Нет, было б другое время, разве прошел бы он равнодушно мимо чарующей красоты! А сейчас… На церкви — его НП, кругом его люди, которые по первому приказу готовы открыть огонь. И все взгляды прикованы к неширокой, всего метров в сто пятьдесят, полоске Ладоги — входу в бухту.

Юрьев сидел за аппаратурой в надежде услышать свои позывные и долгожданную весточку, когда с НП раздался тревожный звонок. Дежурный наблюдатель взволнованно доложил:

— Товарищ лейтенант, идет корабль! Точь-в-точь как в кино!

До Юрьева сразу дошло, что стояло за словами красноармейца «как в кино». Совсем недавно (а кажется, вечность прошла с того времени!) им показывали фильм «Подводная лодка Т-9». Ох и здорово воевала наша лодка, все удавалось ее экипажу! Но нелегко пришлось ему в погоне за вражеской шхуной, которая оказалась хитра, коварна, точно дьявол… Но какой же корабль входит в бухту: подводная лодка или шхуна?!

Лейтенант выскочил на улицу. К острову крадучись подходил корабль.

— Тревога! Всем по местам! Оружие к бою!..

Его лицо было белей стены, у которой он стоял. В руке зажата граната. «Свои или нет?» — лихорадочно стучало в мозгу. Алексей уже отчетливо видел на капитанском мостике фигуру в черном кителе, матросов, копошащихся у счетверенного пулемета в носовой части. Казалось, стволы нацелены прямо на него, Юрьева, вот-вот выплеснут зловещие огненные струи.

Юрьев крепче сжал гранату. Уже готова была сорваться команда… Но тут лейтенант услышал в напряженной тишине речь — родную, русскую! Разнеслась она со шхуны на всю округу. Юрьев побежал к берегу, размахивая руками и крича:

— Братаны, мы же свои!..

У пришвартовавшегося корабля собрался весь юрьевский расчет. Возгласы, рукопожатия, добродушные остроты заполнили причал. Моряки угощали «пехоту» папиросами. Щедрость вызывала еще больший восторг.

— Я уже стал назначать наряд собирать окурки по острову, — улыбаясь, пояснил Юрьев бородатому капитан-лейтенанту, раскуривая «Северную пальмиру». — Без табака — мука. А тут такое вдруг привалило.

— Так и быть, лейтенант, выделю тебе папирос из своих запасов…

— Разве мы здесь остаемся, товарищ капитан-лейтенант? — невольно вырвался у Юрьева вопрос.

— Приказано. На остров для переформирования перебазируется стрелковая дивизия. Тяжелые бои она вела, немцев колотила крепко. Теперь надобно отдышаться малость. Меня затем и послали, чтобы обстановку на острове разведать. И тебе передать: если у вас все в порядке, то поступаешь во временное распоряжение комдива.

— Ясно, — вздохнул Юрьев, — значит, снова ждать.

— Ждать — не рожать. Видел бы, что на Большой земле творится. Фрицы прут, гады. Но ничего. Отомстим сполна. — Капитан-лейтенант зло выругался.

Юрьев, смущаясь, спросил:

— Интересно, из-за чего вы ругались, когда к берегу подходили? Я хотел уже огонь открывать.

— Вот-вот, а у меня расчет пулемета замешкался малость.

— А если б не замешкался?

— Тогда — амба, — развел руками капитан корабля.

— Но вы ведь знали, что мы на острове. Как же так?! — возмутился Юрьев.

— Не знали, а предполагали, что вы живы-здоровы, надеялись. Но за то время, что мы к острову шли, все могло перемениться. Вели вы себя подозрительно. Кто от своих за стенку прячется да из «хлопушек» целится? Я все видел… Ладно, не кипятись, повзрослеешь на войне, обтешешься, — дружески тронул капитан-лейтенант Юрьева за локоть. — А папиросы бери… Но взамен… — неожиданно добавил он. — Знаю, у тебя на острове целый продовольственный склад. Выдели чего-нибудь из лакомств для славного экипажа.

Юрьев замялся:

— Дивизия придет… Для них…

— Будет тебе. Нашел ценность — ящик печенья. По рукам?

Алексей с минуту поколебался и протянул руку.

Справка.

Из доклада об итогах первого месяца войны 2-го корпуса ПВО.

Ценой огромных усилий установки РУС-1 были выведены из района боевых действий на Карельском перешейке и перебазированы на станцию Песочную. Ввиду создавшейся обстановки их дальнейшее использование оказалось нецелесообразным. Они подлежали консервации и больше до конца войны под Ленинградом не применялись… Из Москвы из НИИИС КА[3] спецэшелоном на вооружение 72-го отдельного радиобатальона были присланы две установки РУС-2 двухантенного варианта. Вскоре с радиозавода поступила первая станция «Редут» с одной антенной на неподвижном фургоне. Вместе с новой техникой в батальон влилось пополнение добровольцев-инженеров из НИИ-9, работавших до войны над проблемой обнаружения самолетов по отраженной радиоволне.

До каких пор будут «ноль-иксы»?

Сейчас на этом месте в Токсове на берегу озера Хипоярви расположена лыжная база Леноблоно. Спортсмены и отдыхающие, наезжающие сюда, и не догадываются, что в войну здесь стоял «Редут-1».

Посередине зеленого ковра в ста метрах друг от друга устремлялись ввысь две двадцатиметровые металлические вышки с антеннами — одна для излучения радиосигналов, другая для приема. Между ними был приземистый домик. В нем располагалась аппаратура, тут же находилась дежурная смена. У въезда на позицию вытянулся дощатый барак, приспособленный под казарму, где жили бойцы расчета. Опутанный маскировочной сетью, прятался за его торцом, почти у края обрыва, автофургон радиостанции.

Григорий Горевой первым увидел в предутреннем тумане, как к шлагбауму, закрывающему въезд на позицию, подъехала пятнистая легковушка и из нее вышли военные в фуражках. «Как пить дать начальство!» — отметил про себя Григорий. Пока командиры объяснялись с часовым, он позвал Осинина:

— Товарищ воентехник, кажется, к нам гости пожаловали, высокие!

Инженер батальона высунулся из аппаратной, вглядываясь в ту сторону, куда кивнул Горевой, и узнал:

— Да это же полковник Соловьев!

Он разгладил под ремнем складки на гимнастерке, поправил головной убор и заспешил навстречу начальнику службы ВНОС, на ходу бросив Горевому:

— Наведи тут пока марафет, живо!

Григорий проводил Осинина влюбленным взглядом: души не чаял в нем после того, как они повстречались в Песочной. Инженер не то что комбат, сразу узнал Горевого: «Как ты здесь оказался?! Вот здорово! А я думаю-гадаю, кого взять старшим оператором на «Редут». Поедешь со мной», — объявил Осинин, и Григорий был на седьмом небе от такого поворота судьбы…

А на позиции уже гремел бас полковника Соловьева:

— Заждались инженера установки? Но я слово держу. Знакомьтесь, военинженер третьего ранга Червов, — представил он Осинину коренастого попутчика с выправкой совсем невоенной, хотя в петлицах алело по шпале.

Осинин обменялся с ним крепким рукопожатием, представился.

— Ну и как техника, уже освоились? — спросил у Осинина Соловьев.

— «Видит» установка прилично, вышки высокие, — сказал Осинин и невесело пошутил: — Ее бы законсервировать для будущего музея радиоулавливателей самолетов как родоначальницу. А будет работать — не доживет до торжественного момента, рассыплется.

Соловьеву шутка не понравилась:

— Что вы хотите этим сказать? — повысил он голос, переходя на официальный тон.

— Только то, что аппаратура примитивна и несовершенна — лабораторные работы студентам выполнять, — невозмутимо ответил Сергей. — Я с тех пор как прибыл сюда, только и сижу над ней с отверткой да паяльником.

— А я знаю, что институт эксплуатировал установку, и совсем неплохо! — начал закипать Соловьев, — Так, товарищ Червов?

— Конечно, конечно, Дмитрий Васильевич, — с готовностью ответил тот, — «старушка» себя еще покажет.

— Не «еще», а с этого дня, — подытожил полковник. — Распорядитесь, чтобы дежурная смена заняла свои места. Включайте установку! — приказал он Осинину.

Через некоторое время на экране осциллографа запульсировала узкая световая полоска с частыми зубцами. Она действовала магически, и застывшие в полумраке люди не сводили с нее глаз. Молчали. Вдруг с правой стороны от центра экрана на световой ленте острой иглой выплеснул отраженный импульс.

— Есть цель! — воскликнул старший оператор Горевой.

— Сейчас определим, что за цель, — подтвердил Осинин и придвинул к себе планшет с расчерченной на градусы и разбитой на сектора картой воздушного пространства. Остро отточенным карандашом сделал на ней засечку: — Район Сиверской. Самолет взлетел с нашего аэродрома.

— Один самолет или несколько в цели? — спросил Соловьев.

Осинин не ответил, он вглядывался в экран. Наступило неловкое молчание. Горевой, как бы подсказывая инженеру, проговорил:

— «Ноль-икс».

— Что-о?

— Неизвестно, значит, — пояснил Осинин. — Но я думаю — один или два самолета. Слишком острая вершина импульса.

— Как же так? Нам нужно знать точное количество самолетов в цели. И какой тип?! — не отступал полковник.

Осинин пожал плечами:

— Ошибки допустимы — плюс или минус: чем больше самолетов в цели, тем больший процент на поправку. По техническим условиям.

— Никаких ошибок, — резко перебил Соловьев. — Ни единой! Отвечать будете головой.

Отметка от цели исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— Наверное, посадка, — прокомментировал Горевой.

А через минуту-другую импульс снова прорезал световую полоску на экране. И опять по форме был похож на иглу.

— Вот те раз, как он здесь оказался? Ей-богу, тот же самолет, товарищ полковник. — Горевой сверил местонахождение цели с картой и сделал засечку. — Это уже район Тосно.

— Вы уверены, что это та цель? — спросил Соловьев.

— Больно похожа, — ответил Григорий.

— «Мертвая зона», — проговорил Осинин. — Цель пропала, когда вошла в зону, куда лепесток диаграммы направленности антенны не доходит. А потом снова вошла в радиус видимости.

— Как же исключить «мертвые зоны»? — задумчиво, будто рассуждая с самим собой, произнес Соловьев, — За целью ведь надо вести наблюдение неослабно, постоянно.

— Нужны еще станции, Дмитрий Васильевич. И расположить их следует так, чтобы каждая перекрывала «мертвую зону» другой, — высказался наконец Червов.

— Вы правы, — утвердительно кивнул Осинин и невольно спросил начальника службы ВНОС: — Ничего не слышно, товарищ полковник, о новой технике?

— Любишь ты неуместные вопросы задавать, «академик», — недовольно пробурчал Соловьев, снова переходя на «ты». — Лучше внимательно смотри да поясняй, — ткнул он пальцем поверх головы оператора в сторону осциллографа. — Сколько не вглядываюсь в эту муть зеленую, ни хрена не вижу.

— Да-а, здесь чутье, даже, можно сказать, талант нужен, Дмитрий Васильевич, — снова высказался Червов. — Не каждый обладает таким воображением, чтобы ориентироваться в пространстве по флюоресцирующей развертке. Вот у товарища, чувствуется, есть такой дар. Как ваше имя, отчество? — склонился он к застывшему у экрана Горевому.

— Григорий Иванович, — опешив, пробормотал Григорий и подумал: «Вот это да, обращение. Сразу видно, культурный человек!»

— Не отвлекайтесь! Видите, обстановка опять изменяется, — одернул Горевого Осинин и склонился к экрану.

Но цель пропала и больше не появлялась… Может быть, и пошли бы отраженные от нее импульсы, но зарябили помехи, и на дрожащей, извивающейся змейкой полоске уже никто ничего не мог разглядеть. Горевой, ссутулившись, обреченно сидел у осциллографа. И Соловьев расстроился вконец. Он хмурился, нервно пощипывал свои усики. Но что он мог сказать? Ясно одно: «Редут-1» пока не в состоянии выдавать исчерпывающие сведения о воздушных налетах врага. «Может, Червов здесь что-нибудь подтянет? Все ж кандидат наук, сам корпел когда-то над этими ящиками», — с надеждой подумал он.

Все вышли из домика на улицу. Со стороны Финского залива заходила огромная, в полнеба, туча. Изредка ее полосовали огненные вспышки молний, слышалось громыхание.

— Не порадовали вы меня, — мрачно пробасил Соловьев Осинину. — Поезжайте теперь в штаб батальона. Надо комплектовать расчеты «Двойки», «Тройки» и «Четверки». Вот так — четыре «Редута»! Перекрывайте теперь ими «мертвые зоны», и чтобы я больше не слышал такого термина.

— Вот здорово! — восхитился Осинин. — Это дело!..

— Не радуйтесь, воентехник. Есть и неприятная новость. Старшина Веденеев, за которого вы так хлопотали, арестован. Идет следствие…

— Не может быть! Он же такой классный специалист да и человек честный… Но за что?!

— Если все, что о нем написал в докладной начальник расчета, подтвердится, то вам тоже несдобровать, — отрезал Соловьев, пронзая Осинина острым взглядом. — Ответите за своего протеже по всей строгости… А вы, товарищ военинженер, — повернулся начальник службы ВНОС к Червову, — делайте что хотите, глаз не смыкайте, но установку приведите в норму. Она нам рабочая нужна, а не для экспоната. А то, видите ли, выдумали какие-то «ноль-иксы». До каких пор они у вас еще будут появляться?!

— Дмитрий Васильевич, я же с вами вместе сюда приехал. Дайте вникнуть, разобраться! — начал было оправдываться Червов.

— Некогда, военинженер, некогда! — безапелляционно перебил его полковник. — Немец-то во-он уже где. По ночам канонаду из Ленинграда слыхать. В общем, действуйте! — Соловьев козырнул и, широко шагая, направился к машине.

…А Горевой стоял ни жив ни мертв — лица на нем не было от потрясения. «Как же так? Коля арестован! Но это же несправедливо. Не-спра-вед-ли-во!» — бухало у него внутри, отдаваясь где-то около горла. Ему очень хотелось об этом закричать вслед гиганту-полковнику. Но Григорий не мог вымолвить и слова, да и плохо различал удаляющегося начальника службы ВНОС: глаза застили навернувшиеся слезы. Или это упали первые капли начинающегося дождя, вспучивая перед домиком пыль, словно зарывались в нее на излете пули.

Чужая боль — твоя

— Да пойми ты наконец, не могу я его оставить в батальоне. Он себя скомпрометировал! — раздосадованно хлопнул ладонью по столу Бондаренко и отодвинул рапорт Осинина от себя.

— Чем же, интересно знать?.. Тем, что в сложной обстановке проявил решительность, настоял на своем и сделал все, чтобы спасти технику! — разозлился Осинин. — А как же Бобренев, который струсил, оклеветал человека, не сдержал слово? Он себя не скомпрометировал?!

— Бобренев разжалован, сполна получил, — парировал комбат.

— Но переведен в хозвзвод. А Веденеева, видишь ли, оставить в батальоне нельзя. Почему? — не сдавался воентехник. — У нас ведь таких специалистов — по пальцам можно пересчитать! Кому воевать тогда?

— Мы не на курорт посылаем Веденеева, а в самое пекло, на передовую. К тому же он просится. Да и не его же одного откомандировываем в стрелковую часть. Сто пятьдесят бойцов приказано отправить! Лучших из лучших. Я и Бобренева хочу…

— Ну уж нет. По этой кандидатуре я категорически против, — вмешался в разговор круглолицый старший политрук — комиссар батальона Ермолин. — Трус в бою опасней врага! И потом, мы не штрафную роту комплектуем. Вот туда бы я Бобренева, не задумываясь, определил. Но коль решил дознаватель, что он не настолько проштрафился, чтобы под суд идти, пусть теперь отбывает трудовое наказание — в рядовых хозяйственниках.

— А Веденеев? Его же признали невиновным, — обратился за поддержкой к комиссару Осинин.

— Как посмотреть, — покачал головой Ермолин. — Почему он оружие сдал?! Молчишь? То-то же. Пусть это будет ему уроком. Хотя, конечно, понимаю, обидели крепко старшину, больно ему. И хорошо, Сергей, что чужая боль — в тебе сидит, не дает покоя… А вот доводы твои относительно нехватки операторов серьезны. Думаю, к ним надо прислушаться, подготовленных специалистов-«редутчиков» в стрелковую бригаду вообще нельзя отправлять. Я так считаю, комбат.

Бондаренко нервно побарабанил по столу пальцами, придвинул к себе список бойцов, отбывающих на передовые позиции, пробежал по нему глазами.

— Тут таких и нет. Кроме Веденеева, — вздохнув, сказал капитан. — Ладно, всех операторов оставлять, так всех. Под твою ответственность, — бросил острый взгляд на Осинина и вычеркнул старшину из списка. Потом взял рапорт, в котором Сергей просил инженера батальона зачислить Веденеева старшим оператором в расчет «Редута-4» и крупным росчерком написал в углу листа: «В приказ».

…А на улице, у торцовой стены казарменного барака, происходил другой разговор. Встретились старшина Веденеев и красноармеец Бобренев. Николай смотрел на бывшего младшего лейтенанта с неприязнью.

— На что же ты надеялся, Бобренев, когда подсунул свой грязный донос? Неужели думал, что люди будут молчать и тебе поверят? — спросил он в упор.

Бобренев потупил взгляд, пробормотал:

— Ни на что я не надеялся, старшина. Бес попутал, разум помутил. Ты тоже мог на меня накатать с три короба. Да ты так и сделал…

— Я ничего не преувеличил, рассказал, как было! Сам же кашу заварил.

— Кабы знал, где упасть… Ну, испугался, испугался я! — с отчаянием полушепотом выкрикнул Бобренев. — Увидел немца на мотоцикле, пули посвистели над ухом — и душа в пятки. Но быть заклейменным в трусости… Э-эх, да что теперь говорить, — обреченно махнул он рукой.

Что-то дрогнуло в душе Николая. С сочувствием Он сказал:

— На фронт просись. Сейчас, я знаю, команду формируют. Тоже надеюсь в нее попасть. Хочешь, поговорю с комбатом?

— А мы что, не на фронте? — усмехнулся Бобренев.

— Я имею в виду окопы, передовую. Читал воззвание в «Ленинградской правде»? Над городом нависла смертельная опасность, там теперь надо вину искупать!

Бобренев снова отвел взгляд:

— Не хлопочи за меня. Пусть будет как будет… — Вдруг выдохнул со злобой: — Рыцарь нашелся. Не-ет, нам с тобой не по пути!

— Как знаешь, — нахмурился Веденеев. — Прощай…

Не знал тогда Николай, что еще пересекутся их с Бобреневым дорожки…

Расстроился старшина, узнав, что не зачислили его в боевую команду, отправляющуюся на передовые позиции. Но события буквально через день настолько захватили, что о своей обиде и думать забыл.

Дежурная смена «Редута» — три человека. Старший оператор — у экрана осциллографа. Рядом с телефоном — оператор, который полученные данные о воздушной обстановке через каждые две минуты передавал цифровыми донесениями на главный пост или командные пункты активных средств ПВО. Тут же оперативный дежурный, наносящий на круглую карту-планшет передвижение целей в воздухе.

Четыре часа длилась смена. Затем восьмичасовой отдых и снова четыре часа дежурства. Кажется, ничего трудного, если дело тебе знакомо. Но это только на первый взгляд. Эти четыре часа, когда не сводишь ни на мгновение глаз с экрана трубки, а каждый мускул, каждый нерв натянут, напряжен до предела и словом перекинуться нельзя, чтобы не отвлечься, — выматывали основательно. И особенно, конечно, доставалось старшему оператору — главному действующему лицу, глазам установки.

Веденеев засек цели, появившиеся на удалении восьмидесяти километров. По характеру заплясавших на экране импульсов быстро определил: двадцать «юнкерсов» идут курсом на нас, к заливу. Доложил начальнику «Редута» лейтенанту Ульчеву.

Тот сверил местонахождение бомбардировщиков по карте и приказал оператору:

— Срочно донесение! Передавайте морякам…

Оператор забубнил в телефон. Веденеев, не спуская цепкого взгляда с осциллографа, начал диктовать ему цифры. Жарко. Казалось, что генераторная лампа накалила воздух в аппаратной до температуры хорошей парной. Или это солнце снаружи разыгралось не на шутку? Трудно было дышать, выступившие капли пота застили глаза.

Вдруг оператор запнулся, начал перед кем-то оправдываться.

— Слушаюсь! — отчеканил он и протянул трубку Веденееву, испуганно пояснив: — Просят наблюдателя, значит, вас, товарищ старшина.

— Старшина Веденеев слушает, — ответил Николай, прижав трубку к уху.

— Это ваши сведения о приближении авиации противника? — услышал он голос, басовитый, строгий, начальствующий.

— Так точно!

— Что за бред, как это вы можете видеть бомбардировщики, когда район, который вы указываете, уже занят немцами? Вы что, за линией фронта?

— Никак нет, но я ручаюсь.

— Какого черта панику наводите! — заклокотала трубка. — Да я вас…

— За свое донесение полностью несу ответственность. Противник в данный момент находится уже… — Веденеев посмотрел на экран и ужаснулся — близко! Как можно спокойнее он продиктовал цифры.

— Под суд военного трибунала пойдешь! Паникер! — затрещало от перенапряжения в телефоне.

Веденеев возмутился:

— Почему вы мне не верите?! Если вы сейчас же не примете меры, то можете опоздать: через две-три минуты немецкие самолеты будут над вашей головой. Они летят бомбить флот! Понимаете, фло-от!..

В трубке что-то грохнуло. Веденеев недоумевающе покрутил ее в руке и отдал оператору: — Бесполезно, записывай донесение в журнал.

— Что случилось? — спросил Ульчев.

— Они нам не верят, — подавленно прошептал Николай. — Они не знают, что «Редут» бросает взгляды за линию фронта, а мы не можем никому об этом сказать.

Цели подошли совсем близко. Вот они уже в «мертвой зоне». Теперь экран был бессилен. Ульчев с Веденеевым вышли из станции. После затемненной аппаратной солнце ударило в глаза, и они прищурились, запрокинув головы. Бомбардировщики гудели зловеще: «Иду-у-у!.. Иду-у!.. Иду-у!..» Насчитали двадцать два Ю-88, на два, значит, ошибся Веденеев. А зенитчики?..

Самолеты спокойно сбросили бомбы. Веденеев видел огромные фонтаны воды, поднимающиеся ввысь. Только тогда с катеров открыли запоздалый пулеметный огонь, послышались ружейные выстрелы.

— Не поверили нам! Почему??? — подавленно проговорил Веденеев.

…Капитан Бондаренко негодовал. Вызвал к себе Осинина и устроил ему разгон:

— Опять твой Веденеев подвел! Я же говорил: не нужно было его оставлять в батальоне…

— Но при чем здесь Веденеев?! — огрызнулся Осинин. — В чем его вина, если ни летчики, ни моряки не верят донесениям «Редутов»? Привыкли к визуальному наблюдению. А кто должен их информировать о существовании спецустановок?! В конце концов, есть отдел разведки, главный пост, специальная служба. Наконец, вы с полковником Соловьевым…

— Ты это мне брось! — оборвал комбат воентехника и хрястнул кулаком по столу. — А сколько целей операторы прохлопали?! В батальон влились опытные инженеры из «Девятки». Чем они занимаются? Кто бойцов учить должен, я тебя спрашиваю?!

Осинину крыть было нечем. Пытаясь как-то оправдаться, он, опустив глаза, произнес:

— Опыт со временем приходит…

— И я вот так же должен отвечать Соловьеву, когда он рычит каждый день в трубку: «Наведи порядок! Иначе снимешь свою шпалу!» Да ты понимаешь, какая обстановка складывается на фронте? Кто будет ждать, пока наши операторы поднатореют? Да и не в операторах дело. Первый «Редут» до сих пор «ноль-иксы» сигнализирует на главный пост, а Червов не мычит, не телится. С кого я должен спрашивать? Или не ты отвечаешь за инженерную службу?!

Осинин вздохнул и развел руками:

— Не хватает сил. Радиомастерская нам нужна позарез. Веденееву как раз в ней место. Он настройщик хороший, а «Редут» — что музыкальный инструмент.

— Ну вот что, — успокаиваясь, но сквозь зубы произнес Бондаренко. — Ты мне больше эту фамилию не упоминай. Не хочу и слышать об этом «музыканте». Иди в приемный центр, связывайся с «Четверкой» и отзывай его к чертовой матери…

Комбат не успел до конца объявить свое решение: требовательно загудел зуммер телефона дежурного по связи. Бондаренко выслушал доклад, вскочил и побежал вон из кабинета, бросив на ходу Осинину:

— Это уже серьезно. Опять «Четверка»!

«Редут-4» сообщил, что из района Пскова курсом на Ленинград шло пятьдесят фашистских бомбардировщиков. Бондаренко запросил через главный пост Соловьева. Когда тот ответил, повторил ему доклад с установки и закончил взволнованно:

— В городе надо срочно объявлять воздушную тревогу!

— Уже объявили, — пророкотал в трубке голос Соловьева, — и летчиков подняли навстречу. Думаешь, спим мы здесь, на главном посту?.. Ну, а ошибки быть не может? Что за парень сидит за экраном, надежный?..

Комбат прикрыл ладонью микрофон, спросил у Осинина:

— Кто старший оператор?

— Кто-кто, будто не знаешь. Он, Веденеев! — ответил инженер.

Бондаренко поморщился, но ответил в трубку твердо:

— Надежный парень, товарищ полковник! Я его еще до войны знал.

— Если так, то будем считать, что это самая серьезная попытка «ворон» прорваться к городу из всех, что были. Что ж, поглядим, что из их затеи выйдет. — В трубке щелкнуло, и стало тихо.

Такого томительного ожидания, казалось, еще никогда не ощущали ни Бондаренко, ни Осинин, ни те, кто находился в приемном центре. Они не могли повлиять на ход событий, не могли помочь. Кроме цифровых донесений, передаваемых «Редутом» через каждые две минуты на главный пост и дублируемых сюда, не поступало никакой информации. Потом и доклады прекратились: цели вошли в «мертвую зону». Оставалось только ждать. Тридцать минут… Час…

— Неужели этот долговязый опять что-то отмочил или напутал? — стало закрадываться сомнение у комбата. — Ну-ка свяжите меня с «Четверкой», переговорю с ним!

— Не нужно сейчас вмешиваться, товарищ капитан, — заметил Осинин. — Только помешаем.

— Ладно, ладно, не трону пока твоего любимчика. Но если что… — Бондаренко нервно ходил по блиндажу. — Почему же так долго?!

Телефонный звонок словно током пронзил. Бондаренко схватил трубку, назвал свой позывной.

— Слушай, капитан, молодчина твоя «Четверка»! И ты молодец, и твой парень надежный, — гремел голос полковника Соловьева, лаская слух. — Поздравляю с первой победой! От всей души спасибо!.. Семнадцать «ворон» сбили. Представляешь, семнадцать! Во какая добыча…

Справка.

Из оперативной сводки службы ВНОС Ленфронта от 30 августа 1941 года.

Противник подошел к Неве в районе Ивановского и перерезал последние железные дороги, связывающие Ленинград со страной. Пользуясь превосходством в силах, он с юга и юго-запада вышел к Пулковским высотам и Кировскому заводу… Общая численность фашистских войск составляет свыше 40 дивизий, которые поддерживаются с воздуха соединениями 1-го германского воздушного флота, усиленного 5-м и 8-м авиационными корпусами. По данным разведки, в их составе действует до 2000 самолетов… На обеспечение противовоздушной обороны Ленинграда и боевых действий 2-го корпуса ПВО, оперативно подчиненного ему 7-го истребительного авиационного корпуса осталось 62 поста воздушного наблюдения, оповещения и связи. Передовая линия постов проходит на севере по рубежу: Н. Никулесы — Лемболово — Сестрорецк; на юге — Торговый порт — Пулково — Усть-Ижора и далее по реке Нева… На вооружение 72-го отдельного радиобатальона с радиозавода поступило еще три установки РУС-2 («Редут»). Однако ввиду быстроменяющейся обстановки сплошное поле радионаблюдения создать не удалось…

…Бомбардировка города не допускалась…

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Блокада

Сержант Михаил Добреньков приехал из Ленинграда, куда ездил на собрание комсомольского актива корпуса, сам не свой. Сегодня он увидел горькую и жестокую суть войны, смерть… Все это потрясало. На его глазах погибли старуха, молодая мать и двое детей. От бомбы. Фугаска разорвалась во дворе дома, в подвале которого располагалось бомбоубежище. Михаила остановил патруль МПВО и приказал спуститься вниз — воздушная тревога! Но только вошел в подвал, как земля заходила ходуном, показалось, что она сейчас разверзнется. С улицы послышался нечеловеческий крик, от которого мурашки побежали по телу. Михаил не выдержал, выскочил во двор. Картина, представившаяся ему, была невыносима. Изуродованная взрывом, еще живая женщина, истошно крича, из последних сил тянулась к кровавому свертку — отброшенному от нее запеленатому грудному младенцу. Тут же корчились иссеченные осколками двое: девочка и старушка. Женщина перестала кричать, еще какое-то мгновение поскребла коченеющими пальцами впереди себя багряную землю и затихла. А посреди двора дымилась огромная воронка…

Однако старшина команды радистов в тот вечер инженера батальона в штабе не нашел. Воентехник Осинин убыл на Пулковские высоты, где было приказано развернуть «Редут». И не знал Михаил Добреньков, как не знали пока и другие «редутчики», что фашисты захватили Шлиссельбург, перерезав все сообщения Ленинграда по суше со страной.

…«Редут» разворачивали неподалеку от обсерватории на главной Пулковской высоте. Начальник установки лейтенант Ульчев, встретив инженера батальона, показывал свое хозяйство не без гордости. Он считал, что место дислокации выбрано удачно, станция вела устойчивое наблюдение на большую глубину за линию фронта, изображение на экране — не налюбуешься, практически без помех. К тому же успели хорошо замаскироваться, превратив позицию в отцветший, с оголенными ветками колючий кустарник. Ульчев доказывал: никому до него дела не будет, никто внимания не обратит.

— Уж очень близко до передовой, — высказал озабоченность Осинин.

— Но, товарищ воентехник, если спуститься с высоты, то эффективность обзора «Редута» снизится вдвое, а то и втрое, — вмешался в разговор Веденеев.

— Довод серьезный, старшина. А если фашисты прорвутся сюда или начнут обстрел?

— Не пустят, — поддержал Веденеева Ульчев; лейтенант показал в сторону наших окопов и запальчиво сказал: — Там стоят до конца! Был у пехоты в гостях, разговаривал… Ленинград-то вот он, как на ладони. Дальше отступать некуда!

Осинин еще раз окинул взглядом местность. В предрассветных сумерках очертания города напоминали размытую серую картину, небрежно нарисованную карандашом. Город казался застывшим, неживым, а поднимающиеся над ним плотные клубы дыма подчеркивали обрушившееся на него бедствие.

— Значит, вы считаете, что лучшего места для позиции «Редута» не найти? — еще раз спросил Осинин.

— Так точно, товарищ воентехник, уверен. И там, — Ульчев опять показал на наш передний край обороны, — врага не пропустят!

— Ну что ж, тогда доложим на главный пост, попросим «добро», — Осинин, отбросив сомнения, зашагал в сторону радиостанции, замаскированной на косогоре.

Через несколько минут «Редут» закрутил антенной. Дежурная смена на четыре часа засела в затемненном, душном фургоне. Осинин, прежде чем закрыться в нем, еще раз обошел «дозор», посмотрел, заметна ли позиция, когда установка приведена в действие. «Нет, кустарник, как кустарник, вроде внешне не изменился», — удовлетворенно подумал он.

Траншеи вились вдоль высоты и в рассеиваемом тумане казались мертвым руслом речушки. Знала ли эта земля, сколько ей уготовано свинца и металла, какой силы огонь будет жечь ее и корежить?

Фашисты начали штурм 12 сентября. Мощная канонада расколола тишину. Все окрест содрогнулось от взрывов. Казалось, что сейчас лопнут барабанные перепонки.

— В укрытие, станцию не выключать! — что есть силы закричал Осинин и побежал к установке.

За экраном осциллографа дежурил старшина Веденеев. Тут же на боевых постах находились наблюдатель красноармеец Ярыза и телефонист Курчанов. Среди грома разрывов снарядов и мин они внимательно следили за движением вражеских самолетов, через каждые две минуты передавали донесения на главный пост.

Фашисты перенесли артогонь на развалины обсерватории. Били монотонно, через равные промежутки времени.

И вдруг бегло ударили, словно по линейке, сначала справа от обсерватории, потом — слева…

— Сволочи! Они же нас накроют! — вскричал Ульчев, видя, как снаряды вспучивали земляные столбы все ближе и ближе к позиции.

Надсадный, выворачивающий душу свист заставил всех пригнуться. Рвануло так, что осыпалась земля в блиндаже. Ярко вспыхнул сушняк. Дробь осколков впилась в фургон аппаратной «Редута». Рядом с ним захлопали мины…

Ульчев, а за ним несколько бойцов выскочили из укрытия.

Открылась дверь фургона, и показался Осинин. Его лоб был окровавлен.

— Ульчев, всех на тушение пожара! Сам — проверь силовую, — прохрипел Осинин и присел на лесенку. Добавил, вытирая кровь: — Курчанов и Ярыза убиты. Окажите помощь Веденееву, у него осколок в плече.

Посыпались приказания. Люди заметались по позиции, выполняя их. Осинин поднялся, сошел на землю, опираясь на металлические перила, и направился к силовой установке. Навстречу бежал Ульчев.

— Все в порядке, товарищ воентехник, движок крутит устойчиво, напряжение на фазы подается! — доложил лейтенант и обеспокоенно спросил: — Вы ранены?

— Царапина… Вот другим да и «Редуту» досталось… Где ящик с запасными лампами?

Ульчев кинулся к машине, выволок зеленый металлический коробок. Инженер осторожно взял его и поднялся по лестнице к двери фургона. Из него выносили убитых. Осинин посторонился, бросил через плечо Ульчеву:

— Похоронить с почестями…

В продымленной аппаратной санитар перевязывал раненого Веденеева. Николай морщился и скрипел зубами, но телефонную трубку из рук не выпускал. Время от времени он диктовал в микрофон цифры. Потом оторвался от экрана и осипшим голосом сказал:

— Товарищ воентехник, мощность излучения слабая, километров на тридцать, не больше!

Осинин и сам видел, что осколками повредило ряд блоков, из генераторного отсека струился дымок. Он отключил высокое напряжение и вскрыл отсек, заменил несколько ламп, снова врубил передатчик и начал крутить ручки настройки, потенциометры. Его сейчас не волновало то, что он может попасть под высокое напряжение. Ладони были липкими, кровь стекала по лицу, во рту пересохло.

— Только не выключать… Не выключать установку! — шептал он.

А Веденеев тихо стонал. Его уже заменил у экрана другой старший оператор, который напряженно всматривался в экран и выкрикивал в телефонную трубку цифровые донесения. Веденеев не уходил со станции, чтобы в любую минуту подстраховать молодого бойца. За продырявленными фанерными стенками фургона расчет боролся с огнем, латал маскировку… Что можно было сделать еще! «Редут» из последних сил крутил свою антенну, бросал взгляды-лучи за линию фронта.

В штабе произошло ЧП

Веденеев следовать в госпиталь наотрез отказался. Осинин не стал уговаривать старшину. Решил, может, так и лучше будет. В госпиталь Веденеев уедет, а вернется ли обратно — это вопрос. Могут оттуда запросто в другую часть направить. Так что пусть уж лечится в медпункте, рана не очень серьезная — оклемается. Сменив на голове повязку, инженер батальона поспешил к комбату, чтобы поставить его в известность о желании Веденеева остаться при штабе, а если Бондаренко упрется, то попытаться убедить его в такой необходимости.

У Бондаренко в присутствии старшего политрука Ермолина происходил крайне неприятный разговор. Осинин вошел в тот момент, когда комбат выговаривал лейтенантам Юрьеву и Ульчеву, сидевшим перед ним с маковыми лицами:

— Как же будем возмещать материальный ущерб, который вы нанесли батальону? По идее, вас под арест надо отправлять…

«Вот те раз! Что-то случилось, пока я в медпункте торчал, — озабоченно подумал Сергей. — Этого еще не хватало!»

Вскоре из разговора он понял: произошло чэпэ, касающееся и его, Осинина.

…— Леха, привет! — счастливо закричал Ульчев, увидев Юрьева, спрыгнувшего с кузова полуторки. — Сколько лет, сколько зим!

— Володька, здорово, брат, вот не думал не гадал, что в родной обители тебя первого увижу! — побежал навстречу Юрьев.

— Неужто только что с Валаама? — спросил Ульчев. — Долго же тебе пришлось робинзонничать! Я уже и в окружении побывал, и две «точки» поменял со своей «Четверкой». Видал, как ее гады размолотили? — Он кивнул в сторону изрешеченной осколками установки и зло сплюнул: — В Пулкове чуть было не накрыли.

— Слышал, — помрачнел Юрьев. — Зато ты теперь герой, гордость батальона!

— Какое там, — отмахнулся Ульчев. — Еще, думаю, взгреют за то, что неудачную позицию выбрал. Как ты-то сумел пробиться?

— Вместе со стрелковой дивизией эвакуировали с острова.

— А я тебя Робинзоном назвал, — усмехнулся Ульчев.

— Сначала были одни. Честно признаться, я боялся, что про нас вообще забыли, — как бы оправдываясь, объяснял Юрьев. — Был даже случай, когда решил: все, амба, прощай, моя молодая жизнь! Хотел уже станцию взрывать, но в последний момент остановился.

— Неужели бой? Ну-ка рассказывай!

— До этого не дошло. — Юрьев помолчал, подбирая слова. — Понимаешь, вошел в бухту корабль без опознавательных знаков. Мы подумали, что это вражеская шхуна. Естественно, я командую: «К бою!» А на суденышке на нас пулеметы наводят. Я уже хотел гранату в станцию бросать. Но вовремя понял, что наши. Смех и грех.

— А-а, — раздосадованно махнул рукой Ульчев. — Я-то думал…

— Чего ты думал? Чего? Заладил одно и то же. Как будто на Валааме у нас курорт был!

— Ладно, Леха, не кипятись, я ведь ничего…

Но Юрьев завелся:

— Ты что, считаешь, просто нам было сидеть три месяца одним, не зная, где наши, где немцы? И от установки никакой пользы. А каково слышать разрывы, по ночам видеть зарево, знать: где-то идет бой, а мы бездействуем. Утром прибивает к берегу трупы наших бойцов, и ты их хоронишь, не имея возможности отомстить!

— Ну будет, Леха, будет. И так тяжело, под ложечкой сосет… Блокада, будь она неладна. Уже два раза снижали нормы в столовой. Придешь обедать — жидкий супец на дне котелка и — хорош! А в Ленинграде, говорят, и того хуже. Теперь многие жалеют, что, отступая, не брали с собой запасы продовольствия, которые были на «точках». Уничтожали, чтобы фрицам не оставлять! Вот и ты, небось, ничего не захватил со своего склада? — с надеждой в голосе спросил Ульчев.

— Да его не осталось. На острове дивизия переформировывалась. Больше месяца билась в Карелии. Отчаянные ребята, сейчас на ораниенбаумском пятачке стоят. А комдив заставил меня покрутиться: все давай ему связь!

— Тушенки бы сейчас, — вставил Ульчев.

— Слушай, а ведь у меня есть хлеб, — вдруг загорелся Юрьев. — Станции сдадим, опечатаем, тогда можно будет и поесть.

— Отлично! Леха, ты волшебник! — радостно воскликнул Ульчев, похлопывая Юрьева по плечу. — Только как же их поскорее сдать? — озабоченно проговорил он, выискивая кого-то глазами. — Начсклада срочно уехал за запчастями для моей «Четверки». Досталось станции, бедняге…

— Да-а, — опять помрачнел Юрьев. — И все-таки я тебе, Володя, завидую. — Заметив, что Ульчев кого-то высматривает среди бойцов, спросил: — Кто тебе нужен?

— Бобренева ищу. Ты знаешь, его разжаловали…

— Как?! За что?..

— Струсил. Хотел одного толкового парня из моего расчета, который узрел, как у него поджилки затряслись при виде немцев, под трибунал подвести.

— Неужели?! Он же в училище рубахой-парнем слыл, отчаянным. За свои проделки младшего лейтенанта получил при выпуске.

— А-а, чужая душа потемки. В училище бравировал, море ему было по колено, а фашиста на дороге встретил — засверкал пятками, за свою шкуру испугался. Теперь Бобренев тут, на техскладе, железки драит тики-так… Вон, кстати, и он, на ловца и зверь бежит. — Ульчев зычно позвал: — Товарищ красноармеец, можно вас на минутку!

Бобренев подошел с жалкой ухмылкой, вытирая ветошью промасленные руки. Поздоровавшись с Юрьевым, сказал:

— Слышал, как он теперь ко мне официально, — кивнул в сторону Ульчева. — А раньше вроде корешами считались.

Юрьев промолчал, отвел взгляд, подумав: «И зачем его Володька позвал? Действительно, неловко как-то, все же столько лет были вместе». А Ульчев, нисколько не смущаясь, подлил масла:

— Дружба дружбой, а вот служба, Кеша, людей проверяет. Негодяем ты оказался на поверку, что поделаешь.

Бобренев вспыхнул, с вызовом спросил Ульчева:

— Ты зачем позвал? Мораль читать?!

— Ну, будет, будет, не заводись, — уже с миролюбивыми нотками ответил Ульчев. — Мы, Кеша, все-таки надеемся и верим, что свой позор ты смоешь. Должен же ты доказать людям, что с тобой произошла нелепая ошибка! И позвал я тебя не мораль слушать, а потому, что верю в тебя. От этого и наши отношения зависят, — твердо сказал Ульчев. — Надо нам с Лехой ненадолго отлучиться. А начсклада нет, сам понимаешь, наши фургоны так не оставишь. Может, присмотришь пока?

Бобренев покачал головой:

— Нет, у самого дел по горло. Вы лучше охрану поставьте.

— Мы свои расчеты сейчас строим и — шагом марш в распоряжение начштаба, — посетовал Юрьев. — Ладно, Володя, — обратился он к Ульчеву, — подождем, что поделаешь.

— Ну что тебе стоит, — не отставал Ульчев от Бобренева. — Поставим машины поближе к вашей территории, у оградки. А ты поглядывай. Придет начальник — кликнешь нас, в командирской казарме будем.

— А случись что, опять меня швабрить начнут? — все еще сомневался Бобренев.

— Да брось ты, что может случиться! Мы же к тебе без опаски…

— Добре, уговорили…

Позже, когда лейтенанты сдавали материальную часть начальнику склада, выяснилось: в аппаратных станций не хватает часов-хронометров. И куда они подевались — лейтенанты только руками разводили. Бобренев тоже отчаился:

— Я же говорил, говорил вам! Теперь меня снова на допрос потянут. И зачем только я согласился! Что теперь делать?

— Не ной. При чем здесь ты? Нам отвечать! — отрезал Ульчев.

Утрата боевого имущества являлась преступлением. Доказать, что произошла она не по их вине, лейтенанты не могли. К тому же было ясно: они нарушили инструкцию по передаче техники на хранение, проявили халатность и беспечность. Судьба Ульчева и Юрьева зависела теперь от решения комбата. И он был настроен на самые строгие меры.

Вмешался комиссар Ермолин:

— Надо учитывать, что лейтенанты, как-никак, отличились — один на Валааме, а другой на Пулковских высотах.

— И еще то, что пропажа не влечет серьезных последствий, — добавил вовремя появившийся у комбата Осинин. — Она не отражается на боеспособности техники и сохранении военной тайны.

Комбат согласился с доводами. Подведя итог, отчеканил:

— Объявляю лейтенантам Ульчеву и Юрьеву выговор с удержанием из денежного содержания стоимости причиненного материального ущерба!..

— Что с «Четверкой»? — спросил Бондаренко у инженера после того, как раскрасневшиеся и подавленные лейтенанты покинули кабинет.

— Думаю, в наших условиях ее не восстановить. Нужна в батальоне стационарная мастерская, — посетовал Осинин.

— Разве это от меня зависит? — ответил комбат. — Штаты не меняют…

— Так надо требовать, доказывать там, наверху, что это необходимо! — рубанул рукой воздух Ермолин.

— Легко сказать — «доказать», — скаламбурил Бондаренко. — Возьми и сделай это сам, ты ведь комиссар. А мне и без того достается на орехи… — В это время басовито и отрывисто прозвучал зуммер телефона. — Во, слышишь, — комбат показал рукой, — зудит, а возьмешь сейчас трубку — очередное вливание от начальства…

На этот раз обошлось без накачки. Полковник Соловьев сообщил, что расчет «Редута-3», отступая по побережью, у Петергофа столкнулся с немцами, которые отрезали дорогу к Ленинграду. Начальник станции во время рекогносцировки погиб. «Редут» вышел к заливу и находится у форта Красная Горка. Необходимо срочно развернуть установку, подыскать для «дозора» хорошее место, чтобы условия для работы станции были приемлемыми. Ораниенбаумский пятачок отрезан от города. «Тройка» находится под угрозой захвата противником. Поэтому надо и это учесть, продумать меры по обороне ее позиции. Задача «Редута» — предупреждать о налетах противника ПВО Краснознаменного Балтийского флота.

— Такие вот дела, товарищи, — озабоченно сказал Бондаренко, пересказав содержание разговора. — Придется тебя туда посылать, — посмотрел он на Осинина.

— Да, больше некого, — вздохнул Ермолин. — Везет нашему инженеру! Плыть теперь тебе, Сережа, из огня да в полымя.

— Чего там, где наше не пропадало, — усмехнулся Сергей, поправляя на лбу бинт. — Царапина, а ноет. Жаль, Веденеев ранен. Мне бы его с собой взять на «Тройку»…

— Надеюсь, ты его сразу госпитализировал? — спросил комбат.

— Отказался он. В медпункте лежит.

— Что значит — отказался? У нас же не балаган, где кто что хочет, то и отплясывает, — возмутился Бондаренко. — Немедленно отправляй его!

— Я прошу его оставить.

— Ну вот, снова-здорово, опять начинается старое, — обратился Бондаренко уже к комиссару, недовольно забарабанив пальцами по столу. — Этот Веденеев между нами прямо как камень преткновения!

— Дался он тебе, — не поддержал комбата Ермолин. — Старшину надо к награде представлять, честно заслужил!.. А помощник Осинину сейчас нужен. Кого с ним пошлем? Как сам считаешь, Сергей, есть у нас ребята с хваткой, более-менее знающие матчасть?

— Мало пока, но есть. Может, старшего оператора Горевого с первого «Редута»?.. Червов все равно пока больше ремонтом занимается. Видимо, надо ему отдать уцелевшие блоки с разбитой «Четверки». Да и Веденеева, как поправится, к нему на помощь отправить. Глядишь, выправят наконец положение, справятся с «ноль-иксами»…

Небо над Кронштадтом не подарок

Осинин и Горевой добрались до Красной Горки лишь под утро. Инженер «Редута» младший воентехник Дюрич, бывший сотрудник НИИ-9, видно, не успел еще достаточно твердо усвоить воинские порядки и докладывал инженеру батальона о злоключениях расчета совершенно по-штатски: с охами, ахами, вдаваясь в долгие подробности, и обычно выдержанный Осинин резко оборвал его:

— Хватит, некогда лясы точить!

Он оказался прав. Форт открыл огонь по позициям немцев. Задрожала земля, заходила ходуном установка. По команде Осинина бойцы бросились в аппаратную спасать приборы. Основные блоки вытащили из станции и держали в руках, пока не кончилась пальба. Тряска была такая, что пришлось бы менять не одну лампу, если бы не предприняли этого. Горевой обхватил пузатую, похожую на самовар лампу передающего генератора и прижал ее к себе, словно дитя. Но хоть и в неудобном он был положении, душа его, как и других «редутчиков», ликовала, ибо дубасила наша тяжелая артиллерия по фрицам, не подпуская их к городу.

— Здесь задерживаться нельзя. «Редут» сразу в развалюху превратится. Айда на Большие Ижоры, — приказал Осинин, — там берег высокий, залив как на ладони!..

У деревни Большие Ижоры неподалеку от Черной речки решили разворачивать «Редут». Осинин с Дюричем засели настраивать станцию. Расчет занялся ее маскировкой и рытьем окопов полного профиля вокруг позиции. Замелькали лопаты, застонали руки, заструился по лицам пот. Бойцы спешили, понимая, насколько важно быстрее включиться в наблюдение за воздухом. «Давай, давай, парни!» — покряхтывая, подбадривали они друг друга.

Какой же это тяжкий труд — война!

От штаба ПВО Кронштадта тем временем подтянули прямой провод — есть телефонная связь! Горевой в короткие паузы, когда вытирал рукавом гимнастерки на раскрасневшемся лице ручейки пота, бросал взгляды на залив. С высоты, он развернулся во всю ширь, величаво покачивались на его тихой волне корабли Балтийского флота. Они прорвались с боями из Таллина. Не все корабли дошли. Но и эта оставшаяся большая часть представляла собой могучую силу. То и дело орудия кораблей и фортов открывали мощный огонь. Григорию было слышно, как шелестели над головой несущиеся в сторону немцев тяжелые снаряды, и тогда забывалась усталость, совсем не саднили кровоточащие ладони, а сердце радостно отстукивало: «Нет, не прорвутся фашисты, не быть им в Ленинграде!»

— Горевой, иди-ка сюда! — позвал его Осинин.

Григорий со вздохом облегчения отбросил лопату, живо выскочил из окопа и побежал к «Редуту», у которого стоял инженер.

— Бери этот ящичек да тащи в фургон. Поставишь под крышку рундука, где место старшего оператора, — сказал Осинин и пояснил: — Там гранаты. В случае чего «Редут» столкнем в речку и забросаем ими.

— Будьте спокойны, товарищ воентехник, у меня рука не дрогнет, — звонко, с бравадой ответил Горевой. — А парочку гранат я в гансов запулю — пусть знают наших!

— Отставить! Никаких самовольных действий, — осадил его Осинин. — Гранаты достанешь по моему приказу. А пока — забудь о них!..

Когда Григория срочно отозвали с «Редута-1» в штаб батальона, он крайне удивился и огорчился. Ничего о причинах вызова не мог толком сказать и военинженер Червов, которого отъезд ведущего старшего оператора в немалой степени озадачил и раздосадовал. Он долго накручивал телефон, вызывая на связь Осинина, чтобы объясниться. Но инженера батальона не нашел, а нарвался на комбата. Бондаренко, не терпевший даже малейшего обсуждения своих приказаний, видно, крепко отчитал Червова (Горевой это почувствовал по выражению лица инженера установки, когда тот слушал в трубке голос комбата, да по тому, как после краткого «Слушаюсь!» с силой бросил трубку на рычаг).

— Ничего не поделаешь, придется вам ехать, Григорий Иванович. — Червов обращался к подчиненным только по имени-отчеству, и это, хоть порой и шокировало, очень нравилось Горевому. «И от такого культурного, интеллигентного человека — уезжать?! — противилось его нутро. Но делать было нечего. Запрыгнул Горевой в вагон и потащился в нем под перестук колес в Песочную.

А там уже Осинин нервничал, что долго нет старшего оператора.

— Быстрее! В порт! А то катер без нас отчалит, — только и сказал инженер батальона Григорию, затаскивая его с ходу в эмку. «Зачем? Почему? Куда?» — ничего Осинин ему не объяснил.

После, когда шли в ночи по фарватеру, который время от времени разрезали лучи вражеских прожекторов, Осинин рассказал Горевому, какая предстоит задача.

Григорий даже приосанился, выпятил грудь, хотя прохлада от воды пронизывала насквозь: до того ему было лестно, что из всего батальона именно на него пал выбор быть помощником инженера в розыске установки и развертывании ее на новом месте. Невольно Горевой вспомнил о Веденееве, сказал о нем, мол, вот кто был мастер так мастер, сейчас бы тоже пригодился для такого дела. И спросил Осинина, не знает ли он о судьбе Веденеева.

Осинин вкратце рассказал о последних событиях.

— Ничего, рана у Веденеева не опасная, как говорится, до свадьбы заживет. Твое место, Григорий, потом и займет он на первом «Редуте», — закончил воентехник.

«Во дела, пока я с «ноль-иксами» возился да аппаратуру паял в Токсове, люди подвиги совершали! — позавидовал Григорий и пожалел, что обстоятельства не позволили ему навестить Веденеева в медсанбате. — Но ничего, теперь-то и мне выпала удача! Уж я повоюю!» — настраивал он себя самым решительным образом.

…В одиннадцать ноль-ноль 21 сентября «Редут-3» включился в наблюдение за воздухом на подступах к Кронштадту. День стоял тихий и ясный — один из последних дней золотой осени. Картинка на экране осциллографа радовала четким изображением, импульсы от «местников» и шумов выплескивались на развертке в допустимых пределах и совсем не мешали обзору.

— Стабильно работает наш «Редутик», «видит» на сто шестьдесят — сто восемьдесят километров — что значит на высотке стоит! — восхищенно выпалил Горевой.

— А не загибаешь? Шкала-то рассчитана на сто двадцать кэмэ, — усомнился воентехник.

— Точно говорю! Меня военинженер Червов учил, как прикидывать в таких случаях дальность. Сгущать мысленно деления масштабной ленты — вот и вся музыка, — уверенно стоял на своем Григорий.

— Хорошо, проверим… Обстановочка — будь она неладна! Передай донесение: немцы ведут разведывательные полеты, — приказал Осинин оператору.

Время — около четырнадцати часов. Вдруг Горевой заметил движение самолетов в районах Дно, Луга со стороны Новгорода. Их количество увеличивалось. Почти одновременно он засек подъем самолетов над Сиверской и Гатчиной.

— Вот это да! Видел я много целей, но такое скопление бомбардировщиков в воздухе зрю впервые! Не запутаться бы, товарищ инженер.

— Спокойно, Григорий, спокойно. Будем считать, сколько «ворон» летит. Надо передать на главный пост: налет на город… Но почему те, что взлетели с аэродромов Сиверской и Гатчины, кружат на месте? — забеспокоился Осинин. — Может, поджидают идущих с юга?

Горевой тем временем, прикинув количество целей, сказал:

— Мать честная! Получается что-то более двухсот — двухсот пятидесяти самолетов! — Он быстро начал диктовать данные. Оператор тут же дублировал их на главный пост и в штаб ПВО Кронштадта. Осинин не успевал ставить точки на карте.

Вот уже самолеты с Лужского аэроузла подлетели, растянувшись, к Сиверской и Гатчине… У Горевого а глазах даже зарябило.

— У меня такое впечатление, товарищ, инженер, что там, в небе, происходит какое-то перестроение. Смотрите, самолеты двумя мощными колоннами смещаются на север и северо-запад. — Григорий ткнул пальцем в экран, и вдруг его осенило: — Ведь не на Ленинград летят стервецы! Это налет на Кронштадт, на корабли!

— Очень может быть. Молодец, Григорий! — похвалил Осинин и приказал: — Передавай: идут на нас, идут на нас!

Осинин встал позади Горевого и тоже не сводил глаз с экрана. Волнение охватило его. Ему вдруг вспомнились недавние случаи, когда моряки и летчики не поверили данным «Редутов» и своевременно не изготовились к отражению воздушного налета противника. В сердце закралось сомнение: «А вдруг и сейчас они не придадут значения данным? Но тогда случится непоправимое!»

Он смотрел на экран. Горевой, как заведенный, отсчитывал: азимут — дальность, азимут — дальность… Опять перестроение. Теперь уже в три колонны. Остается минут восемь-десять — и бомбардировщики здесь!

— Ну-ка дай мне трубку, — нервно выхватил Осинин телефон из рук оператора. Нарушая режим переговоров, воентехник открытым текстом передал на командный пункт штаба ПВО Кронштадта: — Товарищи моряки! На вас идут фашистские бомбовозы. Их так много, что трудно все пересчитать, но не меньше двухсот! Заходят колоннами с трех сторон. Объявите воздушную тревогу! Незамедлительно!

Почти сразу же по побережью и с кораблей загудели тревожные сирены. «Ну наконец-то оборвалась эта тишина, — отлегло у Сергея от сердца. — Подходите, фрицы, подходите. Внезапности не будет!..»

Заградительный огонь невиданной силы, эшелонированный по высоте стальной завесой, прикрыл все подступы к кораблям и к крепости Кронштадт. Казалось, стреляло все, что могло стрелять. Трассы зенитных снарядов исчертили небо, от их разрывов расцвели облачки и скрылось солнце. Налетевшие, будто коршуны, «юнкерсы» натолкнулись на серьезную оборону.

Весь расчет стоял у своего «Редута», бойцы с волнением смотрели на развернувшееся сражение. Бомбардировщики делали попытку за попыткой зайти на боевой курс, чтобы прицельно сбросить бомбы, но тщетно. Потеряв более десятка машин, фашисты стали бомбить беспорядочно, что попало, не причиняя кораблям особого вреда, и разворачиваться, уходить восвояси. Но не тут-то было — их встречали огнем наши «ястребки»…

Рядом с установкой врезался в землю осколок снаряда. Горевой вспомнил о гранатах и кинулся в аппаратную. За ним — оператор. Как ни в чем не бывало он уселся на свое место, взял трубку телефона и выжидательно посмотрел на Горевого. Надо было продолжать дежурство. «Сказать ему о гранатах или нет? А, ладно, помолчу; мне бы такую жизнь!» — махнул Григорий рукой и уселся на крышку рундука перед осциллографом. На экране плясали иголки отраженных импульсов. «Ура!» — он видел, как драпали хваленые асы. Никаких стройных колонн, врассыпную!

Позвонили из штаба ПВО Кронштадта, начальство морское, наверное. Оператор сказал довольно: «Спа-а-сибочки! Счас по-о-зову…» Кликнул Осинина. Воентехник взял трубку. По разговору Горевой понял: дежурной смене «Редута» объявили благодарность. У него радостно забухало сердце: «Вот это да, хорошее начало!»

Справка.

Из отчета о боевых действиях войск 2-го корпуса ПВО.

22 и 23 сентября 1941 года фашисты повторили налеты на корабли Балтийского флота. В каждом из них участвовало более трехсот — трехсот пятидесяти бомбардировщиков. Благодаря своевременному оповещению активных средств ПВО спецустановками «Редут» самолеты противника были встречены нашими истребителями над Финским заливом, а зенитная артиллерия поставила мощный заградительный огонь. Ущерб флоту нанесен незначительный… За сентябрь на Ленинград было произведено двадцать три воздушных налета, из них двенадцать ночных. Это был месяц наиболее напряженных боев, явившихся подлинным экзаменом для воинов ПВО. Они сбили 309 и подбили 26 фашистских бомбардировщиков из 2 217 самолетов, пытавшихся нанести воздушные удары. К городу прорвалось 675 «юнкерсов»…

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТОЕ

Окольцованное кольцо

Пожалуй, с того времени, когда все попытки гитлеровцев захватить город силой провалились и фронт вокруг Ленинграда стабилизировался, «Редуты» наиболее ярко проявили себя, став для защитников надежным и  е д и н с т в е н н ы м  средством воздушного наблюдения и оповещения о вражеских налетах. Теперь Веденеева на лекциях порой спрашивают молодые люди: «Действительно ли бомбежки Ленинграда в блокаду были настолько жестокими и беспрерывными, как об этом пишется в книгах?» А наиболее дотошные студенты пытаются даже полемизировать: мол, взять, к примеру, Сталинград или другие наши города, у стен которых шла битва с фашистами, — как правило, они оказывались разрушенными до основания, застраивались после войны заново! А в Ленинграде, дескать, и не чувствуется сегодня, что рвались на его улицах бомбы и снаряды — большинство исторических памятников осталось невредимыми, здания тоже целы, только таблички на них напоминают об обстрелах. Как же так?..

«Ох и племя нынешнее младое, беспокойное — наивное в своем счастье! — думает в таких случаях профессор Веденеев, — А что, это действительно  с ч а с т ь е — расти и жить, не ведая голода, не зная, как свистят и рвутся бомбы, рушатся дома, хороня все живое под руинами. Может, сейчас вот взять и рассказать им?.. Жаль, не уложусь в отведенное на лекцию время».

И тогда он отвечает:

— Верьте, друзья мои, коварных налетов врага на блокадный Ленинград было больше, чем где-либо. Особенно в первую зиму, когда лютовал еще и чудовищный голод. Судите хотя бы по тому, что только с первого октября по тридцать первое декабря сорок первого года в Ленинграде объявлялось триста тридцать воздушных тревог! Тогда как за всю войну штабы МПВО города их насчитали чуть больше шестисот сорока.

Но доходят ли до юных умов и сердец голые цифры?..

…В тот день старшина Веденеев, бледный, с впалыми щеками — Кощей Бессмертный да и только! — самовольно ушел из медпункта. «Хватит залеживаться, не то помру», — решил он и двинул прямо к инженеру батальона. Плечо еще побаливало, от слабости охватил озноб, подташнивало. А тут еще нос к носу столкнулся с Бобреневым, который, впрягшись в скрипучую тележку, тащил на ней наваленные доверху хвойные ветви.

— Ну, здорово, гер-рой! Жив еще? — с ухмылкой сказал Бобренев, оглядывая Веденеева с головы до ног. — Хотя что, под крылом медицины загорать — лафа. Вот и эту муру, — кивнул он на хвою, — для вас по заказу врачихи доставляю. Экстракт какой-то варит из нее, говорит, от цинги. Полакомился, небось?.. Но по тебе не скажешь, видок — вот-вот ноги протянешь.

— А тебе, я вижу, без кубарей в петлицах только на руку — и думать, и в фургоне париться да канифоль вдыхать не надо — таскай себе елки-палки на свежем воздухе. Ишь как пышешь от такой житухи.

Но Бобренева колкость старшины, казалось, не смутила. Только глаза его сузились и губы поджались в тонкую линию. С прежней бравадой он проговорил:

— Физический труд всегда облагораживал, даже из обезьяны человека сделал. А зуб точить не ты на меня должен, а, наоборот, я на тебя. Но нет во мне зла, — опять с улыбочкой развел Бобренев руками. Неожиданно предложил: — Хочешь хлеба? Ведь, правда, отощал ты на лекарствах.

Он достал из телогрейки сверток, развернул тряпицу и протянул Николаю кусок чернухи, от вида которого у того помутилось сознание. Веденееву очень захотелось взять хлеб, у него даже рука потянулась вперед с раскрытой ладонью. В последний миг его словно током пронзило, он отступил от Бобренева на шаг. «Откуда, откуда у него столько хлеба? Где он его взял?! — лихорадочно застучало в голове Николая. — Мы же только по ломтику его получаем, да еще сухарь в придачу. А тут — такой кусман!»

От Бобренева не ускользнуло изумление старшины, он поспешно завернул хлеб и спрятал его за пазухой, суетливо сказав при этом:

— Знал, что ты не возьмешь. Го-ордый. И я, хорош гусь, чужим добром чуть не распорядился — на отделение ведь порцию получил. А все потому, что на нервах твоих захотелось поиграть, курва. В печенках ты у меня сидишь! — уже с нескрываемой злобой выкрикнул, брызгая слюной, Бобренев.

— Врезал бы я тебе, но руки марать не хочется, — усмехнулся Веденеев. Открытая ненависть к нему Бобренева подействовала почему-то успокаивающе. Он обошел Бобренева, брезгливо бросив ему через плечо на прощанье: — Да и слабаков я не бью. А ты каким был червяком, таким и остался…

В штабе сержант с повязкой решительно остановил Веденеева:

— К кому вы, товарищ старшина? Предъявите документы.

Красноармейская книжка Николая осталась в медпункте, а строгого дежурного он видел впервые.

— Придется вас задержать до выяснения личности. — Дежурный вызвал по телефону первого помощника начштаба лейтенанта Юрьева (тот выполнял обязанности военного дознавателя), представившись:

— Докладывает сержант Добреньков!

«Вот и влип, оправдывайся теперь сколько угодно, а факт налицо: дал деру. Попробуй доказать, что из благих побуждений!» — вконец расстроился Веденеев и начал уговаривать сержанта пропустить его к воентехнику Осинину или хотя бы сообщить о нем по телефону. Откуда же ему было знать, что Осинин в это время находился у комбата, отчитываясь вместе с ним перед полковником Соловьевым и представителями радиозавода — уполномоченными Военного совета фронта, направленными в батальон для проверки работы «Редутов»!..

— У вас теперь семь спецустановок. Семь! — гремел бас начальника службы ВНОС. — А вы толком не знаете, как их правильно поставить, чтобы радиоволнами окольцевать блокадное кольцо. Неужели до вас еще не дошло, что визуальное наблюдение и оповещение в данном положении бессильно?! Подсчитано: от передовых позиций в районе Лигово до центра города фашистам лету меньше двух минут, а от Невской Дубровки, до которой дальше всего, — пять с половиной минут. Разве можно предупредить их налеты за такое мизерное время обычными средствами? Только создав с помощью «Редутов» сплошное радиополе за линией фронта, мы сможем своевременно встречать огнем всех калибров самолеты люфтваффе на подступах к Ленинграду! Вот какая катавасия, товарищи, получается, — озабоченно закончил полковник Соловьев.

— От токсовского «Редута» надо плясать. Он стационарный, его быстро не перебросишь, — подал голос Осинин. — Я уже прикинул, как могут в этом случае распространяться диаграммы направленности антенн, чтобы перекрывать «мертвые зоны» установок.

— Вот как! Что ж, давай показывай, чему в академии учили, — оживился Соловьев.

Инженер батальона разложил карту, на которой карандашами были расчерчены овальные лепестки, пересекающиеся друг с другом и образующие своеобразный цветок.

— При таком расположении «Редутов» создается четыре сектора наблюдения, — повел рукой Осинин. — Дальние, ближние подступы к городу, Ладога и Финский залив с Кронштадтом.

— Что ж, неплохо, неплохо задумано, — одобрительно заметил директор радиозавода, разглядывая карту. — Но только есть ошибочки… Мда-а-с, милостивый государь, есть, есть… — Он посмотрел на Осинина. — Как это вы мыслите двумя станциями, установленными в городе, обеспечивать обзор в ближнем секторе? Мне известно, что в районах, которые намечены под позиции, нет ни единого возвышения. Следовательно, излучение будет захватывать лишь высоко летящие цели. А те самолеты, которые полетят на малых и средних высотах?..

— Один «Редут» поставим на каком-нибудь кургане. Тогда можно будет наблюдать и нижнюю кромку неба, — парировал Осинин.

— Друг мой, но где же вы в Ленинграде найдете такой курган? — усмехнулся директор завода. — Или будете строить специальную возвышенность?

— Ничего строить не будем, — вмешался Бондаренко. — Затащим «Редут» на крышу какого-нибудь дома. И делу конец.

— Идея хорошая. Я даже знаю такую крышу — здание НИИ-9. На ней институт много испытаний провел. Только как громоздкую машину с фургоном на нее поставишь?

— А что, завод не поможет? — хитро прищурил глаза полковник Соловьев и улыбнулся.

— Друг мой, первые баржи с оборудованием и рабочими уже поплыли по Ладоге. Мне бы там сейчас находиться, эвакуацией руководить. Так вот-с… — Директор озабоченно потер свою лысину, как бы соображая, что к чему. — Придется по старой памяти к такелажникам завода «Большевик» обратиться. Не откажут. — И он рассмеялся неожиданно звонким, молодым смехом.

Натянутость исчезла, заводские инженеры высказали свои советы. Предусмотрели, чтобы питание «Редутов» на позициях осуществлялось от электрической сети: экономия бензина ставилась во главу угла. Значит, «дозоры» должны находиться вблизи линии электропередачи.

Когда все варианты были обговорены и наступило время разъезжаться по «точкам», поднялся Бондаренко:

— У меня есть заявление к уполномоченным Военного совета фронта, — официально, с металлом в голосе произнес он.

— Пожалуйста, пожалуйста, — суетливо закивал директор завода, — только к чему такие строгости, голубчик?

— Вопрос серьезный. Да и не голубчик я, а комбат. До каких пор в радиобатальоне, который полностью перешел на новую технику, будут оставаться старые штаты? Сколько можно говорить об этом?!

— Погоди, капитан, не расходись, они-то при чем? — недовольно поморщился Соловьев и, чтобы сгладить наступившую неловкость, пояснил: — Я не раз выходил с предложением поменять штатное расписание в батальоне. Неудобства из-за этого большие, неразбериха в подчиненности, людей не хватает…

— Радиомастерская нужна позарез! Автомастерская по штатам предусмотрена, а радио — нет! — взволнованно перебил Осинин полковника, чем вызвал его гнев.

— Забываетесь, товарищ воентехник!

Осинин стушевался, вскочил красный как рак.

— Садись. О радиомастерской еще рано думать. Сначала установки настрой должным образом, — пробурчал Соловьев.

— Ну нет-с, друг мой, позвольте здесь с вами не согласиться. Нужна радиомастерская, да-а-с! — поддержал инженера батальона директор завода. — Именно сегодня, чтобы, как вы, милостивый государь, говорите, настроить «Редуты» должным образом. У нас специально бригада таких «настройщиков» создана. Вот-с!.. — Он опять погладил свою голову, точно хотел убедиться в отсутствии шевелюры, и добавил уже спокойно: — Обязательно расскажем товарищам Кузнецову и Попкову о ваших заботах, а если удастся, и товарищу Жданову. — Смущаясь, обратился к Соловьеву и Бондаренко: — А за несоблюдение субординации простите, голубчики. Далек я от воинских правил и этикета, хотя и звание генеральское имею.

Он нахлобучил шапку, поднялся. Встали и остальные. На их лицах было написано изумление.

— Товарищ генерал, может быть, вам охрану выделить? — по-уставному щелкнул каблуками Бондаренко.

— Что вы, друг мой, я не знаю, как от этих железяк отделаться. — Директор завода взялся за оттянувшие ремень поверх телогрейки ручные гранаты. — У меня радикулит, старческая болезнь. Ну да шут с ними, положено, говорят.

— Ничего, я буду сопровождать генерала, — пробасил полковник Соловьев, а присутствующие с невольным уважением окинули взглядом его высокую, богатырского сложения фигуру.

Они вышли в коридор и гуськом направились к выходу из штаба. У тумбочки дежурного, вытянувшись по струнке, отдавая честь, стоял Добреньков. Когда Осинин, шагавший последним, с ним поравнялся, сержант тихонько остановил его:

— Разрешите обратиться, товарищ воентехник первого ранга. Тут мы неизвестного одного задержали, к вам пытался прорваться. Длиннющий такой и худой. Веденеевым себя назвал, а документов нет.

— Где он?! — воскликнул Осинин и тем самым невольно привлек к себе внимание Соловьева, Бондаренко и представителей радиозавода, которые остановились у двери, с любопытством поглядывая на инженера. Осинин пояснил им: — Как раз «настройщик», который нам нужен, объявился. Старшина Веденеев! Где он? — с нетерпением опять спросил он у дежурного.

— Его лейтенант Юрьев на гауптвахту отправил — до тех пор, пока не выяснит, тот ли он, за кого себя выдает, — громко выпалил Добреньков и добавил осуждающе: — Сопротивлялся…

— Вот тебе и «настройщик», к награде его, как героя представили, а он… — недовольно нахмурился Соловьев. — Вы же докладывали, что госпитализировали его после ранения. Как он здесь оказался, да еще без документов? — спросил полковник у комбата.

Бондаренко, краснея, пожал плечами: мол, не могу знать.

— Сбежал он из-под медконтроля, не долечившись, так и заявил здесь, — отчеканил Добреньков.

— Вот как? Это круто меняет дело. Молодец, старшина! — довольно пробасил Соловьев и приказал: — Немедленно Веденеева освободить! Возьмете его с собой, Осинин.

— Слушаюсь, товарищ полковник!..

В последующие трое суток погода резко ухудшилась, зарядил дождь, временами со снегом, и людей пробирало насквозь. Расчетам всех установок, за исключением «Редута-1» в Токсове, не прекращающего ни на минуту наблюдения за воздухом, пришлось свертывать «дозоры», переезжать по слякотным, вязким дорогам и даже, как «Редуту-3», переплывать в Кронштадт. Перебазировался из Песочной в Ленинград на Новосельцевскую улицу и штаб батальона.

…А совсем неподалеку на крышу дома № 9 в Яшумовом переулке поднимали «Захария», с темно-зеленым фургоном и демонтированными колесами. И никто — ни такелажники завода «Большевик», ни редкие прохожие — не знал и не догадывался, что за штуковина спрятана в машине, для чего нужно так надрываться, чтобы затащить ее на двадцатиметровую высоту. Визжали жалобно лебедки, тек пот по лицам.

Руководил подъемом капитан Бондаренко, с воспаленными от бессонницы глазами и сиплым, простуженным голосом. Со стороны могло показаться, что ему давно за сорок. Но движения его порывисты, в словах — подстегивающая уверенность, и тот, кто подчинялся им, мог невольно подумать: «Нет, он молод и крепок — ишь сколько энергии кипит!» Правда, когда подъем стопорился и казалось, что раскачивающаяся на тросах, словно маятник, машина вот-вот оборвется и рухнет наземь, комбат белел и сквозь сжатые зубы шептал:

— Черт меня дернул пойти в академию. Уж лучше бы, как отец: тачал бы себе спокойно сапоги.

Борис Бондаренко вырос в местечке Ямполь-Подольском на Винничине в бедной семье кустаря-одиночки. Познал он и труд, и плетку. В пятнадцать его спину изодрали в клочья петлюровцы в целях профилактики: кто-то подпустил «красного петуха» соседу-шкурнику, на которого он батрачил. Никто не думал, что «волчонок» Борька выживет, встанет на ноги. Но он выкарабкался, казалось, с того света и только настырнее и злее твердил: «Ничего, еще устрою кулачью ве-се-елу-ую жизнь». Тогда и посоветовал ему старый Бондаренко: «Плюнь ты на все, сынок. Учись-ка лучше моему ремеслу. Ведь почти готовый сапожник. Да и живи тихо, как на роду написано».

Не догадывался отец, что время уготовило сыну иную судьбу. И хотя не успел Борис повоевать в гражданскую, но лишь пришел срок — в армию пошел с радостью. Заметили в пареньке трудолюбие, настойчивость — направили в школу красных командиров.

Учиться ему пришлось много, за плечами было всего четыре класса церковно-приходской школы. Вечерами и в школу рабочей молодежи бегал. Благо начальники поддержали курсанта, разрешили пойти на такой эксперимент. Бондаренко спал по четыре часа в сутки, остальное время коротал за книжками. Помогли воля, напористость. Пришли успехи и в службе, когда уже стал командиром. Направили в академию…

Только вот излишне горяч и самолюбив был комбат. Резок. И ничего не мог поделать с собой.

С утра он сам повел колонну с другой установкой к Ладожскому озеру. Двигались медленно: в лобовые стекла машин била снежная крупа, и колеса скользили по вымощенной булыжником трассе. Однако до Ваганова добрались без приключений. Спустившись к озеру, комбат отмерил площадку слева от деревушки Коккорево, у самой воды. Отдавая распоряжение начальнику «Редута» лейтенанту Ульчеву развертывать станцию, Бондаренко был уверен, что позиция им выбрана удачная. Но тут подъехала эмка, из нее выбрались полковник Соловьев и директор радиозавода и давай комбата распекать чуть ли не на глазах у подчиненных.

— Что это за место?! Ведь нужна возвышенность, чтобы условия соответствовали техническим требованиям!.. — отчитывал Соловьев Бондаренко.

Директор радиозавода подлил масла в огонь:

— А как вы, милостивый государь, думаете питать «Редут»? От силовой машины? А где брать бензин? Электричества-то здесь нет!

— Есть электросеть… На ириновских торфоразработках, — возразил Бондаренко.

— Значит, и «Редут» нужно ставить в Ириновке.

В общем, пришлось свертываться. Колонна опять вышла на дорогу и медленно потянулась назад, от озера, к Ленинграду, мимо Ваганова, в шести километрах от которого приютилась на длинном узком косогоре деревенька Ириновка.

На самом холме у околицы в туманной дымке вырисовывались очертания церкви, каких-то построек…

«Тут, что ли, развернуть «дозор»? — подумал Бондаренко. — Э-эх, жаль, Осинин с другими станциями возится. Уж он бы подсказал, инженеру это куда сподручней». Он приказал водителю своей машины остановиться, выпрыгнул из нее и зашагал по лужам в хвост колонны.

— Что стряслось? — открыл дверцу эмки Соловьев.

— Думаю, товарищ полковник, здесь разбивать позицию «Редута», — показал Бондаренко на косогор. — В тот сарайчик у церкви загоним установку, антенну наружу, замаскируем — никто не догадается. И для землянок удобно, прямо в откосе выроем — получится вроде пещер.

— А где линия электропередачи? — спросил вышедший из машины директор завода.

— Если напрямую, то километра два-три будет.

— Не пойдет, — развел тот руками. — Место хорошее, а не пойдет. Так вот-с, друг мой. Не сможете вы подсоединиться к электросети, придется линию тянуть. А для этого не дни, месяцы потребуются.

— Надо будет, и в дни уложимся, — не сдавался Бондаренко.

Подошедший Ульчев поддержал комбата:

— Конечно, построим, чего там…

— Действуйте! — махнул рукой Соловьев. — Ты, лейтенант, затаскивай на гребень станцию и приступай к оборудованию позиции. А ты, комбат, коль уверен в своих людях, иди в контору торфоразработок и договаривайся о прокладке линии.

Но когда Бондаренко приехал в Рахья, где находилось управление ириновских «болот», и встретился там с техническим руководителем разработок, то упал духом. Нет, подключиться к линии можно было, никто не возражал. Только напряжение ее — три тысячи вольт! А значит, и к «Редуту» надо было вести высоковольтку, а потом монтировать еще и понижающую подстанцию. Тут действительно могло месяцем обернуться.

— Коль такое дело — поможем. Дам я тебе двух монтеров. Они хоть и бабы, но электрики высокой квалификации, — попытался успокоить техрук Бондаренко.

— Да разве нас два монтера выручат, тем более женщины?!

— У меня все они в юбках, а вкалывают похлеще иного мужика…

И теперь не выходило еще из головы Бондаренко, как идут дела в Ириновке. Не мог он остаться там с расчетом Ульчева из-за сложного подъема «Пятерки» по вертикальной стене. При этой мысли бросало то в жар, то в холод: не дай бог угробить станцию! «Надо бы быстрее послать в Ириновку Осинина. Вот только пусть расставит на «точках» остальные установки и сразу же мчится туда», — решил комбат.

…Осинин с Веденеевым, развернув и настроив возрожденный «Редут-4» в Ленинграде, у Волкова кладбища, а потом «Двойку» в Юкках, тряслись в это время по ухабам, ведя последнюю по счету установку — «Семерку» — в деревню Манушкино, к самому переднему краю. О многом успели переговорить они. Но больше всего о том, как лучше использовать радиоулавливатели, выжать из них все, на что они способны.

Осинина влекла в основном теория, отталкиваясь от которой, он уже сейчас представлял кое-какие конструктивные изменения в схемах блоков и дополнительные приставки к «Редуту», улучшающие его технические характеристики. К примеру, мечтал он о высотной приставке к антенне, чтобы была возможность определять еще одну координату — высоту полета цели.

Веденеев же — практик. Его пальцы, казалось, сами чувствовали, где нужно подкрутить, подстучать, подпаять, и сразу картинка на экране трубки становилась четче, ярче, словно источалась от рук старшины дополнительная энергия. Предложения инженера он воспринимал с постоянной готовностью:

— А вы чертежик мне дайте, товарищ воентехник. Уж я постараюсь исполнить точь-в-точь.

Осинин вздыхал:

— Да… Тебе бы, Николай, в радиомастерскую, но нет ее пока. А так бы не только от меня, от многих наших инженеров-добровольцев заказы посыпались, не успевал бы чертежи разгребать.

— А кому же за экраном «Редута» сидеть? Сами жалуетесь, что дежурные смены до сих пор не укомплектованы.

— Это точно. Но мы народ обучим, в лепешку расшибемся, а надежных операторов подготовим. Как считаешь, что нужно, чтобы ускорить этот процесс? Вот ты, старшина, как учился?

— Я?.. Поначалу форму импульсов с осциллографа в тетрадку зарисовывал и запоминал. Ночью разбуди — тут же мог воспроизвести. Так и пошло.

— Вот и нам, на «дозорах», нужно взять этот метод на вооружение. Заведем специальные тетрадки характерных импульсов, — загорелся Осинин, — пусть операторы свои наблюдения записывают и обмениваются между собой. Все их вместе сложить — книга получится!

— Золотая книга, товарищ воентехник…

В Манушкине они попали под минометный обстрел. Правда, обошлось без последствий. Но Осинин, памятуя о печальной участи расстрелянной установки в Пулкове, отвел «Семерку» за околицу деревни. Благо нашелся подходящий бугорок, поросший чапыжником, на котором и установили «Редут». Связавшись с приемным центром батальона, Осинин доложил о выполнении задания. Тут же получил новое — курс на Ириновку. А Веденеев, как и намечалось, поехал в Токсово, к Червову.

…На прокладку линии электропередачи вышел весь расчет. Осинин подключал к работе и дежурную смену, и часовых, которые, сменившись с постов, тоже шли на помощь. Бойцы валили лес, рубили, пилили его, рыли ямы, ставили столбы, монтеры тут же взбирались на них, вешали крючья, протягивали силовой кабель… Это был чудовищный, адский по тяжести, невыносимый труд войны, в котором было все: и надорванные жилы, и сбитые в кровь руки, и пот… Они протянули высоковольтку и установили понижающий трансформатор на позиции «Редута-6» за двое суток!

…А в Яшумовом переулке на плоской и забетонированной крыше НИИ-9, на которую накануне с грохотом и скрежетом выволокли демонтированный зеленый фургон, уже мерно крутилась антенна, не видимая с земли и смотрящая далеко вокруг.

В тот же вечер в кабинет Жданова вошли директор радиозавода и полковник Соловьев, которые доложили члену Военного совета фронта о том, что его указание о создании вокруг блокадного кольца сплошного радиопеленгаторного поля для обнаружения воздушных налетов противника выполнено. Установки РУС-2 на оборудованных «дозорах» работают надежно.

— Приятная новость, спасибо. — Андрей Александрович поднялся из-за стола и подошел к большой, во всю стену карте. — Так где расположены наши «Редуты»?

Соловьев перечислил. Жданов взял записную книжку и сделал пометки.

— Хорошо бы поставить пеленгатор и за Ладогу, к Волхову, и, может, не один, — размышлял он. — Очень важно оберегать нашу единственную связь со страной через озеро. Завод не даст нам еще парочку «Редутов»?

— Завод свернул производство и практически уже весь эвакуирован.

— Это плохо, что свернул. Но кто-то же остался в цехах? Наверное, и сырье, и детали, и оборудование тоже не все вывезли… Я вот о чем попрошу, прежде чем вы отправитесь в Новосибирск. Соберите рабочих, которые не уехали, организуйте из них бригаду. Может быть, подключить к ним специалистов из радиобатальона? Надо собрать хотя бы еще одну установку. Разъясните людям… Если ленинградский рабочий за дело возьмется, он обязательно доведет его до конца!

— Хорошо, товарищ Жданов, считайте, что я выполнил ваше поручение, — взволнованно заверил директор завода.

Справка.

Если вам, читатель, доведется побывать в Музее истории Ленинградского военного округа, то обязательно обратите внимание на рукописный фолиант в бархатном переплете, на котором укреплены резные деревянные буквы — «ЗОЛОТАЯ КНИГА». Да, это та самая, написанная локаторщиками блокадного Ленинграда. Полистайте ее, и вы почувствуете не только уникальность ее содержания, но и услышите голос того далекого времени. Дрогнет сердце, ведь это  н а ч а л о  нашей радиолокации!

Есть в этой книге такие строки: «Сила плюс искусство — вот что решает исход вооруженной борьбы. Нашей силой в борьбе с врагом является передовая техника — «Редуты», а искусством — многочисленные приемы применения этой техники… Было бы неправильно считать, что из «Редутов» нельзя выжать больше отведенной ему максимальной дальности обнаружения целей в 120 км…

Творческая мысль инженеров, старших операторов, их постоянное стремление возможно дальше обнаружить противника привели в ряде случаев к засечке целей на расстоянии 220—230 км».

За день до праздника

Первым на большие расстояния стал бросать взгляды за линию фронта «Редут-1». Надо отдать должное военинженеру Червову, установку он довел до ума. Хотя единственным прибором для регулировки «Редута» ему служила обычная неоновая лампочка на эбонитовой ручке, по свечению которой определялась мощность излучения и длина волны. В руках военинженера эта «палочка-выручалочка» творила чудеса. Веденеев тоже попотел изрядно. О «ноль-иксах» больше никто не напоминал. Старший оператор четко определял количество самолетов в цели, их тип.

Теперь Червов сам поругивал себя за то, что никак не успевает заменить масштабную ленту на экране осциллографа километров на сто пятьдесят, но чтобы развертка не отражалась на определении характера импульса. Тогда Веденееву и другим операторам легче будет распознавать дальние цели. Засела у инженера в голове эта идея.

Старшина Веденеев, слушая все эти «охи», в сердцах восклицал: «Что вы так огорчаетесь, Георгий Николаевич! Радоваться надо: вы такое сделали! Та-а-ко-е!..» Но Червов в ответ лишь отмахивался и казнил себя.

Однако сейчас беспокойство у Червова вызвало другое: немцы начали мудрить. Он отложил свою масштабную ленту и засел в домике дежурной смены вместе с операторами, не сводя глаз с осциллографического отметчика.

Октябрь их научил: стервятники летают ночью, а днем — только когда пасмурно, облачность большая. Группы небольшие — два-четыре бомбардировщика, а то и вовсе одиночки. Следить за такими целями нетрудно, если нет «зон провалов». Червов вычертил маршруты ночных налетов и заставил расчет выучить их назубок: пошли самолеты со стороны Витина, значит, дальше они полетят на Ропшу, через Финский залив, и на город; полетели от Сиверской — потом пойдут на Красногвардейск, через Среднюю Рогатку, и на Ленинград; ну а если выходят от Тосна, то жди их над Колпином, вдоль Невы будут заходить к самому центру города… Только дудки, их же чопорный педантизм рушил черные замыслы. «Редут» ни разу не сплоховал, и летчики с зенитчиками отгоняли «ворон».

Но вот Веденеев обратил внимание на то, что большая группа взлетела с дальнего аэродрома и шла от Нарвы. И вдруг, когда подошла к Сиверской — он уж начал было выдавать донесение на главный пост, — исчезла! Больше не появлялась, как в воду канула. В чем дело? Неужели появилась новая «мертвая зона»?

— Может, вы ошиблись? — допытывался Червов у Николая.

— Никак нет, товарищ военинженер, была группа, а над Сиверской пропала, — уверенно ответил тот.

«Неужели она села на аэродром? — терялся в догадках Червов. — Но в Сиверской базируются фашистские истребители, а старшина утверждает, что вершина импульсов была пологая, значит, бомбардировщики. Надо проверить».

Через некоторое время Веденеев опять доложил:

— Вижу группу, самолетов двадцать, бомбардировщики, взлетели с Дно!

— Ведите, и, пожалуйста, повнимательней, — попросил его Червов и отдал распоряжение телефонисту: — Дублируйте донесение на главный пост!

Пошли цифры, цифры, началась обычная работа, а Червов внимательно наблюдал. Вот самолеты подошли к Сиверской. Что это? Количество импульсов уменьшилось! Осталось только два самолета, ошибки быть не может — изображение четкое. Они заходят на Ленинград уже знакомым маршрутом. А где же остальные бомбардировщики?!

— Этих двух проведите до конца, не снижайте внимания! — взволнованно приказал Червов Веденееву.

Самолеты подошли к городу и сравнялись с импульсами от «местных предметов».

— Следите, следите, Николай Ильич, они сейчас должны опять появиться…

— Если не собьют наши, — заметил Веденеев. — О! Нашел гад себе могилку!

— Молодцы зенитчики, четко сработали, — тоже обрадовался Червов, увидев, что теперь только один импульс появился на экране. (Потом они узнали, что это не зенитчики сбили бомбардировщик, а летчик Севастьянов впервые над ночным Ленинградом таранил врага.) Второй «юнкерс» ушел обратным курсом. Подойдя к Сиверской, импульс от него пропал.

— Совершил посадку. Не полетел обратно в Дно, а сел там же! — Червов совсем разволновался. — А почему же остальные бомбардировщики отказались от налета на город?.. Пожалели? Добренькими стали? Враки! Да, да, товарищи дорогие, враки все это! — как бы подключая к своим рассуждениям операторов, воскликнул Червов. — Они обязательно полетят на Ленинград. Они собирают армаду. Сиверская для них — аэродром подскока! Соедините меня с главным постом! — попросил он телефониста. — Наблюдение не прекращать!

Червов доложил о догадке оперативному дежурному на КП корпуса. Вскоре последовал его доклад о другой группе немецких бомбардировщиков, взлетевших с Луги, которые произвели посадку, но только теперь не в Сиверской, а на аэродроме в Гатчине…

В Смольном о донесениях «Редута-1» пока еще знали только два человека — полковник Соловьев и начальник разведывательного отдела фронта комбриг Евстигнеев, которого начальник службы ВНОС успел проинформировать. Но доложить об этом руководству обороной города они не успели. После короткого собрания партийного и советского актива в честь 7 Ноября Жданов пригласил к себе командование фронта. На повестке дня стоял один вопрос: как не допустить бомбардировки Ленинграда?

— Учтите, предполагаемый налет — не обычная акция, — начал совещание Жданов. — Нам нельзя позволить, чтобы в годовщину Великого Октября фашисты бомбили город. А они намереваются учинить такой разбой, какого свет не видывал. Что будем делать, товарищи?.. Видимо, нашей авиации что-то надо предпринимать.

— У меня в полках на исходе горючее, товарищ Жданов. Если я и отряжу на патрулирование эскадрилью, она не сможет быть долго в воздухе, — сказал командующий авиацией генерал Новиков.

— Да, лед на Ладоге еще не стал. Зато ледяной шуги столько, что озеро уже не судоходно, — огорченно вздохнул Андрей Александрович. — В Новой Ладоге скопилось и продовольствие и горючее, а как доставишь?..

— Товарищ Жданов, разрешите доложить, — поднялся полковник Соловьев. — Буквально перед тем как идти сюда, мне сообщили, что спецустановки обнаружили сосредоточение больших групп бомбардировщиков противника на аэродромах в Сиверской и Гатчине. Можно попробовать нанести упреждающий удар авиацией.

— Что значит «попробовать», полковник?! — вскочил Новиков. — Я же говорю, что у меня бензина едва на один полковой вылет хватит. А вдруг там нет никаких бомбардировщиков, а полетят они с другой стороны — что тогда прикажете делать?.. И как ваши наблюдатели могли все так точно определить?

— Подождите, товарищ Новиков, не горячитесь. Нужно разобраться, — остановил генерала командующий фронтом Хозин. — Товарищ полковник, кому вы еще докладывали об этом?

— Успел сказать только комбригу Евстигнееву, — ответил Соловьев.

— И каково мнение начальника разведотдела?

— Проверять надо…

— Сколько времени вам для этого нужно?

— Часов шесть, может, больше. Как повезет разведчикам…

— Нет, это много, нам медлить никак нельзя, — прервал диалог Жданов, который поднялся из-за стола и взволнованно начал прохаживаться по кабинету. Неожиданно звонким голосом он спросил Соловьева: — Ну, а верить-то вашим пеленгаторщикам можно? Вы твердо знаете, что они не ошибаются?!

— Уверен, товарищ Жданов, и не сомневаюсь, что сведения точные.

— Вы можете соединиться непосредственно с установкой и еще раз спросить того, кто это обнаружил, — уверен ли он в своей информации? — спросил Андрей Александрович.

— Отсюда? — спросил Соловьев.

— Да откуда угодно, только быстрее.

— Тогда разрешите!.. — Соловьев направился к телефонам, стоявшим на маленьком столике. Тут же находился небольшой ящичек, из которого раздавались мерные глухие звуки метронома.

Подошел и Жданов, поднял одну из трубок:

— Сейчас же соедините полковника Соловьева, он скажет с кем, — и подал трубку начальнику службы ВНОС.

Соловьев, связавшись с оперативным дежурным, вызвал «Редут-1». Червова в аппаратной не оказалось. На связь вышел дежурный — старший оператор установки Веденеев.

— Товарищ старшина, доложите, откуда у вас сведения о скоплении авиации противника на ближних аэродромах… Кто интересуется? — Соловьев усмехнулся и посмотрел на Андрея Александровича. Тот согласно кивнул, и полковник, выделяя каждое слово, проговорил: — Лично товарищ Жданов интересуется. Да, да…

Прикрыв ладонью микрофон и слушая доклад, Соловьев начал пересказывать присутствующим об обнаружении «Редутом» перегруппировки авиации противника. Не все из того, что он говорил, было ясно, но все присутствующие поняли главное: сведения не лишены основания и заслуживают серьезного внимания.

Жданов не выдержал и прервал Соловьева:

— Спросите еще раз, сам он твердо уверен или это только предположения?

Соловьев спросил и через несколько секунд ответил:

— Уверен он, товарищ Жданов. Говорит, что и инженер Червов, который первым догадался о вражеской перегруппировке, уверен. А Червов ошибиться не может.

— М-да… Ну что, товарищи, давайте подумаем… Можно ли рискнуть, самим произвести налет на вражеские аэродромы?..

Справка.

В ночь на 7 ноября 1941 года 125-й бомбардировочный полк майора Сандалова нанес упреждающий удар по аэродромам в Сиверской и Гатчине. Для фашистов он оказался неожиданным и сокрушительным. Было сожжено на земле 66 вражеских машин. Только небольшая часть фашистских самолетов находилась в воздухе и успела сбросить на город несколько крупных бомб с часовым механизмом. Большого урона они не принесли.

7 ноября Ленинград не бомбили.

Вскоре войскам фронта был объявлен приказ, подписанный Хозиным и Ждановым, о первом награждении советских локаторщиков за боевое применение новой техники. Инженер Червов получил орден Красной Звезды. Веденеев и остальные бойцы дежурной смены «Редута-1» — медали «За боевые заслуги». После этого авторитет ленинградских разведчиков неба стал незыблемым.

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТОЕ

Голод

От голода и дистрофии люди не только мучились и умирали… Григорий Горевой, сидя у мерцающего экрана «Редута», напряженно следил за передвижением группы вражеских самолетов вдоль линии фронта. И тут он… ослеп! Начал с усилием тереть глаза — не помогло. Навалившаяся чернота давила чудовищной тяжестью, словно оказался Григорий под сводами рухнувшей на него пещеры. Стало невозможно дышать. Сразу вспомнились одесские катакомбы, когда он подростком отстал от отчаянной дворовой компании, решившей пройти испытание темнотой в душных лабиринтах. Тогда от жуткого страха, что он остался один в подземелье, Гриша заревел белугой, зовя на помощь… маму. Прилипло потом к нему с легкой руки пацанов: «Мамуля», — и он настолько привык к такому обращению, что откликался на него охотней и проворней, чем на имя Григорий.

Но теперь, хоть и зовут его малышом, не реветь же! «Может, отключилась электроэнергия?» — с надеждой подумал он и нервно закричал:

— Включите аварийный свет!

— Зачем? И так все в норме, — услышал он спокойный голос инженера установки, в котором вдруг прозвучала тревога: — Что с вами, Горевой?!

— Н-не вижу… Я ничего не вижу!

Его вывели из фургона, осторожно спустили по лесенке вниз. Обычно после затемненной аппаратной снег искрился до рези в глазах. Но сейчас все по-прежнему оставалось во мраке. Лишь колкий ветер обдувал покрытое испариной лицо.

— Наверное, голод дает знать себя, — прошептал он. — Сейчас должно пройти…

Но как ни глубоко вдыхал Григорий морозный воздух, как ни отпаивали его потом товарищи в землянке горячим кипятком с двойной добавкой сухарей — тщетно! Слепота не отступала.

Воентехник Дюрич принял решение эвакуировать Горевого в Ленинград. По трапу Григория ввели на один из кораблей, который вслед за теплоходом «Тазуя» шел к городу. Посадили на скамью в каком-то промозглом помещении.

— Ну, бывай, малыш! Поскорее выздоравливай, — дружески хлопнул его по плечу младший воентехник. — Я позвонил, на пристани тебя будут встречать.

Дюрич ушел, тихо плеснула вода за бортом. Григорию показалось, что он один на всем белом свете. Оставаться на месте было невмоготу, и он на ощупь, с опаской ступая, стал пробираться к выходу.

— Вы куда, товарищ? — кто-то взял его за локоть.

— Скажите, сейчас ночь? — спросил Горевой упавшим голосом.

— Да. Сосните чуток, не растрачивайте попусту силы.

— Нет. Проводите меня, пожалуйста, на воздух.

На палубе пронизывало до костей. Кто-то тихо, наверное, шагах в двух от него, переговаривался:

— Луна-злодейка разгулялась, черт бы ее побрал. У Петергофа перед немчурой высветит транспорт, как на экране.

— Плевать. Семи смертям не бывать, а один летальный исход неизбежен.

— Вчера фашисты баржу потопили, на которой переправлялся госпиталь. Слышал?

— Слыхал. Битый лед, черная вода — будь она проклята! Бр-р-ры…

— Я плавать не умею.

— Тебе легче…

Григория затрясло от озноба, захотелось крикнуть: «Помолчите, вы! Я ведь тоже плавать еще не научился, но не объявляю об этом направо и налево». Но в этот момент прозвучала команда:

— Всем стать к борту, приготовить гранаты!

Горевой услышал вокруг себя движение. Растопырив руки, пальцами ухватил кого-то за бушлат.

— Чего надо?!

— А зачем гранаты? — спросил Григорий.

— Фу ты, пацан. Идешь в город и не знаешь, что фрицы наладились по льду к фарватеру подбираться, наши суда обстреливать.

— Дайте и мне гранату… И проводите меня, пожалуйста, а то ненароком за борт грохнусь, будет тогда потеха, — скривил Горевой губы в жалкой улыбке.

— Да ты, оказывается, незрячий! Как же ты, парень, на юте оказался? Ну-ка дуй на камбуз. Скажешь: комиссар приказал чаем напоить.

— Не нужен мне ваш чай. Я хочу здесь быть, рядом с вами!

— Гляди-ка, маленький, а горластый. Ладно, стой рядом со мной. Но только без глупостей!..

По возгласам матросов, коротким командам Горевому ясно представилась вся картина происходящего. На вражеском берегу вспыхнул прожектор, и идущий впереди ледокол вот-вот должен был пересечь острый луч. Но тут затарахтел По-2, полоса света взметнулась ввысь. Словно стрекоза в паутине, «тихоход» затрепыхался в ней. Зачавкали вразнобой крупнокалиберные пулеметы, посылая в небо огненные трассы. Но самолет крутнул маневр, скрылся в темноте, и вдруг засвистели бомбы. На берегу рвануло раз, другой. Прожектор погас.

— Каков наш спаситель, а? Видал?! — ткнул в бок Горевого комиссар корабля.

— Да! Видел! — закивал, восторженно улыбаясь, Григорий.

— То-то же, малыш, так держать! — привлек по-братски Горевого к себе комиссар, осторожно промокая тыльной стороной ладони его щеки, влажные от слез, стекающих из широко открытых глаз под напором встречного ветра.

Нет, никогда не забудет Григорий Иванович Горевой тот переход из Кронштадта…

…А в Лесном, в штабе радиобатальона, его командование не на шутку растревожилось известиями, поступающими с «дозоров». Не только Григорий Горевой потерял зрение. Не различали развертки на экранах осциллографов старшие операторы Лозовой, Тумаринсон, Егоров, Путютин… Восемь бойцов, являвшихся глазами «Редутов», не могли своими глазами смотреть на белый свет. Пока восемь…

— Что будем делать? Товарищ военврач третьего ранга, не медлите, говорите, что делать?!

— Необходимы витамины, товарищ капитан. Мы уже готовим в медпункте хвойный экстракт. — Врач батальона, не спрашивая разрешения, тяжело опустилась на стул, устало провела ладонью по опухшему лицу и добавила с горечью: — Но тем, кто теряет зрение, хвойная настойка вряд ли поможет. Она от цинги. А тут нужен рыбий жир…

— Что?.. Какой еще рыбий жир?! — усмехнулся старший политрук Ермолин. — Да легче иголку в стоге сена найти!

Врач пожала плечами и бесстрастно сказала:

— Другого лекарства предложить не могу.

— А может, все-таки что-нибудь придумаете, — совсем не по-комбатовски, просительно проговорил Бондаренко. — Может быть, хлеба по две нормы им, сухариков с кипяточком?

— Это тем, кто еще не начал слепнуть. А заболевшим нужен рыбий жир.

— Та-ак… Где же его достать? — Бондаренко с усилием потер указательным пальцем правой руки висок. — Кажется, нашел!.. А ведь точно!

Он вскочил, подбежал к двери, распахнул ее ногой. Выйдя в коридор, приказал дежурному:

— Машину мне, срочно! — Обернувшись, сказал застывшим в недоумении Ермолину и военврачу: — Я сейчас, Одна нога здесь — другая там… Может, и привезу рыбий жир. Ждите! — И скрылся, только гулко еще отдавались из коридора, постепенно затихая, его грузные шаги.

Комбат поехал на свою бывшую квартиру, которая после эвакуации на Большую землю его жены и сына давно пустовала. В кабине фыркающего грузовика он закрыл веки. Не оттого, что хотел прикорнуть (ибо знал, что сон сейчас не придет), но так легче было мысленно бродить по дому, в котором когда-то — вечность назад — он жил. Да сохранилось ли вообще это здание? Может, и дома-то уже нет или поселился в его жилище кто-либо другой? Бондаренко очень хотелось, чтобы все было цело, главное — оказалась бы на месте в квартире двухлитровая бутыль с рыбьим жиром. Как-то, испуганный болезнью сына, он принес ее по совету однокашника из академии. Сын тогда ничего не мог есть и худел прямо на глазах. Жена, правда, подняла Бондаренко на смех (мол, кто же ангину жиром лечит?), однако бутыль спрятала куда-то про запас. Но куда?..

Бондаренко почувствовал, что машина остановилась. Он открыл глаза. Справа от него за стеклом кабины громоздилась черная стена покосившегося здания, вроде бы и знакомого, но с трудом узнаваемого. Комбат отворил дверцу, поставил ногу на подножку, по-стариковски, еле переводя дух, выбрался из полуторки.

Лестница, по которой он поднимался, подсвечивая себе путь механическим фонариком «жиу-жиу», была покрыта ледяным настом смерзшихся отходов, выбрасываемых прямо на площадки. Сырая затхлость, как в подземелье, и жуткое, гробовое безмолвие страшили, ноги отказывались идти наверх, а в голове лихорадочно стучало:

«Это же сущий ад! Есть ли здесь хоть одна живая душа?!»

Бондаренко вспомнил, что у него нет ключа от квартиры. «Может, у дворника есть? Славная девчушка. Приехала сюда из деревни к родственникам накануне войны. Песни любила вечерами петь, — машинально подумал он, спускаясь обратно на первый этаж. — Кажется, здесь…»

На стук никто не ответил. Бондаренко тронул дверь, она чуть приоткрылась. Нажав посильней, протиснулся через образовавшийся проем в коридор. Жужжа «динамкой», прошел вглубь и вдруг услышал сказанное со стоном, еле-еле: «Кто там?» Направив в ту сторону вспыхивавший и сразу тускневший кружок света, увидел в углу комнаты на койке закутанного во что попало человека. Подошел поближе:

— Мне дворник нужен, бабушка. Я капитан Бондаренко, жильцом здесь был. Хочу в квартиру войти, а ключа нет.

— Признала я вас по голосу, сами, значит, заявились, — прошептала женщина с иссушенным лицом, впалыми глазами и всклокоченными волосами, возвышающаяся над тряпьем, грудой наваленным на ее распластанное тело. — А то все солдатик ваш приходил, приветы от вас передавал…

— Какой еще солдатик? Я никого не присылал, — изумился комбат.

— Славный паренек. Все шутковал, безбожник. Вы простите, стулья я ваши стопила, он мне приволок. В следующий его приход хотели и шкаф стопить. У меня одной сил нет…

Бондаренко невольно посмотрел на давно остывшую «буржуйку» с белесым налетом инея, засунул руку под голову дворничихи, вытащил связку ключей и озабоченно подумал: «Кто же тут хозяйничал? Наверное, не стоит туда и подниматься; если мебель пошла на дрова, то уж что-то съедобное вряд ли сохранилось…»

Он снова поднялся на второй этаж. Войдя в свою опустошенную, перевернутую вверх дном квартиру с разбитыми стеклами окон, по которой гулял морозный ветер, он прежде открыл кухонный шкаф. Так и есть — пусто. В углу комнаты бледный кружок света от фонаря запрыгал по кучке наваленного хлама, сверху которого в беспорядке лежали разломанные рейки, видимо, от этажерки. Будто кто-то специально приготовил их на дрова. «Надо бы взять их, печурку растопить у дворничихи», — решил капитан.

Он начал разбирать горку, увидел картонный этюдник. Подсвечивая фонарем, Бондаренко потянул за переплет. Тот, поддаваясь, вдруг обнажил образовавшуюся в хламе дыру. Он насторожился:

— Ничего не понимаю… Неужели тайник?!

Комбат сунул в отверстие руку и нащупал какой-то твердый сверток. Вытащил, оказался небольшой, но увесистый куль. Его содержимое заставило вздрогнуть. В темно-зеленой солдатской фляжке оказался рыбий жир, наверное, часть того, из бутыли; тут же поблескивали ожерельем нанизанные на бечевку несколько золотых колец, в тряпке был кусок засушенного хлеба и… часы-хронометр! Капитан понял, что человек, о котором сказала дворничиха, точно принадлежал к батальону. Именно его, как вора, в батальоне долгое время искали.

— Кто же он?! — хрипло воскликнул Бондаренко. — Надо получше расспросить дворничиху!

Но девушка, ставшая от голода похожей на немощную старуху, его уже не дождалась. Она оказалась мертва…

На другой день сменилось командование 2-го корпуса ПВО. Военный совет Ленфронта назначил командиром корпуса генерал-майора береговой службы Зашихина, военным комиссаром — полкового комиссара Иконникова, начальником штаба — подполковника Рожкова.

После представления новому руководству Бондаренко направился в корпусной отдел разведки и ВНОС в надежде, что удастся переговорить с полковником Соловьевым. Там было довольно оживленно: обсуждали предпринятую накануне фашистами ночную бомбежку Москвы. Бондаренко услышал фразу, заставившую сжаться сердце: «Одна фугаска разорвалась на территории Кремля на Ивановской площади». И хотя тут же последовало успокоительное: «К счастью, жертв и разрушений нет, только воронка…» — сердце не отпускало, пульс отдавался в висках, словно стук метронома в разгар воздушной тревоги.

— Что с вами, капитан? — обеспокоенно спросил его появившийся полковник Соловьев.

Бондаренко смутился:

— Наверное, то же, что и со многими, — дистрофия подступает.

— Ну, ну, не позволим. Хочешь кипяточку? Или лучше вот, витамин «C» — хвойная настойка.

— Мне нужен витамин «A» — рыбий жир.

— Слышал, слышал… И о ночных похождениях тоже. Товарищи из особого отдела проинформировали, какую штукенцию ты на своей квартире отыскал, но об этом после… А по поводу рыбьего жира пойдем посоветуемся с начальником медслужбы.

Военврач 1 ранга Смолянов коротко бросил:

— В курсе я, профессора из госпиталя попросил побывать на четвертом «Редуте». После осмотра его операторов примем решение. Так что оформляйте ему допуск.

Бондаренко позвонил Осинину, приказал ему отправить на позицию «Редута-4» помощника начштаба лейтенанта Юрьева с документами для посещения «дозора» профессором. Потом они уединились с полковником Соловьевым.

Начальник службы ВНОС сказал:

— А теперь по вопросу о мерзавце, который у вас завелся. Командование очень обеспокоено, в батальоне, по всей вероятности, орудует враг. Да, да, капитан, вор — тоже враг! Есть кто-либо на подозрении?

— Мы людей изучаем, чуть ли не каждый в поле зрения, — начал оправдываться Бондаренко. Но полковник перебил:

— Плохо. Ничего определенного нет, никакой версии. А одними словами «найдем… найдем» дело с мертвой точки не сдвинешь.

— Всех, что ли, подозревать? Разве можно?!

— Как раз это мы хорошо понимаем. А возможность ускорить развязку, капитан, была, но ты маху дал! Кла-до-ис-ка-тель! — съязвил Соловьев. — Что же не оставил в целости тайник для приманки? Ведь его хозяин наверняка придет туда еще, чтобы забрать свои сокровища или пополнить. Здесь бы вы его и сцапали. А?.. Чего молчишь, губы надул?

— У-у, черт, ведь верно! — не сдержался Бондаренко. — Шляпа я… Но еще не поздно! — с надеждой воскликнул капитан. — О случившемся знают немногие.

— Вот и действуй. Но если почувствуешь, что впустую, зря бойцов не морозь…

…А лейтенант Юрьев в это время плелся в сторону Волкова кладбища, где на позиции «Четверки» ожидали профессора-глазника. Шел не спеша, экономил силы, а снег лежал рыхлый и вязкий. Редкие прохожие обессиленно приваливались к стенам домов, отдыхая. Иногда на пути попадались трупы, острота ощущений давно притупилась, они уже не вызывали ужаса, но мешали: надо было обходить задубевшие тела, делать лишние шаги.

Наконец и Юрьев выбился из сил, решил отдохнуть. «Вот только перейду мост на Лесном, до него рукой подать», — подумал он. И тут неподалеку хлестко ударил снаряд. Потом ухнул второй. Пришлось переходить на другую сторону улицы: немцы начали артобстрел, пытаясь в какой уже раз вывести из строя железнодорожную ветку, ведущую от Финляндского вокзала.

На скамейке возле парка сидел тихий старичок с обвислыми сосульками на бородке. Юрьев в изнеможении опустился рядом, откинув голову, закрыл глаза. Дышалось тяжело, не хватало воздуха, и Алексей понял, что нужно расслабиться, иначе легче не будет. С хрипом он резко наклонился и, как спортсмен после долгого марафона, глубоко вздохнул, постепенно распрямляясь. Вдох… Выдох. Еще раз вдох…

— Вы встаньте, лучше продышитесь, — услышал Юрьев совет старичка, который внимательно наблюдал за ним. Предупредил: — Только потом не садитесь, не дай бог, случится, как со мной. — С горьким смущением пояснил: — Присел, а подняться не могу, ушла сила из ног. Скамья соблазняет, только потом, как видите, передышка не на пользу.

— Я помогу вам, где вы живете?! — Алексей с трудом поднялся.

— Что вы, что вы, — запротестовал старик, — ваше дело военное, каждая минута на учете.

Слова обессиленного человека напомнили Юрьеву, что его ждут на «дозоре» и он не имеет права задерживаться. Но чем же помочь старику? Ведь замерзнет!

— Да вы не волнуйтесь, — видя колебания лейтенанта, как можно добрее проговорил старик, — посижу-посижу, и пройдет у меня слабость. Доберусь как-нибудь.

Юрьев достал из кармана сухарь, завернутый в платок, которым хотел подкрепиться. Как его разделить? А, ладно, есть же еще «пайка» — стопятидесятиграммовый слипшийся комочек «чернухи».

— Держи, отец, поешь — ноги окрепнут, — протянул Алексей сухарь.

Старик начал было отказываться, но его рука невольно взяла сухарь, слезы покатились из замутневших глаз. Он затрясся, пытаясь что-то произнести, но не вымолвил ни слова. Юрьев помог ему встать на ноги и понял: тому не дойти. Неимоверным усилием заставил он себя сделать шаг, другой, третий. Оглянулся: старичок так и стоял у скамьи, наклонившись, с зажатым в руке драгоценным ломтиком. «Прости, отец, — прошептал Алексей. — Прости…»

Профессор-глазник, просидев вместе с операторами у экрана осциллографа, сделал заключение: нужен витамин «A». Сануправление фронта заявку приняло, добыло небольшую бутыль рыбьего жира. Но до сих пор многие старшие операторы «Редутов», которым рыбий жир спас зрение, а то и жизнь, вспоминают, что «лекарство» они потребляли в достатке. Правда, в том жутком голоде и малый глоток казался необыкновенно большим благом. Где брали? Комбат привозил на «дозоры», сам же к нему не притрагивался, хотя и его допекло. Только старшие операторы «причащались»…

Однако несмотря на голод, который терзал, «редутчики» мужественно боролись с врагом.

Справка.

Из журнала боевых действий 2-го корпуса ПВО.

С 18.00 23.11.41 до 18.00 24.11.41 на дежурстве оперативная группа № 2 майора Метелева…

В 18.47 спецустановка № 1 (Токсово) предупредила о крупном налете авиации противника на город. Цели были обнаружены на расстоянии 110 км.

В 10.05 дежурной сменой установки № 4 (Волково кладбище) был предупрежден налет за 80 км от города. В налете участвовало 20 бомбардировщиков противника… Благодаря достаточному упреждению воздушные атаки врага были отбиты. В общей сложности установками РУС-2 обнаружено за сутки 58 фашистских самолетов.

Пора ставить точки над «и»

Бондаренко на всех документах расписывался только красными чернилами. Но когда надо было подписать приказ-поздравление по случаю контрнаступления наших войск под Москвой, они кончились. Не оказалось красной туши и в запасах комиссара Ермолина.

— Как же так, — сокрушался Бондаренко, — событие, можно сказать, историческое, а с красным цветом накладка вышла.

— Ничего подобного, — возражал Ермолин. — Ты только представь себе, сколько сейчас красных знамен реет по белу свету в честь победного наступления!.. Расписаться можно и этим. — Комиссар протянул комбату остро заточенный красный карандаш.

И Бондаренко, который не терпел малейших нарушений, был общепризнанным аккуратистом, особенно в делопроизводстве, на удивление помощника начальника штаба Юрьева, с довольным видом сделал карандашный росчерк на приказе. Помрачнел комбат после, когда лейтенант вышел из кабинета.

— Не выходит у меня из головы тайник, комиссар. Столько времени засаду на моей квартире держим — все без толку, — вздохнул он. — Затаился мерзавец!

— Или занят чересчур, минутки свободной нет, чтобы вырваться из расположения, — добавил комиссар. — То, что этот субчик при штабе ошивается, я ни на йоту не сомневаюсь.

— Почему так считаешь? Как раз он может в расчетах «дозоров» быть! Потому и в город ему сложно выбраться.

— Вряд ли, комбат, скорее всего, он из числа хозяйственников. Они у нас в основном мотаются, имеют свободный выход за территорию, — усмехнулся Ермолин. — Я тоже не сижу сложа руки, побывал на других квартирах эвакуированных. Видели и там солдата-шутника. Думаю, шарил, шкурник, по сусекам в надежде, что уезжающие могли позабыть многое в спешке. А хозвзвод к тому же был задействован в организации эвакуации семей.

— Вполне возможно, — забеспокоился Бондаренко, — это может быть версией. Ну и каков твой дальнейший анализ?

— Самый что ни на есть простой, комбат. Наблюдаю, изучаю людей… Не нравится мне, честно тебе скажу, Бобренев.

— Ну, это ты загнул. Струсил, конечно, он тогда, но ведь мальчишка еще, с кем не могло случиться. Технику связи знает, поэтому я по просьбе Осинина его в состав радиомастерской сейчас включил. Не истопником же его все время держать!

— Вот-вот… Только ты не видел, какая мина разочарования у него на лице была, когда он узнал, что зачислен в бригаду Веденеева.

— Еще бы. Со старшиной у Бобренева старая «любовь»…

— А я думаю, не поэтому. Для таких, как Бобренев, в кочегарах быть да на подхвате куда сподручнее, чем на заводе вкалывать. Здесь и уйти ему по своим делишкам было проще — когда кто хватится! А там — каждая пара рук на учете…

— Но почему ты считаешь, что Бобренев не сделал выводов из тяжелого для себя урока? По отзывам командира взвода, парень переживал, проявлял старательность…

— Не верю, — жестко отрезал Ермолин. — Трус всегда о своей шкуре больше печется. Это раз! Во-вторых, у командира хозвзвода к Бобреневу отношение было более-менее мягкое — как же, тоже кубари носил! А в-третьих… Мне Юрьев признался, что когда часы-хронометры пропали, они с Ульчевым просили Бобренева у станций подежурить, как однокашника, по старой памяти. Так что, комбат, пора нам поставить все точки над «и».

— Ну что ж, комиссар, стоит поразмыслить над твоими доводами. По крайней мере, лишний раз проверить Бобренева не помешает.

…В цехе бывшего радиозавода бригада рабочих и четверо бойцов батальона во главе с Веденеевым заканчивали сборку «Редута». Осинин привел пятого солдата — Бобренева. Чтобы установку поставить за Ладогу к Новому году, как пообещали Жданову, нужны были дополнительные руки, иначе могли не успеть.

— Здорово, Николай Ильич! Подмогу я тебе привел, узнаешь старого знакомого? — сиплым от простуды голосом прокричал Осинин на ухо старшине, который вытачивал какую-то втулку на стареньком токарном станке. Тот обернулся. Увидев инженера батальона, а с ним Бобренева, Веденеев лишь на миг удивленно вскинул брови и снова принялся за дело, показав им чумазую пятерню: мол, еще пять минут станок будет работать, а после электроэнергия отключится. Осинин понял: — Работай, работай, Николай, мы подождем!

Он подал знак Бобреневу следовать за ним и направился туда, где шла основная сборка установки, к машине с фургоном. Возле нее копошились люди, движения их были замедленны, будто на них были не ватники, а тяжелые железные костюмы, как у средневековых рыцарей. И ходили они, с трудом переставляя ноги и опустив головы, точно давила на них сталь доспехов. Все же по мудреным манипуляциям Осинин понял, что они настраивают один из готовых блоков.

Вдруг в цехе разом все стихло: остановился станок, прекратился зудящий звук работающей аппаратуры. «Шабаш! Сегодня больше ни одного киловатта не дадут», — подытожил кто-то из сборщиков. Только пятнадцать минут в холодный мрак цеха подавалась электроэнергия, отобранная у маленького, иссякающего электрического ручейка, питавшего город. Рабочие положили инструменты и потянулись гуськом к чуть тлевшей на бетонном полу кучке головешек.

— Ну-ка, Бобренев, пошуруй костерок, — негромко сказал Осинин, — у такого и не обогреешься.

Тот с готовностью кинулся налаживать огонь, у него это получалось хватко, и сборщики, вповалку рассевшись вокруг, оживились, потянулись ближе к костру. Осинин, поздоровавшись, обратился к старшему из них:

— Как дело движется, Андреич? Орлы-то мои не подводят?

— А ты поди разбери, где твои, а где мои, — грубовато ответил тот. — Все на ладан дышим… И этот, мордастый, — кивнул в сторону Бобренева, орудовавшего у костра, — скоро между нами растворится, не узнаешь его. — Он поморщился, отчего его сухое лицо превратилось в кулачок, потом отвернулся от Осинина, всем видом показывая, что продолжать разговор ему не хочется.

Осинин промолчал, окинул взглядом сидевших. Он действительно с трудом узнал бойцов батальона. В таких же стеганках и ватных штанах, как и рабочие, в красноармейских шапках-ушанках, почерневших от копоти, они мало отличались от штатских. Даже зеленоватые брезентовые ремни с бляхами, которыми были перепоясаны бойцы, не бросались, как обычно, в глаза, а обвисли, слились с замасленной формой. Лица изменились, постарели, будто каждому из них было не по девятнадцать лет, а куда больше.

Подошел старшина Веденеев, как и все, старик стариком, обросший щетиной.

— Так и работаем в час по чайной ложке, — чертыхнулся он. — Вы бы, товарищ воентехник, бензину литров десять выбили. Тогда мы движок пустим.

— Добро, Николай, постараюсь. Какие будут еще вопросы?

— Какие там вопросы. Вчера двоих отправили на Пискаревку. А перед вашим приходом еще один умер на рабочем месте, — кивнул старшина, и Осинин, глянув в ту сторону, только теперь заметил лежащее у стены накрытое тело.

— С утра еще возился, нас подбадривал, — продолжал Веденеев, — а потом присел — и все. Работящий был… Друг Андреича.

Понял Осинин, почему бригадир сегодня не в духе. Подошел к нему, мягко тронул за плечо:

— Вы меня простите, Павел Андреевич, я не знал. А помощника принимайте в бригаду. Он в свое время учился на радиста, да и вам свежие силы нужны. Успеем к Новому году? Вроде бы всего ничего осталось, а?

— Как не успеть. Надо, — буркнул рабочий.

Когда инженер батальона ушел, Бобренев процедил Веденееву сквозь зубы:

— Ну, доволен? Твоя теперь власть, старшина. Командуй, шут с тобой!

— А ты все никак не успокоишься? Пора бы… Ладно, не время сейчас для личных счетов. Бери-ка лучше отвертку да помогай, — миролюбиво закончил Николай.

В первую же ночь, когда уставшие сборщики отдыхали в коротком забытьи, разлеглись вповалку у фургона, Веденеев заметил отлучку Бобренева. Заворочался, привстал, окинул взглядом, насколько было возможно, цех в отблесках тлеющего костра. «Куда же он подевался?» — обеспокоенно подумал Николай, поднимаясь. У выхода из цеха столкнулся с Бобреневым, который парил с мороза, как разгоряченный конь.

— Где тебя черти носили? Еще сил хватает, чтобы бегать, — начал выговаривать Веденеев.

— Ну и зануда ты, старшина. По нужде уже и выйти нельзя. А заодно и попрыгать для согрева.

— Лучше бы пару палок в костер подбросил. Только холоду в цех напустил, — проворчал Веденеев, опять отправляясь на боковую.

Однако Бобренев свои прогулки под луной не прекратил. И Веденеев нутром почувствовал, что они неспроста. Как ни хотелось Николаю спать, как ни ныло от усталости тело, все же он пересилил себя, потопал за Бобреневым, стараясь быть им не замеченным.

Хрустел снег. Вызвездило. Веденеев прижимался к стенам домов, плетясь за Бобреневым на расстоянии. Да и шел тот ходко, за ним было не угнаться. Вскоре Николай совсем потерял его из виду. Куда идти? Слева забор хлебозавода, справа — пустырь. Старшина прислонился к забору, решив обождать Бобренева. «Пойдет же он обратно. Хотя что толку… Знать бы, куда он сейчас за полночь двинул? И патрулей не боится, — непроизвольно отметил Николай. — Вот дела…»

Мороз крепчал, стоять без движения уже не было мочи. Веденеев затопал, приминая под ногами скрипучий снег. Из загона хлебозавода, натужно гудя, выползла полуторка, оставляя за собой белый шлейф. Повернула налево, в сторону Веденеева. К машине метнулась отделившаяся от стены тень. «Неужели это он?» — напрягся Николай.

Старшина увидел, как неуклюжий на вид человек прытко подпрыгнул, взмахнул рукой и тут же присел на корточки. Веденеев тяжело побежал к нему. Подоспел вовремя. Тот подтаскивал к себе прут, на который была нанизана буханка, чернеющая на снегу. Веденеев наступил валенком на прут. Он узнал вора.

— Какой же ты гад, Бобренев! — прохрипел Николай. — Попался, подлая твоя душа.

Бобренев отшатнулся, в испуге отбросил крюк. Вскочил. С яростью и бранью он кинулся на Веденеева. Старшина оттолкнул его от себя нетвердой рукой:

— Стоять!.. Я тебя все равно сдам кому следует!

В ответ Бобренев взвыл, как затравленный волк, и с разбегу ударил Николая головой в живот. Тот, охнув, осел на снег. Бобренев побежал через дорогу.

— Н-не уйде-ошь, сука! — с трудом выдавил из себя Веденеев, глотая воздух, которого ему не хватало. Шатаясь, он поднялся и, еле переставляя ноги, тоже направился к пустырю. Но Бобренев быстро удалялся, а у старшины не хватало сил, чтобы его преследовать. Не было у Николая с собой и оружия. С досады он скрипел зубами. Наклонившись вперед, он шел и шел, увязая в снегу…

А Бобренев, петляя, словно заяц, во весь дух уносил ноги от места своего преступления. Он лихорадочно думал только об одном: «Поскорее добраться до квартиры комбата — кто догадается у него искать! Надо отсидеться, надо. Благо там и тайничок остался. А дальше видно будет. Но в батальон мне больше хода нет!»

Не знал только Бобренев, что Веденеев, отчаявшись, что не в силах угнаться за ним, вернулся обратно к хлебозаводу. У вахтера оказался телефон, и Веденеев спешно набрал номер: Б2-10-27. Ответил комбат. Старшина сбивчиво от волнения и усталости доложил ему о случившемся.

— У-у, черт, — выругался комбат, — ведь только сегодня о Бобреневе говорили! Ну, теперь он никуда не денется.

Бондаренко вызвал дежурную машину. Забравшись в кабину, коротко бросил шоферу:

— Ко мне домой, улица Труда, десять.

Он подъехал, когда Бобренев уже забежал в подъезд и, крадучись, поднимался по лестнице. Скрипнув дверью, вошел в квартиру. «Кажется, пронесло», — прошептал он, тяжело дыша. Потом зажег спичку и уверенно направился к углу комнаты. Но только сунул руку в кучу хлама, отыскивая свой сверток, как два острых луча ударили ему в лицо. Бобренев отпрянул к выходу, но у порога столкнулся с комбатом:

— Долго же ты нам мозги пудрил. Сдавайся, сволочь!

— Только не убивайте! Пощадите! — завизжал от страха Бобренев.

…Через несколько дней Бобренева судили и расстреляли за мародерство. Перед строем управления батальона.

ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ

Дорога жизни

К Новому году сборка «Редута-8» завершилась. Установку отправили за Ладогу, в распоряжение Свирского бригадного района ПВО. Бондаренко и Ермолин получили еще по одной шпале в петлицу. Осинину было присвоено звание военинженера 3 ранга. Он доложил: есть возможность в цехе завода собрать еще один РУС-2, Жданов, узнав об этом, только воскликнул:

— «Редут» крайне необходим за озером!

Веденеевская бригада снова засучила рукава. Она спешила: фашисты прекратили пока налеты на город и всю свою армаду бомбардировщиков бросили на штурм Дороги жизни. Поэтому сборщики не стали особо мудрить: блоки «старушки» (так они назвали «Редут-9», потому что делали его на базе старого макета, на котором до эвакуации завода настраивалась аппаратура для серийных станций) располагали не в специальных стойках, а на обычных письменных столах, расставив их в фургоне.

Оклемался и вернулся в строй Григорий Горевой. Зрение у него постепенно восстановилось. Он снова сидел за экраном отметчика, звонко выкрикивая оператору цифры для составления донесений о передвижениях вражеских самолетов.

…В 3.24, в самый разгар боевого дежурства, когда в небе было полным полно целей, осциллограф погас. «Неужели опять что-то случилось с глазами?» — заволновался Горевой. Но нет, зрение его на этот раз не подвело. Однако установку пришлось выключать. Часа два корпели с инженером установки; ничего не ясно — схемы вроде бы не нарушены!

— Фу ты, как все просто! — чертыхнулся инженер от досады, обнаружив неисправность. — Надо позвонить Осинину, чтобы другие «дозоры» предупредил.

Сказалась конструкторская недоработка: из-за высокой температуры накаливания высокочастотной лампы расплавился и вытек парафин из конденсатора, расположенного рядом с ней, и затек под ее цоколь, служа изолятором. Теперь надо было изменить схему… Но выключение «Редута» во время боевого дежурства расценивалось как ЧП. Приехали на «дозор» дознаватели, особисты, чтобы разобраться в его причинах. Примчался и батальонный комиссар Ермолин — инженер установки был коммунистом, а вина за случившееся ложилась прежде всего на него.

— Неужели вы не понимаете, что если бы инженер своевременно проверил контакты, когда проводил профилактический осмотр станции, то ее выключения во время налета можно было избежать! — доказывал Ермолину следователь.

— А почему вы считаете, что он их не проверил? Осциллограф-то сначала работал, а значит, и парафин еще не проявил себя как изолятор, — парировал Ермолин. — Нет, товарищ капитан, разбираться будем досконально. А если с бухты-барахты, то загубим человека не за понюх табака.

Инженер установки вместе со старшим оператором Горевым и оператором Щегловым в ту ночь заступал дежурить. И Ермолин решил идти на «Редут» вместе с ними.

Ночь выдалась звездная, крепчал морозец, а снизу, от дороги, неумолчно доносился гул моторов: спешили от Ладоги машины с продовольствием в Ленинград. Ермолин и дежурная смена, выйдя из землянки, прислушались, всматриваясь в темноту. Но машины шли с притушенными фарами и были невидимы, лишь слышались голоса их движков.

— У меня сейчас такое чувство, товарищ батальонный комиссар, — сказал инженер, — будто от нас все зависит. Не вообще от всех наших войск или тех, кто по Дороге жизни колесит взад-вперед, а именно от нашего «Редута».

— Я тоже думаю об этом… Вы спускались вниз, к дороге, лозунг читали? — спросил комиссар почему-то у Горевого.

— А как же! Я, наверное, всю жизнь буду помнить слова из письма товарища Жданова к работникам ледовой трассы: «Товарищ, Родина и Ленинград твоих трудов на забудут никогда!» — выпалил Григорий и добавил: — Я, товарищ батальонный комиссар, в партию хочу вступить.

— Стремление похвальное. И давно созрело у вас такое решение?

— Нет, недавно. Прибыл из госпиталя на «дозор» и вот… Понимаете, трудно сейчас! И никто в округе не знает, для чего мы тут и чем занимаемся. Может, когда-нибудь узнает, но не в этом главное. Мы-то знаем, что защищаем небо над Дорогой жизни, значит, тоже трудимся здесь. А если ты коммунист, как я понимаю, то нужно не просто трудиться. А работать с двойной, тройной отдачей! — разволновался Горевой.

— Что ж, мыслишь ты, сынок, верно…

Они медленно, с трудом переставляя ноги, пошли по тропинке вверх, к церкви, очертания которой на фоне узорчатого звездного неба и снежных барханов напоминали какой-то летательный аппарат из области фантастики. Рядом с ней притулился заброшенный сарай, на крыше которого «выросла» березка. В нем и был замаскирован «Редут».

— Стой, кто идет?! — послышался окрик часового.

— «Ленинград»! — назвал комиссар пароль.

— «Москва», — отозвался часовой, пропуская смену к установке.

Горевой обнаружил цель на расстоянии 145 километров в районе Луги. Оператор Щеглов забубнил в телефонную трубку цифры — пошло донесение на КП Ладожского бригадного района ПВО и главный пост. Инженер установки, прокладывая на планшете маршрут цели, чуть обернувшись, коротко бросил сидевшему позади Ермолину:

— На нас летят, товарищ батальонный комиссар!

— Сколько самолетов в цели, какой тип? — спросил Ермолин.

— Не меньше двадцати «юнкерсов».

— Понятно. Массированный удар по ледовой дороге решили произвести, сволочи. Угадали время, обозы сейчас растянулись. Лишь бы наши не проморгали…

— Не подпустят. Мы на что?

— Внимательней, внимательней, хлопцы, не отвлекаться. — Ермолин нервно потер рукой щеку. Если б не полумрак аппаратной, то было бы видно, как горело его лицо.

Цифры, цифры… Оборот антенны — минута. Опять цифры… Внезапно на экране трубки флюоресцирующая полоска задрожала, переломилась, разобрать что-либо стало невозможно. Запахло гарью.

— Товарищ инженер! — вскрикнул Горевой.

Воентехник вскочил. Рывком выключил высокое напряжение и открыл дверцу генераторного отделения. Все увидели — горел трансформатор.

«Пропало дело, пронеслось в голове Ермолина, — теперь пока исправишь, фрицы десять раз отбомбятся… Но что он делает?! С ума сошел!»

Инженер обрывал провода. Они плохо поддавались слабой руке, врезались в нее. Еще рывок, еще… Готово. Он быстро закрыл отсек и включил высокое напряжение. Послышалось монотонное зудение, будто в станцию влетел шмель — заработала генераторная лампа. На экране осциллографа выплеснула развертка.

— Что рты разинули? Передавайте донесение, быстро! — скомандовал инженер Горевому и Щеглову, которые с изумлением смотрели на него.

Они засуетились, в эфир снова понеслось: «Ноль шесть, пятьдесят пять — тридцать шесть, двадцать, девяносто, два тридцать одна…» Это означало, что «Редут-6» сообщает: в квадрате 55-36 находится 20 самолетов противника, курс — 90, время — 2.31. Перед этим последнее донесение было передано в 2.30. Минуту — один оборот антенны — боролся воентехник за жизнь установки!

Но Ермолин по-прежнему не находил себе места. До тех пор, пока командование истребительного авиакорпуса не выслало навстречу «юнкерсам» эскадрилью «яков». Истребителей поддержала зенитная артиллерия с прожектористами. К Дороге жизни фашисты не прорвались.

Когда наступила передышка, военком устало спросил инженера:

— Слушай, объясни, пожалуйста, что ты там нафокусничал, — показал он на генераторный блок.

Воентехник обернулся, по его улыбающемуся лицу катился пот.

— Это не я, а умные люди, которые наш радиоулавливатель создавали. — Увидев, что его ответ поверг батальонного комиссара в еще большее недоумение, инженер пояснил: — Конструкторы такую ситуацию предвидели, потому и продублировали цепь трансформатора автоматическим смещением развертки. Поэтому я разорвал замкнувшуюся цепь и перешел на автомат. Здорово придумано, верно?

— Да-а… — покачал головой Ермолин, а про себя подумал: «Опростоволосился ты, товарищ батальонный комиссар, маху дал. Нет, пора и тебе за книжки браться: установку знать надо! А инженер, надо же, каков! Не растерялся, в матчасти — с закрытыми глазами разбирается. Его к награде нужно представить, а не дело фабриковать! Так и напишу в акте следственной комиссии… А старшему оператору обязательно дам рекомендацию в партию. Хоть он и малец, но удалец. Надежный мужик!»

Крах операции «Айсштос»

К марту сорок второго года в радиобатальоне уже было одиннадцать «Редутов». Поставили за Ладогу «старушку», собранную в самую лютую пору рабочими и группой бойцов во главе с Веденеевым. Из Новосибирска, где эвакуированный радиозавод наладил серийный выпуск РУС-2, пришло еще две установки. Наконец-то утвердили и новые штаты… Но все же остро чувствовалась нехватка людей.

— Придется призвать в батальон девушек-блокадниц. Будем их учить, — заявил Осинин комбату.

— Что?! Никогда я не дам на это согласия! — отрезал Бондаренко. — Пусть их набирают в команды МПВО. А мы как-нибудь обойдемся. — И пробурчал: — Не хватало, чтобы на «дозорах» любовь крутили направо и налево.

— Не дело говоришь, комбат, — вступился за Осинина Ермолин. — О любви ли сейчас думать, когда в желудках сосет?! К тому же сам знаешь: снова пришел приказ об отправке еще одной роты на пополнение к пехотинцам на Невскую Дубровку. Видно, опять попытаются прорвать блокаду.

— Ну и что? Наберем ее из второстепенных специалистов. Шофера нам, кстати, сейчас ни к чему, две машины только на парах — бензина нет. А на «дозорах» наладим взаимозаменяемость — это твоя забота, Сергей, — сказал майор Осинину и жестко добавил: — Можно и радиомастерскую пока прикрыть. Вон там сколько мастеров, пусть к экранам садятся.

Осинин вскочил от растерянности, не мог сразу найти в ответ нужные слова.

— Да вы… Как же так?! С таким трудом… Нет, вы, товарищ майор, просто не понимаете значения радиомастерской! — выпалил он.

— Скажите пожалуйста, — съязвил на это Бондаренко.

— Да без нее все наши антенны бы уже застопорились!.. А телевизионная идея инженера Голованевского, одобренная штабом корпуса? А наша высотная приставка, которую с Червовым конструируем? Что, прикажете закрыть эти работы?!

— Прикажу! Временно…

Так старшина Веденеев снова оказался в старших операторах «Редута», крутящего антенну на крыше бывшего института. Поднимаясь на него, не раз приходилось останавливаться, ложиться прямо на лестничные плиты, чтобы отдышаться. Осинин направил его сюда не только засекать и распознавать на экране импульсы от вражеских целей. Он должен был еще и помогать телевизионщикам в осуществлении смелого для того времени эксперимента по передаче отраженного сигнала с радиоулавливателя самолетов непосредственно на командный пункт корпуса ПВО. (Эти работы комбату приостановить не удалось: вмешался полковник Соловьев. В случае успеха эксперимента потери времени, затрачиваемые «редутчиками» на донесения о налетах, практически сводились к нулю. А это в условиях блокады было очень важно.)

Идея принадлежала помощнику начальника «Редута-5» по технической части сержанту Голованевскому, который всерьез начал заниматься телевидением еще до войны, заведуя лабораторией в НИИ-9. Ему первому пришла мысль создать такую систему информации, чтобы картинка, которая развертывалась на экране «Редута», тут же отображалась на главном посту и командных пунктах активных средств ПВО, причем в круговом изображении воздушного пространства.

— Вся обстановка будет перед глазами. Не нужно тратить время даже на счисление всевозможных вариантов и воображать, что происходит в воздухе, над чей постоянно колдуют старшие операторы, — доказывал он Осинину.

Инженер батальона тоже загорелся идеей. Благо начала функционировать радиомастерская, и он дал добро попробовать провести несколько опытов. Окрыленный Голованевский тут же устроил лабораторию в верхнем этаже здания, на котором стояла «Пятерка» и где беспрепятственно разгуливал бродяга-ветер, затащил в нее аппаратуру, оставшуюся после ликвидированного НИИ телевидения.

Чудом пробил и с трудом перевез он телевизионную испытательную установку «КИТУ» с завода «Радист», она там бездействовала. Голованевский только посмеивался при этом: «Я еще до войны примечал, где что плохо лежит».

Однажды он, настраивая свой телевизор, стал свидетелем совершенно неожиданного явления, взволновавшего не только его. Голованевский увидел на экране четкое изображение какого-то хроникального фильма о военных действиях в Африке! Наведенные в городе справки показали, что никто, кроме него, в блокадном Ленинграде телевидением не занимается. Выходит, он поймал прием телевизионной передачи. Дальний прием, причем в ультракоротковолновом диапазоне, по всей вероятности, из Англии! (Она ведь ведет боевые действия в Северной Африке.) Тогда это — научное открытие: какой-либо теоретической возможности дальнего приема телесигналов в УКВ-диапазоне и фактов такого приема в СССР, как он знал, не было. Голованевский тут же составил докладную записку, в которой указал открывающиеся новые возможности использования телевидения, в частности в радиообнаружении самолетов. После этого его идеей очень заинтересовалось корпусное начальство, которое открыло для исследований «зеленую улицу», выделило помощников. Однако вся ответственность за успех дела ложилась на батальон и в первую очередь на его командование.

Все это Веденеев хорошо знал, ибо радиомастерская, в которой он находился после сборки двух «Редутов», выполнила не один заказ телевизионщиков. И сейчас, отдежурив у осциллографического отметчика станции положенные ему четыре часа, Николай спешил в лабораторию Голованевского, где корпел без сна и отдыха над пайкой схем, вдыхая канифольную гарь. Такой распорядок выматывал его основательно.

Весь март немцы вели настойчивую авиаразведку районов Ленинграда, и с наибольшей активностью действовала их авиация на Ладоге. Но если подступы к Дороге жизни надежно прикрывали три «Редута», по донесениям которых стервятников вовремя встречали и отгоняли наши истребители и зенитчики, то разведывательные полеты одиночных самолетов обнаружить было трудно. Хотя остальные «Редуты» их появление засекали на довольно большом удалении от города, пытались навести на «рамы» «ястребки». «Рамы», как правило, проскакивали через заслоны. Причина: радиоулавливатели не могли дать исчерпывающих сведений о высоте полета целей, а знания только квадрата, где находятся вражеские самолеты, нашим летчикам было недостаточно. К тому же пока они выходили на заданный курс, цели неожиданно его меняли. А пока «Редуты» сообщали новые координаты целей и очередные команды доходили до истребителей, «рамы» успевали ускользнуть, уйти восвояси.

Веденеев в таких случаях, вытирая с лица пот, жаловался Голованевскому:

— Ну, прямо неуловимы эти чертовы «рамы»! Заладили нервы нам трепать. Видно, замышляют что-то, сволочи.

— Ничего, скоро мы нашу телеустановку запустим, — успокаивал Голованевский. — Не смоются тогда, субчики. Я еще свои телевизоры и на наши истребители поставлю. Вот когда у гансов начнется переполох, — грозился он.

Николай восхищался задумками инженера: представить трудно такое! Но после снова мрачнел:

— Все равно высоту полета цели мы знать не будем.

— Чудак-человек, вероятность-то наведений из-за малого времени информации у-ве-ли-чит-ся!.. А высотные приставки к «Редутам» тоже не за горами. Уверен, Осинин с Червовым их добьют, как пить дать…

Активизация гитлеровской авиаразведки города не осталась без внимания командования корпуса ПВО.

— Фашисты наверняка готовят серьезную операцию! — гремел басом по телефону полковник Соловьев, ежедневно инструктируя майора Бондаренко. — Поэтому предупреди все «Редуты»: глядеть в оба! Учти, комбат, проморгаешь «ворон» — не сносить тебе головы!..

4 апреля вечером все и началось. «Айсштос» («Ледовый удар») — так называлась эта крупнейшая воздушная операция гитлеровцев, которая разрабатывалась высшим руководством вермахта. Оно привлекло к ней более ста самолетов. Геринг считал, что его асы легко расправятся с Балтийским флотом: корабли были лишены маневра; закованные льдами, они неподвижно громоздились у набережных Невы на зимних стоянках. «Без флота Петербург быстро падет, — бахвалился шеф люфтваффе. — Он лишится мощной поддержки дальнобойной корабельной артиллерии, которая доставила немало неприятностей войскам немецкой группы армий «Север».

Майор Бондаренко в тот час находился на главном посту. Таков был порядок: при смене боевого дежурства кто-то из управления радиобатальона обязательно присутствовал здесь. Очередной наряд радистов и операторов заступал под крыло корпусного начальства. Люди сюда подбирались надежные, проверенные, уже не раз зарекомендовавшие себя с лучшей стороны. Бондаренко с удовлетворением отметил, как его подчиненные после короткого инструктажа оперативного дежурного по-хозяйски рассаживались за пульты с телефонами, как четко обменивались квитанциями с операторами «Редутов», проверяя телефонную связь, как расчетливо раскладывали перед собой планшеты с картами, листки-бланки для заполнения донесений.

Подошел начальник главного поста, и Бондаренко, зная, что тот дает оценку его подчиненным начальству, не удержался, спросил:

— Ну, как мои орлы? Молодцы, не правда ли?

— Вы, товарищ майор, прямо как в той поговорке: «Каждый кулик свое болото хвалит», — добродушно улыбнулся капитан, но, увидев на лице комбата разочарование, добавил: — Не переживайте. Не было случая, чтобы ваши парни подвели.

— То-то же, а то запел о куликах… Только знаешь, капитан, не нравится мне, что ты здесь птах насажал, — кивнул Бондаренко на девушек-телефонисток, сидевших рядом с бойцами. Сухонькие, маленькие, в военной форме они казались подростками.

— Не от хорошей жизни. Им бы еще в куклы играть, в лучшем случае невеститься, а не воевать. Но где народ взять? Вот и набрали партию девчат-добровольцев. Со временем подразделение главного поста практически все женским будет. А вы когда своих операторов замените? — спросил начальник поста.

— Дудки, капитан, — недовольно ответил Бондаренко, — к моим установкам женский пол подпускать нельзя!

— Да ну?! Как же работать будете? Мужики на передовой нужны.

Бондаренко помрачнел.

Вдруг он насторожился:

— Вроде бы что-то неладно, — кивнул он в сторону оперативного дежурного.

А тот встрепенулся, окинув взглядом главный пост, громко объявил:

— По донесению «Редута-4», на удалении ста пятнадцати километров в районе Тарновичей обнаружена группа: тридцать Ю-88. Курс — Ленинград. Оперативное время — восемнадцать ноль пять. Объявляю по городу воздушную тревогу!..

Бондаренко и начальник главного поста кинулись к своим рабочим местам. Здесь, на Басковом, у майора тоже был оборудован командный пункт, связывающий его со штабом батальона и «Редутами». «Что это, серьезный налет, о котором предупреждали в последнее время, или только разведка? — думал Бондаренко, включаясь в радиосеть. — Давно люфтваффе нас не беспокоило» — и он передал всем «Редутам» по коду единый сигнал: «Внимание!»

Через две минуты пошел доклад от старшины Веденеева с «Пятерки»: «Вижу группу, больше тридцати «юнкерсов» в сопровождении «мессеров»…»

А через две минуты «Редут-4» сообщил о новой цели еще в тридцать самолетов противника. Бондаренко довольно подумал: «Хорошо мы расположили установки: ишь как красиво работают! Фрицы ведь наверняка на разных высотах подкрадываются».

Он слышал, как пошли команды на КП истребительного корпуса и зенитной артиллерии. Средства ПВО флота также незамедлительно привели в боевую готовность. Навстречу вражеской армаде взлетели истребители.

Майор связался с первым, вторым, седьмым «Редутами»:

— В ваших секторах появились «вороны»?

Последовал утвердительный ответ: мол, дублируем донесения.

— Хорошо, обратите внимание на перекрытие «мертвых зон».

В накаленной до предела боевой атмосфере главного поста комбат не обратил внимания, что кто-то тихонько позвал его. Он оглянулся, когда его осторожно тронули за плечо. Это был инженер Голованевский.

— Товарищ майор, не хотите на наш экран взглянуть? Видимость сейчас на диво…

Бондаренко заколебался: бой идет, нужно ли отвлекаться? Но Голованевский добавил:

— У вас вся обстановка перед глазами будет!

Комбат соединился с приемным центром батальона, приказал Осинину:

— Бери управление на себя. Я проконтролирую по телевизору Голованевского. Посмотрю, что это за хреновина такая…

Когда Бондаренко встал у шкафа с вмонтированной телеаппаратурой, то ахнул. На белом круговом светящемся экране, который в диаметре был намного больше трубки осциллографа «Редута», мерцали яркие точки. Они с каждым оборотом флюоресцирующей радиальной полоски все ближе продвигались к центру экрана, окаймленного сплошным высвечивающимся цветком с причудливыми лепестками.

— Отражения от местных предметов «Редута-5», которые видит сейчас Веденеев, только в развернутом, круговом изображении, — обвел пальцем лепестки Голованевский.

— А это что? — показал Бондаренко на мигающие точки, отделившиеся от лепестков в направлении ярких кругляшек, похожих на жуков, ползущих в три ряда.

— Наши истребители. Они с фашистами встретятся над Финским заливом, — ответил инженер и показал район, к которому приближались жучки.

Бондаренко вгляделся и понял, что под экраном расчерчена обычная карта. Место, обведенное Голованевским, по своему очертанию точно сходилось с контурами Финского залива.

— Вот это картинка! — довольно воскликнул комбат. — Все ясно и понятно. По осциллографу «Редута» намного труднее представлять воздушную обстановку. А тут пожалуйста: точки поменьше — наши, те, что, как жуки, — фрицевские бомбовозы… Ох и много же их! Трудно будет…

Бондаренко почувствовал, что пол главного поста начал слегка подрагивать, будто в глубине под ним заработала буровая машина. Глухие удары послышались с улицы. Он посмотрел в сторону пульта управления начальника поста. Капитан кричал по телефону, и Бондаренко услышал грозное: «Артобстрел!»

— Дальнобойная артиллерия немцев открыла огонь, — чертыхнулся майор. — Наверное, фашисты своей пальбой хотят нас отвлечь от налета. Не выйдет!

А над Финским заливом наши летчики вступили в очень тяжелый бой. Бондаренко и Голованевский видели, что яркие точки-отметки от фашистских «юнкерсов» постепенно таяли. Но бо́льшая их часть настойчиво рвалась вперед, к центру экрана. Нашим истребителям трудно было сдержать такую армаду врага. Комбат подбежал к начальнику главного поста:

— Передайте зенитчикам: штук шестьдесят «ворон» к городу прорвется.

— Пятьдесят восемь, товарищ майор! «Редутчики» ваши уже доложили. Молодцы ребята, ай да молодцы!..

Бондаренко приятно было услышать похвалу начальника главного поста, он подмигнул капитану:

— Не забудь об этом Соловьеву сказать!

…Но полковник Соловьев и так все хорошо знал. Он находился на командном пункте корпуса рядом с генерал-майором береговой службы Зашихиным. Сюда поступала информация от оперативного дежурного и начальника главного поста. Соловьев знал и то, что наши зенитные батареи находились под мощным артиллерийским огнем противника. Зенитчики держались стойко, не покидали позиций.

Когда вражеские самолеты подошли к границе города, зенитные батареи открыли плотный заградительный огонь. «Юнкерсы», сбросив куда попало бомбы, повернули обратно. Но часть бомбардировщиков только имитировала уход на юг. Развернувшись, она попыталась прорваться к городу вдоль Невы с юго-востока. Об этой уловке тут же посыпались доклады с «Редутов». Последовал приказ всем батареям, прикрывавшим на реке корабли флота: «К бою!»

Одним из первых узнал полковник Соловьев и о новом для ленинградцев маневре врага. Проскользнувшие фашистские бомбардировщики применили пикирование. Пикировщиков встретили залпы зенитных батарей. Фашисты дрогнули, их самолеты бросались из стороны в сторону, стремясь скорее освободиться от бомб и побыстрей выйти из пике в сторону Финского залива. Это был провал воздушной операции. Летчикам люфтваффе не удалось причинить флоту какого-либо ущерба. Зато им досталось изрядно: двадцать пять бомбардировщиков было сбито и десять повреждено.

— Поздравляю, товарищи, с победой! — объявил Зашихин всем, кто находился на КП. — Отлично сработала авиация, зенитчики. Особо отмечаю действия расчетов установок РУС-2. Попрошу товарища Соловьева представить мне по ним материал отдельно!

— Слушаюсь, товарищ генерал!

— Дежурным сменам наблюдение за воздухом не ослаблять! Сами знаете: коль немец решился на налет, то повторит его обязательно. Посему бдительность и еще раз бдительность!

Генерал оказался прав. Ночью фашисты послали на Ленинград восемнадцать бомбардировщиков. Но и их вовремя заметили «Редуты». Через заградительный огонь зенитчиков к городу прорвалось лишь восемь самолетов. Они метались между лезвиями прожекторных лучей и огненными вспышками. Беспорядочно сбросив свой груз, «юнкерсы» повернули обратно.

Справка.

7 апреля 1942 года 2-й корпус ПВО был преобразован в Ленинградскую армию ПВО, в состав которой вошел 7-й истребительный авиационный корпус. Многие воины — защитники неба были награждены орденами и медалями… Начала функционировать телевизионная система информации Голованевского. Теперь фашистам намного труднее стало вести разведывательные полеты, которые заканчивалась для них плачевно. Однако они не оставили своих замыслов уничтожить Балтийский флот. В конце апреля противник вновь произвел четыре крупных налета на наши корабли. Истребители и зенитчики сбили 38 и подбили 19 самолетов врага. Корабли не понесли урона… Установки РУС-2 заблаговременно оповещали о появлении бомбардировщиков на подступах к городу.

А в историческом формуляре 72-го радиобатальона появилась такая запись: «Воентехник Э. Голованевский убыл в распоряжение управления кадров ПВО страны для проведения исследовательских работ по внедрению телевизионной техники в авиацию…» Впоследствии Эммануил Голованевский стал доктором наук, профессором, награжден орденом Ленина.

ВОСПОМИНАНИЕ ВОСЬМОЕ

Как аукнется, так и откликнется

О неприятностях, которые вскоре последовали, имеются строки в «Золотой книге», о которой уже упоминалось. Они могут на первый взгляд показаться не относящимися к причинам, повлекшим за собой цепь волнующих событий. Однако Веденеев хорошо помнит, как все это происходило. Конечно же во многом из-за непредусмотрительности и непонятного упрямства комбата.

Итак, читаем: «Цель была обнаружена в районе Луги. Самолет летел с типичной скоростью бомбардировщика. Когда он подошел к району Лисина, импульс от него уменьшился, а затем слился с отражениями от местных предметов. Старший оператор сообщил об исчезновении цели.

Спустя шесть минут в районе Шапки появилась новая цель, которая, пройдя 35—40 километров к линии фронта, пропала.

Когда разобрались, проследили движение этих двух целей и сверили их скорости по времени, то стало ясно: отраженные импульсы были от одного и того же самолета. Однако главный пост получил о нем неполные данные и не имел возможности своевременно предупредить активные средства ПВО. «Юнкерс», беспрепятственно проникнув в город, произвел бомбометание. Бомбы упали в район Смольного».

До этого случая «Редуты» еще несколько раз пропустили одиночные цели. Началось расследование, и чувствовалось, что ни командующий армией ПВО Зашихин, ни командующий фронтом строгий и скрупулезный генерал Говоров на тормозах промашки не спустят и по головке комбата не погладят. Бондаренко объявили, чтобы он готовился к отчету на Военном совете в Смольном. Все понимали, что это такое: может войти туда комбатом, а выйти… Нужны были веские доказательства, что происшедшее — случайность. Но комиссар Ермолин сразу отмел их поиски, сухо заметив Бондаренко:

— Ничего не поделаешь, как аукнется, так и откликнется.

— Ты что имеешь в виду?

— А то, что контрольные замеры, проведенные Осининым и Червовым, показали: маху дали старшие операторы, по неопытности. Разве для тебя открытие, что из-за нехватки людей в батальоне хромает подготовка специалистов? — И обычно выдержанный Ермолин вдруг хрястнул кулаком по столу: — Теперь-то ты понимаешь, что дальше тянуть нельзя! Надо связываться с военкоматами, набирать пополнение, учить его!..

Комбат тут же пригласил других своих заместителей. Сразу объявил:

— Хорошо, будь по-вашему, призывайте женщин… Сколько бойцов нам не хватает по штату? — спросил он начштаба.

— Двести пятьдесят, Борис Юрьевич, минимум.

— Что?! Вы хотите, чтобы у нас был женский батальон? — вскипел Бондаренко, но быстро увял, видимо, вспомнив о вспышке гнева комиссара и о предстоящем отчете. Махнул рукой: — Ладно, что поделаешь. Набирайте… Но только боевых, — потряс кулаком, — чтобы не шашни крутить, а стремились воевать! Какие еще предложения есть? Что мне Военному совету докладывать?

— Надо, Борис Юрьевич, поменять дислокацию «Семерки», — сказал Червов. — В Манушкине очень часты артобстрелы. Мы с Осининым вычислили: в Мяглове она себя проявит лучше.

— Где это Мяглово?

— Рядом с Колтушами, неподалеку от бывшей лаборатории академика Павлова.

— Ладно. Кто еще хочет что-нибудь сказать?

— Разрешите? — поднялся Осинин. — Надо срочно наладить на должном уровне работу радиомастерской и всерьез заняться высотной приставкой.

— И это я должен на Военном совете решать? — усмехнулся Бондаренко.

— Сейчас тактику борьбы с авиацией противника нужно пересматривать. Чтобы не было таких казусов, какие случились, — загорячился Осинин. — Фрицы отказались от массированных налетов, не по зубам они им больше. Самолет-одиночку нелегко обнаружить, но еще труднее проследить его движение по всему маршруту. И сбить такой бомбардировщик непросто. Имея высотную приставку и определяя высоту полета цели, наши «Редуты» могут наводить истребители на рыскающих «ворон» и днем и ночью. Мне кажется, надо теперь учить наших операторов взаимодействию с летчиками. Тогда ни один фриц к городу не пролетит, его перехватят!

Бондаренко оживился. Он поднялся и зашагал по кабинету, рассуждая:

— Та-ак, по-моему, это серьезно. Новая тактика — вот это предложение! Слушай, Сергей Алексеевич, — подошел он к Осинину, — подготовь мне об этом докладную.

…Но не спасла она Бондаренко на заседании Военного совета фронта, хотя и показалась многим присутствующим интересной.

— Предлагаю освободить майора от командования радиобатальоном, — вынес приговор генерал Говоров.

— А может, Леонид Александрович, примем окончательное решение после того, как ознакомимся с радиопеленгатором? — возразил Жданов.

— Думаю, что и после этого мое мнение не изменится, — глухо и равнодушно ответил Говоров.

— Но все-таки не будем спешить, посмотрим «Редут»…

Для посещения наметили «Пятерку». Бондаренко пожалел, что уехал Голованевский, «Кому поручить представлять установку? — мучился комбат. — Нынешний начальник расчета растеряется, начнет путаться. Придется, наверное, Осинину или Червову поручить. А что, они мои замы, лучше них о «Редуте» никто не расскажет, — решил комбат. — К экрану сядет Веденеев. Уж этот не подведет, ас».

Задолго до прибытия на «дозор» высокого начальства комбат проинструктировал расчет. Старшину Веденеева предупредил:

— Не вздумай отвлекаться. А то, небось, захочется на командующего поглазеть или на члена Военного совета товарища Жданова. Все внимание на экран, ясно?

— Чего уж там, понимаю.

На «дозор» приехали только Говоров и Зашихин, Жданов остался в Смольном. Он было собрался ехать вместе с генералами, но когда вышел во двор и хотел уже садиться в машину, выскочивший следом офицер связи позвал его к аппарату Бодо: на связь его вызывал товарищ Васильев.

— Поезжайте, Леонид Александрович, — сказал он Говорову. — Надо в конце концов разобраться с майором Бондаренко. Лучше вас это никто не сделает.

…В полутемном фургоне станции было тесно и душно. Бондаренко, сопровождающий руководство, приоткрыл наружную дверь. Стало светлей, проявились лица, а потекший свежий воздух навел на мысль, что не мешало бы в аппаратной поставить вентилятор. Червов докладывал ровным, бесстрастным голосом, будто читал лекцию в аудитории перед студентами. Бондаренко засомневался: правильно ли поступил, поручив инженеру пояснять устройство «Редута»? Но как только Говоров с нескрываемой заинтересованностью начал задавать вопросы, а Червов толково, без запинки отвечать на них, комбат успокоился. Сожалел он только, что в небе не было ни одного самолета. Червову, рассказывая об отраженных импульсах, пришлось прибегать к картинке «местных предметов» на экране. Бондаренко думал, что генералы не смогут в полной мере представить себе, как это трудно — разглядеть на фоне шумов импульс от цели, определить его характер, маршрут полета.

Вдруг старшина Веденеев, который сидел как натянутая струна, не сводя с пульсирующей развертки глаз, вскрикнул:

— Цель! — Приостановив на мгновение вращение антенны и запеленговав обнаруженный самолет, он доложил: — Удаление сто тридцать, на курсе девяносто…

Червов тут же отреагировал:

— Извините, товарищ командующий, — сказал он Говорову, — но мне необходимо приступить к выполнению обязанностей оперативного дежурного. Разрешите?

Говоров кивнул, а сам подвинулся ближе к экрану осциллографа, прищурился, стараясь разглядеть изменения в мерцающей картинке. Веденеев, почувствовав, что над ним склонились, не удержался, оглянулся. Увидев рядом с собой строгое лицо со щепоткой усов над верхней губой — генерал-лейтенанта Говорова, а за ним Зашихина, которого в армии все, даже те, кто никогда не видел генерал-майора прежде, узнавали по калининской бородке, Николай вскочил и застыл по стойке «смирно». У Бондаренко в сердце что-то оборвалось. Но Говоров мягко положил руку на плечо Веденеева:

— Сиди, сынок, сиди… Покажи-ка нам, где эта цель?

Веденеев сразу успокоился, ткнул пальцем в экран:

— Вот она… Видите иголку, только с ушком на острие?

— Да, да… Кто бы мог подумать. Очень похоже, что этот волосок от той же шумовой помехи.

— Нет, вы только гляньте, — пустился в рассуждения Веденеев…

— Цель появилась в районе Луги, товарищ командующий, — подошел с планшетом Червов, показывая Говорову карандашом засечку на карте. — Разрешите передать донесение на главный пост?..

Началась проводка цели. Через каждые две минуты сыпались в эфир цифры, и все, кто находился внутри станции, почувствовали напряжение, тревогу. На экране, ближе к нулевой отметке шкалы, выплеснули две полоски. С каждым оборотом антенны они перемещались правее, сокращая расстояние до импульса, отраженного от вражеского бомбардировщика: тип самолета в цели Веденеев без задержки определил. Назвал и появившиеся новые отметки: «Наши истребители, взлетели с комендантского аэродрома».

— Это и есть наведение, майор Бондаренко? — обернулся к комбату Говоров.

— Так точно! Только, если бы наши летчики хотя бы примерно знали высоту, на которой идет стервятник, им было бы намного легче его перехватить.

Пилоты с врагом не разминулись. «Юнкерс» был сбит Героем Советского Союза старшим лейтенантом Пидтыканом. Как ни старался фашистский летчик уклониться от боя, советский ас вогнал его в землю.

Говоров и Зашихин были довольны развязкой. Спускаясь по лестнице, они оживленно переговаривались. Выйдя во двор института, залитого солнцем, от которого после полумрака «Редута» и сосны, и курившийся дымок из полевой кухни показались давно забытым мирным пейзажем, Говоров сказал Бондаренко:

— Неплохо вы тут устроились, как в санатории. Воздух-то какой! — Командующий фронтом улыбнулся, потом уже серьезно посмотрел в глаза майору и добавил: — А ты не обижайся. Взбучку за дело получил, товарищ комбат… Расчет дежурной смены представьте к наградам.

— Есть, товарищ командующий!..

Бондаренко смотрел вслед пылящей по дороге черной долгоносой машине, в которую сели генералы, до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. Он что-то тихо говорил. Подошел Червов, спросил:

— Что вы сказали, товарищ майор?..

Бондаренко махнул рукой и ответил:

— Говорю, что отца своего я в свое время не послушал. Тачал бы теперь сапоги! — Он вздохнул, неожиданно хлопнул Червова по плечу и рассмеялся.

В эфире — девичьи голоса

Больше всего Юрьев радовался, что велосипед, который он купил до войны, оказался целым и невредимым в чулане заброшенного дома, в котором он и Ульчев недолго жили после окончания училища. Он его хорошенько протер от пыли и сажи, у хозяйственников выпросил немного солидола и смазал педали, цепь, острозубый диск и втулки колес. Когда он поехал на «Редут-4», накручивая педалями, восторгу его не было границ. Ему нравилось все: постепенно оживающий город, люди, копошащиеся на улицах, расчищающие их от нечистот, скопившихся за долгую и ужасную зиму, звонок единственного пока трамвая, который начал курсировать в Лигово. Вспомнив, как шел он сюда, к Волкову кладбищу, в морозный день, еле передвигая ноги, Юрьев подумал: «А было ли такое? Может, все это — просто кошмарный сон, и не дай бог, чтобы он повторился!»

Быстро закончив свои дела на «дозоре», успев еще поболтать с начальником «Редута» — однокашником по училищу, Юрьев вскочил на велосипед и вернулся в штаб, который только-только перебрался на Каменный остров в бывший графский особняк, вернее, в дом, где когда-то размещалась прислуга и конюшни. (Теперь он в хозяйстве окружного военного санатория, где находится столовая для отдыхающих.) На все у него ушло чуть больше двух часов.

— Молодец, зачисляем «велик» на вооружение, — одобрил Бондаренко и издал приказ, в котором рекомендовал командирам иметь велосипеды, «использовать их в целях экономии бензина…» Теперь даже в Токсово и в Ириновку, куда ходили поезда, мчались «редутчики» со всевозможными донесениями и документами на видавших виды двухколесных дребезжалках, крутя педалями. Только три машины, не считая комбатовской эмки, получали горючее. Две полуторки возили продукты и другие хозяйственные грузы, а третья появилась недавно. Ее назвали «техническая летучка»; она была смонтирована на шасси силовой машины, только с маленьким белым фургончиком, напичканным всевозможной измерительной аппаратурой. «Летучка» стала самой большой ценностью не только радиомастерской, но и всего батальона — настолько быстро все поняли ее достоинства. Когда она появлялась на каком-либо «дозоре», ей всегда радовались, когда ее долго не было — огорчались, а уж какой почет и уважение оказывали хозяевам машины — трудно передать словами.

Командовал «летучкой» Осинин. Он составлял график проведения на том или ином «Редуте» профилактики — настройки. А выезжали на ней к «точкам» начальник или заместитель начальника радиомастерской и техник старшина Веденеев. Вот им-то и доставалась вся слава и почет. Они были самыми желанными гостями «дозоров», ибо после них «Редуты» становились зорче, дальнобойнее, веселей крутили антеннами, а лампы, которых уже и не было в резерве, продолжали светиться голубым накалом, точно получали хорошую дозу эликсира.

Веденеев готовился в очередной путь, подогнав техпомощь к штабу — длинному двухэтажному зданию, похожему на корабль, — загружал в машину аппаратуру, которую выносил из радиомастерской. И вдруг — это же надо! — аллея заполнилась девчатами, пытавшимися изобразить подобие строя, но от этого гвалт только усиливался.

— Товарищи! Тише! Подравняйтесь, подравняйтесь, — суетился, увещевая их, старший лейтенант Юрьев. — Вы же теперь бойцы, к элементарному порядку должны привыкать!

— А куда вы нас привели?

— Разве здесь на разведчиц учат? Тут же госпиталь! — слышалось в ответ.

Юрьев беспомощно посмотрел по сторонам. Увидев старшину, крикнул:

— Веденеев! Давай сюда, помоги мне с этим войском разобраться.

Николай подошел, чувствуя на себе оценивающие взгляды попритихших девушек.

— Ой, да он сим-па-тич-нень-кий! — пропищала одна девушка.

— Вы это… полегче, в общем, — покраснел Веденеев, подбирая слова. — У нас комбат — о-го-го! — враз отчислит или на «губу» отправит куковать. Советую вам ему понравиться, чтобы строй как строй был!

Слова старшины подействовали. Встревоженно шушукаясь, девушки выровнялись в шеренгах, более-менее подтянулись, примолкли в ожидании. Юрьев взбежал на крыльцо и скрылся за дверью.

— Сейчас познакомитесь, — бросил значительно девушкам Веденеев, снова удаляясь к «летучке».

На крыльце появился хмурый подполковник Бондаренко в сопровождении помначштаба. Юрьев скомандовал: «Смирно!», приложив руку к козырьку фуражки, хотел было доложить комбату. Но тот не дал этого сделать, воскликнул:

— Юрьев, ты кого привел? Почему у них животы так выпирают? Они ведь уже беременные!

— Да нет, товарищ подполковник, что вы! Это они травы наелись с голодухи. Благо зазеленела травка…

— А это что за детский сад? — показал комбат на девушку-подростка, замершую на левом фланге. — Ей ведь и шестнадцати нет. Я же тебя инструктировал, каких нам бойцов надо!

— Сирота она, товарищ подполковник, жалко мне ее стало.

— Жалко… — передразнил комбат, — а мне теперь кормящей мамашей быть прикажешь?!

Юрьев стоял красный, смущенные девушки тоже не знали куда глаза деть. И Веденееву, стоящему в стороне, стало неловко от такого приема нового пополнения, чуть не сорвался — так захотелось ему крикнуть комбату какую-нибудь колкость. Напряжение снял батальонный комиссар Ермолин, который в это время вышел из штаба с военврачом. Комиссар, улыбаясь, развел радушно руками:

— Вот какие красавицы к нам прибыли! Ну, здравствуйте, дорогие наши, добро пожаловать!

Девчата заулыбались. Военврач скомандовала им:

— Девушки, напра-во! В баню шагом марш!..

Веденеев уже упаковал все имущество, уселся за руль «летучки», поджидая начальника мастерской, чтобы отправиться с ним на «дозор», когда девичий строй, поднимая пыль, снова появился на аллее. Смешными они ему показались в военной форме. А может, жалкими?

Гимнастерки девушкам были явно велики, если бы не ремни, так они бы и подолы юбок скрыли. Худые ноги с выпуклыми чашечками опухших коленок белели из голенищ сапог, будто очиненные карандаши. Они опять выстроились перед штабом, и подполковник Бондаренко, приложив руку к козырьку фуражки, на этот раз торжественно объявил:

— Дорогие товарищи бойцы! Поздравляю вас с прибытием в наш радиобатальон!

Он вкратце объяснил, что их ожидает, чему будут учиться…

Строй распустили. Веденеев вылез из машины, подошел к девушке, совсем еще птахе, которая стояла у стены, растирая слезы.

— Чего ревешь-то? — кашлянув, спросил ее.

— Я же из дружинниц МПВО едва вырвалась, чтобы на фронт попасть. А получается?.. Опять придется о налетах оповещать!

— Ишь ты какая, — покачал головой Николай, — зря губы надула. Зовут-то как?

— Люда… Некрасова. А что?

— Ты, Людок, не огорчайся. Полюбишь наше дело, уверен! — Смущаясь, добавил: — А я тебя в обиду не дам…

— Гляди, каков рыцарь. — У нее сразу высохли слезы. — Да я все равно сбегу отсюда. Хоть санитаркой, а на передовую! — заявила она с вызовом.

— Ну и отправят в штрафную роту.

— А штрафная, я слышала, всегда в самом пекле. Мне это и надо!..

…Веденеев крутил баранку, а перед глазами стояло маленькое курносое и заплаканное лицо Некрасовой. «Решительная девушка, даже зауважать можно такую, — думал он, непроизвольно отмечая: — И симпатичная. Приеду на «точку» — позвоню, узнаю, как она там. Не сбежит, наверняка хорохорится…»

На «дозоре» он тут же связался с приемным центром батальона, чтобы доложить о прибытии. Ответила какая-то женщина.

«Во дела, — удивился Веденеев, — может, неправильно соединили?» И переспросил:

— Это точно «Радист»? Я туда попал?

— «Радист» слушает, — снова проворковал голосок.

— Хм… Докладывает «Техник». Передайте «Четвертому», — позывной Осинина, — что до места добрался, приступаю к работе…

«Как же у нее спросить о Некрасовой? — засомневался Николай. — Дежурил бы свой парень — никаких вопросов не было бы. А тут?.. Быстро же девчат к эфиру приобщают!» В растерянности он положил трубку.

Друзья встречаются вновь

Сержант Горевой горевал: сгорела его награда, можно сказать, без дыма. А ведь как радовался он, когда узнал, что пришел приказ его и еще двух операторов за успешное оповещание о вражеских налетах представить к наградам. Гоголем ходил! Еще бы, сколько он «ворон» проклятых за это время обнаружил и сколько их насшибали по его донесениям — разве не приятно это сознавать! А приехать домой после войны с медалью — кому не снится такая жизнь!.. Но теперь все пропало, и ему было обидно до слез.

Началось все с червячного редуктора, который от мотора антенну крутит. Червяк бронзовый, а шестерня стальная, «подъела» со временем она его. Появилась у «Редута» болезнь. Антенна при вращении изрядно дергаться начала. А шестерня жует червяк медленно, но верно. Сообщили инженеру Осинину. Вскоре умельцы в мастерской новую бронзовую завитушку выточили и прислали на «дозор» для замены. Обещали сами приехать! А на «дозоре» как выкроишь время? Расчет работал круглосуточно. Антенна — на последнем издыхании вращалась. Все труднее ждать ремонтников. Наконец старший лейтенант Ульчев сам договорился с начальством на главном посту, и дежурной смене «Редута» разрешили в 24.00 выключиться из наблюдения на два часа, поменять редуктор.

Воздушная обстановка была спокойной. В полночь Ульчев еще раз запросил КП: как, не отменяется перерыв? Ответили — валяйте! Порядочек, выключились, Горевому Ульчев скомандовал:

— Давай, Гриша, полезай на крышу!

Забрался Григорий наверх. Напарник ему помогает. Всего минут сорок прошло, а у них почти все готово. Предполагалось на замену червяка полтора часа, запросили с запасом — два, а тут!.. А тут команда по телефону: «Срочное включение!» Ульчев отвечает: «Не можем, еще минут десять надо». — «Ничего не знаем. Что вы там возитесь! Кто на крыше?» Ульчеву ничего не оставалось, как назвать его, Горевого. Григорий это услышал, разволновался и крикнул скороговоркой с крыши: «Все готово, товарищ командир, можно врубать высокое!»

Включились… Казалось, что лампы накаливаются слишком медленно. Антенну крутил новый редуктор. Вроде порядок. А что в воздухе? Горевой увидел на экране уходящие от Ладоги одиночные и парные цели. Не менее пятнадцати-двадцати самолетов. Это немцы улетали, отбомбившись. Горько. Прозевала дежурная смена налет. Кто же был виноват? Но командование уже метало громы и молнии на них. Конечно, ему виднее… Так и сгорел наградной лист Горевого, даже не попахнув дымком…

И вот теперь Григорий хмурился, недобро поглядывая на белый фургончик, который пылил по косогору, взбираясь от трассы к «дозору». Его высыпал встречать весь расчет. «И чего радуются? — досадовал на товарищей Горевой. — Подумаешь, технари катят. Им бы раньше приехать, а не тогда, когда дело уже сделано!»

Но каково было удивление Григория, когда дверцы кабины распахнулись и вместе с инженером из машины вылез Коля Веденеев! В синем комбинезоне, такой же долговязый и белобрысый, он широко улыбался, помахивая в приветствии рукой. К гостям подошел Ульчев, за ним гурьбой весь расчет, кроме опешившего Горевого.

— Добро пожаловать в наши пенаты. Перво-наперво приглашаю к столу, по русскому обычаю хлеб-соль отведать! — обменялся крепкими рукопожатиями с представителями мастерской командир.

Горевой мигом забыл об обиде на радиомастеровых, которые тянули резину с заменой червяка, и бросился к Веденееву, расталкивая локтями товарищей:

— Коля, друг, какими судьбами?! Я уже думал, что мы больше и не встретимся!

— Малыш?! Вот ты, оказывается, где! Ну, здоро́во! — раскрыл объятия Николай…

В это время из фургончика, громыхая велосипедом, кряхтя и чертыхаясь, выбрался старший лейтенант Юрьев. У Горевого и других «редутчиков» вытянулись в недоумении лица: «Для чего это еще штабной дознаватель приехал?» Юрьева всегда встречали настороженно. А Горевой в сердцах сплюнул:

— Ясно. По мою душу. И зачем, Коля, ты его привез?

Николай, по-прежнему радушно улыбаясь, хотел было что-то объяснить Григорию, но Юрьев перебил:

— Все, Веденеев, больше я в вашу карету ни за какие деньги не сяду, — вытирал он потный лоб. — Надо было добираться своим ходом: накручивал бы себе педалями, лесной озон вдыхал.

— Я предупреждал вас! — с вызовом ответил старшина и снова повернулся к Горевому: — Ты чего, малыш, расстроился?..

Только Ульчев обрадовался приезду Юрьева.

— Ты погостить к нам? — подбежал к нему. — Отлично, Леха!

— Что это твои орлы на бугор высыпали, как будто представления ждут? Порядка у тебя маловато, а, Володя?

Ульчев растерянно обернулся, оглядывая личный состав, тихо шепнул Юрьеву:

— Да ты что, Леха, у нас ведь праздник сегодня — «летучка» приехала!

— Шумно чересчур, не по-военному это, Володя, распустил ты их…

— Зачем же спешить с выводами, товарищ старший лейтенант? — раздраженно перешел на официальный тон Ульчев, покрываясь красными пятнами. — Поживите с нами, тогда уж и суд чините.

— Суд? Его можно и так начинать. Не разобрались, кто телефонную связь повредил? — тоже подчеркнуто официально спросил Юрьев.

— Попробуй разобраться, — горестно вздохнул Ульчев. — Я же докладывал: обнаружили обрыв недалеко от озера. Может, это не человек, а зверь какой-то, или осколком резануло — бывают ведь случайности?

— Ладно, разберемся. Куда велосипед поставить?

— В мою землянку, там и постель вам приготовим. Вы надолго? — спросил Ульчев и, еще больше краснея, добавил: — Извините, сдайте свой продаттестат, сами понимаете…

Ремонтники и бойцы расчета направились к «Редуту». Надо было не мешкая начинать профилактику техники: только сутки выделили для этого. А Ульчев с Юрьевым пошли вниз, к землянкам.

Потом они пили чай. Беседа не клеилась. Юрьев больше помалкивал, скупо отвечая на вопросы. Чтобы как-то наладить разговор, Ульчев решил схитрить и с видом заинтересованного болельщика сказал:

— Слышал, что футбольный матч в Ленинграде был между «Динамо» и сборной, составленной из моряков и рабочих. Ты не был? Говорят, играли классно. Вот бы мяч достать. Мы бы на «дозоре» развернули спортработу.

— Тогда-то уж точно никакого порядка не будет, — усмехнулся Юрьев. — Лучше кроссы проводите, соревнования по стрельбе.

— Что ты заладил: «Порядка нет!» И вообще, Леха, зазнаваться ты стал, — разозлился Ульчев. — Пошли проведу по территории, посмотришь!

— Больно нужно, не за этим я приехал…

— Интересно, зачем же?

— Вот что, Володя, поговорим серьезно. Кто обнаружил обрыв линии?

— Только моих парней не подозревай, пожалуйста! Если это сделал кто-то умышленно, то наверняка какая-то сволочь. Но мы весь лес обшарили в округе — ни души! Нет, Леха, я уверен, что не человек повинен в обрыве линии, — твердо сказал Ульчев.

— А три дня назад, когда вы цели прохлопали, меняя редуктор, почему задержка вышла?

— Ну, брат, и загнул ты. В этом вообще никого нельзя винить, капэ нам время сократило! А теперь на нас валят, наградные листы завернули. За что?!

— Хорошо, допустим, — чуть сбавил пыл Юрьев, но потом снова прижал Ульчева вопросом: — А когда авария на высоковольтке у вас случилось — здесь тоже не человек виноват?! Нет, Володя, нам надо быть бдительными…

Юрьев вскоре сел на велосипед и куда-то укатил, ничего больше толком не объяснив. А Ульчев, махнув на него рукой, пошел к установке, в которой хозяйничали ремонтники с инженером.

Тут было оживленно. Горевой, помогая Веденееву настраивать аппаратуру, тараторил без умолку о своем житье-бытье и всех перипетиях, происшедших с ним за то время, что они не виделись. Веденеев удивлялся и поддакивал, иногда вставляя:

— Молодец, малыш! А я что говорил — быть тебе разведчиком неба! Ишь, сержантом уже стал, так скоро и меня догонишь!..

Молчал только Горевой о последних событиях и своей обиде, связанной с заменой редуктора. Ему хотелось затронуть и эту тему, но всякий раз он себя одергивал: «Зачем неприятное ворошить? Еще подумает Николай ненароком, что я на него зло таю. Он-то ни при чем!.. Эх, не знал я, что Коля в радиомастерской, я бы ему позвонил, не случилось бы тогда задержки. Уж он бы поторопился, доказал кому надо, что к нам на «дозор» в первую очередь нужно мчаться», — рассуждал Григорий. Но когда вышли они из душного фургона, чтобы передохнуть, и Веденеев стащил с себя комбинезон, Горевой не сдержался:

— Мать честная! Да у тебя два ордена и медаль! Ну и ну, а я вот ни с чем. Хотя столько, наверное, по моим донесениям «юнкерсов» кокнули, что, переплавь их все на металл, до Одессы рельсы можно бы проложить, точно! И ты к тому, что я на бобах остался, руку приложил, — надул губы Горевой.

— Не понял.

— Коне-ечно, где тебе понять! Нет чтобы раньше приехать, когда у нас антенна рассыпалась…

В общем, понесло Григория, стыдно ему потом было за свои слова. Но Веденеев не обиделся на него, попытался успокоить:

— Брось ты, малыш, пустое это. Помнишь, я тебе в Баку еще говорил, мол, никуда не деться тебе от наших фургонов. Теперь скажу: и награды, которые ты заслужил, никуда от тебя не уйдут. Меньше думай о них, не за это воюем…

Потом Николай рассказал, какой большой работой они в радиомастерской занимаются. Высотная приставка к антенне — вот будет красота!

— Скоро, малыш, наводить тебе наши истребители на стервятников. Совершенно новое дело, а ты будешь начинать, первым! Уверен я, — твердо закончил Веденеев.

На следующий день, завершив профилактику, «летучка» запылила к трассе на Ленинград. Юрьев остался на «дозоре». Попросив у Ульчева двух бойцов, ушел с ними к озеру. В двенадцать ноль-ноль «Редут» включился в наблюдение. Через четыре часа на дежурство у экрана заступил Горевой. Время тянулось медленно: в воздухе было сравнительно спокойно. Горевой провел несколько целей вдоль линии фронта. Вдруг он резко остановил антенну и уставился в развертку на экране. Прошло двадцать пять секунд, но антенна стояла на месте.

— В чем дело, сержант? — окликнул его инженер.

Круговой обзор должен быть непрерывным, для пеленгации цели обычно требовалось шесть-восемь секунд. А тут — задержка. Наконец Григорий выпалил:

— Дальняя групповая цель, товарищ инженер. Расстояние сто тридцать, на азимуте сто девяносто. Точное количество самолетов пока определить не могу.

— Спокойно, сержант, спокойно, — оперативный дежурный поставил точку на планшете, — это район Луги.

Он встал со своего места и подошел к Горевому. Тот показал на край линейной развертки, где, возвышаясь над уровнем шумов, слабо пульсировал отраженный импульс.

— Да, это налет, — подтвердил инженер и быстро составил донесение. Боец-оператор передал его по телефону и записал в журнал. «Хорошо все-таки, что успели профилактику провести вовремя», — подумал Горевой.

Дежурная смена уверенно вела цель. Импульс на экране вырос в несколько раз, а протяженность его по шкале занимала добрый десяток километров. В группе было не меньше пятидесяти бомбардировщиков. Их маршрут совпадал с железной дорогой Луга — Ленинград. Сомнений не было — налет на город. Почти месяц фашисты не пытались прорываться к городу. И вот снова, неймется…

Цель была уже близко, когда Григорий заметил изменение ее курса и снова остановил антенну.

— Сержант, цель! — крикнул инженер, что означало; время вышло, пора передавать очередное донесение.

— Товарищ инженер, самолеты повернули, — спокойно ответил Горевой.

На трубке осциллографа бешено плясали импульсы в виде одного сгустка с множеством вершин. Некоторые выбросы перекрывали весь экран. Григорий вцепился в ручку реверса антенны. Пеленг взят! Сердце сжалось: «юнкерсы» повернули к Ладоге, они летели бомбить Дорогу жизни, базу и порт в Осиновце, корабли Ладожской военной флотилии. Времени оставалось очень мало.

Оперативный дежурный сам схватил телефонную трубку, открытым текстом предупредил КП Ладожского района ПВО:

— На вас идут пятьдесят «ворон»!

— Понял, — услышал он глухой, но четкий ответ.

— Сержант, цель?!

— Совсем близко, товарищ инженер. Еще несколько засечек, и она сольется с местными предметами.

— Значит, сейчас будет над нами. — Инженер приказал телефонисту-оператору: — Передавайте!

— Товарищ инженер! — вдруг воскликнул тот. — Связи нет, с берега не отвечают!

— Вызывайте радиостанцию! Переключайтесь! — Тут и инженер с благодарностью вспомнил «летучку».

Веденеев применил на установке новшество, разработанное в радиомастерской. Теперь оператор мог нажатием кнопки включаться в сеть радиостанции и, не теряя времени, продолжать диктовать в микрофон донесение. Они опробовали связь — работала прекрасно. Сейчас радиостанция молчала.

— Что случилось?! Как же теперь передавать донесения, товарищ инженер? — запричитал боец-оператор.

— Ведите цель и записывайте донесения в журнал, — приказал дежурный и выскочил из аппаратной. Горевой бросился за ним — экран был бессилен, цель вошла в «мертвую зону».

Инженер поспешил к машине с радиостанцией, замаскированной метрах в ста от установки. А Григорий встал как вкопанный. Открывшееся перед ним зрелище настолько поразило, что он остолбенел. По багряному от заката небу вдоль озера медленно и грозно двигалась армада «юнкерсов». Их тупые, сигарные тела напоминали зловещих акул, выискивающих добычу. И тут разом все небо вспучилось облачками разрывов зенитных снарядов. Горевой и не предполагал, что в районе Осиновецкого порта так много зениток. С бомбовозов посыпались темные точки; он не видел, как бомбы врезались в землю, разрывы скрывал лес. Но вот запылал один бомбардировщик, с воем спикировал за лес, и оттуда поднялся красный столб. Разлетелся на куски еще один «юнкерс». За ним упал и ведущий самолет.

На бугре, у «Редута», ликовали. Горевой осмотрелся: рядом с ним стояли бойцы расчета. «Так вам и надо, получайте!»

Подбежал инженер.

— Что случилось с рацией? — спросил его Горевой.

— Марш к экрану! — приказал тот. — А вдруг еще группа пойдет? — И добавил: — Порядок, там диверсанта задержали: рыбаком, гад, прикинулся…

Справка.

После этого случая в историческом формуляре радиобатальона появилась следующая запись: «Красноармейцы братья Путютины под руководством помначштаба задержали «любителя рыбной ловли», оказавшегося диверсантом… Преступник Мухин имел цель нарушить работу установки, вывести ее из строя. Во время налета он пытался выстрелить из ракетницы, чтобы обозначить местонахождение «дозора», но был схвачен и обезоружен… Пытался бежать и убил конвоира… За все его преступления он получил глубокую землю. Выше бдительность, товарищи!..»

Известно и о том, что гитлеровское командование было обескуражено неудачными действиями своей авиации под Ленинградом. Долгое время оно не могло понять: как советской разведке удается с абсолютной точностью знать обо всех передвижениях самолетов люфтваффе и своевременно на них реагировать?! В сорок четвертом году, после разгрома курляндской группировки гитлеровцев, были взяты в плен руководители радиотехнической службы группы армий «Север». Сохранился протокол допроса. На вопрос, знало ли фашистское командование о существовании советских локаторов, один из пленных ответил: «Да, мы догадывались, что вы владеете неизвестными для нас средствами воздушной разведки. Ибо нашу авиацию постоянно преследовали неудачи… Мы засылали агентов, самолеты совершали специальные разведывательные полеты. Каждому, кто обнаружит и уничтожит русский пеленгатор, был обещан Железный крест. Однако все наши попытки оказались тщетными. Как разведчик, я восхищен постановкой радиотехнической службы у вас. Ее организация так и осталась для нас тайной за семью печатями».

ВОСПОМИНАНИЕ ДЕВЯТОЕ

Цель ваша — истребители!

Незаметно, в боях и трудах праведных, пролетели лето и золотая осень. Вот и дожди заладили, подули холодные ветры, принося с собою белых мух. Григория Горевого назначили старшим оператором на «Редут» ночного наведения, развернутый в деревне Коломяги для взаимодействия с летчиками 26-го гвардейского истребительного авиаполка. Сбылось пророчество Веденеева, когда тот говорил Григорию, что скоро начинать ему, Горевому, новое дело — воздушные капканы фашистам расставлять, наводить на них наши «ястребки».

«Редут-11» стал первым специализированным радиоулавливателем самолетов на Ленинградском фронте, который вышел из созданной системы воздушной радиоразведки и выдавал команды только летчикам на их сближение в воздухе с уже обнаруженными целями противника другими установками. В отличие от «Редутов», работающих на оповещание, его обслуживал сокращенный расчет, ибо здесь не требовалось постоянного боевого дежурства. Григорий Горевой, как старший оператор, являлся и старшиной расчета. Еще в него включили старшего радиста, старшего электромеханика. Если прибавить начальника и техника установки, то вот и вся на «дозоре» мужская братия. Остальные — девушки-бойцы. И это больше всего не нравилось Горевому. Слишком много было, как он считал, мороки с «мадоннами эфира» (так их прозвали с чьей-то легкой руки).

Каждое утро для Григория начиналось с «представления». Прежде чем в женскую землянку войти, чтобы порядок проверить, он кашлял до хрипоты и отбивал на пороге чечетку, предупреждая «мадонн» о своем появлении. Из землянки вылетал пунцовый, словно после хорошей баньки, а вслед ему неслись хиханьки и колкие насмешки. (Такое приходилось терпеть после бессонной ночи!) А на занятиях?.. Он им слово — они в ответ сто. Только и стрекочут пулеметными очередями. А заводила среди них — красноармеец Некрасова. Кудряшками блондинистыми трясет, глазищами по сторонам стреляет и хохочет. Еще поет вечерами. Григорий, конечно, мог бы ее приструнить, но… В этом и была для Горевого самая большая загвоздка. Потому что каждый вечер Григорию звонил Веденеев, который перво-наперво его спрашивал: «Малыш, ну как наш Людок покивает?..» Так и говорил Николай — «наш». А что до него, Горевого, то лично ему совсем не хотелось считать Некрасову своей. «Уж если Николай втюрился в нее, то пусть сам с ней и разбирается, а меня к ней не приписывает», — злился он. Но Веденееву сказать напрямик об этом не решался и бодро кричал в трубку: «Нормально Людок живет, не беспокойся».

Поводов для волнений у Веденеева конечно же было достаточно. Некрасова уже дважды дезертировала с «дозора». Спасало ее только то обстоятельство, что убегала она к передовой. Последний раз ее с двумя подругами, которых она подбила на побег, догнали у самой линии фронта. С трудом их выманили из строя, направлявшегося на передовые позиции стрелкового батальона, в который они сумели затесаться, пользуясь доверием и опекой пехотинцев. Комбату с комиссаром пришлось вмешаться… Хотя Горевой втайне очень надеялся, что после побега Некрасова больше на «дозоре» не появится.

Но она вернулась. На технической «летучке» сам Веденеев и привез. Тогда Николай признался Григорию: «Люблю я ее, малыш! Будь другом, позаботься о ней, присмотри…»

Но как присмотришь, когда теперь, обосновав «дозор» неподалеку от хозяйства летчиков, отбоя нет от кавалеров. А уберечь девчат от них, как сейчас понял Горевой, очень нелегко.

Только развернули «Редут», разбили «дозор», а летчики тут как тут. Кругами ходят, примериваются, будто посадочная полоса им здесь приготовлена. Сами из себя хороши: хромовые сапоги в гармошку, бриджи светло-синего сукна, куртки кожаные, на фуражках с лакированными козырьками — крабы. Увидит боец-женщина такого — и сама готова в ангела превратиться…

Ну, а Григорий Горевой на что?.. Старшина «дозора» хоть и в обмотках, и штанцы на одном месте залатаны, и шинелька пообтрепана, зато голос — телефонами и микрофонами натренирован. Он им сразу: «Стоп! Вы куда, товарищ? Назад! Объект секретный. Читать умеете? Вот табличка: «Проезд и проход категорически запрещен!»

«Может быть, еще и поэтому пилоты на меня зуб точат? — вздохнул Григорий, направляясь к «Редуту». Он опять заступал на ночное дежурство. — Хотя в основном, конечно, из-за того, что не могут теперь они летать так, как им хочется. Но я при чем?!»

А начались конфликты с первого дня, как только стали они налаживать взаимодействие. Звену истребителей предстояло барражировать вдоль линии фронта в зоне Карельского перешейка. Горевой с помощью «Редута» сопровождал их полет. В случае обнаружения самолетов противника он должен был сообщить на КП штурману полка координаты цели и навести на нее «ястребки».

Включил Григорий высокое напряжение за несколько минут до старта звена, залюбовался разверткой на экране — привычное дело. Потом увидел: полетели истребители. Доложил на КП. Через две минуты снова доложил. Рядом Некрасова аккуратно его доклады в журнал донесений записывала. Видел группу хорошо, в небе по курсу полета больше никого не было — пасмурно. Перед линией фронта истребители вдруг отклонились от намеченного маршрута, повернули влево, к Финскому заливу. Горевой сразу по телефону штурману: наверное, облачность мешает, сбились ваши парни с курса на столько-то градусов, не мешало бы помочь им выправиться.

Штурман тут же связался с ведущим группы, предупредил: так и так, разучились, что ли, ориентироваться?.. А ведущий ему в ответ: дескать, ничего подобного, летим точно по курсу, находимся в квадрате, в каком положено было быть.

Тогда штурман выдал Горевому ответную квитанцию: мол, ври, дорогой, да не завирайся — мои летчики правильно летят, а ты, сержант, протри глаза. Григория даже в жар бросило, он крикнул в трубку, но пока еще по-доброму, с улыбкой: ошибаетесь, друзья-гвардейцы братского авиаполка, не туда летит ваше звено, уже над флотом нашим барражирует, а не над пехотой, как по заданию положено.

Штурмана, видно, заколотило от такой информации. Горевой услышал, как он опять запросил раздраженно по радио борт ведущего истребителя: «Доложите, где находитесь?»

А ведущий — душа его заблудшая — в ответ невозмутимо опять ему соврал: «Летим над линией фронта в Карельской зоне. Какие будут приказания?»

Тут и Григория начало колотить: «Вы что же, мне не верите?! — И напомнил оператору Некрасовой: — Фиксируй в журнале все мои доклады — азимут, расстояние, квадрат, время…» С трудом сдерживаясь, передал штурману полка: мол, не я вас за нос вожу, а ваши горе-летуны!

Это было последней каплей в переполненном море. Началась буря: полет прекратили, летчиков вернули на аэродром и привезли к «Редуту» на разбор. Горевой выбежал навстречу разгоряченный. И вот здесь-то ведущий, молодой лейтенант с блондинистой челкой, нагло бросил ему в лицо:

— Вы что, сержант, тень на плетень наводите?! Мы шли строго по маршруту, а вы нас компрометируете!

Выдержке Григория пришел конец: он ему «врезал». От неожиданности лейтенант отпрянул и даже, кажется, присел, будто и впрямь получил апперкот, а не концентрированную словесную оплеуху. И пошло-поехало: «Как вы разговариваете с командиром? Да вас под арест за такое поведение надо, разжаловать!..»

Выручил Горевого штурман-майор:

— Хватит спорить! Я сам полечу и лично проверю вашу квалификацию, сержант, и вашу шарманку, — строго сказал он, кивнув на установку. — И если вы напутали — пеняйте на себя! Будете перед всем полком ответ держать, вникли?!

— А если я прав, тогда как? — спросил Горевой, подрагивая от холода (выскочил в одной гимнастерке из аппаратной).

— Тогда он извинится, — дружески хлопнул по плечу лейтенанта штурман.

Через два часа Горевой уже был на КП авиаполка. Штурман и лейтенант — ведущий группы, из-за которого весь сыр-бор разгорелся, — сидели за длинным столом, заваленным картами, и о чем-то толковали.

«Мать честная! — охнул про себя Горевой. — Штурман — Герой Советского Союза. А у лейтенанта, которого я считал юнцом желторотым, ордена Ленина и Красного Знамени! Может, и вправду я маху дал? Вдруг «Редут» не так настроен, а я глотку деру?»

— Давай сюда, сержант, — позвал Горевого майор. — Смелее, не тяни время.

Григорий подошел, присел на предложенный стул, боясь глубоко вздохнуть.

— Вникай… О маршруте полета я никому не скажу. Только сам буду знать, куда полечу, — хитровато усмехнулся штурман, щуря узкие глаза. — Но мой полет подробно описан здесь. Пакет опечатан, можешь проверить. Он останется у моего заместителя, — кивнул майор на лейтенанта, — лица заинтересованного, это гарантия, что раньше срока пакет к тебе в руки не по-падет. Взлетаю в четырнадцать тридцать пять. Вылет боевой. Следи за мной своей шарманкой и записывай, как положено, в журнал донесения. После посадки сверяем наши записи. Идет?

— Вопрос, товарищ майор. А если появится цель противника? — спросил Григорий.

— Связываешься с капэ и осуществляешь наведение. За штурмана — мой заместитель. — Майор опять кивнул на лейтенанта и многозначительно добавил: — Вник?

Что тут было непонятного. Помчался Горевой к «Редуту», вместе с техником установки тщательно перепроверили настройку аппаратуры, ориентировку антенны. Ажур. Невольно задумался: «Почему же лейтенант всех за нос водит? Ошибся, а признаться не хочет…»

«Редут» он включил за десять минут до вылета штурмана полка. Спокоен. На экране запульсировала полоска зондирующего импульса. Рядом сидела та же Некрасова.

— Пиши в журнале разборчиво. Экспертиза предстоит, — напомнил ей.

Истребитель взлетел. Сначала донесся снаружи гул его мотора. А через несколько минут с левой стороны экрана выплеснул отраженный от него импульс.

— Ага, курс на восток, к Ладожскому озеру. Пометим…

Майор вдруг резко развернул свою машину и изменил направление движения. Григорий запеленговал: пошел к линии фронта, на юг. Пересек линию фронта. Разведывательный полет? «Теперь смотри в оба, — приказал он себе, — как бы фрицы откуда-нибудь не вынырнули». Снова разворот! Отсчитал градусы… Почти на встречном курсе запульсировала цель. Горевой быстро определил: «Хеншель-126», летит вдоль линии фронта. Нажал кнопку вызова дежурного штурмана командного пункта. Услышав в трубке голос лейтенанта, доложил ему:

— Наведение. По курсу… Квадрат семнадцать — четырнадцать. Цель — один самолет.

До штурмана информация прошла без задержки: Григорий увидел, что отметка от его самолета отклонилась, оба отраженных от самолетов импульса сближались к одной точке. Но это на экране. Сойдутся ли самолеты в небе? «Эх, и когда же будет высотная приставка, которую обещает Веденеев, — пожалел Горевой. — Сейчас, зная высоту полета цели, навел бы штурмана точно».

Однако самолеты не разошлись. Неожиданно импульс пропал. «Посадка или падение? — Горевой уточнил квадрат. — По карте в том месте условий для посадки нет — лес, болото…»

Потом Григорий со своим командиром стоял у фургона «Редута» с журналом донесений. Подъехали штурман с пилотами; оживленно переговариваясь, все вылезли из открытой машины. Среди них понурый — только лейтенант. Григорию почему-то стало его жалко. «Впрочем, — одернул он себя, — еще неизвестно, чья взяла».

Горевой протянул майору журнал. Он взял его и, обернувшись, сказал лейтенанту:

— Отдай ему конверт.

Григорий только глянул на листок с записанным маршрутом полета — ажур! Сказал штурману:

— Фриц, я видел, вроде плюхнулся. Поздравляю!

Штурман захлопнул журнал:

— Все точно! Твоя победа, сержант!

— Нет. «Шарманки», товарищ майор, — съязвил Горевой.

— Будет обижаться. Завтра на «Редут» всех летчиков приведу. Согласен, командир? — обратился штурман к начальнику установки. — Если сержант с ними занятие проведет, справится?

— И сомневаться не надо, приводите летчиков, — довольно ответил старший лейтенант…

Интересный был тот день, Григорий его вспоминал с удовольствием. Приехали на «Редут» летчики. Он рассказывал, показывал, заводил их группами в фургон. Потом в воздух поднялся самолет, а они следили за ним по экрану осциллографа. Точность проводки удивила летчиков. Правда, тот самый лейтенант несколько раз вздыхал и жаловался пилотам: «Ну и жизнь пошла, братцы. В небе теперь от контроля тоже не скроешься. Никакой тебе самостоятельности!»

Штурман в конце занятия не выдержал:

— Не то говоришь, дружок. Забыл, что ли, про уговор?

Лейтенант покраснел и громко извинился перед Григорием.

…Вспомнив все это, Горевой довольно улыбнулся, весело взбежал по металлической лесенке к двери фургона, отбив каблуками звонкую дробь. В аппаратной сидела Некрасова и с кем-то оживленно разговаривала по телефону. Она не заметила, как вошел Горевой: на дворе опустилась ночь, в затемненном фургоне таинственный мрак и не всколыхнулся. «Но с кем это она? Стихи, что ли, читает?» — удивился Григорий, прислушиваясь к ее разговору.

Некрасова с выражением диктовала:

— Метель надрывно в поле воет, тревожно обостряя слух. В заснеженном фургоне — трое, небо города стерегут. Сигнал пульта горит лишь мгновение, глаз не смыкает усталый боец. «Береза!» Я «Ель», прими донесение: цель… курс… время… квадрат!.. Записал?.. Нравится?.. Я старалась…

— Хватит линию занимать посторонними разговорами! — оборвал ее Горевой.

Некрасова от неожиданности запнулась, потом пролепетала в трубку:

— Все, все, пока, до следующего раза… Да, он пришел — Она пожала плечами и протянула телефонную трубку Григорию, сказав, не глядя на него: — Вас, товарищ сержант, просят.

— Слушаю? — еще больше удивился Горевой.

— Малыш, здравствуй дорогой, — услышал он голос Веденеева. — Как поживает наш Людок?

— Ты ведь только что говорил с ней! Лучше скажи, когда приставку привезешь? Мне уже стыдно в глаза пилотам смотреть, когда они мимо «ворон» проскакивают и возвращаются с «охоты» с пустыми руками.

— Тебе ли жаловаться, малыш? Твое имя как аса меткой ночной «охоты» гремит на все наше хозяйство!

— Скажешь тоже…

— Точно говорю. А приставку скоро получишь. Мы уже проверяем ее в деле.

— Ладно, нам тут некогда, Коля, начинается наше время.

— Хорошо, малыш, ты уж приглядывай…

Григорий положил трубку и многозначительно сказал Некрасовой:

— Нарушаете, товарищ ефрейтор. — И приказал: — Включайте установку!..

Горевой взял журнал и записал: «Дежурство в ночь на 30 ноября 1942 года». Доложил на КП летчикам. Оттуда сразу посыпались цифры: до старшего оператора доводилась обстановка, ему назывались квадраты, в которых патрулировали наши самолеты. Он аккуратно их записал. Взял один пеленг, увидев на экране отраженный импульс, удовлетворенно отметил, что видимость четкая. Затем, крутанув ручку реверса антенны, запеленговал в заданном квадрате другой наш истребитель. «Ажур, — улыбнулся Горевой. — Будем теперь ждать гансов…»

Немцы в последнее время участили налеты на город. Если за все лето только двенадцать фашистских самолетов прорывалось к городу, то теперь каждую ночь преподносили сюрпризы. Причем враг начал прибегать к той же тактике, что и в первую блокадную зиму: крадутся одиночные цели в темноте, прячась в облаках. И, к сожалению, Григорию не всегда удавалось выводить точно на них наши «ястребки». Вернее, выводить-то он их выводил, а вот высоты, на которых шли бомбардировщики, угадывал не всегда. Только когда подключили к этому делу еще и прожектористов, появились удачи…

С приемного центра батальона сообщили: по донесениям «Семерки», в районе Дно обнаружен «Хейнкель-111». Идет курсом на Ленинград. Горевой сразу же засек бомбардировщик. «Так, начнем охоту, — внутренне напрягся он, — в каком же квадрате лучше всего ждать ганса?»

События развивались быстро. Григорий доложил штурману на КП о точке наиболее вероятной встречи с бомбардировщиком патрулировавшего в воздухе майора Молтенинова. Понеслись в эфир команды нашему летчику. Вскоре Горевой прикинул и наиболее вероятную высоту полета цели, основываясь на опыте предыдущих налетов, — четыре тысячи метров. Молтенинов не разминулся со стервятником. В момент сближения «хейнкель» был освещен прожекторами — цель ваша, истребитель! После нескольких атак Молтенинов его сбил.

Штурман авиаполка позвонил Горевому:

— Порядок, сержант, командование решило представить тебя к ордену! Вник? А дежурного оператора-планшетиста к медали…

Горевой от обуявшей его радости схватил в охапку Некрасову:

— Живем, Людок, ура-а!

Справка.

Из отзыва о боевой работе установки «Редут» ночного наведения.

Взаимодействуя с летчиками-ночниками 26-го гвардейского истребительного авиационного полка, расчет установки «Редут» (начальник — старший лейтенант Тумашев) обеспечил десять успешных ночных наведений. Сбито пять Ю-88, два Хе-111, два Хш-126 и один Ме-110… Кроме того, станция «Редут» оказала колоссальную помощь летчикам полка в выполнении боевых заданий в сложных метеоусловиях: при облачности 10 баллов, высоте облачности 100—150 метров, при наличии снегопада, видимости 1—2 километра…

День, который так ждали

В январе ленинградский рассвет — долгая утренняя ночь. Представим его в тот день, 12 января 1943 года. Деревья, покрытые инеем, облака, позиции и «Редуты», антенны которых, мерно кружась, опушили парящие снежные мотыльки.

Ближе к 9.00, к огорчению наших летчиков, снег повалил, будто сыпанули сверху лепестки белых цветов, собранных со всего света. А над землей нависли густые серые облака.

Но летчики взлетели. На мерцающих экранах «Редутов», к удивлению старших операторов (погода нелетная!), выплеснули отраженные от самолетов сигналы. Пошел по проводам от «дозоров» на главный пост и командные пункты районов ПВО кодированный сигнал — две семерки: цели в воздухе свои, огонь по ним не вести.

«Началось!» — передавали «редутчики» друг другу с быстротой самого срочного донесения долгожданное слово. Свободные от дежурства выскакивали из землянок, прислушивались, надеясь услышать эхо канонады.

9.30. Артиллерия и авиация Волховского и Ленинградского фронтов и Краснознаменного Балтийского флота обрушили удар страшной силы по позициям врага в шлиссельбургско-синявинском выступе. Фашисты называли этот выступ фронта в полосе между железной дорогой Волхов — Ленинград и южным побережье ем Ладожского озера «Фляшенхальс» — бутылочное горло. Они считали его самым уязвимым участком блокадного кольца и укрепляли непрерывно.

На небольшом лесисто-болотистом клочке земли сосредоточено пять фашистских дивизий, сотни орудий, танков. Плотность войск у них была вдвое больше, чем предусматривалось немецкими уставами.

Наши не раз пытались вскрыть «Фляшенхальс». Однако до этого все атаки в районе Невской Дубровки заканчивались неудачей. Как-то сложится сегодня?..

Чуть больше десяти километров отделяло войска Ленинградского фронта от Волховского. Преодолеть это расстояние очень нелегко, но жизненно необходимо. «Искра» — так назвала Ставка Верховного Главнокомандования эту операцию — во что бы то ни стало должна была прорвать блокаду.

На «дозорах» «редутчики» услышали хор артиллерийской и авиационной подготовки. Отзвуки канонады, которая длилась два часа двадцать минут, вызвали у них ликование… И начался напряженный, изнурительный труд. Ратный труд во имя Победы.

Веденеев и Горевой оказались вместе. Они пеленговали цели, определяли их количество, тип самолетов и… высоту полета — вот что самое интересное! Высотная приставка к антенне — чудо какое-то: легкая, сверкающая дюралюминиевыми трубками… Молодцы инженеры-создатели! Вот только жаль, что в радиомастерской нет больше дюралюминия. Поэтому приставок пока — по пальцам можно пересчитать. Одну испытывал в Токсове на карельском направлении военинженер Червов, Там самолет специально для этой цели выделен, чтобы кружить над установкой. На «Семерке» военинженер Осинин проверял приставку в боевых условиях. А Веденеев приехал на «точку» в Коломяги. Появилось новшество на станции наведения истребителей, и Горевой был счастлив.

Правда, ему трудно было пока освоиться со второй прозрачной шкалой, укрепленной на экране осциллографа. Рассчитывали ее по высотам все те же Червов и Осинин, как рассказал Веденеев, они сумели первоначальную ошибку в исчислении высоты от плюс-минус восьмисот метров свести до трехсот!.. Но Николай находился рядом и помогал Григорию. А у него теперь имелось все для того, чтобы выдавать такие данные о целях, о которых раньше только мечтал. Но хлопот прибавилось.

Какой-то непонятный импульс выплеснул в правой стороне линейной развертки, у самой границы электронно-лучевой трубки. Горевой схватился за ручку реверса антенны. Так и есть: цель. Нет, он впервые видит такой рисунок. Обе прорезавшие развертку иголки — на грани слияния и совсем не пульсируют, будто один отраженный широкий импульс. Но их два, значит, в цели не менее двух самолетов. Какой же тип, чьи они?

Григорий привычно определил азимут и дальность: самолеты не наши, взлетели с территории, занятой врагом, и быстро приближаются к району, где барражирует звено «ястребков». Надо доложить на КП летчикам.

— Коля, взгляни, непонятная цель! — позвал Горевой Веденеева, контролировавшего работу высотной приставки. Вполголоса сказал оператору Некрасовой: — Людок, передай штурману наведения: две четверки, квадрат тридцать восемь — двенадцать. Пусть усилят бдительность.

— Конфигурация импульсов, прямо скажем, необычная, — посмотрел на экран Веденеев. — Что думаешь, малыш?

— Это не «мессеры», но скорость движения у них, как у истребителей. Не могут ведь бомбардировщики так быстро приближаться?

— А вдруг это пресловутые «вульфы», о которых в последнее время немцы трезвонят как о непобедимых? Давай-ка сравним цель и по высоте, — предложил Веденеев. — Идут примерно на четырех тысячах. А наши? — Он сделал несколько засечек на шкале. — Значительно ниже. Плохо, фашисты в более выгодном положении для атаки да еще на неизвестном типе самолетов. Людок, дай-ка я сам переговорю со штурманом…

…Пара новейших истребителей «Фокке-Вульф-190» спешила на прикрытие своей автоколонны, следовавшей с подкреплением для терпящих поражение войск. Четверка наших самолетов под командованием Героя Советского Союза капитана Литаврина сквозь дымку облаков заметила растянувшийся внизу обоз. Литаврин решил сам получше разглядеть колонну, а уж потом всем звеном произвести штурмовку. Только он отдал ручку управления от себя, как в наушниках прозвучало предупреждение:

— Внимание, Ноль-седьмой! «Редут» сообщил, выше вас два фрица на машинах неизвестного типа.

Не успел капитан как следует оглядеться — «фокке-вульфы» свалились на него, посылая огненные трассы. Чудом увернулся от них Литаврин — вовремя предупредили с командного пункта. На помощь командиру бросили свои истребители летчики его звена. Литаврин, не дрогнув, первым вступил в бой.

«Вульфы» попытались улизнуть на вертикалях, резко взмыли, чтобы снова оказаться в выгодном секторе для атаки, но наши самолеты не отстали. Литаврин на своем истребителе будто прилип к хвосту одного стервятника, разя его свинцом. «Непобедимый «вульф» с воем кувырнулся вниз. Он врезался в землю неподалеку от фашистской автоколонны. Та остановилась: гитлеровцы, бросив машины, побежали от них врассыпную. «Ястребки», пустив несколько очередей по второму «фокке-вульфу», пытавшемуся скрыться в облаках, не стали его преследовать, а, сделав боевой разворот, спикировали на безропотно ожидающий своей печальной участи вражеский обоз и ударили по нему из всех пушек и пулеметов.

— …Николай, гляди-ка, одному фрицу капут пришел, а другой улепетывает! — радостно объявил Горевой.

— Проследи курс, малыш, а я его высотной приставкой прощупаю, — решил Веденеев.

Через несколько минут Николай взволнованно сказал:

— Цель снижается, самолет наверняка подбили!

— К Ладожскому озеру летит, — начал размышлять Горевой. — Видно, до аэродрома своего фриц черта с два дотянет, на лед будет садиться. — Григорий довольно потер руки и добавил: — Людок, теперь соедини меня со штурманом.

Потом они узнали, что, воспользовавшись их данными, наша аварийно-техническая команда ночью, на льду Ладоги, почти у самого берега, тогда еще занятого фашистами, отыскала «фокке-вульф», который пошел на вынужденную посадку, и оттащила его в свое расположение. Фашистскую новинку отремонтировали, облетали, изучили. Летчики пообещали: «Будем бить!»

…Веденеев прогревал мотор своей «летучки», собираясь уезжать с «точки». Все упаковано, с Горевым попрощался — можно и трогать. Но старшина медлил, ждал Некрасову. Ведь пока он крутился, налаживая высотную приставку, даже словом не смог с ней перекинуться наедине. А теперь она после дежурства скрылась в своей землянке, хотя и пообещала попрощаться. Почему же ее нет?

Из аппаратной «Редута» высунулся Горевой. Удивился.

— Ты еще не уехал? — спросил, увидев, что Николай притаптывает возле машины снег.

— Да вот… — развел тот руками.

— Понятно. Сбегать, позвать ее?

— Не надо. Ты налегке, вон Красная Звезда твоя даже заиндевела от мороза. Я сам.

Веденеев открыл кабину, выключил зажигание и, захлопнув дверцу, широко зашагал по тропинке к торчащим из снежных барханов курящимся гильзам, дымок которых в наступающих сумерках напоминал телеграфные столбы. Горевой проводил его взглядом, вздохнул и скрылся в фургоне. Он готовился к ночному наблюдению. Но очень скоро услышал, как опять затарахтел движок. Высунулся, снова удивившись:

— Быстро же вы переговорили!

Николай и глазом не повел в его сторону, он был мрачен. С силой захлопнул дверцу фургончика техпомощи и решительно вскочил на подножку, чтобы забраться в кабину.

— Что случилось, Коля?!

Веденеев обернулся и с обидой высказал Горевому:

— Эх ты… Я же тебя как человека просил присматривать, открылся тебе, а ты?!

— Да поясни, в чем дело?!

— Еще прикидываешься, что не понимаешь. Совести у тебя нет, малыш! — Веденеев уселся за руль и глухо хлопнул дверцей.

— Подожди! — слетел по лесенке Горевой и подбежал к машине. — Я вправду ничего не знаю. Объясни толком!

— Тебя, тебя она любит! — открыл кабину Веденеев. — Не знал?

— М-меня?! Что ты такое говоришь?

— Она сама мне сказала! — Веденеев так саданул дверью, что стекло чуть не вылетело, и нажал на газ. Машина, взвыв, рванула с места и запрыгала на колее.

Горевой стоял истуканом, дрожа всем телом. По тропинке к нему шла Некрасова.

— Т-ты… что наговорила! К-кто тебя просил? — еле выговорил он синеющими от холода губами.

— Простынешь, полезай быстрее в аппаратную! — не терпящим возражения тоном сказала Некрасова и добавила с нежностью: — Милый ты мой малыш…

Награждение

После прорыва блокады многие части, соединения и отдельные воины были представлены к наградам.

У Бондаренко шло совещание, когда в кабинет заглянул старший лейтенант Юрьев и, извинившись, сказал с порога:

— Товарищ подполковник, радиограмма!

— Срочная? — спросил Бондаренко.

— Да как сказать…

— Тогда после.

Но пээнша через минуту снова просунул голову. Чувствовалось, что он не в своей тарелке.

— Товарищ подполковник, прочтите радиограмму, в ней тако-е! — попросил он.

— Ладно, давайте.

Комбат пробежал глазами текст, отпечатанный на специальном бланке. Потом вскочил, ошеломленно глядя на своих заместителей, прохрипел, глубоко дыша.

— Товарищи! Друзья!.. — Он схватился рукой за сердце, тяжело опустился на стул. Другой рукой протянул радиограмму Ермолину: — Прочти.

Ермолин начал читать глухо. Но по мере того как вникал в содержание сообщения, голос креп, набирал силу. Замполит встал. Поднялись и остальные офицеры, кроме Бондаренко. Комбат склонился над столом, по-прежнему держа руку на груди. На глаза его навернулись слезы счастья.

В радиограмме говорилось:

«Объявляю Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении орденами войсковых частей и соединений Красной Армии».

Заместитель народного комиссара обороны Маршал Советского Союза Василевский.

Указ

Президиума Верховного Совета СССР

За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени 72-й отдельный радиобатальон.

Председатель Президиума Верховного Совета Союза ССР

Калинин

Секретарь Президиума Верховного Совета Союза ССР

Горкин

Москва — Кремль

19 июня 1943 г.».

Радость охватила «редутчиков»…

— Леха, привет! Меня встречаешь? Во-от здорово! — Ульчев соскочил с подножки грузовика и схватил в охапку Юрьева, стоявшего у КПП.

— Кончай, старина, сентиментальничать. Я всех тут встречаю и размещаю — должность такая, штабная, век бы ее не знать! — чертыхнулся Юрьев, морщась от объятий друга и стараясь из них побыстрее высвободиться. — Хватит, Володя, подчиненные смотрят, — вполголоса сказал он. — Прикажи им выгружаться и строиться.

Ульчев последовал совету друга, но удивился его мрачному настроению. Пока бойцы его расчета с гомоном спрыгивали из кузова полуторки, стряхивали с себя дорожную пыль и топали затекшими ногами, он спросил:

— Ты чего, Леха? Какая оса тебя цапнула?

— А-а, надоела кутерьма, — отмахнулся Юрьев. — Кому праздник, а кому сплошная нервотрепка. Носишься, как мальчик на побегушках, да еще на орехи достается, накачки со всех сторон. Начальства столько развелось! Одному надо так, другому эдак.

— Не расстраивайся, такое событие в батальоне, — заулыбался Ульчев. — Ты ведь и сам в конце концов начальник.

— Когда на «дозор» приезжаю — да. А здесь — в каждой дырке пробка. Шта-би-ист! Дошло до того, что песочком дорожки посыпаю. А комбат, видите ли, и этим недоволен. Цвет песка не подходит, подавай ему красный. Разве бывает такой? Красная глина.

— Понимаю, Леха, видать, влетело тебе от подполковника, — вздохнул Ульчев. — Да не бери в голову. Думаешь, у меня на «дозоре» неприятностей нет? Еще какие! Как-то инженер мой пошел силовую линию проверять. И десяти минут не прошло, гляжу, идет назад с двумя генералами. Я бегом к ним с докладом. Оказалось, начальник штаба фронта Гусев и начальник связи. Представляешь?!

— Неужели? — удивился Юрьев. — Почему нас не информировал об этом?

— Нечем было хвастаться. Они ехали с рекогносцировки и увидели инженера. Поинтересовались, кто он, откуда. А узнав, решили с «дозором» ознакомиться. Осмотрели сначала внешне. Генерал Гусев мне и говорит: мол, слабоват порядок в вашем подразделении, товарищ старший лейтенант, хоть бы песочком тропинки облагородили. Ну я возьми да и ляпни в ответ: сегодня еще не успели освежить, а вообще каждый день посыпаем. Он, естественно, усомнился — дорожки-то наши, что от землянок к установке ведут, отродясь такого материала, как песок, не знавали, чернота сплошная.

— Я тебе, Володя, всегда говорил, что нет у тебя на «дозоре» порядка, — с укоризной оборвал Ульчева Юрьев. — Теперь жди телеги на наш штаб. И мне заодно влетит.

— Да погоди ты, слушай дальше! — хохотнул довольно Ульчев. — Пока инженер генералам аппаратную показывал, я с двумя бойцами начал землю бурить: лопата сверкала — любой бы пехотинец позавидовал. До песка добрался, яму та-акую вырыл, еще бы чуть-чуть — и колодец бы получился. В общем, вышли из фургона на божий свет генералы и глазам своим не верят: дорожки красные, играют медью на солнышке. Поэтому не бойся, не будет «телеги». Но я теперь за правило взял: расчет территорию «дозора» скоблит — «тики-так».

Увидев, что его бойцы построились, Ульчев дружески подтолкнул Юрьева и задиристо закончил:

— Командуйте, товарищ распорядитель бала!

Объявив порядок вручения батальону ордена и Боевого Знамени, Юрьев отправил прибывшую делегацию на место построения.

После многочасовой беготни и беспокойства помначштаба доложил командиру батальона о том, что люди со всех «дозоров» прибыли. Сводная колонна бойцов-женщин готова к прохождению торжественным маршем. Занятия по строевой подготовке проведены во всех ротах. Знаменному взводу задача поставлена. На месте построения, как и на всей территории штаба, наведен порядок.

Комбат вместе с Ермолиным корпел над речью, которую должен был говорить на митинге. Выслушав Юрьева, сказал:

— Хорошо, проверю сам. Подожди.

Юрьев вышел из кабинета Бондаренко и направился к дежурному — узнать, нет ли сообщения из штаба армии о времени приезда в батальон командующего и членов Военного совета. В душе он склонял комбата за дотошность: «Уж все проверял-перепроверял двадцать раз, ан нет, хочет придраться к чему-нибудь».

Но от дежурного уже бежал по коридору Осинин:

— Позвонили, через час будут здесь. Труби всем сбор, а я — к комбату!..

Но напрасно Юрьев понадеялся, что Бондаренко откажется теперь от «прогулки» по территории. Пока подразделения строились на центральной аллее, где была подготовлена площадка, украшенная лозунгами, комбат в сопровождении старшего лейтенанта решил еще раз пройтись по расположению, окинуть все хозяйским глазом.

У штаба поджидала комбата группа бойцов, которая должна была вместе с ним принимать награду. Бондаренко окинул всех придирчивым взглядом.

— Та-ак… Веденеев, как всегда, в порядке. Вам, старшина, и быть знаменосцем. По праву! Да, кстати, пришло распоряжение отобрать двух кандидатов на ускоренный курс в военное училище. Думаю, вас послать на учебу. Приедете через полгода, примете под свое начало «Редут». Как смотрите на это? — спросил комбат Николая.

Веденеев растерялся от неожиданного предложения:

— Не знаю… Я вообще-то после войны хотел на исторический поступать.

— Вот те раз! — уже удивился комбат. — У вас ведь талант к нашей технике. А вы в историки метите. Непонятно…

— Чего же тут непонятного? — засмущался Веденеев. — Не все же время воевать, победа, поди, не за горами!.. А к истории меня давно, со школы, влечет.

— Ну, как знаете, — сухо сказал Бондаренко и обратился уже к рядом стоящему сержанту: — А вы, товарищ Горевой, согласны ехать в училище?

— Как прикажете, товарищ подполковник!

— Вот это я понимаю, ответ! Чувствуется армейская жилка, — улыбнулся Бондаренко. — Поедете!

— Слушаюсь… — Горевой вдруг замялся и, краснея, выпалил: — Только разрешите прежде… жениться.

— Что?!

— На красноармейце Некрасовой, товарищ подполковник. Мы любим друг друга, — добавил Григорий и сделался совсем пунцовым.

— Не ожидал… — Комбат был явно озадачен. — Подбросили вы мне, сержант, задачку. — Он посмотрел на часы, нервно потирая запястье. Вдруг воскликнул: — А что, в конце концов, разве мы не люди? Блокаду прорвали, войне действительно скоро крышка. Надо думать о мирной жизни. Женитесь, сержант, разрешаю!

Веденеев приблизился к Горевому и шепнул ему:

— Поздравляю, малыш! Я рад за вас…

Распорядившись, где находиться знаменосцу и ассистентам, Бондаренко и Юрьев направились к КПП, потом дальше, к месту построения, по дорожке, по которой должно было проехать командование армии ПВО. Дойдя до поворота на центральную аллею, комбат удивленно остановился: аллея отливала красновато-оранжевым цветом.

— Вот это да! Совсем другое дело. Где раздобыл песочек? — довольно воскликнул он.

— Дружок помог. Подсказал, как добыть.

— А вы, товарищ пээнша, начинаете в службе соображать, — похвалил Юрьева Бондаренко. — Так дело пойдет — глядишь, генералом станете со временем. Но запомните мой совет: никогда не перечьте начальникам. Допустим, вызывают вас и говорят, что надо то-то и то-то сделать, а вы чувствуете, что это невозможно. Не спешите ответить «нет». Наоборот, всегда козыряйте: «Слушаюсь! Будет исполнено!» Что, Юрьев, глаза вытаращил? — заулыбался комбат, переходя на «ты». — Думаешь, подхалимажу учу тебя, чинопочитанию? Нет, товарищ старший лейтенант, учу дисциплине. Понял, старшой?..

Юрьев кивнул, но испытующего взгляда комбата в упор не выдержал, смутился.

— Может, и не все понял, но вижу, что кое-что дошло, — заключил Бондаренко. — Ладно, пора, а то мы заговорились…

На вручение знамени и боевой награды прибыли командующий армией генерал-майор Рожков, члены Военного совета председатель Ленгорисполкома Попков, полковник Иконников и начальник службы ВНОС полковник Соловьев. Строй дружно грянул: «Здра-авия желаем, товарищ генера-ал!» Троекратно прокатилось: «Ура-а-а!..»

Перед «редутчиками», придерживая за древко знамя с переливающимся на солнце орденом, встал генерал-майор Рожков. Командующий торжественно произнес:

— Награждение вашего радиобатальона орденом Красного Знамени обязывает офицеров, сержантов и красноармейцев умножать боевые успехи и традиции. Священный долг каждого из вас высоко нести это знамя, своей добросовестной боевой работой добиться преобразования части в гвардейскую!..

Вот она, вожделенная минута! Командующий вручил знамя с орденом комбату. Бондаренко поцеловал полотнище и отдал знамя замполиту Ермолину. Тот тоже прикоснулся к нему губами и передал его дальше знаменосцу старшине Веденееву, рядом с которым застыли ассистенты сержанты Горевой и Добреньков.

Комбат шагнул вперед, далеко разнесся его высокий голос. Он говорил от их имени, выражая их чаяния и думы:

— Мы оправдаем эту награду боевыми делами в борьбе с немецкими захватчиками, защищая любимый город Ленина от налетов воздушных стервятников. Еще выше будет наша бдительность, еще весомей вклад в совершенствование отечественной техники. Заверяем Военный совет армии!

«Редутчики» шли в парадных расчетах и пели свой марш:

Храня покой родного Ленинграда,

Стоит на страже семьдесят второй,

И ни мороз, ни лютая блокада

Не умертвили город дорогой.

Все зорче, точнее и дальше

Бросают «Редуты» свой взгляд,

Мы знаем: за нашей спиною

Победу кует Ленинград.

Пусть рвутся рядом мины и снаряды,

В свои машины мы идем, как в бой,

Стоит всегда на страже Ленинграда

Краснознаменный семьдесят второй!

Справка.

72-й отдельный Краснознаменный радиобатальон ВНОС до конца войны успешно защищал небо Ленинграда. Система радиоулавливания самолетов с середины 1943 года стала настолько совершенной, что с этого времени к городу не прорвался ни один вражеский бомбардировщик. По донесениям «Редутов» их вовремя перехватывали наши истребители и зенитчики. С мая 1944 года радиобатальон в соответствии с решением ГКО сформировал девять отдельных радиовзводов с «Редутами», оборудованными высотными приставками. Они были переданы на аэродромы для наведения истребителей на авиацию противника. Наведения стали очень точными.

В Центральном архиве Министерства обороны СССР автор, знакомясь с документами, касающимися радиобатальона, встретил факты, о которых не упоминается ни в литературе о блокаде, не в известной хронике ПВО. Например, о последней попытке фашистов произвести массированный налет на Ленинград. А он был, уже после полного освобождения Ленинграда, в ночь на 4 апреля 1944 года. Более двадцати «юнкерсов» поднялось с финских аэродромов и пошли над Ладожским озером к городу. «Редуты» заметили бомбардировщики еще в районе Сортавалы и довели их до Ириновки, где наши зенитчики открыли по ним сильнейший огонь. Один бомбардировщик сразу был сбит, остальные, беспорядочно сбросив бомбы, преследуемые истребителями, кинулись врассыпную.

Не состоялся налет… И последний самолет под Ленинградом был сбит с помощью радиоулавливателя самолета 8 марта 1945 года. В 13.49 засек его «Редут» в 230 километрах юго-восточнее города. Ю-88 шел на высоте восемь тысяч метров. На перехват поднялись истребители… Стервятник упал в 29 километрах северо-восточнее Гдова, неподалеку от деревни Журавов Конец.

В 1941—1945 годах установками «Редут» Ленинграда было обнаружено одиночных и групповых целей 115 586; с общим количеством самолетов в них 237 249. Из них заходили в зону постов ВНОС и опознаны как самолеты противника 72 671. Операторами станций было передано донесений 1 194 583. Было сбито, подбито и уничтожено на земле самолетов противника: нашей авиацией 1267; зенитной артиллерией 566.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Улетели обжигающие ветры, полные тревог, любви и скорби. Зацвела земля, что дыбилась от взрывов, корчилась от голода, холода, боли и ран. Налилась она живыми соками, и солнце переливает краски в сочных травах, набравших силу хлебах, и летние звезды плывут по ним россыпью. Жизнь побеждает. Большая жизнь.

Николай Ильич Веденеев и Григорий Иванович Гиревой встретились ранним летним утром в Токсове. Было свежо. Поляна, на которой когда-то стояли вышки первой установки, играла на солнце тысячами бисеринок.

— Вот здесь надо устанавливать памятник «Редутам»! — загорячился Горевой без всяких вступлений, словно расстались они с Веденеевым только вчера, а сегодня снова взялись за продолжение неоконченного разговора. — И не спорь со мной, пожалуйста. Я уже звонил в исполком, там люди толковые, обещали поддержать.

— Да я и не спорю, малыш! Здравствуй, во-первых. Что это ты такой возбужденный, плохо спал?

— Плохо, Коля. Я как приехал из командировки, вообще, можно сказать, не сплю. Сначала отписывался, А теперь дума в голове сидит, точно заноза, не дает покоя.

— Рассказывай…

Горевой ездил к локаторщикам по заданию своей газеты за очерком к Дню ПВО. Несколько суток колесил он по «точкам» практически без сна и отдыха, перекусывая на ходу. Шло учение. Видавший виды уазик хрипел, захлебывался в натужном гудении, словно моля о передышке, а полковник, от которого Григорий Иванович не отходил ни на шаг, и бровью не вел — прямой и суровый сидел недвижно рядом с водителем, глядя сквозь заливаемое дождем ветровое стекло на дорогу. Хотя различить глубокую лесную колею было трудно — сплошной поток.

Когда добрались до очередного пункта, дождь неожиданно перестал. Проглянуло солнышко и засверкало росинками на траве, на листьях, иглах сосен. Невдалеке, водруженный на вершину поросшего мелким березнячком кургана, крутил антеннами локатор. Сказочным мостиком искрилась разноцветная радуга, переброшенная от станции прямо к ним. Полковник, сразу преобразившийся, щуря глаза, восторженно воскликнул:

— Красота-то какая! Нет, вы поглядите!.. Вот это курган славы!..

В радужных красках локатор действительно казался возвышающимся на пьедестале. И Горевого пронзило: не счесть застывших на постаментах танков, самолетов, орудий, полуторок, катеров и даже кораблей, закованных в гранит, — символов воинской доблести, мимо которых нельзя пройти без волнения. А локаторов-памятников нет.

Но уж он-то знал, какой след оставил этот вид оружия в боях с врагом!..

— Ну и фантазер же ты, малыш, — усмехнулся Веденеев. — Скоро внука на службу провожать, а все такой же неугомонный. Лучше расскажи, как наша смена сегодня с техникой справляется, на боевых постах стоит.

— Бдительно, Коля, в постоянной боевой готовности. Молодцы парни, берегут традиции! А техника сегодня — это да! — всплеснул Горевой руками. — Ведь вот сравнительно молод еще наш локатор, а как далеко шагнул вперед в своей технической мудрости! Я и за экраном посидел — чудо!.. Зачислили меня в почетные операторы…

— Поздравляю… А меня вчера на пенсию проводили, сдал я свою кафедру. Так-то…

— Не унывай, старина, я уже давно во внештатных спецкорах хожу, как из армии уволился. Годы, годы… Хотя какие наши годы — столько еще хочется успеть!.. Ну что, будем пробивать памятник?

— Хорошо бы… Воевали-то втайне. А город стоит, красавец!..

Они бродили по своей поляне, оба седые, почтенные, но жилистые; о таких говорят: «Есть еще порох в пороховницах». Потом уселись прямо на крыльце растянутого в один этаж дома — единственного, что здесь осталось после войны.

Веденеев тихо спросил:

— Ну, а как наш Людок поживает?

— Прихварывает, — вздохнул Горевой. — Привет тебе передавала. Все же блокада по сей день икается. Слышал, генерала Червова недавно похоронили?

— В голове не укладывается… Редеют наши ряды, ничего не поделаешь. Я тут с Соловьевым встречался, за несколько месяцев до его кончины. Как раз с внуком в музей округа на экскурсию пошли, а там он — при орденах, в полковничьей форме — за экскурсовода, значит. Подошли к фотографии Бондаренко, читаем надпись: «Первый командир боевых «Редутов…» Соловьев добавил: «Погиб на посту!» Ну, шестиклашка, естественно, вопрос: а при каких обстоятельствах, ведь война уже кончилась в то время? В ответ полковник сказал значительно: «Инфаркт. Но сердце подполковник надорвал в боях. Поэтому считается, что погиб…» Задумался мой Витька… — Веденеев хлопнул себя по коленям. — Но расстроил меня Соловьев, в краску ввел! Начал рассказывать о блокадных сутках, ну, помнишь, когда в сорок первом, седьмого ноября, не получилась у гитлеровцев бомбежка города. Раскусили тогда сосредоточение их авиации, и наши нанесли упреждающий удар по аэродромам.

— Да, ты же тогда за экраном сидел, еще Жданов тебе звонил…

— Вот-вот, внук тоже об этом сказал Соловьеву, мол, дедушка часто тот звонок вспоминает… А оказывается, не сам Андрей Александрович выходил на связь и советовался со мной. Звонил Соловьев. А я, выходит, врал всем, когда рассказывал о том случае. И что теперь делать — не знаю. Может, в газету написать? Сознаться, что грех взял на душу?

— Ты же не умышленно, ведь на самом же деле думал, что Жданов с тобой говорил! — загорячился Горевой. — И потом, разве столь уж важно, Андрей Александрович звонил на «Редут» или Соловьев по его поручению? Тут в другом главное. Рядовой войны мог повлиять на решение государственного руководителя, и ему верили! Вот в чем правда! Об этом, Коля, и напиши…

Они замолчали. Смотрели на закат, на поляну, которая под темнеющим небом с оранжевыми облаками становилась красноперой, точно проявлялись на ней следы прошлого.

Каждый думал о сокровенном, своем. И еще, наверное, о том, что хорошо все же в Токсове. С юностью встречаться — всегда хорошо.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

«Взгляд за линию фронта» — не документальная повесть.

Правда, читатель, видимо, уже убедился, что все в ней основано на реальных фактах. Однако если кто-либо из участников описываемых событий вдруг узнал себя в том или ином герое повести, а потом в нем же подметил черты, присущие своим товарищам, то пусть простит меня за такую вольность. Боевая жизнь радиобатальона с ее постоянным перемещением людей, изменением мест дислокации наших первых локаторов диктовала особый подход к теме. Пришлось многое обобщить, типизировать, а отсюда — изменить фамилии почти всех действующих лиц. Главное, на мой взгляд, в другом: герои повести наделены действительными, свойственными советским воинам качествами, и происходило с ними то, что было на войне.

Не в полной мере описаны и события той грозной поры.

Например, практически опущены те трудные дни блокады, когда за советскими локаторами охотилась вражеская агентура, пытаясь обнаружить и уничтожить их, и то, как в этих целях безуспешно действовали фашистские радиотехнические службы и разведывательно-диверсионные органы.

Но об этом, уважаемый читатель, идет речь в другой книге…

Искренне благодарен ветеранам-локаторщикам, с которыми посчастливилось мне встречаться, беседовать, ездить по местам былых боев. Очень признателен и работникам Центрального архива Министерства обороны СССР за помощь в подборе материалов, характеризующих, если перефразировать известное изречение времен войны, «немногих, которым многие обязаны столь многим».

ЧТОБЫ ВИДЕН БЫЛ САЛЮТ

Рассказ

Разговор с командиром полка, как и предполагал майор Федорин, был трудным.

— Нет, Николай Петрович, — подвел черту подполковник Кузнецов, — об отпуске сейчас не может быть и речи. Комбату уходить в такое время нельзя…

Федорин, честно говоря, и не ждал другого ответа. Да всего лишь час назад и не собирался никуда ехать: отпуск по плану в этом году намечен на осень, а сам майор еще находился во власти полевых дорог, стрельб и учений. Они уже закончились. Батальон получил хорошую оценку. Но комбат, перебирая в памяти перипетии прошедших жарких дней, не мог не заметить кое-каких промахов и недостатков. Ну что ж, учеба есть учеба. Потому прав командир полка — дел впереди много.

— Все правильно… — тихо проговорил Федорин. — Только душу наизнанку вывернуло это послание, — нерешительно протянул Кузнецову письмо.

Командир полка с укоризной посмотрел на майора, но письмо взял. Бегло прочитал его, участливо заговорил:

— Понимаю, тяжело заболел человек… Видно, поэтому и не сам писал. — И вдруг вспомнил: — Пахарев, Пахарев… Знакомая фамилия!

— Не помните? — встрепенулся Федорин, вскинув чубатую голову.

Кузнецов отложил письмо и встал из-за стола. Подошел к окну, распахнул форточку, задумался, вдыхая полной грудью свежий воздух:

— Неужели это наш Евдокимыч, боевой старшина роты?!

— Так точно, товарищ подполковник.

— Нда-а… — протянул командир полка и потер пальцами переносицу, будто отгоняя нахлынувшее видение.

Окно выходило на полковой плац, и Кузнецову действительно привиделось, будто идет, чеканя шаг, его рота, которой, еще будучи капитаном, командовал, начиная службу в полку. Рядом со строем лихо вышагивает не по годам подтянутый прапорщик. Зычным голосом отдает команду: «Запевай!» И сам затягивает: «Этот День Победы порохом пропах…» Рота подхватывает. Гремит по всему городку, эхом разносится: «День По-бе-ды! День По-бе-ды! День По-бе-ды!..»

А вскоре на этом же плацу полк прощался с фронтовиком-старшиной, провожал его на заслуженный отдых.

«Летит время, — думал Кузнецов, — еще одна весна наступила… И все меньше и меньше в строю ветеранов-фронтовиков: уходят в отставку. Но разве их забудешь?! Того же Пахарева, который многим оставил частичку своего сердца…» Кузнецов отвернулся от окна, взглянул на майора. Тот стоял мрачный: густые черные брови сошлись у переносицы, лоб испещрили глубокие морщины.

— Откуда родом, Пахарев? — спросил командир полка, возвращаясь к столу.

— Тульский он, деревенька там есть… Но как уволился, поехал жить к сыну в Люберцы, под Москву. А что, телеграмму хотите послать?

— Телеграмму?.. — Кузнецов постучал пальцами о краешек стола. — Мы, конечно, ее отправим, всем полком подпишемся. А вы подавайте рапорт на отпуск. — Увидев на лице Федорина недоумение, добавил: — Может, и не стоило бы этого делать; служба есть служба, ее всегда хватает с избытком. Но Пахареву поддержка сейчас нужна…

Чем ближе Федорин подъезжал к Москве, тем чаще в памяти всплывала литая фигура прапорщика Пахарева. Воспоминания сильнее и сильнее захватывали майора, и он безропотно подчинялся им, устремив взгляд на темное окно купе, за которым не было ничего видно, кроме изредка мелькающих фонарей на проплывающих мимо полустанках.

С чего все началось? Неужели прошло уже больше десяти лет?..

Разными людьми они были: хмуро-молчаливый, медлительный Пахарев и горячий, детонирующий от любого пустяка Федорин. Кто бы мог подумать, что между ними возникнет дружба? Скорее, наоборот — полная несовместимость взглядов, характеров. Она и наметилась сразу же, как только после училища лейтенант Федорин прибыл в часть и принял взвод.

— Значит, вместе теперь будем служить, — оглядев Федорина цепкими глазами и представившись, сказал Пахарев: из командного состава роты он один находился в казарме, когда пришел лейтенант. — Сейчас с устройством обмозгуем. — Спохватившись, добавил: — Но поначалу отобедать следует. С дороги харч — первое дело.

— Спасибо, но харч мне не нужен, — отрубил Федорин и строго спросил: — Доложите, где командир роты?

Пахарев весь подобрался, встал по стойке «смирно»:

— Рота согласно распорядку на полевых занятиях, посему и капитан Кузнецов там же…

Энергично и без промедлений Федорин принялся за командирское дело. Решил: пусть взвод по штатному расписанию третьим числится — первым будет во всем остальном. Нажимал лейтенант вовсю. Заметит промах у солдата — сурово напомнит об этом. Взыскания раздавал громогласно, при всех, чтоб другим неповадно было. И не смущался, когда чувствовал, что палку перегнул. Иногда, правда, капитан Кузнецов дружески советовал: «Товарищ лейтенант, а ведь принцип убеждения действует очень эффективно…» «Но в сочетании с требовательностью», — парировал в ответ Федорин, а про себя думал: «Лучше всего убеждать приказом. Разглагольствовать тут некогда: учиться воевать надо».

Еще замечал он пристальные взгляды старшины Пахарева. Ох как тогда невзлюбил Федорин эти цепкие, колючие иглы. И не только их. Его коробило от пахаревских словечек, от этих «значит», «всяко», «посему», от тяжеловесной походки. А когда Пахарев сидел в кругу солдат в перерывах между занятиями и рассуждал напевным говорком о житье-бытье, Федорин вообще не мог находиться рядом. Отходил в сторону и тер рукой твердеющие, точно схваченные морозом, широкие скулы, пытаясь скрыть раздражение. В душе он досадовал, что взвод больше тянется к Пахареву, а не к нему, непосредственному командиру, и это задевало за живое. Он становился еще резче, еще строже, подспудно обвиняя в плохом настроении Пахарева, который чересчур часто «засиживался» во взводе. И лейтенант, сокращая перекуры, командовал: «По учебным местам!»

Может, не понял бы так скоро Федорин своих ошибок, не понял бы того, что появляется между ним и солдатами отчужденность, если б не попался ему парнишка слишком разговорчивый, как считал Федорин, и упрямый. Когда же взводный начал призывать Грибанова (такая фамилия была у солдата) к порядку, тот насмешливо улыбнулся и заявил:

— Нервы беречь надо, товарищ лейтенант.

Федорина словно кипятком обдало: услышал, как пронесся по строю смешок.

— Отставить! — резко скомандовал он. А в голове, точно молотом, лихорадочно било: «Что делать, как же поступить?»

На него смотрели глаза, много глаз: вопросительно-испуганных, вызывающе насмешливых, просто любопытных. Все они ждали командирского слова. Сейчас-то Федорин знает, как поступать в таких случаях: есть опыт. Но тогда затмило рассудок, да и вспыльчивый был, горячий. Поэтому, использовав всю полноту своей командирской власти и объявив Грибанову тут же, перед строем, два наряда вне очереди, Федорин твердо был уверен: все сделал правильно. Единственно, что поначалу не давало покоя, — это лица старшины Пахарева и рядового Грибанова: у одного — озабоченное, насупившееся, у другого — растерянное, с горькой гримасой, как у ребенка, готового расплакаться от незаслуженной обиды. Но все сомнения отлетели прочь, когда Грибанов посмотрел на взводного — зло, откровенно неприязненно, точно говоря: все будет по-прежнему. И лейтенант ответил ему холодным взглядом…

В один из воскресных дней Федорин дежурил по части. Дежурство было на редкость спокойным.

— Разрешите? — вдруг приоткрылась дверь, и в комнату втиснулся Пахарев. — Вот рота в кино пошла, а я к вам, узнать про самочувствие, значит, — смущаясь, начал он, подходя к стоявшему у стены потертому топчану, предназначенному для короткого отдыха дежурного. Пахарев сел, положив большие жилистые руки на колени, и добродушно улыбнулся: — Сколько времени прошло, как приехали, а все недосуг поближе познакомиться.

Федорин пожал плечами. Пахарев, видно, догадался о настроении лейтенанта, поднялся.

— Я, чую, помешал вам, не ко времени заявился?

— Нет, что вы, — отвел взгляд Федорин и, чтобы сгладить свою неприветливость, спросил: — Как настроение у солдат?

Федорин не раз слышал, как этот вроде пустяковый вопрос частенько задавал старшине роты командир, на что Пахарев неизменно отвечал: «В порядке!» — «Тогда можно спать спокойно», — шутливо заканчивал Кузнецов, и от этого своеобразного обмена «паролем» всем, кто слышал его, становилось весело и хорошо.

Сейчас Пахарев не ответил Федорину излюбленным словом. Помолчал, угрюмо опустил взор, а потом неожиданно произнес:

— Извините, товарищ лейтенант. Я насчет рядового Грибанова. Сдается мне, не с той стороны к нему подходить надо, да и не только к нему. — Твердо посмотрел Федорину в глаза. — Одинаковых-то душ не бывает. А у Грибанова она особая: с характером парень, ну и, как у всякого молодого, самолюбие крепко обострено…

— А вы меня не учите, — оборвал старшину Федорин.

— Учить вас не пытаюсь. Грамоты и впрямь маловато: война помешала школу закончить, а после — все недосуг. А сказал совет товарищеский, потому как знаю точно: Грибанов специально все вытворяет, чтобы озлить вас. И это к хорошему не приведет… Разрешите идти? — приложив руку к козырьку фуражки, сухо спросил Пахарев и, не дожидаясь ответа, четко повернулся и вышел.

И так уж случилось, что через некоторое время Пахарев опять подчеркнуто официально доложил дежурному по части:

— Рядовой Грибанов на вечерней поверке отсутствует!

От этого известия у Федорина похолодело внутри. «Такое ЧП, да в мое дежурство! — стучала удручающая мысль. — Ох уж этот ценитель человеческих душ, — неприязненно смотрел он на невозмутимо-спокойного старшину, — все равно что сглазил! Но что теперь?!»

— Думаю, далеко Грибанов не ушел, — прервал горькие мысли Федорина Пахарев. — Небось, где-то здесь, в гарнизоне, прячется.

— Так надо искать его!

— Ему только того и надо. Лучше подождем малость. — Старшина роты опять, как несколько часов назад, присел на топчан, снял фуражку. — Правда, я отрядил двух хлопцев. Но, думаю, Грибанов сам заявится перед отбоем.

Федорин метался по комнате, не находя себе места:

— Ну и покажу я ему, как только заявится!..

Пахарев, прищурившись, спокойно созерцал, как заводится лейтенант, и вдруг сказал:

— Вообще, Коля, кипятишься ты напрасно. — Федорин от такого обращения оторопел. А Пахарев как ни в чем не бывало продолжал: — Ты мне в сыновья годишься, так я по-простому, на «ты», не обессудь. Видишь ли, Николай, много я знал командиров разных. И тот, кто выдержки не имел, а хуже — кто людей не уважал, помыкал ими, орал где надо и не надо, тот кончал плохо. — Увидев, как вспыхнул Федорин, оговорился: — Нет, про тебя такое не скажу. Есть в тебе струнка боевая, любишь дело военное. Людей только еще не различаешь, думаешь, чем громче команду отдать, тем лучше поймут. Конечно, когда в атаку ведешь, тут нужно во всю мощь крикнуть: «Вперед!» — чтоб своим силу вдохнуть, а врагу душу в пятки загнать. — Улыбнулся и добавил: — А в остальном всяко надо…

Федорин смутился, чувствуя правоту Пахарева. Но не хотелось ему сразу соглашаться, не в его правилах идти на попятную. И лейтенант пылко возразил:

— А вы слишком добреньким быть хотите?!

Федорин, сам того не зная, задел старшину роты крепко. Пахарев не спеша достал пачку «Беломора», закурил. Потом тихо проговорил:

— Оно, конечно, хоть и жизнь наша армейская жесткая, но человек на то и назначен, чтобы добро нести. В войну сколько жестокости, ненависти было, а все одно — победило Добро!.. Не хотелось бы вспоминать эту историю, и не со мной, а с товарищем моим она приключилась, но, видно, придется…

И рассказал Пахарев лейтенанту о случае, происшедшем на фронте…

С его другом, тоже Иваном, с которым вместе росли в одной деревне, а потом шестнадцатилетними пацанами, приписав себе по два года, ушли на войну, стряслась беда. И обстрелян был тезка, не раз испытывал и мощные волны взрывов в обороне, и зловещие всплески встречного огня в наступлении, и ранение имел, и награды… Но однажды, в трудном бою, не выдержал — бросил свой пулемет и… деру в тыл. Нарвался прямо на КНП командира роты. «Ты куда?!» — спрашивает тот. А Иван слова вымолвить не может, только слезы размазывает вперемешку с глиной, налипшей на лицо. Понял ротный, в чем дело, достал из кобуры пистолет, мол, пристрелю стервеца по закону сурового времени. Тут и нашло просветленье, взмолился Иван: «Не дайте умереть с позором, кровью искуплю вину!» Поверил командир. Пулей ринулся земляк назад в боевые порядки: отбил свой пулемет… Когда бойцы пошли в контратаку, Иван первым вбежал в траншею фашистов и забросал их гранатами. Но один недобитый гад выполз из-под груды обвалившейся земли, вскинул автомат, нацелив его прямо в грудь командира. Ближе всех к ротному оказался Иван. Рванулся вперед, прикрывая собой, и только вспучилась Иванова грудь красными пузырями…

Поначалу все подумали — погиб. Рота, не останавливаясь, пошла вперед. К награде высокой Ивана представили. Посмертно. А спустя время ротному письмо пришло из тылового госпиталя, от Ивана! Мол, жив, здоров, чуть царапнуло, но дело на поправку идет, скоро ждите. Обрадовались известию. Но и удивились: как это «чуть царапнуло»? Видели, что прошила его вражеская очередь основательно. Послали запрос в госпиталь. И тут все стало ясно: не вернется больше Иван в строй солдатский, сильно ему фашист навредил…

Пахарева прервал телефонный звонок: дежурный первой роты доложил Федорину, что рядовой Грибанов в расположение прибыл.

— Ну вот, — усмехнулся старшина роты и посмотрел на часы, — три минуты до отбоя. — Поднялся, сминая в кулаке давно погасший окурок. — Пойду погляжу на беглеца да порядок проверю. — Увидев, что лейтенант собирается идти с ним, остановил: — Не нужно, пусть Грибанов тоже поволнуется, ночку не поспит да подумает, почему взводный внимания на него не обратил. И ты, Николай, знать будешь, как правильно поступить. — И своей тяжеловатой походкой Пахарев направился к двери.

— Иван Евдокимович, — окликнул его Федорин и, смущаясь, спросил: — А вы как посоветуете? Ведь нельзя безнаказанно оставлять проступок Грибанова.

— Это точно, — утвердительно кивнул Пахарев и с хитрецой глянул на лейтенанта. — Только прежде я бы поговорил с ним по душам. Потому как строгость и доброта командирские на доверии огромном построены…

Беседа с Грибановым продвигалась туго. Солдат играл в молчанку и только усмехался в ответ на вопросы Федорина. Наконец, чувствуя, что закипает, лейтенант выдавил сквозь зубы:

— Не хотите говорить — не надо. Можете идти, а о решении я объявлю.

— Знаю это решение.

— А что вы думали, по головке за такое гладить?! — не сдержался Федорин. — Вчера просто ушли из казармы, а завтра — боевой пост оставите, бросив товарищей? Вот Пахарев рассказал мне, как в войну один такой струсил и покинул поле боя. Хорошо, вовремя одумался… А вы?.. Больше о себе печетесь!

Грибанов побледнел, сжался:

— Это я струшу? Да если хотите знать, я…

— «Я» — последняя буква, — уже спокойно перебил лейтенант. — На деле докажите, службой.

— И докажу, вот увидите, докажу!..

И уже спустя месяц-полтора, когда лейтенант Федорин шутливо спросил Пахарева: «Как настроение у солдат?» — старшина ответил, как обычно отвечал Кузнецову, неизменным паролем: «Все в порядке!»

…Майор смотрел в вагонное окно, за которым уже ярко светились разноцветьем огней громадины дома, реки-улицы с широкими заводями площадей: поезд прибыл в Москву. «Скоро увидимся, дружище», — подумал Федорин и опять забеспокоился, зная, что с Пахаревым что-то неладное.

Они встретились как подобает друзьям: без слов, по-мужски крепко обнялись. Пахарев ходил совсем плохо. Ноги, будто налитые свинцом, с трудом волочились по полу, а все его кряжистое тело теперь, опираясь на костыль, теряло форму. Неуклюже, робкими движениями доставал Пахарев из застекленного шкафа всяческую посуду, собирая застолье, а на все попытки Федорина помочь хмурился, отвечал однозначно: «Сядь, не путайся…»

Из кухни выплыла тучная, с самоваром в руках Прасковья Кирилловна — жена Пахарева. Глянув на мужа, покачала головой и с укоризной сказала:

— Вот мужик неугомонный. Что я, сама не накрыла бы? — И, обращаясь к Федорину, добавила: — Второй день, как ходить начал, а все ему покоя нет.

— Ты, мать, про болячки мои не распространяйся, — недовольно перебил жену Пахарев.

— Что с тобой, Евдокимыч? — наконец спросил Федорин.

Но тут распахнулась дверь, и в небольшую квартиру колобком вкатился круглолицый мальчуган лет четырех-пяти. За ним вошли молодой мужчина с пахаревской улыбкой на лице и стройная женщина.

— Вот и в сборе все семейство наше, значит. Сын Виктор, невестка Наталья, а это, — подхватил Пахарев пытающегося влезть на колени малыша, — внучек Митька. Так и живем. Тесновато, правда, но ничего. Скоро квартиру новую получим, очередь подходит.

Пока взрослые обменивались рукопожатиями, усаживались к столу, Димка теребил Пахарева:

— Дедуля, а дедуль? Нам сегодня в садике про войну рассказывали. Праздник скоро. Мы пойдем смотреть салют? — Пахарев гладил вихрастую головку внука. А Димка вопрошающе смотрел на Евдокимыча голубыми озерками глаз. — Ты же обещал показать салют. Раньше не мог, болел, а теперь?

— Не приставай к дедушке. Иди сюда, — вмешалась Прасковья Кирилловна.

Пахарев отдал внука и только теперь поведал Федорину о своем недуге: свалила его тяжелая болезнь — следствие ранения. И мало кто надеялся, что его правая половина тела оживет. Только внук не унимался: «Ничего, дедуля, к празднику встанешь, и пойдем мы с тобой смотреть салют!» И Пахарев подтверждал: «Обязательно пойдем. Мы же солдаты, залеживаться нам никак негоже».

Медленно тянулись дни, недели, проходили и праздники, а Пахарев подняться не мог. Тогда и попросил молоденькую медсестру под диктовку написать Федорину. А на другой день устыдился проступившей слабости: знал, что нытье к добру не приводит. С пущим упорством стал бороться с неподвижностью… И победил!

— Но слаб я еще, чтобы идти с Митькой любоваться салютом. Это на окраину города, за новостройками: оттуда видна Москва, — горестно вздохнул Евдокимыч. — А обещал…

— Не переживай, отец, — успокоил Виктор, — радоваться надо, что дело на поправку идет. А салют посмотрим, такси закажем.

Покопавшись в комоде и отыскав нужное, Пахарев протянул Федорину:

— На, прочти, тебе первому даю.

Федорин осторожно развернул ветхий лист с потускневшим от времени машинописным текстом: «…дана сержанту Пахареву И. Е. 1925 года рождения, командиру пулеметного отделения 584 стрелкового полка». Далее медицинскими терминами перечислялись «функциональные нарушения организма вследствие тяжелого ранения». И вывод: «По статье приказа наркома обороны… признан негодным к строевой службе».

Федорин вскинул удивленные глаза:

— Как же так, Евдокимыч, столько лет потом ты был в армии?!

— А я слово дал воевать до Победы. После госпиталя не в тыл, а опять на фронт подался. Бумажку эту подальше спрятал, чтоб глаза никому не мозолила.

— Постой-постой, так ты тогда, значит, не про земляка своего мне рассказывал, а про себя?..

Пахарев вздохнул тяжело:

— Земляк, Николай, тоже был. Иваном Шаталиным величали. Погиб под Барановичами уже после того, как меня ранило…

Утром Федорин исчез куда-то. Появился часа через два, веселый, с огромным букетом сирени. Вручая ее Прасковье Кирилловне, объяснил свое отсутствие:

— Городом любовался… А до Москвы и правда рукой подать.

А вскоре приехали за Евдокимычем из горисполкома. Пахарев разволновался: к чему бы это?

Федорин ничего не сказал, хотя и догадывался, зачем вызвали Пахарева. Утром он не только осматривал город… Правда, побывал на его северо-западной окраине, о которой говорил вчера Евдокимыч: там поднимались новые дома. Один из них был готов, ждал новоселов. Еще в одном остались кое-какие недоделки, но чувствовалось, что совсем скоро он также примет под свои своды счастливых жильцов. Это и натолкнуло Федорина на мысль зайти в военкомат, поинтересоваться квартирным вопросом Пахарева, а заодно, как и положено отпускнику, стать на учет. Майора принял сам горвоенком: узнав, в чем дело, успокоил: «Знаем и помним заслуженного ветерана. Первая у него очередь…»

За день до Праздника Победы Пахарев объявил:

— Собирай, мать, вещи. Квартиру дали в новом доме, окна прямо на Москву.

…И вот стоят они вечером на балконе новой квартиры всей семьей, счастливые и торжественные. Впереди, радуя глаз морем огней, простирается праздничная Москва.

— Здорово как, деда! — хлопает в ладоши Димка. — Вот это салют!

Федорин посмотрел на сосредоточенного, ушедшего в себя Пахарева, его взволнованного сына, восторженного внука и подумал: «Нет, стоило ехать в отпуск. Так и доложу Кузнецову: только для того, чтобы видеть этот салют из новой квартиры Ивана Евдокимовича, стоило!»

ИНВЕРСИЯ

Рассказ

Село Балыбино довольно большое — четыре сотни домов с разноцветными черепичными крышами. Километрах в полутора от него начинается зона нашего временного аэродрома. Хорошо сверху видна взлетно-посадочная полоса, поблескивающая на солнце яркой голубой лентой. Я примериваюсь к ней, снижаюсь плавно, постепенно убирая обороты двигателя «мига», склонив его нос, словно хочу подцепить эту ленту трубкой ПВД[4]. Шальная мысль развеселила: «Подарить, что ли, такого цвета ленту Светлане? Пусть вплетет она в свои пшеничные косы банты-васильки».

Всего на мгновение отвлекся от посадки, а подо мной уже гудит бешено мчащееся бетонное полотно. Ремни впились в плечи, сдавили грудь. Я увидел отраженные в круглом стекле глаза, совсем не похожие на мои: выпуклые, красные от напряжения. Я отпустил тормоза — хлопком выстрелил тормозной парашют.

Только тут включился эфир:

— Спокойно, Ноль-семнадцатый, — прохрипел голос Пал Палыча. — Зарулишь — и ко мне.

— Понял, — тоскливо пробормотал я в ответ, ибо по тону комэска, который руководил полетами, ощутил, что предстоящая встреча с ним не сулит ничего хорошего.

На самолетной стоянке техник Игнат Кравченко встретил меня молча. Обычно Игнат веселый. У него добрая, отзывчивая душа. Делает он все обстоятельно, а уж самолет свой лелеет, как невесту.

Сейчас Кравченко осуждающе помалкивал, протягивая мне бортовой журнал и отводя взгляд в сторону. А механика ефрейтора Жницкина вообще не было видно, только слышно его сопение из-под самолета: подсовывал колодки под шасси и тягостно кряхтел, когда притрагивался к натертой, наверное, до температуры кипятка резине. Я чувствовал ее жар лицом.

Что же мне сказать ему? Ведь что-то надо сказать, надо… Я исподлобья посмотрел на Игната. Он стоял огромный, как скала, и мне показалось, что никакое мое слово сейчас не пробьет его, даже если оно будет самым искренним, покаянным. Но почему я должен признавать ошибку?! Ну сел с превышением скорости… А может, еще и не засчитают как предпосылку к летному происшествию? Да и к лицу ли командиру оправдываться перед подчиненным?..

— Держи, — отдал Игнату журнал. — Меня комэск ждет, — поставил я точку после всех сомнений и, вскинув голову, решительно пошел к командно-диспетчерскому пункту.

КДП размещался в застекленной овальной чаше местного аэропорта. Здесь расселись двукрылые «стрекозы» сельскохозяйственной авиации. Трудяг уважают, даже бетонку для них уложили, и залетают теперь сюда пассажирские Ан-24, а два раза в неделю — Як-40. Этому безмерно рады в близлежащих деревнях. Вдобавок и мы еще режем здешнее небо форсажным жалом, от которого приуныли звонкоголосые балыбинские петухи, но зато радостно засветились глаза девчат.

Конечно, мы не предполагали тут оказаться, когда узнали, что наш военный аэродром на лето закрывается для ремонта полосы. Думали, полк наверняка перелетит на основную базу к штабу дивизии, потеснив соседей. Однако в последний момент решение было принято совершенно неожиданное: две эскадрильи шли, куда и намечалось, а наша, третья, в которой собралось больше всего молодых пилотов, — в Балыбино, где не такое тесное небо. Уж как договорилось наше начальство с гражданской авиацией — неизвестно, но теперь нам предстоит большая возможность сделать необходимый налет, чтобы заимели и мы классную квалификацию военного летчика.

Лишь только я протиснулся боком в полуоткрытую дверь КДП, как услышал:

— А, Калташкин! Не стесняйся, давай сюда, — позвал меня подполковник Сливов.

Такой талант Пал Палыча — видеть все благодаря какому-то двойному зрению — нас всегда поражал и восхищал. Мы даже спросили его как-то об этом умении, на что комэск, усмехнувшись, заметил: «Настоящий летчик должен видеть все!»

Да, Сливов — «старый шкраб», как говорят в авиации о человеке, и в достатке надышавшемся горячим аэродромным ветром, и попробовавшем вкус неба. Говорят, что если выстроить всех летчиков, у которых он был инструктором, то получится, по меньшей мере, целый полк только одних старших офицеров. Кстати, в свое время Сливов давал «провозные» и нынешнему командиру полка. Потому он и другое начальство, приезжающее из дивизии, величают нашего комэска уважительно, не иначе как Пал Палычем. Мы тоже так его зовем, только между собой…

И я, несмотря на вроде бы панибратское приглашение комэска «давай сюда», подошел к нему чуть ли не строевым шагом, щелкнув каблуками, доложил как положено:

— Товарищ подполковник, лейтенант Калташкин по вашему приказанию прибыл!

— Хор-рош! Тебе бы, Калташкин, на плац, к пехотинцам, — не то одобрительно, не то иронически сказал Сливов. — Значит, лихачить вздумал, Калташкин, или как?

Я опустил голову. Выручил Венька Болотов. В наступившем тягостном молчании я услышал через потрескивание радиостанции его доклад руководителю полетов: «… Занял зону… Разрешите начать работу?»

Пал Палыч тут же склонился к микрофону и дал «добро». Потом сказал, уже не глядя на меня:

— В общем, так, Калташкин, в первую шеренгу пилотов тебе пока еще рановато. С предпосылками, которыми ты нас всех одариваешь, в нее никак не попадешь. Ясно?.. — Он усмехнулся и продолжил: — Но помаршировать придется, товарищ лейтенант. Методом «пеший — по-летному», и не на плацу, а тут, — показал он рукой за окно. — Такая вот инверсия получается, товарищ лейтенант.

Не знаю, кому как, а мне этот метод — хуже наказания не придумаешь. Ходишь мелкими шажками, чуть ли не на цыпочках, по вычерченной на площадке схеме с деревянным самолетиком в руке — вроде бы летишь. Если б еще звук издавать губами: «Вжи-и-и…» — прямо как в детском саду мальцы «летают». Хорошо, если в паре с кем-то или звеном. Но один и когда за тобой наблюдают в балыбинских условиях еще и пассажиры местного аэропорта — совсем нет мочи переносить такую подготовочку.

Ну вот, так и знал. Лишь пошел «на взлет», как в пот бросило. Краем глаза увидел в раскрытом окне первого этажа, где размещался медпункт, Светлану в белом высоком колпаке.

«Ну чего ей не сидится дома? Загорала бы себе… Так нет же, практику еще одну устроила вместо каникул — уговорила местного врача. А кто же откажется от дармовых лишних рук?!» — клял я в сердцах ее появление в окне, но вида, что заметил Светлану, старался не подавать.

— Приветик, летчик Калташкин, — весело сказала она, — никак, победу в воздухе куете на земле?..

Я пробормотал что-то невнятное — мол, не вижу ничего смешного, попытался полностью переключить внимание на тренировку. Но сосредоточиться было трудно: мешал взгляд Светы, который я продолжал ощущать на себе. Знал, что за мной внимательно наблюдает и Пал Палыч и мое нерешительное топтание в конце концов взорвет комэска.

Так оно и случилось. Я услышал сверху его недовольный голос:

— Это не занятие, товарищ лейтенант! Сплошные зевки. Плохо спали или тепловой удар начинается?.. Заканчивайте! — Пал Палыч с силой захлопнул фрамугу, давая понять, что я свободен.

Светлана тоже поспешно принялась закрывать створки окна, будто ученица, нашкодившая, но всем видом показывающая, что к происшедшему не имеет никакого отношения. Настроение мое вконец испортилось — вот ведь день невезучий!

Я поплелся было к эскадрильской стоянке, но услышал:

— Петр, погоди!

Светлана выскочила из здания и побежала за мной. Я остановился.

Она подлетела и с ходу выпалила:

— Прости, это я во всем виновата.

Она вдруг привстала на носки и, дотянувшись губами до моей щеки, чмокнула. Потом смутилась, развернулась и пулей устремилась назад. Хлопнув дверью, скрылась, будто и не было всего этого.

Я растерянно озирался по сторонам.

«Что это с ней?.. — сильно билось сердце. — Ведь недотрога! Ну станцевал с ней несколько танцев «на расстоянии». Дважды позволила после них проводить себя».

Приземлился Венька Болотов. Я знал, что его полет значится последним в плановой таблице. Сейчас аэродром затихнет. Руля мимо меня, шагающего на стоянку, Венька показал большой палец: мол, ажур, дружище. За остеклением фонаря промелькнуло его довольное, улыбающееся лицо. Я тоже поднял руку с оттопыренным пальцем вслед пробежавшему по «рулежке» самолету. День почему-то теперь не казался смазанным неудачами.

«Ну случилась ошибка — с кем не бывает! Ведь умный человек сказал: «Не ошибается тот, кто ничего не делает», — рассуждал я, благодушно настраиваясь. — Ничего, Пал Палыч еще узнает, на что Калташкин способен. А то ишь, в пехоту, говорит… Рожденный летать — будет летать!.. А Светлана славная. Скорей бы неделя кончилась. Назначу свидание и признаюсь ей в своих чувствах!»

Тут я увидел Игната Кравченко. Он уже зачехлил самолет и скосил глаза в мою сторону, протирая ветошью свои чумазые руки. Что-то кольнуло у меня под ложечкой. Все же надо было сказать после посадки Игнату не те слова, надо было не пыжиться, а объясниться по-человечески…

Все последующие дни я летал на спарке. Пал Палыч решил сам «прокатать» меня. После первых полетов вылезал из самолета хмурым, на мой вопрос: «Разрешите получить замечания?» — бросал коротко:

— Внимательность вырабатывайте, Калташкин! Об остальном потолкуем на разборе.

Я тоскливо глядел, как вонзаются в небо на моей машине товарищи: умел Пал Палыч использовать самолетный парк на всю катушку. И на совесть отрабатывал внимательность на площадке для занятий «пеший — по-летному».

Видя мое усердие, Пал Палыч теплел. В четверг он объявил:

— Завтра, Калташкин, полетите самостоятельно.

Наконец-то!..

Утро выдалось сумрачное. Солнце закрыла лиловая туча. Громыхало. Как всегда, первым взлетел Пал Палыч. Мы с надеждой ожидали возвращения разведчика: а вдруг гроза пройдет стороной — тогда полеты начнутся в срок.

Вернулся из полета Сливов, ничего утешительного не сказал. Придется ждать, пока туча соизволит проплыть мимо. А может, ветер изменит направление?

Вот он засвистел, понес пыль по рыже-зеленому полю, через которое уложена бетонка. В поклоне изогнулись березки. Потемнело. Лишь только вбежали в палатку, как заколотили по ней крупные капли.

…Наверное, никогда я не торопился так к самолету, никогда не подгоняло меня такое сильное желание поскорее взлететь. Бетонка и травяной ковер вокруг нее, умытые дождем, искрились на солнце тысячами бисеринок. Небо, пока еще бледное, источало какую-то особенную нежность и доброту.

Дышалось легко, воздух пьянил озоном. Это вызывало во мне острую жажду действия, борьбы. Тем более что после переживаний, «провозных» Пал Палыча, шутливых подначек друзей, обогнавших меня по программе, я наконец-то опять шел в полет самостоятельно!..

И тут, на тебе, доклад Игната Кравченко, буквально вышибший меня из седла:

— Самолет к полету не готов!

— Что-о?! — Моему изумлению не было предела. Оно сразу же сменилось злостью и нетерпением: — Какого же лешего чешетесь, товарищ лейтенант! Разве мало времени на подготовку было?..

— Только что обнаружили, — перебил меня Кравченко. — Вот смотрите…

Я никак не мог понять, не хотел верить, что едва заметный волосок на лопатке турбины не что иное, как трещинка. Но откуда ей взяться? Ну понимаю, камешек там какой в сопло засосет, песчинку крупную — и то можно почувствовать. Не говоря уже о том, если птица: тут так тряхнет — движок размолотит запросто. Но накануне на самолете летали вовсю, все было в норме, никаких отклонений!

«Может, это и не трещина, — с надеждой подумал я, — а просто световой обман? Ведь просматривается только с одного положения. Будь они неладны, разыгравшиеся после грозы лучи. Ишь как струятся от светила! Конечно, наверняка обман зрения! — убеждал я себя. — Но как убедить в этом техника?! Игната на мякине не проведешь. И достаточно ему сейчас доложить на командный пункт инженера — машину тут же с полетов снимут до выяснения. А значит, сидеть тебе тогда, Калташкин, на травке, загорать, пока другие будут занимать места в первой шеренге пилотов…»

— Ну и глазастый же ты, Игнат, — издалека дружески начал я разговор с Кравченко, отбросив начисто официальное «вы» в надежде, что только так можно договориться с техником.

— Не мне, а Жницкину надо баллы начислять за безопасность полетов, — кивнул Кравченко в сторону механика. — Он углядел, можно сказать, в самый последний момент.

— Вот оно как! — искренне удивился я и смерил взглядом стоящего в сторонке белобрысого тихоню-ефрейтора.

Он понял, что речь зашла о нем, и явно смутился.

«Как девица красная, а все туда же — сует нос, куда не следовало бы», — с неприязнью подумал я о нем, чертыхнувшись с досады.

Меня поджимало время, вот-вот могли объявить: «Запуск!», и тогда уж что-то обязательно надо докладывать. Я сказал Игнату прямо, без обиняков:

— Ерунда все это. Наплевать и забыть — нет никакой трещины!

— Не понял?!

— Это всего-навсего обман зрения. Готовьте самолет к запуску! — строго-официально отрубил я и поставил ногу на стремянку, чтобы взобраться в кабину. Но Кравченко остановил.

— Не подумаю, — резанул меня его спокойный басок.

— Это приказ! — Я стал закипать. — Только попробуй его не выполнить!

— А случится что — меня швабрить начнут… Да и не в этом дело. Самолет угробишь! Себя… — Игнат с сожалением покачал головой: — Нет, я пошел докладывать.

— Постой!.. Ты ведь знаешь, я почти неделю самостоятельно не летал. Парни вперед все ушли. И сегодня из-за этой грозы плановая таблица в комок свертывается. Думаешь, мне кто-то уступит свой полет?.. Да и не случится ничего, машина надежная!

Но сколько я ни уговаривал, сколько ни молил — Игнат был непреклонен. В конце концов, разругавшись совсем, мы разбежались: он — к своему начальству по технико-эксплуатационной службе, я — к Пал Палычу «искать правду». По пути излил душу Веньке Болотову, который готовился к полету у своего самолета. Лучше бы я не останавливался.

— Зря на рожон лезешь, — рассудительно изрек он.

— Ха, Веня, а где же твой принцип: кто не рискует и тэ дэ, и тэ пэ?

— Я, между прочим, к старшим прислушиваюсь. Кстати, есть еще одно правило в авиации. — Болотов нравоучительно повел рукой с вытянутым вперед указательным пальцем. — Оно гласит: не рвись сам в полет ибо есть на то воля командира. Не напрашивайся в небо, не лезь поперед батьки в пекло — небо ведь и наказать может. Тогда покрутишься.

— Ты, Веня, де-ля-га… — сказал я и понес на него вовсю.

В общем, с Болотовым мы крупно поговорили, можно сказать, поссорились, хотя до этого у нас никогда размолвок не случалось. Наверное, в чем-то я тоже палку перегнул. Но он… Как он мог так рассуждать!

К Пал Палычу я не пошел. И думаю, потому, что встретил Светлану. А может, и не совсем так? Она стояла в коридоре в окружении экипажа Ан-2 и весело перекидывалась словечками. А мне, чтобы попасть к лестнице, ведущей на КДП, нужно было обязательно протискиваться между ними. И я повернул назад. Услышал, как Светлана крикнула вслед:

— Петр!

Я не остановился. Ушел. Приревновал? Что-то такое было, конечно. Скорее всего, потому, что внутри меня бушевали ветры разных скоростей и направлений. Я мог наговорить в ту минуту все что угодно и, остро почувствовав это, понял: надо взять себя в руки. Летчику распускать так нервы нельзя.

И уже спокойно наблюдал, как буксировали мой самолет в техзону — все-таки сняли с полетов, — как взлетали и приземлялись другие, и даже с напускной веселостью отпускал каламбуры ребятам по поводу своего «сидячего положения».

Когда в конце летной смены мне приказали приготовиться к вылету, ни один мускул не дрогнул на лице, только где-то глубоко внутри радостно защемило, и подумалось: «Есть справедливость на свете. Все-таки комэск у нас — мировой мужик!» А на Венькину ужимку: «Что, уговорил Сливова? Ну-ну…» — я вообще не прореагировал, тем более в его самолет усаживался — у него, выходит, отбирал полет…

…Удар молнии пришелся куда-то около стабилизатора. Я его почувствовал через педали и снова ничего не понял. Земля до этого предупредила: приближается грозовой фронт, возвращайся! Но небо было по-прежнему чистым и глубоким, только подо мной кое-где пучились облака, похожие на айсберги. Я выключил форсаж, начал снижение, И тут ощутимо хлопнуло по ногам, мелкими иглами закололо ступни. «Миг» плавно опустил нос, переходя в пикирование. Инстинктивно дернул ручку управления на себя — никаких изменений. Скорость продолжала расти: я падал.

Как мне захотелось в этот момент выпрыгнуть! Даже за скобы катапульты схватился: ну, думаю, дерну. Тут внутренний голос подсказал: «Не тушуйся. Высота еще большая. Доложи на землю как положено!»

Пал Палыч сразу же отозвался: «Молодец, Калташкин, что спокоен. Попробуй выпустить тормозной щиток. Не поможет — прыгай!»

С этой минуты страх отступил, в действиях появилась осмысленность. Захотелось поспорить со стихией. Щиток помог, самолет вышел в горизонтальный полет. Что у меня есть в активе? По крену «миг» послушно управляется ручкой. Обороты двигателя зависят от моего желания. Значит, нет только продольного управления — этот канал, видно, перебит. Но зато есть тормозной щиток!

«Попробую сесть», — решил я и доложил о своих соображениях Сливову.

— …Снижение до шестисот метров. Имитируйте посадку! — приказал руководитель полетов.

Выполнил. Появилась еще большая уверенность: при выпуске шасси нос машины задирается вверх. Порядок.

— Ноль-семнадцатый, посадку разрешаю, — дал «добро» Пал Палыч. И добавил как-то мягко, по-отцовски, нарушая правила радиообмена: — Только гляди, Петр, чуть что… не медли!

Заход к аэродрому прошел гладко. Балыбино открылось взору, как обычно, в изумрудном множестве тонов. Вот уже хорошо просматривается взлетно-посадочная полоса. Но чем ближе к ней, тем быстрее билось сердце и сильнее перехватывало дыхание, вязло во рту. В какой-то момент, когда до земли оставалось всего ничего, в голове заметалась мысль: «А не послать ли все к черту? Катапультируюсь — и делу конец!..» Но тут же другой голос одернул: «А самолет плюхнется на какой-нибудь дом… Да и как его бросить, это же не пустая консервная банка…»

Перед самой бетонкой «миг» заупрямился, тормозной щиток едва удерживал его в горизонтальном полете — явно не хватало скорости, хотя для посадки ее было с лихвой. Но когда колеса сначала с силой замолотили по земле, окутывая самолет и меня вместе с ним пылью — чуть-чуть не дотянул до полосы, — а потом вынесли на серое полотно, визжа и хлопая покрышками, оставляя за собой сноп искр и раздирающие звуки, — это было самым счастливым мигом. Машина спасена, мы еще полетаем!

Чувствовал ли я себя на вершине славы, героем дня?.. Что-то такое, наверное, было: столько рукопожатий, дружеских похлопываний по плечу, уважительной похвалы. До тех пор, пока старший лейтенант медслужбы, прикомандированный к эскадрилье, не затащил меня в санитарный пазик и не увез в здравницу. Вот ведь как: здоров, ни единой царапины — ан нет, дуй в профилакторий, обследуйся, отдохни после передряги, хочешь ты этого или не хочешь.

И вот я вторые сутки торчу тут. В дверь постучали.

— Разрешите? — пробасил Игнат Кравченко и как-то неуклюже, бочком, вошел в палату. За ним — Жницкин. Вот уж кого не ожидал увидеть!

Я засуетился, поздоровался, пригласил сесть, спросил о новостях. Разговор не клеился. Что-то мешало.

— Это вам, товарищ командир. — Жницкин поставил на тумбочку пол-литровую банку, завернутую в газету. Смущаясь, пояснил: — Варенье клубничное. Вы, знаю, любите.

— Точно, — удивился я. — Надо же, где раздобыли? Поди, в сельмаге?

— Да нет, мама прислала, ко дню рождения, — горячо и сбивчиво сказал ефрейтор, опасаясь, что откажусь.

— Спасибо, — поблагодарил я, краснея.

Подумал: «Вот, летчик Калташкин, еще тебе один урок. Ну что ты знаешь об этом парнишке? Только то, что скромен и трудолюбив… А он тебе — такое варенье!» — Кстати, день рождения-то когда? Надо ведь отпраздновать, — по-свойски сказал я механику и подмигнул: — Торт с меня!

Жницкин совсем смутился, опустил глаза. На помощь пришел Игнат:

— Прошел у него, командир, день рождения. Как раз во время вашего последнего полета был… А смущается за свою да и мою ошибку. — Игнат вздохнул и сказал, глядя прямо мне в глаза: — Не оказалось, командир, трещины на лопатке турбины. Проверили — можно было лететь. Так что прости.

Если бы я узнал об этом еще позавчера, до того полета, уверен, реакция моя была бы другой. Но переломилось что-то во мне, произошла переоценка поступков, отношений к людям, к делу.

— Вы правильно поступили, извиняться не за что! Действительно, в авиации нет мелочей, а уверенность в своем труде должна быть полная. — Я подошел и пожал им руки.

Потом приехал Пал Палыч. Обрадовал:

— Хватит курортничать. Завтра чтоб сидел на предварительной подготовке к полетам как штык. Ясно? И не кичись, Калташкин, что командир полка к награде тебя решил представить. Это дело неплохое, но на классность тебе самому сдавать…

Уже подходя к машине, Пал Палыч сказал:

— Да, ко мне тут Болотов приходил, рассказал о вашей размолвке. Ты, конечно, правильно его отбрил. Но он переживает. Особенно когда узнал, что не уговаривал ты меня дать тебе полет. Говорит, что «накаркал» на тебя молнию…

— Чепуха какая-то! — не сдержался я.

— Вот-вот, я ему тоже толковал об этом… А впредь, Калташкин, поделикатней с ним. Вник?.. — Комэск открыл дверцу газика, заглянул внутрь. Потом обернулся ко мне и, улыбаясь, заговорщически сказал: — Тут особа одна со мной напросилась. Говорит, что вы знакомы.

Он помог Светлане выбраться из машины, а сам легко вскочил в нее — и был таков. Только сизый дымок, пахнувший из выхлопной трубы, еще долго стлался по дорожке легким шлейфом. Я стоял перед Светланой истуканом и глупо, счастливо улыбался… А высоко в небе летел самолет, оставляя за собой белую полосу инверсионного следа, словно чертил новую линию в моей жизни.

Примечания

1

Издание Министерства информации Великобритании, выходившее в 1945 году для армий стран антигитлеровской коалиции, в том числе и на русском языке. — Здесь и далее — прим. авт.

2

ВНОС — воздушное наблюдение, оповещение и связь.

3

Научно-исследовательский испытательный институт связи Красной Армии.

4

ПВД — приемник воздушного давления.

Content

Взгляд за линию фронта

ВЗГЛЯД ЗА ЛИНИЮ ФРОНТА Повесть

ВОСПОМИНАНИЕ ПЕРВОЕ

Зеленые фургоны

Войсковые испытания

Ай да «Редут»!

ВОСПОМИНАНИЕ ВТОРОЕ

Война

Батальону передается «Редут»

Страшно, когда падают бомбы

ВОСПОМИНАНИЕ ТРЕТЬЕ

Мало воевали «Ревени»

На острове Валаам

До каких пор будут «ноль-иксы»?

Чужая боль — твоя

ВОСПОМИНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Блокада

В штабе произошло ЧП

Небо над Кронштадтом не подарок

ВОСПОМИНАНИЕ ПЯТОЕ

Окольцованное кольцо

За день до праздника

ВОСПОМИНАНИЕ ШЕСТОЕ

Голод

Пора ставить точки над «и»

ВОСПОМИНАНИЕ СЕДЬМОЕ

Дорога жизни

Крах операции «Айсштос»

ВОСПОМИНАНИЕ ВОСЬМОЕ

Как аукнется, так и откликнется

В эфире — девичьи голоса

Друзья встречаются вновь

ВОСПОМИНАНИЕ ДЕВЯТОЕ

Цель ваша — истребители!

День, который так ждали

Награждение

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ЧТОБЫ ВИДЕН БЫЛ САЛЮТ Рассказ

ИНВЕРСИЯ Рассказ

Примечания