Магдалена Виткевич

Черешни растут только парами

Magdalena Witkiewicz

CZEREŚNIE ZAWSZE MUSZĄ BYĆ DWIE

Copyright © Czereśnie zawsze musza być dwie

by Magdalena Witkiewicz

© Ю. Чайников, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ТОО «Издательство «Фолиант», 2022

* * *

Моему мужу Томеку —

чтобы мы не забывали,

что черешни должны расти парами,

чтобы жизнь имела смысл.

Остальное расскажу тебе лично…

Моим детям Лилианне и Матеушу —

не забывайте, что вы есть друг у друга.

А вместе легче, чем в одиночку.

Люблю вас

♥

♥

Пролог

Иногда человек не осознает, что самые, казалось бы, незначительные решения могут повлиять на всю его дальнейшую жизнь. От того, сделаем мы шаг влево или шаг вправо, будет зависеть, кем мы станем в будущем, какими вырастут наши дети и даже то, встретим мы счастье или наш путь будет усыпан разочарованиями.

Один маленький шаг.

Иногда мы сожалеем о своем жизненном выборе, задаемся вопросом «что бы было, если бы?». Нам кажется, что мы были бы счастливее, если бы в свое время выбрали другой путь, встретили других людей, и все в нашей жизни сложилось бы по-другому. Только где гарантия, что это другое мы назвали бы «счастьем»?

Если бы еще несколько лет назад кто-нибудь сказал мне, что я буду владеть собственным особняком, что буду сидеть на его ступенях в объятиях любимого человека, я бы не поверила. Потому что тогда у меня был такой период, когда хотелось идти по жизни в одиночку, когда главным для меня было, чтобы никто не мешал. Но если бы меня тогда спросили, как я представляю себе свое будущее (естественно, счастливое!), я наверняка рассказала бы о совсем другом мужчине и о совсем другом доме.

Была бы я счастлива в том, другом доме с тем, другим мужчиной? Не знаю. Вполне возможно. Ведь житейское счастье – это во многом привычка. Но, зная то, что знаю теперь, я ничуть не жалею, что жизнь иногда относилась ко мне неласково, да что там неласково, прямо скажем – жестоко. Теперь все царапины, ссадины и ушибы, которыми наградила меня судьба, все следы, которые оставила на моей психике ее железная пята, складываются в прекрасную мозаику окружающего меня мира.

Когда я смотрю на свой сад и на цветущие фруктовые деревья, я вспоминаю слова одного старичка-садовника, которого больше нет на этом свете, но который навсегда остался в моем сердце.

«Черешни растут только парами», – сказал он давным-давно. Тогда я задумалась над его словами и поняла, что жизнь – это прежде всего отношения между людьми и что наше будущее зависит от того, кто с нами рядом.

* * *

Прохладный весенний вечер. Только что прошел дождь. Закутанная в огромный вязаный плед цвета морской волны, – моря, по которому иногда скучаю, – я сижу на крыльце своего дома и вдыхаю аромат розы, которая недавно расцвела в моем саду.

Впервые увидев этот куст, я не думала, что когда-нибудь его соцветия будут услаждать мои чувства. А они очень даже услаждают. И напоминают о прошлых днях – не только о совсем недавних событиях в моей жизни, но и о далеком прошлом этого места и о людях, без которых меня бы не было здесь, на этом крыльце моей любимой старой виллы.

Я сидела на крыльце и улыбалась, исполненная благодарности миру за то, что у меня есть. Потому что у меня было все, о чем я когда-либо просила судьбу. На протяжении моего жизненного пути бывало по-разному, но теперь, когда сижу окутанная теплом синего пледа и воспоминаний, я чувствую себя самой счастливой.

Роза расцветает каждый год в один и тот же день. Как будто специально для меня. Откуда я знаю, что специально для меня? А вот знаю. И про это будет моя история.

Часть первая

Зофья

♥

Будущее всегда немного неопределенно. Любая мелочь, как упавшая снежинка или оброненная ложка, может направить будущее на совершенно иной путь… Или нет.

Терри Пратчетт. Господин Зима

1

Всю мою взрослую жизнь определил один-единственный прогул в восьмом классе начальной школы[1]. Удивительно, правда?

Если бы кто-то сказал мне тогда, что от того, пойду я играть в бутылочку на дачных участках гданьского приморья или не пойду, будет зависеть моя дальнейшая жизнь, я бы не поверила. Ведь мне как казалось: на жизнь влияют только какие-то очень важные, судьбоносные решения, а не такие – типа кофе или чай ты возьмешь в кафе или рванешь вместе со всеми с урока, чтобы класс, который ты всем сердцем ненавидишь, перестал, наконец, считать тебя ботаником и начал относиться к тебе как к равной. Равной себе девушке, которая такая храбрая, что даже готова прогулять школу, невзирая на последствия. И неважно, что это был как раз «день прогульщика», охватывающий своим психозом целые классы, и что практически все ученики сбежали с уроков, а важно то, что лично мне это решение далось очень нелегко. Когда я выходила из школы, немного ссутулившись, чтобы меня не заметили, я почувствовала на себе взгляд математички. Та наверняка жалела меня. Да и сама я чувствовала, что делаю что-то неправильное. Но мне хотелось быть пусть даже не крутой, но хотя бы такой, как все. Я хотела громко смеяться и играть в бутылочку в паршивом деревянном домике на дачном участке. О том, что домик паршивый, я еще не знала. Я надеялась, что этот один мой смелый выход позволит мне, что называется, влиться в коллектив, что ко мне станут нормально относиться, приглашать на дни рождения и брать в команду на физре.

Надоело мне быть белой вороной – отличницей, играющей на пианино и читающей стихи на утренниках, – вот я и прибилась к гогочущей, как стая прилетевших с зимовки птиц, группе одноклассников. Мне тогда нравился Кшиштоф. И рванула я со всеми, думаю, из-за него. Теперь, конечно, не жалею, что так поступила, но были времена, когда я была готова на все, чтобы повернуть время вспять и остаться в тот день в школе. Но не осталась, а вышла с деланной улыбкой на лице, стараясь поспевать за одноклассниками. Было ли это круто? Не знаю. Скорее всего – нет.

Кто живет у моря, знает – то солнце, а то вдруг дождь. Вот и у нас пошел дождь, и мы, промокшие, поспешили укрыться от надвигающегося ливня. В домике было темно, душно. Непонятно откуда появились сигареты, и мне стало трудно дышать.

– Ну что, Зося, попробуешь? – спросил Кшиштоф.

Я покачала головой.

Кто-то фыркнул.

– Зофья Краснопольская? Еще спрашиваешь, эта не отважится!

– Дай. – Я протянула руку за сигаретой, которая своим переходящим красным огоньком уже отметила почти всех присутствовавших.

– Да ладно. – Кшиштоф перехватил протянутую мне сигарету.

– Вы только посмотрите: у нашей Мисс Порядочность нашлись защитники! – воскликнула Анка.

– Я не нуждаюсь в защитниках, – сказала я и сделала затяжку, не подозревая, что у меня получится. Получилось, но в глазах потемнело, и я почувствовала, что не могу дышать. Ну и что в этом такого приятного? Приступ кашля взорвал мои легкие.

– Я же говорила: Мисс Порядочность… ничего не умеет… – Анка пожала плечами и тоже затянулась сигаретой, но не закашлялась.

– Мне пора, – сказала я.

– Только не вздумай возвращаться в школу! – крикнула мне вслед Анка. – А то еще, чего доброго, нас заложит.

Она сказала это не мне, но я все равно расслышала.

– Да не вернется она, – сказал Кшиштоф.

– Не вернусь! – крикнула я уходя.

Действительно, как я могла вернуться в школу? И что бы я тогда сказала? А впрочем, вернись я в школу, мне и говорить-то ничего не потребовалось бы. От меня воняло дешевыми сигаретами и сыростью дачной хибары, которую с осени никто не проветривал. Изо всех сил я пнула камень, лежавший на дороге. Почему я стремилась подчиняться? Почему мне так хотелось подстроиться под компанию, которая совершенно меня не устраивала? Может быть, потому, что чувствовала себя одинокой? У меня не было подруги. Девчонки сбивались в группки, а я стояла всегда в стороне. А дома? Дома я тоже была одна. Родители всегда были заняты, находили время только на то, чтобы отвести меня на дополнительный английский или уроки фортепиано. Я ненавидела все это. И английский, и пианино.

– Это для твоего же блага, – говорила мама. – Когда-нибудь ты скажешь нам за это спасибо.

Спасибо? За то, что, когда другие играли в вышибалы во дворе, я играла гаммы на пианино? Хорошо, что все обошлось только пианино. Ведь в доме был еще и аккордеон. И в самом начале думали отдать меня на аккордеон.

У меня не было никаких обязанностей, кроме пианино, английского и школы. Да, школа в нашей семье была возведена в культ. Я была обязана приносить одни пятерки. Когда я получала пятерку с минусом, мама устремляла на меня взгляд прищуренных глаз, сжимала губы и нервно выстукивала ногой ей одной известный ритм. Она могла ничего не говорить. Хватало одного этого взгляда. Поэтому я редко приносила пятерки с минусом.

– Эй, отличница! – дразнили меня.

Я не была зубрилой, просто учеба давалась мне легко: достаточно было пару раз прочитать материал – и я уже его знала. Я не хотела создавать проблемы дома. Однажды я принесла трояк. По физике. Мама не разговаривала со мной весь день. А папа ворчал, что они с матерью наизнанку выворачиваются, но есть в семье одна неблагодарная…

Разве я была неблагодарной? Нет. А как мне показать, что я как раз «благодарная»? Села за пианино и весь день, как проклятая, играла гаммы.

Когда в тот день вместе со всеми сбежала с уроков, я все время думала о стиснутых губах моей мамы, о ноге, выстукивающей одной ей известный такт, и о моей черной неблагодарности к родителям, которые наизнанку выворачиваются. Господи! Ведь мне всего-то хотелось почувствовать, как это – быть с кем-то. Не одиночкой. Я хотела побывать частью группы. Одной из них. Одной из тех, кто со смехом выбегает из школы.

Увы! Одной из них я так и не стала.

Почему? Потому что я была Зофьей Краснопольской – той, которая всегда подготовлена к уроку, у которой всегда сделано домашнее задание и которая выступает на торжественных вечерах. Той, у которой нет пятерок с минусом, и той, кто действительно плохо себя чувствует в затхлом помещении, полном дыма от дешевых сигарет. Я не могла сразу стать ими – Анкой, Кшиштофом, Гжесиком, Магдой или Себастьяном. Между нами была стена. Стена, которую долго возводили мои родители, изо всех сил желавшие, чтобы я как можно дальше продвинулась в этой жизни, выше вскарабкалась в построенной ими иерархии. Во всяком случае, дальше и выше, чем они. Может, они думали, что, играя на пианино, я выиграю лучшую жизнь?

Ну а пока что я была очень одиноким ребенком. Ребенком, который нуждался в нежности, любви и присутствии другого человека. Такого, с которым можно просто быть собой.

* * *

Тот прогул не остался безнаказанным. К числу серьезных последствий можно отнести звонок родителям, взгляд моей мамы и ее ногу в черной лакированной «лодочке» на плоском каблуке, выбивающую дробь по полу в кабинете директора.

– Ты должна понести наказание, – сказала пани директор. – Но по поведению мы тебе оценку снижать не станем.

Уфф. Уже легче.

– Оценки по предметам тоже не будем снижать.

Уфф. Пронесло.

– Однако тебе придется потрудиться на общественных работах.

Я нахмурилась. Общественные работы были, как правило, связаны с уборкой мусора на школьном дворе, подметанием спортивной площадки и сгребанием листьев. Обычно вкалывал за всех самый слабый в классе – в то время как остальные сидели на траве и презрительно смотрели на него. Надо ли разъяснять, кто в моем классе был самым психологически слабым человеком?

– Я как раз подумывала об уборке площадки, – сказала пани директор, – но случилось так, что одна пани из числа верных друзей нашей школы вывихнула ногу. Думаю, ты могла бы ей помогать какое-то время. Ты будешь каждый день приносить ей обед из школьной столовой, делать покупки, вот так и придешь в себя.

Я в очередной раз вздохнула с облегчением. Понятно – я смогу что-то делать самостоятельно. Может, жизнь в группе – это не для меня? Может, зря я так хотела подстроиться под коллектив?

Я не ожидала, что отделаюсь так легко: зайти к пожилой даме, отнести обед, сделать покупки. Да ради бога, лишь бы не притворяться в кругу сверстников той, кем я не была. До конца начальной школы мне оставалось всего несколько месяцев. Потом я переходила в совсем другую школу в совсем другом районе. Туда, куда никто из моего класса не собирался идти. Я не могла дождаться новой жизни. У меня было ощущение, что я могу начать все сначала. С нуля. В новой школе никто не знал, какая я. Я могла быть кем только захочу. Я могла бы надеть маску кого-то другого или остаться собой. Потому что мне нравилось ходить по своему собственному, хорошо известному мне пути, хотя иногда я от него отклонялась. И помогать пожилой пани мне было больше «по пути», чем подметать тротуар со сверстниками, не замечавшими моего существования.

* * *

Пани Стефания оказалась одним из самых важных людей в моей жизни. Может быть, потому, что появилась в моем мире, когда я действительно в этом очень нуждалась. Похоже, и она испытывала дефицит общения. Потом она говорила, что в тот день, когда я стояла на пороге ее дома, держа в руке термос с супом, она почувствовала, что к ней постучалось счастье… и надежда, что это счастье больше никогда ее не покинет. Но тогда я этого еще не знала.

* * *

Пани Стефании было за шестьдесят, жила она рядом со мной, в большом длинном доме, который из-за своей формы получил в народе прозвище «волна». Дом-волну построили в семидесятые годы – как временное решение жилищных проблем. А как известно, нет ничего более постоянного, чем временная постройка, – этот длинный изогнутый волной дом стоит и по сей день. [2]

Я жила в пятиэтажке напротив пани Стефании. «Волна» встала китайской стеной между мной и остальным миром. Вместо ласкающих взор пейзажей я была обречена смотреть на жизнь тысячи людей, которые то и дело выходили на свои балконы. Балкона пани Стефании из моих окон не было видно. Он был с другой стороны дома, прямо у арки, где росла большая плакучая ива, которую ежегодно уродовали неумелым кронированием сотрудники службы городского озеленения.

Двухкомнатная квартира пани Стефании находилась на десятом этаже. С ее балкона был виден весь Гданьск. Вход в квартиру был с галереи, опоясывавшей дом наподобие балкона.

Тогда это была улица Лумумбы. Потом ее переименовали в Ягеллонскую. Когда-то я даже спрашивала отца, чем и кому помешал бедный Лумумба, что был лишен улицы своего имени, но все, что я узнала, так это то, что Лумумба – это какой-то чернокожий коммунист. Неважно, я не вдавалась в его биографию. Важно то, что на улице его имени находилась квартира, в которую я ходила с большим удовольствием более десяти лет моей жизни.

2

Я помню, как входила в это большое здание. Темная лестница, а внизу небольшой подвальчик с надписью «Прокат видеокассет». Теперь я лишь улыбаюсь, вспоминая это. Однако у меня в голове до сих пор эти пиратские кассеты, которые я начала брать напрокат, когда папа наконец купил видик. Я также помню, как прятала ото всех свой любимый фильм «Грязные танцы», потому что продавец решил, что название должно выглядеть потоварнее, и на кассете значилось так:

«Крутейший секс». Если бы мои родители увидели у меня фильм с таким развратным названием, это закончилось бы семейным скандалом. Наверное, видик полетел бы в окно, а за ним и я. Хотя, может, и нет. Папа серьезно поговорил бы со мной. О, как я ненавидела эти разговоры!

Произнесенные тихим голосом слова «Зофья, подойди ко мне поближе» не предвещали ничего хорошего. Когда мой отец думал, что я вела себя неправильно, он приглашал меня «на беседу» к себе в комнату. Как же я завидовала тогда детям, которых просто шлепают по заднице, и на том конец воспитания! Мне же часто приходилось выслушивать нотации о неправильности моего поведения. Смотреть «Крутейший секс», тем более смотреть его по нескольку раз в месяц, играть на пианино She’s like the wind вместо фортепианного концерта Шопена и изучать по ночам шаги в мамбе в то время, когда уже давно пора спать, – все это, безусловно, было неправильным.

* * *

Первый раз я пошла к пани Стефании сразу после уроков в один из апрельских понедельников. Я не то чтобы боялась, но некоторую напряженность испытывала. Подруги-доброхотки сообщили мне, что у такой старухи наверняка вонища и что я не выдержу. А как я могла не верить им, ведь они не раз бывали у «таких старух» и тоже носили им обеды.

Я заглянула в записку с адресом. Подъезд № 1. Я открыла тяжелую дверь, на десятый этаж забежала довольно быстро. Не скажу, что совсем легко, – с этим супом в гигантском термосе-судке, но я предпочла не пользоваться лифтом, который останавливался по собственному желанию где хотел, так что я рисковала остаться с супом в темноте, между небом и землей. Подруга, которая жила в доме-волне, рассказывала, как однажды ее вытаскивали через крохотный люк в крыше кабины, потому что лифт решил дальше не ехать.

Что ни говори, а лестница ломается реже, чем лифт. Тяжело дыша, стояла я перед дверью. Сначала позвонила по домофону перед входом на галерею. Мне открыли, даже не спросив «Кто там?». Я вошла. Третья дверь была приоткрыта. Из-за нее выглянула улыбающаяся женщина. Я иначе представляла себе «старуху», которой должна была помогать. Меня встретила стройная, среднего роста, лет шестидесяти женщина. У нее были светлые, почти белые волосы, зачесанные за уши, а на носу очки в золотой оправе. Сквозь стекла на меня смотрели большие улыбающиеся глаза редкой синевы.

– Здравствуйте, – робко улыбнулась я. – Меня зовут Зофья Краснопольская, я принесла вам суп.

– Спасибо. Заходи, детка, – пригласила меня в дом хозяйка.

Я вошла в светлую квартиру с типичной планировкой для многих квартир в этом доме. Слева крошечная кухня, дальше – еще меньше – ванная и две довольно большие комнаты. И ничем противным не воняло. Совсем наоборот – по квартире разливался аромат ванили и шоколада. Понятно, что пани Стефания что-то пекла. Она ничуть не была похожа на человека, который нуждается в помощи. Ну да, она слегка прихрамывала, и все же создавалось впечатление, будто именно она могла позаботиться обо всех в мире.

– Бася вбила себе в голову, что я не в состоянии ничего приготовить, – покачала она головой. – А в столовой у них все такое недоделанное. Больше возни с тем, чтобы довести все это до ума, чем если бы я готовила сама. Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Вот я и не смотрю. Просто доделаю суп, и мы поедим.

– Но я это вам принесла. Я не собираюсь обедать, – попыталась оправдаться я.

– А разве кто-то сказал «обедать»? Просто мы будем есть суп, а потом шоколадный торт. Я испекла его специально для тебя. Ко мне редко приходят гости. Я так рада, что ты захотела прийти.

Я не стала выводить пани Стефанию из заблуждения, что это не я захотела прийти, а что это мне как бы в наказание велели навестить ее.

Помню ту первую встречу. Мы проговорили долго. Обо всем и ни о чем. Потом я играла на пианино по слуху все мелодии из «Грязных танцев», а под конец пообещала, что принесу кассету и мы посмотрим ее вместе.

В тот день я впервые испытала странное ощущение: меня кто-то слушает! Кто-то интересуется не только тем, сделала ли я домашнее задание и занималась ли на пианино. Мне было приятно, что для кого-то, наконец, я оказалась достаточно интересным человеком, чтобы поговорить со мной. Для той пятнадцатилетней девочки, которой я тогда была, это оказалось очень важным.

3

Когда сегодня вспоминаю о пани Стефании – об этой маленькой женщине с огромным сердцем и великой душой, – я улыбаюсь. Когда я думаю о своем жизненном выборе, я знаю, что за каждым из моих решений стоит именно она. Она никогда ничего мне не навязывала, но умела задавать правильные вопросы. Ответ на них часто расширял мои горизонты и открывал мне глаза на мир.

Пани Стефания заметила, что я одарена по части искусства. Родители рано обнаружили мои музыкальные таланты, а о наличии у меня каких-то других способностей я даже не подозревала. Да и не было случая проявить себя в чем-то другом, нежели школьные утренники. Пани Стефания была кладезем идей. Не помню, что стало толчком к тому, что мы впервые с ней стали что-то делать вместе. У нее был большой дубовый сундук, полный разных сокровищ; он стоял прямо у окна, и там она держала пряжу, ткани, трикотаж, аккуратно свернутые ленты и прекрасные кружева.

Она научила меня вязать на спицах, вязать крючком. Мы вышивали, шили. Мы даже сшили мне платье на мой выпускной.

– А какое бы ты хотела? – спросила она меня.

– Пани Стефания, я его уже придумала. Я мысленно вижу его, но в продаже такого нигде не встречала!

– Ты хорошо смотрела?

– Я была в нескольких магазинах. На Свентоянской в Гдыне, в центре Гданьска. У меня уже пропало желание ходить и искать.

– А ты нарисуй его, – попросила она.

– Ну, нарисую, и что – у меня нет такого волшебного карандаша, чтобы оно само сошло с рисунка, – улыбнулась я.

– Ошибаешься, у тебя есть главное, у тебя есть талант. Сошьем!

– Но, пани Стефания, я не умею так шить!

– Совместными усилиями справимся! – Она прошла в соседнюю комнату и принесла бумагу. – Рисуй. А потом решим, что и как.

* * *

Я просидела над этим проектом несколько дней. Пани Стефания морщилась, ворчала, указывала на ошибки, но в то же время хвалила интересные решения. Потом мы поехали на трамвае во Вжешч [3] – выбрать нужный материал. Я не могла дождаться, когда приступлю к шитью. Блестящий темно-синий. Немного кружев, которые мы вытащили из ее волшебного сундука, немного шифона. Мое платье должно быть самым красивым!

* * *

Всю радость испортила мама. С ней такое частенько случалось. Однажды я вернулась от пани Стефании (платье уже было скроено), и мама спросила, есть ли у меня платье для выпускного вечера.

– Мы совсем забыли о нем! – сказала она, не отрываясь от чтения какой-то научной книги, бросая на меня при этом взгляды. Сколько себя помню, она всегда могла делать несколько дел сразу.

– Зато я не забыла, – улыбнулась я и вытащила рисунок, который носила с собой уже неделю.

– Что это? – Она с неподдельным любопытством рассматривала рисунок.

– Мое платье, – ответила я.

– Ну, пока что я вижу всего лишь рисунок платья. А шить-то кто его будет?

– Я сама.

– Но, доченька, – озабоченно сказала мама. – Что с тобой? Ты ведь никогда такого платья не сошьешь!

Меня аж передернуло.

– Мама, я уже начала.

– Ну не знаю, – поморщилась она. – Смотри, чтобы нам потом в последнюю минуту не пришлось рыскать по магазинам в поисках чего-то приличного.

И тогда я пообещала себе, что мое платье будет самым красивым в мире. Я поклялась, что оно устроит всех. Маму, пани Стефанию, всех моих подруг и, наконец, – меня саму. Так оно и случилось. Мама очень удивилась, когда увидела его, – так удивилась, что даже лишилась дара речи и не похвалила меня. Но потом этот дар к ней вернулся, и я много раз слышала, как она хвасталась по телефону своим подругам:

– Ты представляешь, Ася, Зося сама сшила себе платье. Красивое – закачаешься! Верх такой кружевной, приталенное, а низ – шифон. Выглядит как из лучшего ателье, – смеялась она. – Нет, ни швеею, ни даже дизайнером она не будет! Куда будет поступать? Ну, об этом еще рано говорить, ей еще четыре года учиться…

А впрочем, куда может поступать девочка, если папа врач, мама врач? Придет время, и, если не поглупеет, – на медицинский. Хотя что-то там бормочет об архитектуре, ходит на занятия по рисунку, но это, думаю, несерьезно. Подождем. Думаю, ей там скоро надоест.

* * *

А когда пришло время поступать, мама никак не могла смириться с моим первым самостоятельным решением – архитектурным факультетом гданьской Политехники. Папе было, наверное, все равно, но мама надеялась, что я продолжу семейную врачебную традицию.

Долгие разговоры с пани Стефанией о том, чем я хотела бы заниматься в будущем, привели к тому, что я подала документы в политехнический институт… И в медицинский тоже. Ради душевного спокойствия. Чтобы иметь возможность как можно дольше откладывать разговор на тему учебы. А идти на экзамен я вообще не собиралась. Я не любила оставаться в проигрыше.

Пани Стефания организовала мне репетитора по рисованию, по истории искусства, а сама стала исключительным подспорьем для подготовки по теме «Портрет».

– Ладно, портрет у нас уже есть. В чем еще надо попрактиковаться?

– Еще натюрморт.

– Натюрморт? В переводе с французского «мертвая натура»? Для этого вряд ли сгожусь, дорогая, я пока еще слишком живая.

Я расхохоталась:

– И слава богу, чем дольше – тем лучше!

– Согласна!

Мне казалось, что пани Стефания всегда будет присутствовать в моем мире. Так оно и вышло. От нее осталось много портретов, рисованных карандашом, углем, написанных акварелью и маслом. Некоторые были оправлены в рамочку и висели на стене, а другие спрятаны в толстую темно-синюю папку.

В итоге – поступила на архитектуру с очень приличными баллами. Маме было трудно смириться с крушением ее мечты, но она нашла и в этом положительную сторону, о чем я узнала из ее телефонного разговора со своей подругой:

– Представляешь, Ася, она и здесь была лучшей, как всегда, как во всем… такой вот всесторонне развитый ребенок… Да, да, и на медицину ее тоже наверняка взяли бы, но не стану же я ей указывать, что ей делать. Она сама выбрала.

Я улыбнулась. «Всесторонне развитый ребенок». Я не сдавала на медицинский, даже не готовилась к сдаче. Мама, однако, должна была реализовать свои собственные мечты и планы. Все время она жила в слегка воображаемом мире. Она хотела меня видеть такой, какой себе представляла, а не такой, какой я была на самом деле.

* * *

В тот день, когда узнала, что поступила в Политехнический, я впервые в жизни пила настоящее шампанское.

– Я держала его для особых случаев, – сказала пани Стефания.

– Не жалко его сегодня пускать в ход?

– Деточка миленькая, а разве такого повода недостаточно? – спросила она. – Хорошая работа. Принимай поздравления! Открывай.

Громкий хлопок пробки. Мы рассмеялись. Вместо нашего еженедельного кофе мы пили шампанское из хрустальных бокалов.

– И как, нравится тебе? – спросила пани Стефания.

Я не знала, что ответить. По правде говоря, я не чувствовала разницы между ним и обычным игристым вином, которое мне довелось пить на Новый год.

– Очень нравится, – вежливо сказала я.

Пани Стефания взяла бокал.

– Больше всего радует ожидание. Самый прекрасный момент – непосредственно перед тем, как ты поднесешь бокал с этим драгоценным напитком ко рту. – Она взглянула на меня. – Вот точно так же и со всем остальным. Самое прекрасное – это момент ожидания чего-то замечательного. Это вовсе не значит, что его следует откладывать, но иногда так хочется растянуть время чудесного предвкушения. – Она задумалась. – Лишь бы не слишком долго!

* * *

Я не раз в жизни убеждалась, что слова пани Стефании имеют большое значение. Часто ожидание приносит больше эмоций, чем само событие, которое может даже оказаться разочарованием.

С пани Стефанией я пережила все важные для меня моменты. Всегда вместе. Конечно, сначала я шла к родителям, лаконично отчитывалась им в своих успехах, иногда потом слушала, как мама говорила по телефону, какая у нее замечательная дочь (почему она не могла сказать это мне?), я видела улыбку на лице моего постоянно молчаливого отца, а затем как можно скорее бежала к пани Стефании – рассказать ей все в подробностях.

Я не помню, чтобы она когда-либо была капризной или сварливой. Она с уважением относилась к моему мнению и никогда не навязывала свое. Она также никогда не давала почувствовать, что мой выбор неудачен. Ну разве что за исключением одного «выбора» – Марека. И здесь я, казалось, понимала ее: все в жизни, можно сказать, наладилось, а тут появляется кто-то, с кем она будет вынуждена делить «свою Зосю». Но все оказалось совсем не так однозначно.

4

С Мареком я познакомилась вроде как случайно. Теперь я так не думаю. Ведь я должна была принять решение – надеть спортивный костюм, вставить наушники в уши и выйти из дома на пробежку. До моря было недалеко. Я двигалась вдоль своего квартала, прошла мимо торговых павильонов, перебежала улицу и была уже на лужайке, тропинки от которой вели через лес прямо к пляжу. Как только я добралась до леса, то почувствовала, что у меня за спиной кто-то есть. Краем глаза я увидела бегущего мужчину. Столько ходило разных слухов о том, что утром на пляже всякое может случиться.

Я прибавила ходу.

Бежавший за мной тоже ускорился. Я свернула в сторону леса. Может, не совсем разумно, но я хотела наконец убедиться, кто это – случайный бегун выбрал маршрут, похожий на мой, или же этот тип за мной охотится и может причинить мне вред. Мужчина тоже свернул. Я снова ускорилась и почувствовала, что мне не хватает воздуха. Пришлось выбрать самый безопасный участок, и я рванула в сторону пирса в Бжезно. Там наверняка есть люди, открытое, несмотря на утро, кафе, будка с мороженым и напитками. Я чувствовала, что не могу больше бежать, что должна остановиться и отдышаться, но мужчина продолжал преследовать меня.

Неимоверным усилием воли я добралась до пирса. Там фотографировалась группа немецких туристов. Мне резко полегчало – так резко, что силы тут же оставили меня. Тяжело дыша, я остановилась возле будки с напитками. Взглянула на часы. Рекорд всех времен. Секунду спустя рядом со мной остановился мой преследователь: встал и уставился на меня. Высокий, худощавый, улыбчивый. Нахальный.

– Ну ты задала темп! – сказал он и посмотрел на часы, вернее, на какое-то устройство у себя на руке, отражавшее все жизненные показатели.

– А не надо преследовать человека! – воскликнула я с упреком.

– Я просто искал компанию, хотел поговорить.

– Кто бы сомневался! А еще побить личный рекорд, – сказала я злорадно. – А заодно национальный, мировой или что-то в этом роде… – Я сердито взглянула на него. – Кажется, уже близко было к тому.

– Близко, – признался он. – Я не ожидал, что сегодня так выложусь. Может, кофе?

– А больше вам ничего? Может, еще искупаться в море?

– А что, неслабая идея, – улыбнулся он и протянул руку. – Марек меня зовут.

– Ладно, проехали… Я – Зося.

– Я уже несколько дней наблюдаю за тобой. Я еще раньше хотел заговорить.

Я пожала плечами:

– Ну и поговорил бы, а зачем преследовать, тем более в лесу?

– Мне было интересно, как быстро ты бегаешь, – улыбнулся он.

Тогда я была на последнем курсе, он был старше меня лет, может, на семь – десять, то есть для меня тогдашней разница приличная, и любой, кому за тридцать, казался мне тогда вообще стариком.

– Ну и чё, удовлетворил свой интерес? Быстро?

– Ну теперь-то я знаю, – засмеялся он. – А сегодня я планировал разговорный темп.

– Я тоже. Завтра я так побегу. – Я посмотрела на него. – Если, конечно, никто не будет меня преследовать.

– Завтра не будет, – твердо сказал он. – Точно.

* * *

Весь день я пыталась разгадать смысл его слов: его завтра вообще не будет на море или завтра он не будет за мной гоняться? Сегодня утром я еще убегала, а завтра мне уже хотелось с ним встретиться. Неожиданно для себя самой я улыбнулась при мысли, что смогу провести с ним следующий день.

Я думала, что холодным душем смою с себя эти мысли. К сожалению, не помогло.

На следующее утро я тоже вышла на пробежку. На всякий случай в то же самое время. Что скрывать: я надеялась увидеть его снова. Я определенно хотела этого.

Темп был довольно высокий. На этот раз я бежала без наушников, потому что хотела услышать его шаги прямо позади меня. Есть! Я с надеждой обернулась. Увы. За мной бежал паренек, которого я довольно часто встречала на лесных дорожках. Я приветственно махнула ему рукой и побежала на пляж.

– А значит, все-таки купание? – Марек вырос как из-под земли. Я была совершенно без понятия, как он оказался рядом со мной.

– А, это ты, привет, – улыбнулась я. – Какая встреча.

– Я же говорил, что буду. Просто я обещал, что не стану преследовать тебя.

– Точно, – подтвердила я.

– Ну так что, идем? – Он кивнул в сторону моря и стянул майку и шорты.

– Куда? Плавать? Ты с ума сошел?

– Вчера ты обещала.

– Кто, я? Ничего я не обещала! – рассмеялась я.

– Понятно, испугалась.

– Издеваешься надо мной? Ты просто придираешься к словам.

– Пока что, на первом свидании, только к словам. – Он протянул мне руку, призывая окунуться в море.

Я вздохнула еще раз.

– Ладно, отвернись, – твердо потребовала я.

Он послушно повернулся ко мне спиной.

Я быстро сняла обувь, носки, легинсы и кофту, подумала, что мой спортивный топ легко может сойти за верхнюю часть купальника, и быстро побежала к морю. За спиной я услышала смех Марека. Он бежал за мной.

– Ух, холодная! – сказал он, погружаясь в воду.

– Чуток есть! – призналась я. – Не ожидала, что сегодня придется плавать в море. Но у меня всегда было желание окунуться.

– А у меня никогда! – сказал Марек.

– Тогда зачем ты это сделал?

– Это ты меня спровоцировала. – Он явно заигрывал со мной.

– Я?

– А кто начал раздеваться и прыгать в море? Я же должен был тебя спасать! Кроме того, я не мог допустить, чтобы ты утонула на нашем первом свидании.

– Невелика проблема – не было бы второго, вот и все! – рассмеялась я и поплыла к берегу.

Я вышла из воды. Мое нижнее белье не совсем годилось для плавания, и июньское утро было не из самых теплых. Стоя спиной к Мареку, я надела одежду поверх мокрого белья.

– Простудишься.

– Я быстро добегу до дома.

– Ну так что, будет второе? – спросил он, когда я уже собиралась уходить.

– Что «второе»?

– Свидание.

Я рассмеялась.

– А ты не дашь мне утонуть?

– Никогда в жизни.

– Подумаю. – Я вопросительно посмотрела на него, притоптала песок и веточкой написала свой номер телефона. – До встречи, – сказала я и побежала домой. Мне ничто не мешало. Ни мокрое белье, ни песок, который у меня был почти везде. Я бежала, словно меня несли крылья. Любовь? Тогда я этого еще не знала. Но я чувствовала, что меня ждут приятные минуты. Если бы я знала, что произойдет со мной потом, стала бы отвечать на его звонок? Теперь уверена, что стала бы. Однако раньше бывали моменты, когда я жалела о каждой минуте нашего знакомства.

* * *

Он позвонил в тот же день. Я как раз была у пани Стефании на обеде, как, впрочем, и каждую среду. Мы, как всегда, пили кофе из фарфоровых чашек, ели пирожные с кремом. Пани Стефания не хотела ничего слышать о диете бегуна или о здоровом питании.

– Самая здоровая пища, – сказала она, протягивая мне что-то очень вкусное на блюдечке с золотой каемкой.

Заварное пирожное со взбитыми сливками. Конечно, если бы оно было покупное, можно было бы его не есть, но ведь его сделала сама пани Стефания. А ей нельзя было отказать. Во всяком случае, я не смогла бы. Я знала ее уже так долго! Она заменяла мне бабушку, которой у меня никогда не было, и маму, с которой я не могла найти общий язык.

– Вот отведай сначала моего кофейку и моей выпечки, а потом расскажешь, что произошло! – сказала она, вытирая салфеткой крем с уголков рта.

– А что-то произошло? – спросила я.

– Я уже все знаю. Единственное, чего не знаю, – до кофе или после кофе ты расскажешь мне все.

– Пани Стефания! – сказала я с напускным недовольством. – От вас ничего не скроешь!

– Э-э-э, нет. Зрение, может быть, уже не то, а интуиция у меня есть, – подтвердила она. – Как его зовут? Ну чего зарделась?

Меня бросило в жар, и щеки, видимо, стали цвета свеклы.

– Ма… Марек, – заикнулась я.

– Красиво звучит. И это все?

Я покачала головой.

– Это как? Больше ничего? Чем занимается, фамилия, сколько лет?

– Я не знаю.

Пани Стефания была недовольна. Я рассказала ей о двух наших встречах, опустив эпизод совместного купания в Балтийском море в одном, можно сказать, исподнем. Я боялась, что это уже с самого начала настроит ее против Марека. А мне этого очень не хотелось.

– Прежде, чем мило улыбаться мужчине, и до того, как у тебя в животе начнут порхать бабочки, ты должна узнать о нем больше.

Я вежливо кивнула.

– Что, поздно уже? – улыбнулась пани Стефания.

Я пожала плечами.

– Поздно, – резюмировала она. – Иди ко мне, дитя мое, я обниму тебя, потому что скоро это будет делать кто-то другой.

Я села рядом с ней и положила голову ей на колени. Пани Стефания всегда была моей опорой.

Марек позвонил, когда я собиралась домой. Мы договорились на вечер. Пани Стефания качала головой.

– Не стоит мужчине сразу показывать трусики, – пробормотала она.

– А я и не собираюсь показывать ему трусы, пани Стефания!

Действительно – тем более что их он уже видел.

– Ты прекрасно знаешь, что я говорю не конкретно о трусиках, а о том, что не всё сразу.

– Пани Стефания, дорогая! Вы так беспокоитесь обо мне! – обрадовалась я.

Пани Стефания отвела взгляд. Почапала к шкафу, достала маленькую коробочку, вытащила оттуда ожерелье.

– У меня нет дочери. А я всегда хотела. Надень это на свидание. К счастью. – Она протянула мне ожерелье. – Это памятная для меня вещица. От мамы осталась. Думаю, это было самое большое ее сокровище: она рассказывала мне, что когда-то давно ухаживала за одной женщиной, вроде как женой какого-то богатого фабриканта, который построил себе виллу рядом с домиком моих родителей. Потом случился большой пожар, и муж той женщины, кажется, погиб, а сама она осталась без средств к существованию. Мама приютила ее. Вскоре после того, как та женщина переехала к нам, оказалось, что она беременна, как и моя мама. Я не знаю точно эту историю, знаю только, что ребенок у той женщины умер, и она с такого большого горя утопилась где-то в прудах Стефанского. От нее осталось это ожерелье, нитка жемчуга и еще какая-то мелочь. Это единственные ценности, которые у нее были. – Она взглянула на ожерелье, погладила его. – Я бы хотела, чтобы оно осталось у тебя. Навсегда. На удачу. Передашь его потом своей дочери.

– Спасибо, – крепко обняла я ее. – Но я не уверена, что сегодняшняя моя встреча такая уж важная… Вряд ли.

– Не имеет значения. Когда-нибудь будет у тебя и самое важное свидание. Ты почувствуешь это. Наденешь, когда придет время.

* * *

В тот вечер время, видно, еще не пришло: свидание было самым рядовым. Кино, потом прогулка, невинный поцелуй на прощанье. Я не стала надевать полученное в подарок элегантное украшение. Не случилось мне надеть его и в последующие два года, когда я встречалась с Мареком. Может быть, даже и оказии были вполне подходящими, только они не казались мне достаточно торжественными, чтобы ожерелье пани Стефании могло украсить мою шею.

5

После каждой встречи с Мареком я возвращалась все более ошеломленная и все более влюбленная. Я решила, что судьба специально свела нас сначала на беговой дорожке, а потом и вообще по жизни. Марек был архитектором, у него было довольно процветающее архитектурное бюро, и он как раз искал сотрудника. Могло ли быть лучше? После нескольких вечеров, проведенных вместе, первых застенчивых поцелуев и все более смелых ласк мы оба знали, что хотим проводить как можно больше времени друг с другом. Вот он – мой мужчина на всю жизнь! Но разве мы можем знать точно, что тот, кого мы сейчас любим, дан нам навсегда? И разве это зависит только от нас? Мы мало что понимаем, когда любим. Он совершенно меня околдовал. На работе и за стенами офиса. Уже через две недели после того, как он догнал меня в лесу, я поступила на работу в его бюро – вела документацию и заодно училась на опыте лучших. А в том, что архитектор Марек Венцлавский был лучшим, я не сомневалась. Лучшим во всех отношениях. Ах, как же я тогда была влюблена!

К сожалению, пани Стефания не поддерживала меня в моем увлечении. А разве она должна была?

* * *

Да ей и не нужно было разделять мой жизненный выбор – у нее был свой собственный, о котором я, честно говоря, не имела никакого представления. У меня был Марек, и она о нем знала, но кто-то появился и у нее, но я о нем не знала ничего.

Как-то раз она сказала мне, что к ней приходил один очень важный для нее человек. Она была буквально как на крыльях. Кажется, я тогда не придала этому значения. Может, мне стоило расспросить ее поподробнее? Может… Но увлечение Мареком было таким, что я не могла думать ни о чем другом, кроме как о нашей любви.

Потом иногда в ее разговоре всплывала информация, что в выходные у нее гость. Мне это было на руку, потому что освобождало меня от угрызений совести, что я не приду ее навестить. Впрочем, никакой такой железной обязаловки навещать ее у меня не было, да и сама она никогда этого от меня не требовала.

Конечно, следовало расспросить поподробнее, что это за гость, но как-то все было не до того. Может, потому, что однажды она упомянула о дальней кузине из Варшавы, которая иногда приезжала к ней, и я была уверена, что именно она навещает пани Стефанию?

Короче, я не спрашивала.

Сейчас мне кажется, что она прекрасно меня знала, в то время как я о ней не знала почти ничего.

* * *

Первая встреча двух самых важных в то время для меня людей прошла в не слишком благостной атмосфере.

А дело было так. Пани Стефания подарила мне секретер. Небольшой, старой работы, темно-коричневый, с богатой резьбой, с множеством потайных ящичков. Видимо, он еще помнил времена ее родителей. В Гданьск его привезли из-под Лодзи. Я знала, что пани Стефания родом откуда-то оттуда, но не думала, что могло что-то остаться из ее семейного имущества. Так вот, оказалось, что осталось – этот миленький секретер-чик со множеством полочек и ящичков. Я ласкала его взглядом, гладила ладонью – была от него в восторге.

– Он твой, – сказала пани Стефания. – Я счастлива, что ты наслаждаешься им так же, как и я когда-то, давным-давно. За ним было написано столько писем…

– Вы писали на нем письма?

– Писала. И моя мама тоже. Как будет немного больше времени, я тебе расскажу. Давнишняя история, запутанная, которую я сама узнала совсем недавно. – Она тяжело вздохнула. – Попроси Марека, он поможет перевезти его к тебе. Одна не справишься. Да и я, кстати, наконец-то с ним познакомлюсь. – И она улыбнулась.

Действительно. Я встречалась с Мареком уже полгода, а еще не было случая представить его, можно сказать, самому близкому мне человеку.

Я сразу же позвонила ему.

– Марек, я получила подарок от пани Стефании. Не помог бы ты мне перенести его домой, сегодня? – спросила я.

Марек не смог сделать этого ни «сегодня», ни «завтра», ни «через неделю». Постоянно что-то случалось. Я помню, что первый раз мы поссорились именно из-за этого. Я хлопнула дверью, сказав, что если он не поможет мне, то я найду себе другого помощника. Он выбежал за мной из офиса, обнял на пороге:

– И ты допустишь, чтобы на пути к нашему счастью встала какая-то рухлядь?

– Это не рухлядь, – сердито сказала я. – Это прекрасный старинный секретер. С душой!

– И с миллионом паразитов, – ехидно добавил он.

– Я же сказала тебе, что справлюсь сама, без тебя. – И вырвалась из его объятий.

Однако он увязался за мной.

– Ладно, поехали, – сказал он, доставая ключи от машины. – Разберемся с этой твоей мебелью. Если тебе это так важно.

А мне было важно. Очень даже важно.

– Это здесь? – удивленно спросил он, когда мы подъехали к дому-волне пани Стефании.

Он поморщился при виде разрисованного лифта. Я сделала вид, что не заметила. Решительно не хотела этого видеть.

* * *

Дверь открыла улыбающаяся пани Стефания. На устах улыбка, а глаза внимательно следили за Мареком. Я почувствовала какое-то напряжение в ее взгляде.

– Ну и где та рухлядь, которую мы должны забрать? – спросил он деланно шутливым тоном.

Пани Стефания подняла брови.

– Рухлядь? – спросила она.

– Ну, этот стол, – поправился Марек.

– Секретер. – Я попыталась спасти ситуацию.

– Вещь антикварная, девятнадцатого века, – уточнила пани Стефания. – Очень ценная для меня. И я уверена, что Зося тоже ее оценит.

– Пани Стефания, разве могут быть хоть какие-нибудь сомнения по этому поводу? – спросила я.

– Никаких, – отрезала она, вызывающе глядя на Марека.

Тот, не говоря ни слова, схватил секретер с одного края, скомандовал мне поднять его за второй, и мы двинулись прямо к приоткрытой двери. Когда мы вышли из квартиры, я вернулась к пани Стефании.

Она стояла и молча провожала нас взглядом.

– Пани Стефания, дорогая, он не всегда такой, – пыталась я оправдать Марека.

Она по-прежнему ничего не говорила, только кивнула. Обняла меня и поцеловала в макушку.

– Пока, дорогая. Надеюсь, секретер будет у тебя красиво смотреться.

– У меня и место есть для него, – улыбнулась я. – Наверняка впишется.

* * *

Выйдя от пани Стефании, Марек молчал. Однако, к моему удивлению, меня это ничуть не беспокоило: меня не интересовало его мнение о ней. Зато огорчало мнение пани Стефании о Мареке.

Что ж, все в жизни не может быть идеальным. Я хотела наслаждаться подарком, но Марек постоянно пытался испортить мне эту радость.

– Как мы это – даже не знаю, как это назвать, – погрузим в машину? Ведь оно того и гляди рассыпется в труху. Не проще ли сразу выбросить?

– Марек. Я действительно надеюсь, что ты это не серьезно.

Он посмотрел на меня с упреком.

Видимо, все-таки он говорил серьезно.

– Так, эту тему мы закрываем, – решительно мотнула я головой. – Я хочу, чтобы этот секретер стоял в моей комнате. Всё.

– Ясно, – смирился он. – Разве я что-то имею против?

Он ничего не говорил. Но иногда можно молчать, и все равно все будет понятно.

* * *

Тут, что называется, нашла коса на камень. И что интересно: без видимых поводов. Пани Стефании не нравилось, что я так сильно влюблена. Она опасалась, что если я высоко порхаю, то падение на землю будет очень болезненным. Мареку тоже не нравилась моя дружба с пожилой пани.

– У тебя что, совсем нет подруг? И тебе обязательно ходить к этой… – спросил он, когда в одну из сред я наотрез отказалась от встречи с ним, потому что меня ждал ужин и чай с пирожным у пани Стефании.

– Есть у меня подруги, и никакая она для меня не «эта», а пани Стефания, и она очень для меня важна.

– Честно: чего не понимаю, того не понимаю, – пожал он плечами. – Она ведь не твоя родственница.

– Не моя. Но если подумать, она сделала для меня больше, чем родная мать. Если бы не она, наверное, я не стала бы архитектором…

– А кем тогда?

– Ну, не знаю. Пошла бы по пути, который мне наметили мои родители. Наверняка резала бы трупы в прозекторской. Во всяком случае, с этого пришлось бы начинать, следуя их примеру.

– Да, как-то не особо креативно.

– Само собой. Это пани Стефания открыла во мне творческую жилку.

Марек пожал плечами:

– Ну, ладно. Ступай. Позвони мне, когда вернешься.

– Позвоню.

Я всегда звонила. Каждый вечер. «Спокойной ночи». А потом еще несколько эсэмэсок. Таков уж был наш ежедневный ритуал. Я жила с родителями и редко ночевала вне дома. Не то чтобы я не хотела, просто Марек не слишком часто предлагал. Может, он слишком любил комфорт или не хотел, чтобы я слишком серьезно воспринимала наши отношения.

Но в ту среду я провела вечер с пани Стефанией. Зато следующая среда уже принадлежала Мареку. Он пригласил меня в театр.

– Дорогая пани Стефания, как раз премьера… – оправдывалась я. – Я не могла отказать.

Потом, в следующую среду, я тоже ее не навестила. Я уже не помню, что случилось. Но сейчас я знаю, что Марек намеренно организовывал что-то интересное именно по средам, потому что терпеть не мог, что кто-то в моей жизни мог занимать такое же важное место, как он. И не понимал, что настоящая дружба с пожилой дамой – ценность сама по себе, не представляет конкуренции ничему и может длиться всю жизнь. К сожалению, не вечность. Я понимала, что пани Стефания уже не молода. В наших разговорах преобладали в последнее время темы здоровья. Мои родители использовали свои связи, чтобы она попала к лучшим врачам, но что поделаешь – биологические часы пока никто не отменил. Пани Стефания чувствовала себя все хуже и хуже.

Все с ней было более или менее нормально, в ее глазах по-прежнему горел веселый огонек, но таблеток на тумбочке все прибывало, и пани Стефания все чаще и чаще заводила разговоры о смерти.

Однажды она попросила меня найти ей хорошего нотариуса.

– Когда найдешь, просто дай ему мой телефон. Мне нужно поговорить.

Несколько дней спустя она спросила, не съезжу ли я с ней в Лодзь.

– В Лодзь?

– Да. Мне нужно кое-что сделать.

– Кое-что – это что?

– В свое время узнаешь.

В принципе, в женщине должна быть загадка, но пани Стефания была какой-то уж очень загадочной. А я не стала вдаваться в расспросы. Решила, что если она захочет, то сама расскажет. У меня было к ней абсолютное доверие, и я знала, что все ее жизненные шаги идеально продуманы.

* * *

Марека трудно было уговорить на эту поездку в Лодзь.

– Но зачем в Лодзь? – скривился он.

– Не знаю, Марек. Пани Стефания попросила меня об этом.

– И чего? Теперь ты, как золотая рыбка, будешь исполнять любые желания какой-то старухи? Тебе действительно не на что больше время тратить?

Меня взбесили его слова. Уже сто раз пожалела, что обратилась к нему за помощью. Действительно, ведь могла же сесть в поезд, в автобус, во все что угодно, попросить машину у папы, и мы могли бы поехать вдвоем с пани Стефанией.

– Но я просила о помощи тебя, а не его, – сказала пани Стефания, когда я объявила ей, что Марек нас отвезет.

– Но Марек сделает это с большим удовольствием! – соврала я.

* * *

К сожалению, мы обе, кажется, понимали тогда, что я говорю неправду. Однако я не хотела таскать ее по автобусам или поездам. У меня было впечатление, что с пани Стефанией что-то не так. Она становилась все слабее и слабее – такое впечатление, что все в ней болело. Все чаще я ловила себя на мысли, что моя лучшая подруга уже немолода. Я даже когда-то попросила свою маму обследовать ее. Мама тогда обняла меня и сказала:

– Каждый из нас когда-нибудь обязательно будет от чего-то страдать. Так уж устроен этот мир. Придет время, и у тебя что-нибудь заболит, но это будет нескоро, а сначала – у меня и у отца.

Мы тогда купили в аптеке какие-то витамины, пищевые добавки. Радикального улучшения я не ожидала, но знала, что обязана сделать все для пани Стефании. Понятно, что на фоне всего этого я хотела, чтобы наша поездка была для нее как можно менее обременительной.

* * *

Марек, пусть и без восторга, но в Лодзь поехал. Ехал – как отбывал повинность. За всю дорогу он не проронил ни слова, за исключением уточнения места нашего путешествия. Он мчался как сумасшедший, словно хотел побыстрее скинуть с себя неприятную обязанность водителя.

Мы отвели пани Стефанию к дому с табличкой «Нотариус».

– Пани Стефания, но вы не наделаете глупостей? – спросила я тихо, открывая тяжелую, массивную дверь в здание.

– Дитя мое, о каких глупостях речь? Это, пожалуй, самое умное, что я делаю в своей жизни, – ответила она с улыбкой. – Все будет зависеть только от того, как ты этим распорядишься. – Она исчезла за дверью, но через мгновение снова выглянула. – Буду через час.

Тогда я не совсем поняла, о чем речь. А должна была.

* * *

Я не помню точно, какое было время года, но мы очень замерзли в машине, пока ожидали пани Стефанию. Марек сидел хмурый. Я искренне сожалела, что попросила его поехать с нами.

– Может, кофе тебе принести? – предложила я.

– Нет. Сегодня я уже пил кофе.

– Чай?

– Нет, – отрезал он.

– Хорошо, тогда принесу себе. – Я вышла из машины, закуталась в шарф и отправилась на поиски места, где продавали кофе навынос. Купила два кофе, чай и три печенья. Я вернулась к Мареку и подала ему чай.

– Я не просил чай, – сказал он.

– Просто я думала, что тебе станет теплее, – улыбнулась я. – Ну, улыбнись же. Я ведь и печенье принесла.

На лице Марека появилась странная гримаса.

– С этими печеньями мы только намусорим в машине.

– Не страшно, пропылесосим, – успокоила я его.

Через некоторое время я заметила, что пани Стефания выходит из здания. Следом за ней шел пожилой господин. Они задержались перед входом, о чем-то перемолвились. Мужчина протянул руку. Пани Стефания на минуту замешкалась. Наконец она сняла перчатку и пожала его руку. Так они простояли некоторое время, о чем-то разговаривая. Я вышла из машины, но чувствовала, что не должна им мешать. Увидев меня, она кивнула мужчине и направилась ко мне.

– Можем ехать, – сказала она.

– Всё в порядке?

– Да. В принципе да, – подтвердила она. – Еще только одна вещь.

– Да?

– Марек, ты можешь проехать через Руду Пабьяницкую? Мне нужно посетить один дом, – обратилась она прямо к нашему водителю.

– Сентиментальное путешествие? – улыбнулась я.

– Вроде того, – тихо сказала пани Стефания.

Марек не протестовал, ввел в джи-пи-эс адрес, который сообщила ему наша пожилая спутница, и резко рванул со стоянки.

* * *

Через несколько минут пани Стефания попросила его остановиться. Мы встали под красивым, но старым и сильно разрушенным домом недалеко от леса.

Вилла была в стиле швейцарских шале со множеством декоративных козырьков и башенок. К сожалению, мало что осталось от былой роскоши. Любой мог войти в дом через приоткрытые двери. На грязных, разбитых окнах висели рваные занавески. Снаружи пугали обшарпанные стены с осыпающейся штукатуркой. Рядом с домом был сад, и, глядя на него, можно было только догадываться о том, как красиво здесь было когда-то. Прямо у дороги рос куст. Похоже, роза.

– Это здесь, – сказала она. – Здесь. – И ее глаза наполнились слезами.

* * *

Марек не заходил внутрь. Он остался на улице и курил. Вообще-то он не курит, но иногда покуривал. В основном когда нервничал. Я не знала, что теперь может его раздражать, – наверное, только то, что он уделяет нам свое время, не получая от этого ни малейшего удовольствия.

Пани Стефания приоткрыла дверь и вошла первой. В нос ударил запах пыли и сырости. Мы прошли по темному коридору в комнату с огромным письменным столом, на который падал яркий свет из окна. У одной стены была изразцовая печь, у другой – массивный шкаф.

– Давно я здесь не была, – сказала она и села на старый стул, стоявший у письменного стола. – Кажется, эта мебель помнит все семейные секреты. А было их много.

Она встала и прикоснулась к холодной кафельной печи.

– Пани Стефча, вы в порядке? – спросила я.

– В порядке. Именно так человек чувствует себя, когда возвращается туда, где он должен быть.

– А почему вы должны быть здесь?

– Почему? Когда-нибудь я тебе расскажу. Это мой дом.

– Ваш дом? – Теперь плохо стало мне. – Как это ваш дом? С каких это пор?

– Должен быть, по идее, со стародавних пор. А на самом деле… – Она взглянула на часы. – Вот уж два часа, как он мой.

– Ничего не понимаю!

– Мужчина, с которым я сегодня встретилась, подарил мне этот дом.

– Подарил дом? Почему?

– У него были свои причины, – коротко отрезала она. – В двух словах не расскажешь. Пожалуй, и жизни не хватит, чтобы рассказать. Моей-то уж точно.

Мы прошли дальше внутрь дома. Деревянный пол сильно скрипел под ногами. И никаких других звуков. В следующей комнате была, по-видимому, спальня. Там стояла большая кровать, с другой стороны двери был камин, а у противоположной стены комод. Следующая комната была абсолютно пуста. В помещении, которое, скорее всего, было кухней, стоял буфет без стекол. В центре самой большой комнаты – большой круглый стол, а вокруг него стулья. Стены оклеены обоями под побелку. Местами из-под краски виднелись обои, помнившие, наверное, времена первых хозяев. Пани Стефания покачала головой:

– Сколько же тут всего предстоит сделать… Сегодня я не полезу наверх, на чердак, слишком много эмоций.

Всю дорогу до Гданьска она молчала. Я не спрашивала ее ни о чем. Наверное, она не хотела рассказывать о своих семейных секретах при Мареке. Я понимала это, но думала, что у меня еще очень много времени, чтобы познакомиться с этой историей.

* * *

Сегодня я знаю, почему пани Стефания приняла этот дар. Правда, знаю не от нее. Она не успела рассказать мне свою историю, хотя не раз пыталась сделать это. То у меня не было времени, то она чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы начать этот разговор. А может быть, меня слишком сильно поразила любовь – или, вернее, увлечение. Я была очень рада, что моя пожилая подруга не стала свидетелем того, что произошло потом – а впрочем, наверное, стала, наблюдая за всем сверху, оттуда.

6

Пани Стефания умерла слишком быстро. Это случилось в одно декабрьское утро. Точнее, сразу после Рождества. Она настояла на том, чтобы пойти на всенощную.

– Почему ты мне не разрешаешь? – спросила она. – Почем тебе знать, может, это моя последняя всенощная? Тебе что, жалко?

– Пани Стефания, на дворе мороз; вон – на термометр взгляните. А вы хотите на всенощную отправиться!

Пани Стефания провела рождественский вечер в моей семье, и я только что проводила ее домой.

– Не хочешь – не иди. – Она пожала плечами. – Я к вере никого насильно не призываю.

– Да при чем здесь вера, когда на дворе такой мороз!

– Ладно, ты права. Вера ни при чем, просто я хочу попеть колядки.

– Колядки мы можем попеть и здесь. – Я села за пианино и заиграла «Тихую ночь».

– Дорогая ты моя, «Тихая ночь» – прекрасная песня, но мне хочется, чтобы рядом со мной какой-нибудь бас во всю мощь гремел «Прибежали в Вифлеем пастухи» [4].

Я рассмеялась.

– Ну, пани Стефча, аргумент так аргумент – такой ничем не перешибешь…

Я вытащила из шкафа теплый свитер, велела ей надеть (несмотря на то, что она противилась) термобелье под юбку, и мы пошли в костел. Шел снег и было очень холодно. У пани Стефании на морозе раскраснелись щеки, она, как всегда, улыбалась, хотя трудно было это увидеть – так сильно она была замотана толстым шарфом, который я подарила ей на Рождество.

– А тебе, дитя, не холодно? – спросила она.

– Нет, все в порядке. Вы всегда заботитесь о других. Может, пришло время и о себе немножко позаботиться?

– Наверное, ты права. Уже в ближайшее время, – улыбнулась она загадочно.

– Пани Стефча, что вы задумали?

– Может, мне вернуться к своему старью? – задумчиво произнесла она. – Думаю, каждому под старость лет хочется вернуться к своим корням.

– В смысле? – встревожилась я.

– То есть поехать в Руду, – спокойно сказала она.

– Пани Стефча! Как это в Руду?!

– Дом уже отремонтирован. Ну, пусть не совсем. Но санузел уже готов, а это самое главное.

– Пани Стефания! Вы же… Вы не можете поехать! В последнее время вы не очень хорошо себя чувствовали!

– Дорогая моя. Мне уже столько лет, что лучше точно не станет, – улыбнулась она. – А там ты всегда будешь моей гостьей. Что касается моей квартиры, то, в конце концов, кому я ее отдам, как не тебе? Ведь ты для меня самый главный человек. Я уже говорила с нотариусом – все улажено.

Мне не понравились ее слова. С одной стороны, я чувствовала в ее голосе надежду на лучшее завтра, а с другой – видела, как она защищает себя от будущих неопределенностей. Пани Стефания хотела быть готовой к Тому Дню, когда Ангел Смерти осенит ее своими крылами. Вот только я совершенно не была к этому готова.

Я помню довольное выражение ее лица, когда стоявший рядом с ней бородатый молодой человек прогремел: «Прибежали в Вифлеем пастухи…»

Когда мы возвращались, она взяла меня под руку.

– Вот теперь я довольна, – сказала она.

– Пением?

– Да, этот молодой человек прекрасно спел. – Она улыбнулась. – Ради таких моментов стоит жить. Может, переночуешь у меня, дорогая? Зачем тебе возвращаться ночью домой?

– Нет, пани Стефания. Завтра утром у нас гости, послезавтра я встречаюсь с Мареком.

– А разве не завтра ты встречаешься с ним?

– Нет, завтра он едет к родителям.

– А разве вы не вместе едете? – ее удивлению не было предела.

– Нет, – коротко сказала я.

– Люблю тебя, дитя мое, – только и сказала она. – Возвращайся с Богом, береги себя.

Я проводила ее до самой двери и побежала домой в эту звездную зимнюю ночь.

* * *

На следующий день я позвонила ей. Она сказала, что чувствует себя, может быть, и не так плохо, но предпочтет остаться в постели.

– Может, что-то нужно?

– Дорогая, у меня всё есть. Ты мне столько всего принесла – кто все это будет есть?

– Пожалуйста, ни в чем себя не стесняйте, кушайте. Послезавтра приду и проверю, что осталось, а в случае чего помогу, – рассмеялась я.

Когда я появилась в доме-волне на второй день Рождества, пани Стефания все еще чувствовала недомогание – жаловалась на боль в суставах. Я была уверена, что она подхватила грипп или простыла во время нашей рождественской прогулки. Я злилась, что дала себя уговорить.

– Я вызову врача, – сказала я. – А лучше попрошу маму, она вас осмотрит.

– Да будет тебе, не утруждай себя и маму не дергай. Мне просто нужно отлежаться.

* * *

Мама осмотрела ее слишком поздно. По крайней мере, так я думала сначала – и до конца не могла простить себе, что не настояла на осмотре раньше. Я думала, что пани Стефания непотопляема. Это я всегда прибегала плакаться ей в жилетку, а она всегда была крепкой, как скала, стойкой.

Всегда. Но не на этот раз.

Я помню серьезное лицо моей мамы и диагноз. Диагноз, который я сначала не поняла. Должно быть, это было давнее заболевание, а наша вечерняя прогулка в канун Рождества усугубила это состояние. Я долго думала, что да. Ведь это было в моих силах – поддержать ее, защитить. Если бы только знать раньше.

Пани Стефанию отвезли в больницу. Я часто спрашивала себя, правильно ли мы поступили. Может быть, умирая дома, она была бы более счастлива? Она умерла на больничной койке, под утро. Я ждала ее у нее в доме. Когда на рассвете зазвонил телефон, я уже знала, что не дождусь ее здесь, что никогда больше она не скажет мне: «Люблю тебя, детка», никогда не увижу эти невероятной синевы глаза, смеющиеся за золотой оправой очков, никогда не услышу от нее: «Ты справишься, дорогая, у тебя все получится».

Я не хотела поднимать трубку.

Я не хотела получать подтверждение неприятной мне истины.

Я предпочитала оставаться в неведении и мечтать, что она позвонит и я услышу ее голос: «Малыш, купи еще этот золотистый крученый шелк, у меня он только что закончился, и еще какое-нибудь хорошенькое пирожнице, а то так замоталась, что ничего не успела испечь».

Увы. Звонила мама и бесстрастным голосом сообщила мне, что пани Стефании не стало.

У меня не было сил плакать.

Я чувствовала, как мир внезапно остановился, а я как будто вообще потеряла способность двигаться. Через какое-то время я начала механически, как робот, выполнять все, что положено. Если бы кто-нибудь спросил меня про дни с момента ее смерти до похорон, я не смогла бы ответить, что делала, о чем думала, где находилась. У меня было ощущение, что я пребываю в небытии; при этом я постоянно была занята делами – так занята, что даже поплакать спокойно не могла.

* * *

Я совершенно не понимала, почему так внезапно, почему так рано. В тот вечер я плакала, уткнувшись маме в плечо.

– Как же это несправедливо – умереть от гриппа или какой другой простуды!

– Зося, – тихо сказала мама. – Простуда или грипп – все это неприятно, но не в них дело. Она была серьезно больна.

– Больна? Чем больна? Она фонтанировала здоровьем, оптимизмом! Я бы точно знала, если бы она была больна!

– Она просила не говорить тебе, – вздохнула мама. – Она не хотела тебя волновать.

Я смотрела на маму так, словно та говорила со мной на неизвестном мне языке. Я ничего не понимала.

– Как это была больна? Чем? – спросила я.

– Множественная миелома.

Два слова. Информация, которая поразила меня как гром среди ясного неба.

– Я должна была это знать, – помотала я головой.

– Я тоже так думаю, дорогая, – обняла меня мама. – Однако пани Стефания была тверда в своем решении.

Я закрыла лицо ладонями.

– И давно ты это знаешь?

– Совсем недавно. Причем узнала случайно. Она проходила обследование. У нас в больнице.

– Когда?

– Когда ты ездила на свадьбу в Быдгощ, – сказала она. – Сначала были обычные базовые анализы. Они мне не понравились, и тогда я направила ее к специалистам.

– Ты понимаешь, если бы я знала, то успела бы попрощаться с ней.

– Да, но это ваше совместное время не было бы для нее таким радостным. А так она умерла счастливой.

* * *

На следующий день я пошла на квартиру пани Стефании. Позвонила по привычке нашим условным звонком – три коротких и один длинный.

Тишина.

Никто не открыл дверь. Я не услышала шарканья ее стоптанных тапочек и не увидела ее улыбчивых глаз.

Я достала из сумочки ключи и открыла дверь, а открыв, почувствовала себя очень странно, как незваный гость. У меня всегда были ключи от ее квартиры, но никогда раньше мне не случалось пользоваться ими. Она всегда стояла на пороге и всегда приветливо встречала меня.

В ее квартире привычно пахло ванилью и шоколадом. На столике стояла тарелка с шоколадным печеньем. Я невольно улыбнулась. Рядом с пустой чашкой лежали письмо и конверт. На нем ручка. Может, мне и не стоило читать это письмо, но я села в кресло и взяла его в руки.

Какой красивый почерк был у пани Стефании! Теперь такой встречается нечасто. Тогда еще я не знала, кому было адресовано это письмо, но, видимо, это был очень важный для пани Стефании человек. Теперь я знаю, кто был ее адресатом. Для меня этот человек тоже стал очень важным.

Дорогой, видать, не суждено нам быть вместе. Еще не сейчас. Я не могу приехать в начале года, потому что мороз страшный, а я так не люблю холод!

От него у меня кости ломит, а еще иммунитет у меня очень слабый. Я в последнее время чувствую себя неважно. Не хочу беспокоить ни тебя, ни Зосю, но, видимо, придется лечь в больницу и пройти основательное обследование. Тогда я буду знать, что делать дальше. Я уже предварительно поговорила с Зосиной мамой, как ты знаешь, она врач, у нее есть связи, и она наверняка мне поможет.

Сил совсем нет. Неужели человек в моем возрасте всегда так себя чувствует? Ведь это несправедливо. Не могу поверить, что Бог так все управил. Когда у нас много энергии, то нет разума, который подсказывал бы нам, куда направить эту энергию. Когда мы уже старики и разум при нас, совершенно не старческий, нам не хватает силы. Что это может значить? А то, что мы должны направлять энергию молодых в нужное русло. Беспокоюсь за Зосю. Она, мне кажется, использует свою замечательную энергию совершенно неправильным образом.

Хочется стать моложе и научиться справляться с этими чудесными современными штучками. Я бы тогда написала это письмо на Зосином компьютере, и оно было бы у тебя уже через несколько секунд. Представляешь? Я смеюсь, потому что и тебе тогда тоже пришлось бы научиться, как получать такие письма. Так что, может быть, остановимся на традиционной переписке. Не мог бы ты купить себе мобильный телефон? А то очень трудно с тобой связаться. Знаешь, иногда нужен быстрый контакт. Сначала я тоже была против, но Зося меня переубедила. Так что, пожалуйста, купи себе телефон.

Стефания

На конверте даже имени не было. Из письма я сделала вывод, что она писала его еще до того, как узнала о заболевании. Или, может быть, не хотела волновать адресата? Не знаю. Она не успела отправить свое сообщение. Нет, я знала, куда собиралась ехать пани Стефания в начале нового года. Она что-то говорила о Руде Пабьяницкой, но ничего не сказала о человеке, который должен был ждать ее там. Ну да, видимо, эта загадка так и останется неразгаданной. Только какое это могло иметь теперь значение? Ведь главное было то, что мне больше не было суждено ее увидать. И как только я поняла это, разрыдалась.

7

После смерти пани Стефании я долго приходила в себя. Я вспомнила, что квартира вроде как была отписана мне. Мы как-то говорили об этом. Так оно и случилось. Я нашла написанное от руки завещание, заверенное нотариусом, в котором пани Стефания указала, что я – наследница всего ее состояния: квартиры на десятом этаже, дома в Руде Пабьяницкой, всех сбережений. Я не могла в это поверить.

– Ты теперь богачка! – улыбнулся Марек.

– Я бы предпочла не быть богатой, лишь бы она жила, – пожала я плечами.

Мы сидели с Мареком в доме пани Стефании в новогодний вечер. Я в легинсах и простой тунике, он в фирменных синих джинсах и белоснежной рубашке. Полдня он уговаривал меня, чтобы мы наконец вышли из дома. Я знаю, он делал это из лучших побуждений, чтобы я смогла расслабиться. Но трудно расслабиться, когда ты только что вернулась с похорон своей подруги, попечительницы, названой бабушки и самого главного для тебя человека в мире. Это ничего, что подруга старше в несколько раз. Все равно она была для меня самой главной.

– Марек, я не пойду ни на какую вечеринку, – сказала я в очередной раз в тот вечер.

– Я понимаю тебя. Ну а мне-то что делать? Все-таки Новый год… Ты не возражаешь, если я схожу? Один?

Я согласно кивнула. Мне тогда действительно все было безразлично. Теперь мне кажется, что это неправильно, когда мужчина, в котором я должна чувствовать опору, просто бросает меня в трудный момент и уходит на танцы. У него это легко получалось. Что поделаешь, если он всегда считал, что пани Стефания стоит на пути нашего счастья. Ну, стояла… Значит, так судьба ее поставила… А зачем? Поди спроси судьбу. Ответит, но не сразу. Для этого нужно набраться терпения и жить. Просто жить…

Марек пытался поговорить со мной о том, что я собираюсь делать с наследством:

– Я проверил в Интернете. За такую виллу можно прилично взять, – сказал он.

– Марек, я пока об этом не думала.

– А ты подумай. Сантименты сантиментами, а к любому делу надо подходить практично: дом рушится – не сегодня завтра развалится, жить ты в нем все равно не будешь.

– Пани Стефания ремонтировала этот дом.

– Да что она могла там ремонтировать, она туда даже не ездила. Как бы она за всем этим уследила?

– Кто-то, видно, ремонтировал.

– Тогда надо съездить посмотреть, – сказал он.

– Ты что, согласен поехать туда со мной? – спросила я.

– Да, конечно! – ответил он без колебаний. – У тебя было столько переживаний, всего такого… Уик-энд – это то, что тебе сейчас надо.

Я прижалась к нему. Очень удивилась, что он сам предложил поехать. Но в тот момент я то ли забыла, то ли еще не знала, что у Марека во всем, за что бы он ни брался, был какой-то интерес.

Так было и на этот раз, однако я, все еще очень влюбленная в него, этого не замечала.

* * *

– Мы проведем чудесные выходные, – сказал он несколько дней спустя. – Я забронировал апартаменты на Княжьей Мельнице. Просторные лофты на старой фабрике. Тебе должно понравиться. Кроме того, мы посмотрим, походим по тем тропинкам, по которым ходили предки пани Стефании. Или ее друзья. Окунемся на мгновение в другие времена.

У меня было ощущение, что я разговариваю с принцем из сказки. Немного незнакомым, но таким, какого хочет встретить любая девушка.

* * *

Эти выходные, а вернее поездка, оказались полной неожиданностью. В Лодзь мы приехали в пятницу, ближе к вечеру. На втором этаже прекрасно отремонтированного старого фабричного здания нас уже поджидали апартаменты. Марек заранее всё продумал. На столе стояли бокалы, шампанское, ваза с букетом роз. Естественным продолжением этих чудес было бы такое: он достает кольцо и просит моей руки. Во всяком случае, я ждала этого момента и, конечно, сказала бы «да». Но такого продолжения не последовало. Может, оно и к лучшему? Может, если бы у меня было на пальце обручальное кольцо, я потом пережила бы все еще хуже? К счастью, Марек ничего такого тогда не сделал. Я не то чтобы сильно обиделась, но легкое разочарование испытала, хотя на что тут можно рассчитывать – сюрприз он и есть сюрприз.

Мне было двадцать пять, я закончила вуз, работала в бюро у Марека, вела архитектурную документацию. К тому же я только что унаследовала квартиру и дом. Это был момент, когда следовало хорошенько обдумать, как строить дальше свою жизнь. Переехать ли для начала в квартиру пани Стефании или уже думать о совместном будущем с человеком, которого я любила?

Когда я думаю о том, почему я была так влюблена в Марека, я вспоминаю эти выходные в Лодзи. Там он снова был таким, каким я его любила. Обаятельный, вежливый, романтичный и ласковый. Это было замечательное время, далекое от всех проблем.

Субботнее утро мы начали с осмотра города. Княжья Мельница, Кошачья Тропа, прогулялись по Пётрковской. Закрыв глаза, я представила движение и шум, который царил на этих улицах сто лет назад. К полудню мы пошли к «Белой фабрике», где провели много времени, потому что Мареку обязательно надо было ознакомиться с работой всех механизмов, начиная с паровой машины и заканчивая ткацкими станками, которые там можно было увидеть в действии. Я ограничилась изучением старых фотографий и документов.

Очень интересно знать, о чем на самом деле думали те люди в момент, когда садились перед фотоаппаратом. Усатые мужчины, молодые работницы, в сущности девушки, которые, будь они нашими современницами, если о чем и думали бы, то не о работе, а скорее о том, что надеть на свидание или успеют ли они выучить слова к очередному зачету по английскому.

Да, времена изменились, люди тоже. Но неужели у тех молодых девушек совсем не было таких же забот, как у нынешних? Не было желания найти свое счастье?

Каждая из них после тяжелой смены на фабрике возвращалась домой, по кому-то скучала, кого-то любила. У каждой была своя жизнь. А момент, запечатленный на снимке, ничего не говорил об их повседневных заботах. Глаза, смотрящие прямо в объектив, часто без выражения, не давали шанса угадать, что происходило в их сердцах. Но я уверена, что каждая из них хотела любить и быть любимой. Это неизменно с сотворения мира.

Вот и я тоже больше всего на свете хотела любви. С детских лет я была убеждена, что жизнь в одиночестве не имеет смысла. Тем не менее по своему характеру я была одиночкой. Мне было непросто завязывать дружеские отношения. Я предпочитала иногда уединиться, заняться рисованием, вязать крючком или на спицах. Иногда мы могли долго просидеть так вдвоем с пани Стефанией. Могли просто молчать дуэтом. Нам нравилось проводить время вместе.

Марек не был любителем ленивых вечеров. Он стремился действовать, ему нужны были жизненные стимулы. В основном все время он проводил в движении. Мне же иногда хотелось молча полюбоваться жизнью. Он не любил тишину. Иногда мне казалось, что постоянный шум ему нужен для того, чтобы заглушить свои мысли. Он даже засыпал под включенный телевизор или радио. Когда я их выключала среди ночи, он всегда говорил: «Я не сплю».

У него была какая-то потребность ощущать себя центром событий, быть в центре города, центре внимания, центре жизни. Он жил на сто процентов, отрывался на сто процентов, работал на сто процентов. Он не ждал сложа руки, что ему принесет судьба. Он тянул эту немилосердную судьбу за собой. Очень быстро принимал решения, иногда слишком быстро. И случалось, не совсем честно. Об этом я узнала только позже. Я не думаю, что он делал это намеренно, – но из-за простого желания черпать из жизни полными горстями он просто запутался.

* * *

В Руду Пабьяницкую мы поехали на следующий день. Белый снег прикрыл все недостатки местности, а припорошенные белым пухом деревья были прекрасны. Мой новый старый дом под первым выпавшим снегом выглядел так, будто я смотрела на него сквозь кружевную занавеску.

Марек притормозил перед домом. Я быстро открыла дверь и выскочила из машины.

– Мой дом, – тихо сказала я. Я вообще-то не очень сентиментальная, но на этот раз у меня к глазам подступили слезы. – Надо же, мой дом. Не верю.

– Твой, твой, успокойся, – сказал Марек.

– Не могу в это поверить, – мотала я головой.

С одной стороны, меня переполняла радость и ожидание неизвестной красоты. А с другой – я жалела, что не смогла приехать сюда с пани Стефанией.

– У меня совесть нечиста, что я радуюсь, – сказала я тихо. – Я не должна радоваться. Этот дом мой только потому, что ее больше нет среди нас. Хотя, наверное, она хотела бы видеть меня счастливой.

На этот раз Марек вошел со мной внутрь и внимательно все осмотрел. Ну вот, теперь он мог убедиться, что в доме был ремонт. Стены покрашены, на кухне новый кафель. К счастью, камин и изразцовая печь остались в целости и сохранности.

– Еще тысяч двадцать придется здесь вложить. Если не больше, – оценил он.

– Я вложу.

– Может, не стоит? – засомневался он.

– Почему не стоит? – удивилась я.

– Может, лучше продать его таким, какой он есть? – Он открыл шкаф под раковиной и осмотрел установку.

– Но я не хочу продавать его! – крикнула я.

– Как это не хочешь? – удивился он. – А чего же ты тогда хочешь?

– Не знаю, я об этом еще не думала, – помотала я головой. – Но я не могу его продать!

– Почему не можешь? – Марек совсем не понимал меня.

– Потому что это место было для нее важно, – сказала я просто.

– Это сентиментальность. Что ж, бывает. Мне всегда казалось, что ты не такая сентиментальная.

Он испортил мне настроение.

– Да ладно, Зося, не злись. Жизнь – она ведь разная бывает, и с домом и без дома. Просто я прошу тебя подумать, что для тебя лучше.

– Представляешь, пани Стефания всегда говорила мне: «Умножая имущество свое, ты умножаешь заботы свои». Кажется, я только сейчас понимаю, что она имела в виду… Может, сдать его в аренду? Или переехать сюда жить? – Я дерзко взглянула на Марека.

– Сюда? Жить? А как же работа?

– Работа не волк, в лес не убежит.

– Да черт с ним, с этим волком… Я тебя о другом спрашиваю – ты чего, на самом, что ли, деле думаешь перебраться сюда? Ведь это очень непрактично.

– А ты бы скучал?

– Ну а как же, ты еще спрашиваешь. Конечно, скучал бы.

Я прижалась к нему, он поцеловал меня. Вдруг скрипнула дверь.

– Стефания, ты здесь? – раздался мужской голос.

Я вскочила с дивана. На пороге стоял пожилой господин и всматривался в темноту комнаты.

– Я не Стефания, я Зося, – протянула я мужчине руку. – Зофья Краснопольская.

– Анджей Репекк. – Он крепко пожал мою руку и улыбнулся. – Вот, значит, какая ты, Зося. Стефания много о тебе рассказывала. Она не приехала сейчас?

Я словно окаменела.

– Нет… Пани Стефания… Пани Стефании больше нет в живых…

– Как это? Что значит «Стефании нет в живых»? – Он взглянул на меня, на Марека. – Моя Стефания? Нет в живых? Ведь все было так замечательно. Мы же собирались строиться вместе.

Он вдруг схватился за сердце, облокотившись о стену. Через некоторое время он сполз на стул и спрятал лицо в ладонях. Все время он держался за сердце и пытался сделать глоток воздуха.

– Стефания… Боже. Поздно. Все слишком поздно. – Он качал головой. – Иногда жизнь дает нам шанс, но мы слишком поздно его замечаем. Иногда мы можем прикоснуться к своей мечте, но почему-то откладываем этот момент. Откладываем его на потом, на часок, на месяц. На тот срок, к которому мы будем для своей мечты прекрасно подготовлены. А иногда нужно жить моментом, ловить миг удачи. Неважно, что сейчас мы не во фраке и не в бальном платье, второй раз жизнь может не дать нам шанса. А наша мечта, которая была в пределах досягаемости, может улететь словно бабочка. Поздно. – Он встал со стула. – Когда-нибудь я загляну к тебе. Поговорим. Я живу в нескольких домах отсюда. Приходи как-нибудь навестить старика. А теперь мне нужно побыть одному.

Он пошел к двери. Сейчас он казался гораздо старше, чем еще несколько минут назад, когда только заглянул в дом: при вести о смерти пани Стефании этот человек за несколько коротких мгновений постарел на много лет.

– Думаю, это ему она писала письма, – тихо сказала я.

– Письма?

Ах да, я ведь ничего не говорила Мареку о письмах.

– Я нашла одно очень даже романтическое письмо пани Стефании к кому-то. Ни адреса, ни имени. Я прочла его и спрятала в ее бумагах. Думаю, ее адресатом был этот Анджей.

– Любовное письмо? – Марек удивился. – В таком возрасте?

– А ты думаешь, у молодых монополия на любовь? Я уверена, что в любом возрасте можно любить. Неважно, тридцать тебе лет или семьдесят. И всегда одно и то же.

Я была уверена в этом, потому что человеку всегда хочется любить и быть любимым. Не имеет значения, сколько тебе лет, – двадцать пять, семьдесят, восемьдесят, и неважно, в какое время ты живешь, – наш ты современник или смотришь на мир, как та молодая девушка со старой фотографии, висящей на стене внутри «Белой фабрики» Людвига Гейера.

* * *

Сразу после нашей поездки в Лодзь я решила переехать в квартиру, доставшуюся мне от пани Стефании. На сей раз я попросила отца перевезти секретер. Не хотела еще раз просить Марека. Наверняка он не сдержался бы и выдал тираду о том, что однажды он возил этот хлам в совершенно противоположном направлении. Как он не понимает, что эта вещь всегда должна быть рядом со мной! Я с сожалением покидала комнату, в которой прошло мое детство, прошла юность – вся моя жизнь. Но все правильно: мне пора жить самостоятельно.

– Марек переезжает к тебе? – только об одном спросила мама.

– Нет. Я ничего об этом не знаю, – сказала я, не глядя в ее сторону.

– Вы что, поссорились?

– Нет, мама. Все в порядке. Почему ты так думаешь?

– Нет, ничего, – покачала она головой. – Просто мне показалось, что в последнее время вы видитесь реже.

– Нет, мама. Все в порядке. Может быть, немного больше работы. Марек постоянно выигрывает тендеры, один за другим, продолжают появляться новые люди в офисе. Работы вагон.

– Это хорошо, – улыбнулась она. – А тебе не будет там слишком одиноко?

– Мама, ты же знаешь, мне нравится быть одной.

– Да. Ты как и я. Но это очень хорошо. Это значит, что ты любишь себя. Если бы ты себя не любила, ты не хотела бы проводить все время в одиночестве.

Действительно. Хотя и не очень этого хотела, я все больше и больше становилась похожа на свою маму. Мама тоже часто производила впечатление растерянной, нерешительной, но всегда добивалась поставленных перед собой целей. Я бы, наверное, тоже достигла своих целей, если бы они у меня тогда были. Пока что единственный план состоял в том, чтобы переехать в квартиру пани Стефании и получить индивидуальную лицензию архитектора. И первое, и второе было вполне достижимым.

8

В квартиру на десятом этаже я переехала в марте. Одна. Марек не захотел жить в доме-волне.

– Да ты что, это ж почти крыша мира! Разве что предложишь мне что-то совсем крутое? – спросила я несколько провокационно.

Конечно, я имела в виду его двухкомнатную квартиру в новом доме на Оливе. Увидев эту жизненную «вилку», он дал задний ход:

– Хотя… ты права… Или ты будешь киснуть со старичьем, или будешь жить здесь.

Мне не нравилось, когда он называл так моих родителей. И они, и пани Стефания учили меня уважать пожилых.

– Ну, вот видишь. Так что не пытайся любой ценой очернить в моих глазах эту квартиру. Скоро она будет такой, как я захочу. Если только я не перееду к тебе, – закинула я еще раз удочку.

– Ко мне?

Мне показалось, что в его глазах я увидела страх.

– А что, разве у меня есть кто-то другой, к кому я могу переехать?

– Ну, нет…

– Тогда что тебя так удивило?

– Что, что… Потому что я… Просто мы никогда не говорили об этом.

– Расслабься, я пошутила, – тихо сказала я.

Пожалуй, это был единственный способ сохранить лицо. Я ни в коем случае не хотела его ни к чему принуждать или навязывать ему свое мнение. Однако мне стало немного грустно. Для Марека все было здесь и сейчас. Никаких общих планов на будущее. В данный момент мы шли по одному пути, но, видимо, он не был уверен, какое слово судьба скажет через минуту.

Мы больше не возвращались к этой теме. А у меня сложилось впечатление, что Марек даже вздохнул с облегчением. Мы встречались в основном только у меня. И в большинстве случаев тогда, когда этого хотел он. В офисе мы почти не виделись. Фирма процветала, дела шли в гору, у него была масса мелких заказов и несколько крупных, он снял помещение в небольшом офисном здании, но чаще всего работал дома в одиночку. Сейчас я думаю, что какая-то странная была наша любовь, а может, и не любовь вовсе. Тогда я точно не знала, что такое любовь. Да и откуда мне было знать? Любовь в исполнении моих родителей заключалась в том, что, сидя с двух противоположных концов за столом, заваленным бумагами, они разговаривали друг с другом вполголоса. Она, любовь эта, состояла в том, что они по очереди подливали друг другу кофе. Пили только кофе по-турецки, из таких старых стаканчиков, которые помнили еще времена ПНР. Чтобы не обжечь руки, они поместили эти стаканчики в вязаные подстаканники. Те самые, что я связала им, когда мне было пятнадцать лет. Несомненно, эта их любовь была больше нашей, имевшей место раз в неделю на старом диване пани Стефании.

* * *

Все лето я только и делала, что работала. В Руду Пабьяницкую мне удалось съездить всего один раз. Я хотела найти человека, который приходил в мой дом, когда мы с Мареком заезжали сюда зимой, хотела поговорить с ним. Я взяла машину у отца и выехала очень рано, чтобы не оставаться на ночь. Марек на этот раз не поехал. Слишком устал на работе.

– Съезжу одна, ты отдохни, – сказала я. – Ты слишком много работаешь.

Действительно, он очень уставал. Даже в те редкие дни, когда он оставался у меня на ночь, он засыпал сразу, как только его ухо касалось подушки. Я не упрекала его и не совсем была в курсе, какие у него заказы, потому что некоторое время назад он сказал мне, что непрактично держать дипломированного архитектора на должности секретарши и нанял для этого Патрицию. Она была совершенством буквально во всех отношениях. Но это только потом выяснилось, что буквально во всех.

В Руду я приехала в прекрасный апрельский день, когда в моем саду зацвели нарциссы. Больше всего мне нравились белоснежные, с желтой серединкой. Таких было больше всего. Никто, кажется, не сажал их специально прошлой осенью, должно быть, остались от прежних обитателей.

Вид цветов радовал глаз. Мне даже показалось, что состояние виллы получше, чем когда я видела ее в последний раз. Я вошла внутрь. К сожалению, ничего не изменилось. А что могло измениться? Само собой ничего не сделается, под лежачий камень, как говорится… И тем не менее я решила, что сейчас не время для уборки. Потому что на этот раз я приехала не за этим.

Я покинула виллу и пошла вверх по дороге вдоль леса. Через некоторое время я увидела небольшой домик, а перед ним на маленькой деревянной скамейке сидел тот самый мужчина, которого я видела зимой. Рядом чинно вышагивали две курицы и клевали то, что он им бросал.

– Доброе утро, пан Анджей! – крикнула я издалека.

Мужчина поднялся со скамьи. Какое-то время пытался вспомнить, кто я, а когда понял, то улыбнулся.

– А, панна Зофья! От Стефании! – Было видно, что он обрадовался.

– Да, это я. Вы узнали меня!

– Как же вас не узнать! Соседку мою!

– Да уж больно дальняя соседка получается, – улыбнулась я и села рядом с ним. – Понимаете, пан Анджей, у меня угрызения совести.

– Чего бы вдруг? Зачем совесть дразнить?

– Я в тот раз не зашла к вам, не рассказала кое-что важное, а у меня есть что-то такое, что по праву должно принадлежать вам.

Пан Анджей удивленно поднял брови.

– Мне? Но мне больше ничего не принадлежит, кроме этого маленького домика и нескольких курочек, с которыми я вполне сдружился.

Я достала из кармана сложенное письмо.

– Вы ведь переписывались с пани Стефанией? – спросила я. По тому, как он смотрел на кремовый лист бумаги, я могла предвидеть ответ. Я протянула ему письмо. – Пожалуйста. Это вам.

Некоторое время он держал его в натруженной руке, после чего развернул листок, прищурился, потом достал очки из кармана рубашки, надел их и начал читать. По его щекам потекли слезы.

– Иногда в жизни так бывает, что только после смерти ты можешь связать свою судьбу с кем хочешь. Я верю, однако, что это произошло с какой-то целью. С какой конкретно – пока не знаю. Но я действительно надеюсь, что такое случается ради чего-то.

Я положила руку на его ладонь.

– Я любил ее. Как я ее любил. Но только совсем недавно я узнал, что у меня было право любить ее. Не как сестру, а как женщину. Мы слишком долго прособирались. В определенном возрасте нужно резко сократить все ухаживания. Потому что нет времени, нет времени… – Он задумался и посмотрел на дорогу. Как раз пробегал какой-то мужчина с большой собакой. – Добрый день…

– Добрый, добрый, пан Анджей! – крикнул тот. – Что-нибудь нужно?

– Да нет, вот только маленькие беленькие у меня кончаются! Но на сегодня еще хватит!

– Сделаем! – сказал мужчина, махнув рукой, и побежал дальше.

– Вот видишь, деточка. Теперь мне только таблетки остались. И эти курочки, которых я даже не могу съесть.

– Почему?

– Не стану же я варить суп из друзей. – Он пожал плечами и сыпанул горсть зерен на траву. – Когда-нибудь и они умрут от старости. Как люди. Одна уже умерла. Бальбина. Наверное, им грустно без подружки. Хотя, говорят, две бабы ладят всегда лучше, чем три. Может, и с курами тоже так. У каждой свой характер, свои вкусы и привычки. И что потом со мной будет, когда я тот бульон сяду есть и буду знать, что это Мальвина? Нет, не смогу. Предпочитаю купить мясо в супермаркете. Но такое мясо, которое совсем не похоже на курицу.

* * *

Я проговорила тогда с паном Анджеем примерно час, попросила его присмотреть за моим домом и пообещала, что в ближайшее время его точно не продам, а если и продам, то он будет первый, кто узнает об этом. Пришлось возвращаться в Гданьск, хотя желания возвращаться у меня не было никакого.

– Так красиво цветут цветы. Жаль их оставлять, – улыбнулась я.

– Красиво, правда? – сказал пан Анджей. – А кто посадил? Анджей посадил. У Анджея легкая рука.

Я поняла, что он говорит о себе.

– Осенью?

– Да. Я хотел, чтобы у Стефании весной было красиво. Она так любила весенние цветы.

– Она наверняка все видит оттуда, сверху, и радуется, – сказала я.

– Ты так думаешь, дитя мое? – покачал он головой. – А вот я думаю, что если бы Он существовал – Он бы по-другому устроил этот мир. Не допустил бы многого. Мог бы иногда и иссушить руку человека, прежде чем тот бед каких натворит. Я не верю, что Он существует. Стефания – та верила. Мы часто ссорились из-за этого. Хотя сейчас я бы предпочел, чтобы Он существовал. Да и вообще – чтобы что-нибудь существовало после этой жизни, по крайней мере, была бы надежда, что мы с ней еще увидимся. И что еще несколько писем друг другу напишем.

Я попрощалась с паном Анджеем и пошла к дому.

– Зося! – крикнул он вдогонку. – И все же я уверен, что Его нет!

Я остановилась.

– Мои предки очень много чего натворили за свою жизнь. Мне придется отмаливать их грехи. А меня вот встретило счастье. Она полюбила меня. Если бы Он существовал, Он, конечно, не запланировал бы для меня такой награды. Разве что Он это все так специально управил. – Анджей посмотрел на курицу. – Когда у меня не было кур, мне было даже хорошо. А теперь они у меня есть. Если бы кто вдруг забрал их у меня, я бы почувствовал себя очень одиноко.

Кажется, что-то в этом было. Не лучше ли иметь любовь и внезапно потерять ее, чем никогда в жизни не познать настоящего чувства?

Я думала об этом всю дорогу, пока ехала домой.

* * *

В то лето мы с Мареком никуда не поехали. Я училась и работала. Мне хотелось в декабре сдать экзамен и получить свою лицензию. Конечно, я его сдала.

– И что теперь? – спросила я Марека, когда мы лежали в постели и отмечали мой успех.

– Теперь я буду называть тебя пани архитектор, – улыбнулся он.

– Как это мило с вашей стороны, пан архитектор.

– Я сделаю тебе печать, – торжественно объявил он.

– Это самое главное, – я сделала очень серьезное лицо.

– Самое, – подтвердил он.

– А на что я буду ставить ее? – спросила я.

– На все, – сказал он, медленно раздевая меня. – Поздравляю, малышка. Я горжусь тобой, точно так же, как и тогда, когда ты бежала от меня на море, – и поцеловал меня в шею.

Марек никогда не говорил, что он гордится кем-то, и никогда никого не хвалил. Он был таким руководителем, который стремился все проверить лично и поставить последнюю точку даже на самом малозначимом документе, выходящем из фирмы. Работать с ним было нелегко. И, наверное, так же нелегко было жить. Вот только можно ли наш союз назвать совместной жизнью? Не факт.

Как-то раз, когда мы лежали в постели, он вдруг спросил:

– Слушай, а может, тебе стоит сейчас поработать самостоятельно, попытаться начать собственное дело?

– Как это – собственное? – Я от неожиданности даже присела на кровати.

– Открыть свой бизнес, иметь свой собственный офис…

– Ты что, гонишь меня с работы? – удивилась я.

– Нет, ну что ты, – возразил он. – Неужели не понимаешь: это сразу расширит твои горизонты, связи, откроет новые возможности.

Я почувствовала себя неуверенно. Он пытался объяснить мне, почему такое решение было бы хорошо для меня, но все его доводы звучали неубедительно.

– Может, поговорим об этом в другой раз? – улыбнулась я. – А то сегодня я выпила слишком много шампанского.

– В другой так в другой, но ты все же подумай хорошенько, – предложил он.

Мы больше не возвращались к тому разговору. Я вспомнила его чуть позже. И тогда же в очередной раз убедилась, что Марек никогда не делал необдуманных предложений, даже его намеки – и те были с глубоким смыслом. Все решения в своей жизни он принимал только ради хорошо известной ему цели. И всегда этой цели добивался, не заморачиваясь, кто и в каком состоянии остается после этой встречи с ним. Пусть по трупам, но до цели. Ему это было не чуждо.

* * *

На следующий день я отметила с родителями мой профессиональный успех. Они тоже гордились. Папа заявил, что я, наверное, уже доросла до машины, и подарил мне свою «вольво»:

– Я люблю ее очень, но мне больше не нужна машина. Мне на старости лет понравилось ходить пешком, ведь для здоровья это всегда лучше, чем возить свою задницу.

– Бернард! – упрекнула его мама.

– И что? Чего я такого сказал? Сама небось пишешь статьи на тему гиподинамии.

Мама рассмеялась.

– Я имела в виду…

– Задницу! – выручила я.

Мама разочарованно вздохнула:

– Именно это.

– Вот именно. Ну а если нам приспичит куда поехать, думаю, дочка нам не откажет, – улыбнулся он. – А то зачем мы ее себе сделали!

– Бернард!

– Ну, что опять Бернард? Я в этот раз ничего не говорил о заднице.

Мама вздохнула. Папа улыбнулся. Решительно мои родители с возрастом становились все более дружелюбными по отношению к миру. А может, я стала это замечать, только когда сама повзрослела?

9

Рождество того года мы провели, как и водится, в кругу семьи, а на Новый год мы с Мареком собирались отправиться в горы. Ехали все свои – несколько человек из фирмы. Избранное общество. За день до запланированного отъезда я проснулась с температурой под сорок. У меня едва хватило сил дотянуться до телефона.

– Марек. Я не еду, – сказала я.

– Что такое?

– Наверное, грипп. Чувствую себя ужасно, температура.

– Жаль, конечно, что не поедем, но здоровье важнее.

– Нет, ты должен ехать. В конце концов, ты – главный организатор всего этого.

– Ну, а с тобой-то что? – спросил он.

– Со мной ничего – отлежусь. Это будет, наверное, первый Новый год во взрослой жизни, который из-за гриппа я проведу под одеялом. И засну до полуночи.

– Тебе что-нибудь нужно? Лекарства? Еда?

– Кажется, у меня всё есть.

– А может, отвезти тебя к родителям? Врачи все-таки…

– Что ж, и в этом тоже есть резон, – сказала я из последних сил.

* * *

Он приехал ко мне с целой сеткой мандаринов, апельсинов и лимонов, с соками, липовым чаем и медом, сел на кровать и долго озабоченно глядел на меня.

– Сначала я думал, что смогу уговорить тебя поехать, – сказал он. – А вот теперь смотрю и думаю, что смогу уговорить тебя позволить мне остаться с тобой.

– Марек, все в порядке. Не порть себе Новый год.

Я вспомнила прошлый Новый год, когда оплакивала пани Стефанию. Тогда мы тоже отказались от веселья.

– А что я там буду один делать?

– Почему один? Ты там не один. Много народу едет. Все знакомые. Будет весело, – убеждала я его. – А чтоб в дороге не было скучно – путь неблизкий, – спроси, может, кого-нибудь подбросишь. Может, девушкам не с кем ехать?

– Каким еще девушкам?

– Ну, Патриции или Але из секретариата.

– Ладно, будь по-твоему, спрошу. – Он погладил меня по руке и улыбнулся. – С тобой как с ребенком. Ничего заранее неизвестно, и планировать бесполезно.

– Прошу прощения, – вздохнула я. – Сама перечеркнула свои планы, но твои я портить не хочу. Позвони девушкам и хорошо проведите время. Ты вернешься, а я уже буду на ногах. Обещаю.

* * *

Я не ожидала, что, уговорив Марека на совместное путешествие с девушками, я еще больше нарушу свои планы. На этот раз жизненные. Я смогла убедиться в этом перед Днем святого Валентина, который, как вы догадываетесь, мы провели уже раздельно.

Перед Новым годом мы попрощались, Марек отвез меня к родителям, уложил в постель, посидел немного и поехал домой. Конечно, он неоднократно спрашивал, действительно ли я не возражаю, если он поедет без меня на целых пять дней, и точно ли я буду по нему скучать. Мне даже понравилась эта его задушевность. Он редко бывал таким заботливым.

– Я не целую тебя на прощание, – улыбнулась я. – Не то тебя в Закопане грипп настигнет.

– Я скоро вернусь, буду звонить каждый день, – пообещал он.

Грипп уложил меня в постель как раз на эти несколько дней. Я все время спала, а мама приносила мне то малиновый отвар, то луково-чесночный сироп. Конечно, я предпочитала первое. Марек звонил каждый день. Кажется. Я не слишком помню наши разговоры, потому что долго температурила. В принципе, его отсутствие прошло быстро, почти в мгновение ока.

* * *

Кончились праздники, он вернулся в Гданьск, а я вернулась туда, где чувствовала себя лучше всего, – в собственный дом. Удивительно, как я быстро привыкла к тому, что квартира пани Стефании стала моим домом.

– Наконец-то. – Я прижалась к нему. – Как там было?

– Если бы ты была со мной, я бы сказал, что фантастически. – Он обнял меня. – А так только скажу, что довольно круто.

– Фотографии есть?

– Мало. Я не брал телефон на склон, тем более фотоаппарат. Катался целыми днями.

– Кто-нибудь ездил с тобой?

– Да, Патриция. Ты знаешь, что она на лыжах с трехлетнего возраста? Прекрасно держится.

– Я, к сожалению, вообще не умею. Но, надеюсь, еще будет возможность научиться!

– Наверняка, – улыбнулся он.

В тот вечер он остался со мной. До утра. Я уже достаточно хорошо чувствовала себя, так что постаралась показать, что ему действительно было по кому и по чему скучать. И это, наверное, была моя ошибка.

* * *

Я ничего не заметила. Говорят, у женщин есть интуиция, третий глаз и все такое. Наверное, у кого-то есть. Но есть и другие женщины. Такие, которые руку дают на отсечение, настаивая на честности своего избранника. Вот я из числа этих других. Слава богу, что никто не предлагал мне пари на отсечение, иначе от меня мало что осталось бы.

А иногда женщины бывают настолько наивны, что не замечают никаких сигналов грядущего катаклизма. Они просто не хотят их видеть. Они хотят жить в воображаемом сказочном мире, с одной принцессой и одним принцем. В мире, где не появляется лягушка, которую принц целует с надеждой, что поцелуй превратит ее в принцессу. В мой мир лягушка запрыгнула в шкурке Патриции. Вот только я ни о чем не знала. Я не знала об их совместных моментах наедине в офисе, не знала и о том, что в ту минуту, когда я дрожащими руками распаковывала тест на беременность, они занимались своим любимым видом спорта. И это было отнюдь не катание на лыжах.

* * *

Нужно говорить, каков был результат теста? Вряд ли. В маленьком белом квадратике розовели две жирные полоски. Этого я совершенно не ожидала. Конечно, мама всегда говорила мне, что если пара в течение нескольких лет занимается сексом, а беременность не наступает, то оба должны обязательно пройти обследование.

С нами, как видно, все было в порядке.

Обрадовалась ли я? Не знаю. Я была очень удивлена. Я не представляла себя в роли мамы, не видела Марека в роли отца. Миллионы мыслей завертелись в голове, а в ушах все еще звучал вопрос: «А что потом?»

Я уставилась на эти две черточки и вдруг улыбнулась. Ведь ничего плохого не случилось. И вообще, с нами случилось что-то очень даже хорошее. Мы взрослые, у нас отличная работа. У нас есть две квартиры и дом под Лодзью. Мы любим друг друга. Разве может быть лучше? В конце концов, мы все равно оформили бы наши отношения. Это был вопрос времени.

Я все думала, как рассказать об этом Мареку. Мои подруги покупали одежду для малютки, дарили пинетки, которые упаковывали в миленькие картонные коробочки. Марек не любил сюрпризов. Я знала его – знала, что он твердо ступает по земле и некоторые вещи ему надо говорить прямым текстом. Я набрала его номер.

– Здравствуйте, вы позвонили на номер Марека Венцлавского, оставьте свое сообщение после звукового сигнала.

Я повесила трубку. Не хотелось начинать разговор на важные жизненные темы с помощью автоответчика. Я встала с кресла и вышла на балкон. Зимнее солнце светило точно так же, как и вчера. Странно, не правда ли? Все выглядело как и прежде, а моя жизнь так сильно изменилась.

Я снова набрала номер.

– Зося, я перезвоню тебе, не могу сейчас говорить, – выпалил он и разъединился прежде, чем я успела что-либо сказать.

Наверное, у него была встреча. Я не хотела звонить маме. Я хотела, чтобы Марек узнал первым. Нет, конечно, маме я сообщу, но потом, обязательно, ведь еще нужно будет выбрать врача. Боже, сколько всего нового и так сразу. Я улыбалась при одной мысли об этом.

* * *

Марек позвонил через два часа.

– Привет, – радостно сказала я. – Сейчас ты можешь поговорить со мной хотя бы минутку? – спросила я.

– Минутку могу, – сказал он довольно сухо. Явно был не в духе.

– А ты сейчас один?

Я услышала какие-то голоса на заднем плане.

– Понимаешь, просто я слышу, что ты там не один. Ну тогда я, может, потом позвоню? Потому что… Я хотела тебе кое-что сказать.

– Нет, не надо откладывать… в принципе, я тоже хотел тебе кое-что сказать.

– Тогда кто первый? Я или ты? – Мне хотелось раззадорить его, но в то же время я не могла дождаться, когда он об этом узнает. Я не знала, какой будет его реакция. Зная его, я не думала, что он прям так сразу примчится ко мне с букетом роз, но была уверена, что обрадуется.

– Зося, – тихо сказал он. – Тогда, может быть, все-таки будет лучше, если не по телефону. Давай я приеду к тебе. Буду через час.

– Что-то случилось? – встревожилась я.

Он отключился, не ответив, но меня это не обидело и не удивило, потому что, как руководитель большого коллектива, заваленный работой, он часто прерывал разговор, не прощаясь.

* * *

Я не смогла удержаться: упаковала тест на беременность в подарочную бумагу, перевязала серебряным шнурочком. Я понимала, что, возможно, придется ему объяснить, что означают две полоски, потому что откуда ему знать… Очень хотелось дождаться его реакции.

Как и обещал, он пришел через час. Что есть, то есть – пунктуальный… Точность – вежливость королей, принцев или как там… Я встретила его с улыбкой. Он вошел в комнату, даже не повесив куртку в прихожей. Снял ее и положил на колени.

– Что-то случилось? – спросила я.

Марек прикусил губу.

– Что-то на работе? У тебя какие-то проблемы? – Я села рядом с ним и взяла его за руку.

Если у него какие-то проблемы, то, может, мне не следует сообщать ему новость? А может, и наоборот: скажу – и его настроение сразу улучшится?

Но сначала я должна знать, что с ним такое.

Марек аккуратно убрал свою руку из-под моей ладони, встал и начал ходить туда-сюда. Его грязные ботинки оставляли мокрые следы на паркете.

– Я не хотел говорить тебе этого по телефону, – сказал он наконец. – Потому что я уважаю тебя.

Я удивленно посмотрела на него. О чем это он?

– С некоторых пор у нас не ладилось, – заявил он вдруг. – Да ты, наверное, и сама это заметила.

Я смотрела на него как на совершенно незнакомого человека. Я вообще не понимала, о чем идет речь.

– Марек?

– Дай мне закончить, дорог… Зося, – поправился он. – Смотри, я даже на Новый год ездил один.

– Марек, но я тогда болела!

– Да, конечно. Но есть и другие вещи.

– Какие другие вещи? Дорогой, может быть, это временный кризис, может, тебе просто нужен отдых? Ну, не знаю, давай поедем куда-нибудь вместе.

Марек смотрел в пол и ничего не говорил.

– Марек, – я едва могла перевести дыхание, – у тебя есть другая?

Задала вопрос и боялась получить ответ на него. Я надеялась, что он опровергнет мое предположение, что он рассмеется мне прямо в лицо. Я была уверена, что он скажет мне: ты несешь какую-то чушь. Увы. Ничего такого он не сказал, а после минутного молчания тихо прошептал:

– Да… Есть…

Я окаменела. Я сжимала в руке маленькую коробочку, завернутую в бумагу с сердечками, и думала – не сон ли это все, от которого я когда-нибудь очнусь? Что я могла ему сказать? «Неважно, дорогой, хочешь или не хочешь ты быть со мной, но извини, теперь ты просто обязан, потому что у нас будет ребенок». Но ведь он ничего не обязан. Ничего. Он был свободным человеком и делал что хотел. А ребенок? А что ребенок? Не я первая, не я последняя могла стать матерью-одиночкой.

– И давно это у вас? – спросила я тихо.

– С Нового года, – признался он.

– С Нового года? И ты ничего не сказал?

– Я собирался.

Надо же, а я и не заметила. Не заметила, как он собирался. С кем-то встречался, а при этом говорил мне, что любит меня, спал со мной… Он определенно не хотел отвечать за последствия всего этого.

– Я ее знаю?

– Знаешь, – он робко кивнул.

– Кто?

– Патриция, – сказал он.

Я такого не ожидала. А чего еще я могла ожидать, если сама толкнула его в машину, когда он отправлялся в горы? Пани Стефания всегда говорила, что мужчинам нельзя доверять. «Если у него не будет пирожного, то и не обожрется. А если у него их будет десять, то всегда есть риск, что на какое-то из них соблазнится».

– А что ты хотела мне сказать? – спросил он вдруг. – То же самое?

– Да. То же самое, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

– Какое облегчение, ведь да? – улыбнулся он.

– Это точно облегчение, еще какое, – подтвердила я и тоже натянуто улыбнулась. Искривленные в фальшивой улыбке губы чуть не задрожали.

Потом он плел какую-то чушь о том, что я всегда могу рассчитывать на него, что мы будем друзьями и что спасибо мне за кусочек прекрасной совместной жизни. Я не могла сосредоточиться на его словах. Я хотела, чтобы он как можно скорее покинул мой дом.

Почему я не сказала ему, что я беременна? Не знаю. Что, опять момент не тот? Ладно, подождем, когда голубь прилетит и скажет все это за нас человеческим голосом. Может, это было эгоистично с моей стороны, но мужчина, в конце концов, должен знать, что он будет отцом, даже если он больше не хочет делить жизнь с матерью своего ребенка. Однако я не смогла ему этого сказать. Когда он ушел, я села в кресло. В то, которое обычно занимала пани Стефча. Заварила себе чай в ее чашке, разорвала подарочную упаковку теста и еще раз взглянула на него.

После Марека остались воспоминания, две полоски на тесте и следы грязных ботинок на паркете.

Я посмотрела на фотографию пани Стефании в молодости. Фотография была черно-белой, но я прекрасно помнила цвет ее глаз. Она улыбалась мне.

– А ведь ты говорила, – прошептала я. – А ведь ты еще тогда говорила. – Я смотрела и качала головой. – Ты с самого начала знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. – Я посмотрела на тест. – А может, ты не права? А может, это именно то, ради чего мне стоило быть с ним? Ты сказала, что каждый человек на нашем пути появляется с какой-то целью. Может, все это ради этого?

Я была эмоционально измотана и не стала звонить родителям в тот день. Я переоделась в пижаму, хотя времени было всего семь вечера, отключила телефон и легла в постель – моя типичная реакция на стресс. Мне хотелось утопить во сне все плохие моменты и проснуться утром, когда все «рассосется» и будет хорошо, когда ночью добрые феи решат все наши проблемы, а утром позволят начать все с нуля.

Но не все проблемы решает сон. Утром мне пришлось столкнуться с реальностью.

10

– Я беременна, – сразу сказала я, когда на следующий день переступила порог родного дома, точнее, порог родительской кухни.

Моя мама только что отбивала мясо к субботнему обеду, а папа ставил воду для кофе.

Тут же на кухне воцарилась тишина, остановилась всякая работа – мне показалось, что и жизнедеятельность, с дыханием в том числе. Как будто кто-то остановил фильм на самом интересном месте.

– Наши поздравления! – воскликнул наконец папа.

У мамы из рук выпала колотушка.

– Успокойся, Кристина, – призвал папа. – Большинство из нас в конечном итоге становятся бабушками и дедушками, и это явно не худшее, что может случиться с нами в жизни.

– Не худшее, – быстро сказала я.

Мама почувствовала, что я не в лучшем настроении.

– Что-то плохое случилось? – спросила она деловито.

Я ничего не ответила.

– Оставь ты эти котлеты, – решил папа. – Я сделаю кофе, тогда поговорим. Тебе сделаю некрепкий. Это не повредит.

Мы с мамой пошли в комнату.

– Ты была у врача? Что-то не так? – нервничала она.

– Мам, еще слишком рано ходить по врачам. Пока я ничего не знаю, – сказала я. – Просто… просто я рассталась с Мареком.

– Что значит рассталась с Мареком? – спросил папа, который только что вошел в комнату.

– Просто. Рассталась. Хотя, в принципе, это он со мной расстался, – призналась я.

– Когда узнал о ребенке? – Мама разлила кофе по чашкам. – Поджал хвост и убежал, когда узнал?

– Он не узнал.

– Что значит не узнал? – удивился папа.

– То и значит. Я хотела рассказать ему о беременности, а он успел сообщить мне о своей новой любви.

– Вот гад! – вырвалось у папы.

– Бернард!

– Крыся, ты имела бы право одернуть меня, если бы я назвал его именно так, как я о нем подумал. А я сдержался, хотя не знаю, надолго ли.

– Вообще-то, ты прав, – вздохнула мама. – Собственно, и я о нем того же мнения. И впервые в жизни жалею, что у меня слишком маленький словарный запас.

– Сходишь к Понятовскому. Он лучший, – обратился ко мне папа.

– Я хожу к нему уже много лет, – недоуменно пожала я плечами.

– Вот именно, – согласилась мама и обняла меня. – По беременности он номер один. А об остальном не беспокойся. Мы поможем тебе во всем.

* * *

Доктор Понятовский принял меня в тот же день.

Восьмая неделя беременности. Ребенок в порядке, сердце бьется, как и должно биться (по мне – так слишком быстро, о чем я и сообщила доктору). Я даже увидела пятно на УЗИ, которое пан доктор представил мне как мое дитя. Мне пришлось поверить на слово, потому что, несмотря на творческую фантазию, в том, что он мне показал, трудно было признать ребенка.

Родители сидели как на иголках, ждали в приемной. Я бы предпочла не ходить с такой охраной, но они, видимо, решили, что должны поддерживать меня во всем и помогать на каждом шагу.

– Все хорошо, – улыбнулась я.

– Это самое главное, – вздохнул папа. – Теперь мы можем спокойно подумать о будущем.

Врач выписал мне больничный. Я не протестовала, когда он предложил мне его. Он сказал, что дует на воду, что береженого… ну и так далее. Да я и не представляла, как смогла бы вернуться на работу. На каждом шагу я встречала бы там Патрицию и сочувственные взгляды коллег. Я была не в лучшем психологическом состоянии и решила, что увольнение будет единственным благом, которое я могу получить от всей этой ситуации.

– Давай переезжай к нам, – предложила мама. – Тебе нужна помощь!

– Мама. Я справлюсь, – сказала я. – Я должна встать на ноги. Сама.

– Должна-то должна, – согласилась со мной мама, – но помни, что у тебя есть мы. Всегда.

– В любое время, – добавил папа.

Я улыбнулась. Как это замечательно, когда у тебя в жизни есть тот, на кого ты всегда можешь рассчитывать. Когда у тебя есть семья, друзья, чьи двери всегда для тебя открыты. Когда ты знаешь номер, по которому можешь позвонить даже ночью, и тебе обязательно кто-то ответит.

У меня было это счастье. Мои родители – в детстве, может быть, слишком строгие – всегда были готовы поспешить ко мне с помощью. Раньше я этого не замечала.

* * *

Дни шли, а я не находила себе места. Марек позвонил только один раз.

– Хорошо, что ты оформила бюллетень, – сказал он. – Я не подумал, что нам сейчас может оказаться неловко работать вместе. Как немного эмоции схлынут, ты ведь вернешься.

– Я поищу другую работу, – сказала я.

– На холодную голову, доро… На холодную голову, Зося, – успел поправиться он. Однако старые привычки уже глубоко укоренились.

– Конечно, на холодную голову, – подтвердила я. Как ни странно, я была холодна как лед. Я решила, что, раз у меня так много свободного времени, может быть, стоило поинтересоваться домом в Руде. Впрочем, я чувствовала, что во всей этой ситуации он станет для меня подходящим местом. Мне пришлось кое-что изменить в своей жизни. Как будто того, что уже произошло, мне было мало! Я спросила у врача, могу ли устроить себе небольшой отпуск.

– Если он не связан с экстремальными видами спорта, тогда конечно, – сказал он.

Я не планировала никакого экстрима. Хотя… ремонт старого дома под Лодзью вполне можно было отнести к разряду экстремальных видов деятельности. Однако к неблагоприятным условиям я привыкла и знала, что справлюсь. И если мне там понравится, то, как знать, может, я насовсем перееду туда жить.

* * *

Родители были не в восторге от этой моей идеи.

– Надолго ты туда едешь?

– Не знаю. На неделю. На две.

– Главное, чтобы эта неделя не растянулась на всю жизнь. – Кажется, у мамы было какое-то шестое чувство.

– В чем проблема? – спросила я. – Там тоже красиво.

– Приедем – посмотрим, – сказал папа.

– Кажется, я начинаю жалеть, что отдал тебе машину. Ты стала такой взрослой и самостоятельной.

* * *

Я не чувствовала себя взрослой. И самостоятельной тоже. Я чувствовала себя маленьким потерянным ребенком, который не знает, что ему делать в жизни. Эйфория, вызванная планами поехать в свой дом, смешивалась с большим страхом перед неизвестностью. Пока я собирала чемодан, я горела желанием поехать. Но как только я сложила все вещи и увидела упакованный багаж в прихожей, у меня возникло ощущение, что все это не имеет смысла.

Бессмысленной была смерть пани Стефании, бессмысленным было мое знакомство с Мареком. А как же тогда с моей беременностью – она что, тоже бессмысленна? По идее, женщина должна радоваться, что у нее будет ребенок, но я, к сожалению, радости не испытывала. Я уже привыкла к мысли, что стану мамой, но мне не хотелось, чтобы мой ребенок рос без отца. Однако все указывало именно на такой оборот дела. Даже если бы Марек вдруг бросил Патрицию и сказал мне, что хочет разделить со мной жизнь, неужели я приняла бы его с распростертыми объятиями? Возможно, да. Смогу ли я простить? Не знаю. Может быть, лет через сорок я припомнила бы ему эту измену. Но будет ли он все эти годы хранить мне верность? Тоже не знаю.

Я была готова справиться со всем одна. Я понимала, что мне будет трудно, что будут моменты и похуже, и получше. Поначалу острая и тревожная, неуверенность во мне со временем притупилась, ведь у меня была подстраховка, мне было куда возвращаться – квартира в Гданьске, которая ждала меня, родители, которые встанут за меня стеной. Я взяла из холодильника все, что могло испортиться, вышла из дома и закрыла за собой дверь.

Вскоре я вспомнила еще кое-что. И вернулась. Села на стул и молча сосчитала до десяти, вспоминая слова пани Стефании, что ни в коем случае нельзя возвращаться за тем, что забыла взять. А если без этого не обойтись, что ж, можно и вернуться, но надо перед выходом сесть, посидеть и посчитать. Так я и сделала. И, взяв из комода фотографию пани Стефании времен юности, снова вышла на улицу. У меня было странное ощущение, что я вернусь сюда не скоро.

* * *

До Руды Пабьяницкой я добралась довольно быстро. Автомобиль моего отца, а по сути уже мой, был машиной-мечтой в плане дальних поездок. Безопасный и быстрый, с вместительным багажником. А что еще мне нужно? Ничего.

По дороге я остановилась выпить кофе. И радость, что все сама, – как у маленькой девочки, которая впервые в жизни едет на каникулы и еще не знает, радоваться этому или нет.

Когда мне оставалось километров двадцать до дома пани Стефании (я еще не привыкла к тому, что это мой дом), машина начала вести себя как-то странно: совершенно без моего ведома хотела повернуть налево. Встречная машина подмигнула мне фарами. Что это – предупреждение о дорожной полиции? Скорость у меня нормальная, фары включены. Через некоторое время я остановилась на заправке. Вышла из машины – и разразилась длинной тирадой. Мама была бы не в восторге от моего словарного запаса.

Конечно, сто лет назад меня учили, как менять колесо, но я совершенно не помнила этого. Да и было ли оно вообще у меня, запасное колесо? В принципе, в каждой машине есть запасное колесо. Но где?

Я открыла багажник. Из него выпал пакет с яблоками. Они рассыпались по улице.

– Пожалуйста, – услышала я. Рядом оказался мужчина, который стал собирать мои яблоки с земли.

– Спасибо большое, – вздохнула я.

– Проблемы? – Он указал на колесо.

– Ну да, – пожала я плечами. – Чё делать – не знаю.

Мужчина улыбнулся.

– Я помогу. Только все это нужно вынуть из багажника. Надеюсь, там есть запасное колесо.

Я беспомощно покачала головой, чем, видимо, позабавила мужчину:

– Понятия не имею.

– Да ладно, справимся. Сначала перенесем все на заднее сиденье. – Он открыл заднюю дверцу и начал перекладывать мои вещи. Через некоторое время он добрался до запасного колеса.

– Ну, вот, – обрадовался он. – Я его сменю, и можно ехать дальше. Вам далеко?

– Нет, недалеко. Двадцать километров. Я еду в Руду Пабьяницкую.

– О! В Руду! Я тоже там живу! – Мужчина снял куртку, засучил рукава. Достал колесо из багажника. – Да, колесико еще то.

– В каком смысле? – спросила я.

– На нем узкая шина. Его нельзя ставить спереди, а проколотая шина как раз там. Поэтому придется сделать рокировочку. – Он начал снимать заднее колесо.

– А это-то зачем снимать? Оно нормальное! – возразила я.

– Я же сказал – рокировочку. Заднее, нормальное колесо я перенесу туда, где прокол, а на его место поставлю… какое уж есть.

Я беспомощно посмотрела на мужчину. Он улыбнулся:

– Хорошо. Начинаем. А вы можете пойти выпить кофе.

– А вы? Вам с молоком? – спросила я.

– С молоком. Без сахара.

Я побежала за кофе, справедливо думая, что моя машина в безопасности: ну куда он без колес? А когда вернулась…

Когда я вернулась, мужчина уже затягивал запасное колесо.

– Почему бы вам не сделать перерыв и не выпить кофе? – предложила я.

Он сделал глоток.

– Большое спасибо за помощь, – сказала я. – А то сидела бы я тут на обочине и куковала. Даже и не знаю, чем могу отблагодарить.

– Кофием. – Он поднял вверх стаканчик. – А за второе колесо – еще одним. Но это в другой раз, – подмигнул он мне.

– Не вопрос. Я с удовольствием приглашу вас на кофе. Думаю, я в Руде побуду какое-то время.

– В смысле?

– У меня… у меня тут дом. Ну, не то чтобы дом – там пока жить нельзя, ремонт нужен, но судьба распорядилась так.

– Судьба… судьба… а что такое судьба, кроме того, что индейка? – засмеялся он. – Не боись, вон, второе уже ставим. Потом обязательно надо отвезти колесо на вулканизацию.

Должно быть, я выглядела крайне беспомощно.

– Что, опять проблемы? Фу, ладно, отвезу я вам это колесо. Потом привезу.

Я неуверенно посмотрела на него.

– Ну да, странно было бы незнакомому человеку оставлять свое колесо… Шимон Ярославский. – Он протянул было ладонь, но, заметив, что она запачкана, улыбнулся: – Нет, руку я подам, пожалуй, в другой раз.

– Зося Краснопольская, – назвалась я.

– Лады, сфоткай мои документы для полного спокойствия, а то ты нервная какая-то. Я отвезу колесо на вулканизацию, а вечером привезу готовое. Вот тогда и поставлю его.

– Но я не хочу создавать проблемы…

– Тоже мне проблемы, – коротко отрезал он. – Будь проще. Короче, куда везти?

– Номер дома я не знаю… старая вилла, на Попёлах… У меня есть ее фотография в телефоне. Погоди. – Я достала телефон из кармана и показала ему фотографию.

– О, так вот кто, оказывается, та богатая наследница, которую ничего не интересует, – изумился он. – В частности, ее собственное имущество.

Не знаю, чему я удивилась больше – тому, что я богатая наследница, или тому, что не интересуюсь своим имуществом. Хотя чему тут удивляться, я ведь и на самом деле им не интересовалась.

– Ну, не такая уж и богатая, – улыбнулась я неуверенно. – Но обещаю, что теперь я буду интересоваться и имуществом, и всем чем положено.

– Вот и хорошо, потому что там давно никого не было. Вода не подключена, сегодня уже поздно, никто этого не сделает.

– Это не важно. Сегодня я могу обойтись без воды. У меня есть две бутылки.

– Это хорошо. Езжай тогда, а то скоро стемнеет. Только не гони, потому что с таким колесом далеко не уедешь. Вечером загляну к тебе.

– А если нет, то я останусь без колеса.

– Это точно, – засмеялся Шимон.

Позволить незнакомому мужику взять мое колесо и решать мои дела было шагом явно безрассудным. А кроме того, мне действительно хотелось показать всему миру, что я справляюсь со всем сама, что я взрослый и ответственный человек и ни в ком не нуждаюсь… Вот именно… И все теперь в моей жизни будет только так… но с завтрашнего дня. Я слишком устала, чтобы тащить колесо на вулканизацию, которая к тому же была неизвестно где. Поэтому имею полное право на маленькое исключение: на этот раз я позволю себе принять чью-то помощь.

– Спасибо, – сказала я еще раз. И улыбнулась: – До вечера.

– До вечера.

– Я правда могу на этом ехать?

– Без проблем, – сказал он и захлопнул дверцу моего авто.

Я включила джи-пи-эс и двинулась дальше, еще не зная, в каком состоянии застану свой дом.

* * *

Я въехала на территорию и припарковалась на заднем дворе. Не вынимая багажа из машины, поднялась по ступенькам на крыльцо. Заметила, что в наборном окне выбиты два маленьких стеклышка и отовсюду свисает паутина.

Внутри дом выглядел совсем уныло: холодный, темный и грязный. В прошлый раз было не так сумрачно. Теперь атмосфера не манила войти внутрь. Только я переступила порог, как смелость совсем покинула меня. Переезд сюда казался мне таким легким, когда я сидела под пухлым одеялом в моей гданьской квартире, где было тепло и приятно: на плите стоял чайник, в котором я могла без проблем вскипятить воду и заварить душистый чай, а в ванной ждали другие ароматы – банные. Видать, только в таких условиях можно планировать экстремальные экспедиции.

Когда я стояла у входа в свой дом, который определенно не был похож на дом из моих розовых снов – скорее он выглядел как дом из кошмаров, – я начала размышлять, действительно ли подходит мне то место, где не было воды и электричества. А что было? Холод и темнота. Но… как бы это сказать – у меня не было выбора. Мне предстояло пережить первую ночь. И быть храброй, конечно.

– Ты справишься, детка, – сказала я себе вслух. – Но сначала сходи спроси у пана Анджея, что с водой и электричеством. Потому что без этого тут не перезимуешь.

* * *

Я вышла из дома и побежала к пану Анджею.

Он стоял у себя во дворе. Вокруг него увивался песик, который, завидев меня, выскочил мне навстречу.

– Не кусается, – сказал пан Анджей.

– А как его зовут? – спросила я.

– Стефан.

Я рассмеялась:

– Довольно оригинальное имя для собаки.

– У него долго не было имени. И как-то так само собой получилось, потому что на Стефана отзывается. Стефан! Стефан! – Пес подбежал к нему и завилял хвостом. – Ну, видите?

– А Мальвина?

– Мальвина в конуре.

– В конуре? Чьей? – удивилась я.

– Ну, Стефана.

– Пан Анджей, я ничего не понимаю.

– Видишь ли, дитя мое, прибилась ко мне беременная сука. Только Стефана родила и околела. А Мальвина, видать, сочла его за своего.

– Пан Анджей, – недоумевала я. – Но ведь Мальвина – курица.

– Ну, конечно, курица, а то кто? Стефан, когда поест, прибегал к ней погреться, а она обнимала его как своего цыпленка и кудахтала. – Пан Анджей пошевелился, подражая курице. – На улицу его не выпускала. Только тот соберется – она его клюет. Летала за ним повсюду. Потом Стефан подрос, она перестала с ним справляться, зато перебралась в его конуру. Куры – хорошие матери. Не зря говорят – «мать-наседка». У них материнский инстинкт, они поддерживают дисциплину среди цыплят. И уважение к старшим. Сначала обед едят те, что постарше, а молодежь в это время ждет. А как они купаются в песке! – Пан Анджей просиял. – Они делают себе такую ямку и крыльями набрасывают на себя песок.

И тут он стал размахивать локтями, показывая, как это делают куры.

Я рассмеялась.

– А другая?

– Янина в порядке. Еще есть Людвика.

– Тоже не на бульон?

– Боже упаси! Я же говорил тебе, дорогое дитя, что из подруг не буду готовить бульон. Куры – мудрые создания. Узнают своих, приходят. А если кто чужой, убегают. А уж если такой подойдет слишком близко, то даже заклюют. Как же было весело, когда петух был! Найдет он, допустим, что-то в земле, чем поживиться, какого-нибудь дождевого червячка, тут же сзывает своих кур: «Ку-ка-ре-ку!» Они больше всего любят всякую тварь, которая из земли вылезает.

– Все, убедили – я тоже объявляю бойкот бульону.

– Ну зачем же так резко. Помни, дорогое дитя, – бульон только из такого мяса, которое не похоже на курицу.

– Буду иметь в виду, – улыбнулась я.

– Знаешь, детка, – сказал пан Анджей, – во время войны у моей семьи тоже были куры. Каждый взрослый поляк должен был работать и зарегистрироваться в немецкой трудовой конторе. У нас был большой сад, так что проще всего было сообщить им, что у нас есть ферма. К этому требовалось иметь как минимум пять кур и хотя бы одну свинью. Приходили комиссии и проверяли. Теперь у меня есть курица и собака.

* * *

Мы еще немного поболтали о животных, пан Анджей сообщил мне все, что было известно о половине жителей Руды Пабьяницкой на три поколения назад, и я узнала, что могу все сложности – и электрику, и воду – уладить с Влодеком или его братом. А если сам Влодек не сможет, то обязательно кого-нибудь пришлет. Только хуже всего, когда Влодек уезжает на какую-нибудь свадьбу: если Влодек на свадьбе, то потом довольно долго его вообще нет.

– Ты ведь понимаешь, детка, о чем я, – многозначительно пожал плечами пан Анджей.

Конечно. Я все понимала.

* * *

Когда я вернулась домой, под дверью уже стоял Шимон.

– Ну что, видишь? Твои самые плохие предчувствия сбылись! Нет у меня колеса!

– Да, но ты не сбежал!

– Ну да, я поехал к вулканизатору, а его не оказалось на месте. Я узнал, что он на свадьбе.

– Наверное, на той же, что и пан Влодек…

– Ты знаешь Влодека? – удивился он. – Ну так это его брат.

– Нет, – рассмеялась я. – Но я была у пана Анджея, и он дал мне полный отчет о привычках и обычаях местного населения.

– Ничего не поделаешь, – грустно констатировал Шимон. – Подозреваю, что еще денька три придется обождать.

– У меня есть эти три дня, я никуда не спешу, – сказала я. – Заходи. Но боюсь, что мне нечем тебя угостить.

11

– Не так я себе представляла первую ночь в своем доме, – сказала я, когда мы сели на кровати. Я зажгла свечку, чтобы было чуть светлее.

– А как? – спросил Шимон.

– Не знаю, – пожала я плечами. – В фильмах всегда есть какой-то камин, который можно затопить, какое-нибудь теплое одеяло или ковер, на который перед этим камином можно лечь. – Я улыбнулась. – А здесь? Здесь ничего. Камин, скорее всего, не тянет, ковер такой сырой, что хочется его выбросить, а единственное теплое одеяло – это то, что у меня было в машине.

– Я могу пригласить тебя к себе, – сказал он.

– Нет, – запротестовала я. – Мне нужно быть здесь. Это мой дом.

– В принципе да, только февраль – не лучший месяц, чтобы жить в пустом, холодном доме.

– Ни один месяц, даже летний, не годится для того, чтобы жить в холодном доме… И пустом.

Шимон молчал, видимо, переваривая многозначность моих слов.

– Иди домой. Я останусь здесь, – сказала я.

– Ты хочешь, чтобы я оставил тебя одну?

– Но ведь когда-нибудь я останусь здесь одна.

– Разумеется. Когда здесь будет тепло и приятно, – сказал он.

– Все так и будет, вот сделаю – и будет. Дом – это не просто стены и окна. Дом – это прежде всего люди. Смех, дыхание, громкие разговоры и шепот. А сейчас только бы ночь продержаться. Днем-то мы оптимисты. При свете дня все кажется проще.

– В чем-то да, в чем-то нет, – задумался Шимон. – Днем мы наверняка не сидели бы вместе. Днем ты бросила бы мне стандартное «спасибо пану за все» и выставила бы за дверь. А вот ночью кажется, что люди становятся ближе друг к другу, а днем колдовство куда-то сматывается.

Я задумалась над его словами. Колдовство сматывается? Когда темно, в мире все выглядит по-другому. Размываются контуры, кругом тьма тьмущая, мы видим гораздо меньше, но наше воображение играет с нами в игры: из самого дружелюбного дерева может сделать грозного вампира, тени превращаются в людей, которых на самом деле нет, слух обостряется и становятся слышны звуки, на которые днем мы вообще не обратили бы внимания.

– У тебя есть еще одеяла? Матрас? – Он огляделся.

– У меня есть спальный мешок.

– Это ложе выглядит не слишком привлекательно. – Шимон указал на пыльный диван. – Может, действительно сегодня ты переночуешь у меня? А завтра, когда будет светло, мы обустроим тебе тут спальное место.

– Обустроим? – улыбнулась я. С одной стороны, мне стало приятно, а с другой – я почувствовала опасность. Опасность, что снова от кого-то буду зависеть, что снова придется повторять старую, давно отработанную схему, хотя приехала я сюда специально для того, чтобы встать на ноги и быть самостоятельной.

– Я помогу тебе. У меня есть раскладушка, матрасы. Всего и делов-то – пропылесосить, и сразу почувствуешь себя лучше.

– Я не знала, что дом в таком состоянии…

– В бесснежные холодные месяцы все выглядит хуже. Было у меня дело: однажды в ноябре я покупал садовый участок. Когда мы пошли туда, все оказалось ужасно. Это был, пожалуй, самый мерзопакостный день в году. Моя жена сразу захотела вернуться домой – я не мог ее убедить, что там когда-нибудь может быть красиво. У меня, по-видимому, было более буйное воображение, чем у нее. Вот и купили. Весна нас очень удивила. Полно подснежников, крокусов, тюльпанов, нарциссов. Потом зацвели яблоня и слива. Красота! В ноябре ни малейшего намека на это не было. Вот увидишь, весной все будет по-другому. Уже скоро.

– Что ж, эта зима когда-нибудь пройдет, – тихо вздохнула я.

– Все станет вокруг зеленым, деревья покроются листвой, – продолжил Шимон. Потом покачал головой: – Вижу, что не смогу зазвать тебя сегодня ко мне… Подожди, я слетаю домой и через минуту вернусь.

– А… А твоя жена не будет возражать?

Мне показалось, что он на мгновение застыл в молчании. Через несколько секунд, которые показались довольно долгими, он ответил:

– Нет. Не думаю. Я живу один.

Я больше не спрашивала. Если бы он хотел, сам бы рассказал.

– Подожди меня, – сказал он. – Я скоро приеду.

– Я никуда не ухожу, – улыбнулась я.

Шимон вышел, и через некоторое время я услышала шум двигателя.

Когда машина отъехала, я подумала, что вообще-то не вполне разумно доверяться незнакомцу. Ну, не так чтобы совсем незнакомцу. У меня все-таки есть его паспортные данные. Я знаю, что его зовут Шимон, знаю номер его машины, у меня в телефоне даже есть фото его удостоверения личности. Хуже всего то, что мне было некому передать эту информацию. Родителям? Они далеко. Рядом со мной не было тех, кого моя судьба заинтересовала бы настолько, чтобы я могла бы послать им данные человека, с которым собираюсь провести вечер в доме без электричества, где-то на окраине Лодзи. Невероятно! Ведь времена были такими, что никому нельзя было доверять.

Я зажгла вторую свечу. Мне показалось, что я слышу какие-то звуки снаружи. Я сжала кулаки. Может, от страха? Однако через некоторое время рассудок победил. Чего мне бояться?

Однако есть чего. Одна в чужом доме, который до вчерашнего дня стоял пустым. Как знать, может, кто-то нашел здесь убежище.

* * *

Я открыла дверь. На дороге мелькнул женский силуэт. Было темно, но я достаточно отчетливо видела ее. Она стояла у дороги, в нескольких метрах от меня, плотно закутанная в большой платок.

Мне показалось, что она смотрит на меня. Я инстинктивно подняла руку и помахала ей.

– Добрый вечер!

Она на мгновение остановилась, кажется, улыбнулась, но ничего не ответила. Она тоже подняла руку. Мне показалось, что она хочет что-то сказать, но вдалеке раздался звук подъезжающей машины. Женщина, как будто испугавшись, оглянулась на шум и быстрым шагом отошла, так и не проронив ни слова.

Я пожала плечами и вернулась домой. Закрыла за собой дверь. Наверное, пройдет еще много времени, прежде чем со мной будут обращаться как со «своей». А может быть, это никогда не произойдет? Я вздохнула. И тогда же впервые засомневалась, был ли мой приезд сюда правильным решением. Пока еще все можно изменить. Приехала я сюда наперекор всем, потому что все советовали мне не делать этого, а мне наконец-то хотелось почувствовать себя взрослой. Но разве в том состоит взрослая жизнь, что ты делаешь все наперекор тем, кто тебя любит?

Родители, конечно, любили меня, но не одобряли большинства моих жизненных решений. Им не понравились ни мое поступление на архитектурный факультет, ни Марек, ни мой отъезд в Руду. А о том, что это не просто поездка, а переезд, они понятия не имели. Если бы была жива пани Стефания! Она бы сказала мне, что делать. Но разве она не сказала этого, передав мне дом?

Я снова увидела ее веселые глаза, сеточку мелких морщинок на лице и тонкие линии в уголках глаз – следы ее улыбок.

– Ты справишься! Кто, если не ты? – Я почти слышала ее голос.

– Справлюсь. – Я легонько коснулась пока еще плоского живота. – Мы справимся. Потому что кто, если не мы?

Иногда я забывала, что я теперь не одна. Это казалось мне таким нереальным. Я и маленький человечек во мне. Часть меня в этом большом мире. Но будет ли то, что я останусь здесь, хорошим началом для этой новой, такой хрупкой жизни? Я этого не знала. Мне показалось, что рассыпалась башня из кубиков, которую я до сих пор строила и теперь должна собирать ее заново. Некоторые кубики отлетели куда-то далеко. Так далеко, что оказались в чужих руках, и я больше не могу их использовать. Просто они больше подошли кому-то другому. Я теперь должна научиться строить свою башню без них. Башню, в корне отличную от предыдущей, свою собственную. Мне нужно найти другие кубики и попытаться построить из них свою жизнь.

* * *

Я оглядела то, что некогда было уютной гостиной. В центре стоял старый круглый стол – деревянный, из цельного массива. Такой настоящий семейный стол, за которым собираются все домочадцы и рассказывают о событиях дня минувшего. Мне придется его отреставрировать. Мне нравилось возиться с такими вещами. Вокруг стола – шесть стульев. Обивка порвана, но в остальном они в довольно хорошем состоянии. Интересно, кто сидел когда-то на этих стульях? О чем говорили люди за этим столом?

В углу стояла изразцовая печь. Конечно, центральное отопление в городских квартирах – это признак цивилизации, но живое печное тепло не заменит ничто. К сожалению, я не знала, смогу ли я сегодня разжечь ее, не подвергая себя опасности, – есть ли в ней тяга? Видимо, придется дождаться пана Влодека, без которого ничего здесь не работало.

Я вошла на кухню. Здесь тоже, наверное, не было основательного ремонта. Стояла старая вестфалька[5], а на ней два больших чугунных горшка и чайник. В углу старый кухонный буфет – всегда мечтала о таком. Его только немного почистить и покрасить в белый цвет – и к нему снова вернется все его великолепие. В своих фантазиях я видела эту кухню обновленной, и она очень мне нравилась. Я радовалась, что никто еще не успел внести в нее слишком много изменений, уставив ее, например, современной полированной мебелью. Она не вписалась бы в такой интерьер. На окнах висели занавески. Но такие рваные и грязные, что невозможно было представить, что раньше они могли радовать чей-то взор. На подоконнике стоял цветочный горшок с какой-то сухой палкой, которая, видимо, в прошлой жизни была растением.

* * *

На мгновение мне показалось, что я на съемочной площадке популярной программы о том, как из старой хибары сделать дом-сказку. Я закрыла глаза и попыталась представить себе это место через несколько лет. С камином, чудесным мягким креслом, кошкой у меня на коленях. И ребенком, который бегает по саду. Я улыбнулась своим мыслям. Мне больше всего понравился этот бегающий среди цветущих деревьев ребенок. Конечно, есть деревья в саду, где можно повесить качели. Я выглянула через грязное окно наружу. Женщина продолжала стоять на дороге.

Я накинула платок и вышла на улицу.

– Надеюсь, вам здесь будет хорошо жить, – сказала она. – Сзади есть приусадебный участок. Был когда-то сад. Наверняка найдется место для качелей.

Меня кинуло в дрожь. Откуда она знает, что я только что думала о качелях?

– Только это будет немного позже, чем вы думаете. Но вы справитесь. Кто, если не вы?

Мне стало совсем не по себе. Вся эта ситуация становилась немного странной. Эти качели, о которых я думала, и слова пани Стефании в устах незнакомой женщины…

– А вы где-то здесь живете?

– В каком-то смысле да, – улыбнулась она.

Я услышала подъехавшую машину, повернулась на звук. Приехал Шимон. А через минуту женщины уже не было. Только промелькнула вдалеке ее тень.

* * *

– Надоело сидеть дома? – спросил Шимон, выйдя из машины.

Он притащил две большие сумки.

– Это еще не всё! – воскликнул он. – Ты поможешь мне?

– Конечно. – Я сбежала вниз по лестнице.

Он открыл пассажирскую дверь. Из машины выскочил золотистый лабрадор, бодро виляя хвостом.

– Это Лу́на, – сказал он.

Собачка подбежала и стала тереться о мои ноги. Я присела на корточки и прижалась к ней, почесала ее за ухом.

– Красавица!

– Я был в магазине, кое-что узнал, – сказал Шимон. – Но, думаю, ничего такого, чего бы тебе не было известно.

Пан Анджей начал этот дом ремонтировать. Он не в таком ужасном состоянии, как может показаться. Только неприбранный, потому что в каникулы пришлая молодежь устроила себе здесь стойбище. Месяц, наверное, гужевались тут, пока сосед, один пожилой пан, живущий в двух домах отсюда, не спровадил их. Они хорошо маскировались, поэтому он заметил их только тогда, когда они прилично набедокурили.

– Неслабо, – подтвердила я.

– В магазине сказали пока не трогать электричество, но я уже договорился, что, когда они приедут со свадьбы, электрик Влодек к тебе придет. Может быть, даже завтра.

– Да я сама справлюсь, – сказала я.

– Сама чинишь электрику? – спросил он, доставая из багажника еще два мешка.

– Может, и не чиню, но позвать электрика могу сама, – сказала я. У меня в голове зажглась сигнальная лампочка, которая предупреждала, что я снова слишком сильно начинаю полагаться на другого человека. И к тому же совершенно незнакомого.

– Спокойно, – улыбнулся он. – Нет проблем. Здесь как в деревне. Все всех знают и все всем помогают. Муж хозяйки магазина – электрик. Я не говорил с ним, но даже если только лампочки нужно заменить, то все равно лучше не рисковать. А пока мы можем посидеть и при свечах. Мы – потому что, как мы уже договорились, тебе нельзя оставаться в этом доме одной.

Еще несколько мгновений назад я бы воспротивилась и настояла, что мне одной ничего не угрожает. Но после разговора с незнакомкой немного забеспокоилась.

– Может, ты и прав. Завтра мне нужно поменять замок. Так, для начала. А потом, может быть, я вообще все забором обнесу…

– Спокойно. Я не думаю, что тебе что-то угрожает. Больше боюсь, что любопытные соседи будут приставать к тебе… Ну хорошо, соловья, как говорится, баснями не кормят… Я принес ужин.

Луна первой вбежала в дом, виляя хвостом и обнюхивая все вокруг. Наверное, я тоже заведу собаку. Если у человека есть дом с садом, то ему обязательно нужно иметь собаку!

– Ужин! – Шимон улыбнулся. Вытер стол мокрой тряпкой, затем накрыл его клеенкой в красную клетку, поставил свечку и зажег ее.

– Романтический ужин, – рассмеялась я. – А не копченая скумбрия на газете.

– Ты только не удивляйся! – Он вытащил из сумки завернутую в серую бумагу рыбу. – Говорят, свежая. Понятия не имею, откуда у них тут свежая скумбрия, но пани Крыся так расхваливала, что я не смог устоять… Чай у меня в термосе. Я заварил с мятой. Ты как, пьешь с мятой?

– Конечно, – кивнула я.

– Ну, вот и всё.

На столе лежали булочки, масло, колбаса и рыба. Рядом с термосом стояла банка с маринованными огурцами.

– Живописный натюрморт, – прыснула я. – Наводит на мысль проверить, работает ли туалет.

– С туалетом тебе повезло. До недавнего времени его не было. Это одна из тех вещей, которую сделал пан Анджей руками какого-то кузена, брата или дядюшки пана Влодека.

– Я заметила, что туалет – единственная комната в этом доме, где я, возможно, хотела бы спать, – констатировала я. – Может, постелить в ванной? Это не самая глупая идея?

– Я еще уговорю тебя поехать ко мне, – заявил он.

– Я тебя совсем не знаю. Как же я могу ночевать у тебя? Это было бы совершенно безрассудно.

– А ночевать одной в совершенно незнакомом доме – это как, «рассудно»?

– Это мой дом.

– Твой. Но пока совершенно для тебя чужой.

Я вспомнила о женщине, которая гуляла в окрестностях.

– Ты говорил о соседях. А ко мне уже заглядывала одна гостья.

Шимон проницательно посмотрел на меня. В его глазах отражалось пламя свечи.

– И кто же это был?

– Не знаю. Какая-то женщина. Похоже, она даже не захотела разговаривать.

– А чего она хотела?

– Не знаю.

Я вспомнила, что она угадала мои мысли о качелях на дереве, и подумала, что это простое совпадение.

– Может, это кто-то из домов на новых участках?

– Не знаю. Но выглядела она так… будто нездешняя. Я понимаю, что это странно, но это то, что я тогда почувствовала.

– Вполне возможно. – Шимон кивнул, разливая чай по чашкам. – Там живут разные люди. Здесь соприкасаются два мира. С одной стороны, у нас есть новые дома очень богатых лодзян, которые перебрались из центра, а еще есть отремонтированные старые дома, бывшие виллы, в которые были вложены невообразимые деньги, чтобы довести их до великолепия, а прямо за их забором развалюхи, хибары – даже без ванной. Уже никто не помнит, что в этих хибарах когда-то кипела жизнь. Например, недалеко отсюда стоит здание начала двадцатого века, бывший дом отдыха лодзинского фабриканта Теодора Штайгерта. А если быть совсем точным, то скажу «пока еще стоит», потому что стоять ему, думаю, осталось недолго. – Он протянул мне разрезанную пополам булочку. – После войны эта старая огромная вилла стала школой, потом в ней был детский дом. В шестидесятые годы там сделали коммунальные квартиры. И так до сегодняшнего дня. Люди всё еще живут там, в довольно неприглядных условиях. Насколько же превратной бывает судьба: сначала в этом доме жили те, у кого были деньги, а теперь живут те, у кого нет ни гроша. – Он на секунду задумался. – Достаточно взглянуть на старые фотографии, чтобы представить себе, как бурлила в этом доме жизнь во времена его расцвета.

– Надо же, мне так нравится стиль ретро, – подхватила я.

– О, в этом смысле тут для тебя широкое поле, есть где развернуться, – сказал Шимон, показывая рукой на полутемную комнату. – Огурчика?

– С удовольствием.

Он протянул мне банку с огурцами. На этикетке имелась надпись «Шим 2003».

– Только не говори, что мариновал сам…

– Сам.

– Ты меня удивляешь.

– Вот видишь. А ведь ты только что познакомилась со мной.

Действительно. Я только что познакомилась с ним, а мне казалось, что знаю его уже давно. И все же я испытывала страх. Страх снова кому-то довериться, а потом, как всегда, остаться одной.

– А что касается дома, – прервал он затянувшееся молчание, – то здесь нужен хороший архитектор, и тогда наверняка тут снова все оживет.

– Ты будешь смеяться, но вообще-то я архитектор, – сказала я.

– Я же сказал «хороший архитектор», – улыбнулся он.

– Пока не знаю, хороший или нет, посмотрим. – Я огляделась вокруг. – Но мне кажется, что здесь можно сделать очень красиво. Как ты считаешь?

– Я? А что я? Я не архитектор. В этой жизни я теперь водитель, таксист, винтик в системе «Убера». Пытаюсь быть хорошим человеком. И все, что было раньше, больше не считается.

12

Тогда я не придала особого значения его словам. Что в них такого – все люди меняются со временем, я тоже когда-то была совершенно другим человеком. Сначала вежливой девочкой, прилежной ученицей и послушным ребенком, а затем и девушкой, жаждущей тепла, а теперь надеялась наконец стать женщиной, способной обеспечить себя всем, что нужно. И теплом тоже.

Способной, но не той ночью. Мы не хотели разжигать печь, потому что понятия не имели, исправен ли дымоход, и не могли согреться ничем, кроме моего спального мешка и одеял с пледом, которые принес Шимон. Конечно, Луна тоже слегка согревала, однако этого не хватало. Около трех часов ночи я услышала шепот Шимона:

– Спишь?

Я не спала. Заснешь тут. Той ночью я не сомкнула глаз, хотя мне определенно нужен был сон: впечатления предыдущих дней были очень утомительными.

– Нет. – Я привстала, освободившись от спального мешка. – Сна ни в одном глазу.

Луна подошла ко мне, обрадованная, что наконец кто-то подал хоть какие-то признаки жизни.

– Ну что? Идем в более цивилизованные условия? – спросил Шимон. – Я не причинил тебе вреда здесь, и это шанс, что не причиню тебе его в другом месте. Не так ли?

– Так, – кивнула я.

Я чувствовала себя не очень комфортно. И даже подумала, что веду себя как распущенная оторва, которая убежала из дома, в первую же ночь замерзла и возвращается назад с поджатым хвостом. «Назло маме отморожу уши», – подумала я. Но я помнила, что теперь я должна особенно старательно заботиться о себе. А недосыпание в холодном доме, конечно, было слишком опасно для меня и для ребенка.

– Ну так как? – Шимон встал и начал складывать одеяло. – Идем?

Я кивнула. Должно быть, я выглядела, как живописная аллегория страданий и отчаяния, потому что он взял у меня одеяло, свернул его и засунул в большой мешок, после чего начал собирать еду.

– Возьми что-нибудь из одежды. Умоешься, переоденешься и в спокойной обстановке сообразишь, с чего начать.

– Просто я подумала, что это была не очень хорошая идея – переехать сюда. Так внезапно, – сказала я. – Я была уверена, что состояние дома получше. Может, летом, когда потеплее, было бы легче.

– Спокойно. Приберешься здесь, увидишь, что надо сделать, распланируешь, сколько времени на что потребуется.

– Наверное, у меня не так уж и много времени, – тихо сказала я.

– А ты что, спешишь куда-то? – спросил он.

– Я – нет, но кое-кто, возможно, ждать не станет.

* * *

Мы собрали все, что несколько часов назад привез Шимон, загрузили в машину и поехали к нему домой. Когда мы уезжали, мне показалось, что на дороге снова мелькнула какая-то фигура. Но невозможно, чтобы кто-то гулял в такое время. В четыре утра!

Шимон жил в новом районе – огороженном и охраняемом.

– Коллега съехал на дачу. Ему не повезло с предыдущими жильцами, поэтому он решил вовсе не сдавать квартиру. Вот я и присматриваю за ней. Два года, как переехал сюда из центра.

– Почему? – спросила я. – Тебе не понравилось в центре?

Шимон на мгновение задумался.

– Что ж, можно и так сказать. Не понравилось. Очень даже не понравилось.

– Почему?

– Потому, – отрезал он, открыл ключом дверь и пропустил меня вперед. Квартира была довольно просторная, потолки высокие. Вполне современно обставлена.

Я оставила сумки в прихожей.

– Чувствуй себя как дома. Вот ванная, горячая вода – то, что тебе сейчас надо. А я пока приготовлю себе постель. Тебе я отдам свою спальню, а мы с Луной будем спать в большой комнате.

– Но я не хочу создавать тебе проблемы… – робко сказала я.

– Никаких проблем. Ты будешь спать столько, сколько захочешь. – Сказав это, он добавил голосом ксендза, торжественно объявляющего о заключении брака: – Пока запах яичницы с беконом не разбудит тебя.

Я рассмеялась:

– Такого будильника у меня еще не было!

– Только у меня. – Он улыбнулся. – Иди в ванную. Я не знаю, есть ли у тебя зубная щетка. В шкафу найдешь совершенно новую, в синей упаковке.

* * *

На самом деле ванна была мне нужна. Я почувствовала, как тепло разлилось по телу. Интересно, как я переживу зиму в своей холодной вилле. Неужели придется возвращаться в Гданьск? Но я уже видела в своем воображении, как сжались губы моей матери, и это ее выражение лица: «А разве я не говорила?» Я не хотела очередного облома в моей жизни. Слишком много их было.

Не знаю, сколько времени я провела в ванной. Вероятно, купание было долгим, потому что раздался стук в дверь.

– Все в порядке? – обеспокоенно спросил Шимон.

– Порядок. Просто мне так хорошо, что я не могу уйти отсюда.

– Сиди сколько хочешь; в крайнем случае подогреем чай.

Я неохотно вылезла из ванны. Завернулась в большое полотенце, которое Шимон оставил на стиральной машине. Насухо вытерлась, пока не покраснела кожа, надела свою махровую теплую пижаму. Походную. Я всегда брала ее с собой, когда уходила в горы. Марек никогда не видел меня в этой пижаме – не было случая. Мы с ним вообще мало ездили, потому что он был вечно занят. Иногда нам удавалось уехать по делам – роскошные отели, массаж, спа. Ему нравились только кружева и прозрачность. А лучше всего для него, если бы я вообще спала голой, только мне так не нравилось. Но я, конечно, старалась для него.

Как-то раз я попыталась организовать поездку в горы, в маленький деревянный домик – тот самый, куда я ездила, когда училась в школе. Первый раз меня туда отправила пани Стефания. Ее подруга держала небольшой пансионат прямо у подножия Татр. К сожалению, я никогда не была с Мареком в горах. Не было ни времени, ни желания. С его стороны, конечно.

Я вышла из ванной в своей махровой пижаме. Белый верх с большим плюшевым мишкой спереди. Розовые штаны были слишком длинными, поэтому я их подвернула. На ногах – толстые носки. Тепло и хорошо – благодать.

Шимон увидел меня и засмеялся, подавая мне чай:

– Выглядишь так, будто ты в раю.

– Если в раю так, то готова туда прямо сейчас, – улыбнулась я.

– Не рановато ли для рая?

– Как знать? Если кто-то не хочет слишком рано попасть в рай, он должен сделать себе рай на земле, – вздохнула я. – Но я скажу тебе, что этот мой рай выглядит очень неопрятным. – Я допила чай и меня совсем сморило.

– Пойдем. Я покажу тебе спальню. Обычно Луна тоже там спит, поэтому может царапаться в дверь.

– Я оставлю ее приоткрытой. Я не против ее общества, – и погладила собаку. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи… по крайней мере ее остатка.

– Сама виновата, – улыбнулась я.

– Потому что упрямая очень.

* * *

В спальне меня ждала застеленная постель. При одном ее виде мне сделалось приятно. Еще там стоял аккуратный светлый письменный стол: порядок на нем указывал на то, что за ним давно никто не работал. На одной стене белые полки от ИКЕА – снизу доверху заполненные книгами.

«Органическая химия в понятном изложении», «Внутренние заболевания», «Фармакология», «Акушерство и гинекология».

Мать честная, что же это такое? Типичная библиотека врача. И на другой полке: «Иммунология», «Урология», «Цитофизиология» и «Детские заболевания». Рядом несколько книг Торвальда. Я читала только его «Хирургов». Надо будет взять у Шимона почитать эти книги. Но зачем водителю столько медицинских книг? Несбывшиеся мечты? А, поняла! Шимон говорил, что владелец этой квартиры был врачом, а он здесь только на некоторое время. Это все объясняет. На последней полке была беллетристика – десяток книг Кинга, медицинские триллеры Кука, детективы Агаты Кристи и несколько приключенческих романов. Я почувствовала себя как дома. Это будет моя библиотека. Я услышала, что Луна скребется в дверь.

– Иди ко мне, – сказала я. – Вместе будет веселей, – и погладила ее.

Луна помахала хвостом и легла около моей кровати.

Я заснула очень быстро. Разбудил меня шум из кухни и запах жареного бекона. Уж и не помню, когда в последний раз кто-то готовил мне завтрак.

Я встала, застелила постель. Луна уже вертелась рядом, желая выказать мне всю свою любовь.

* * *

– Доброе утро. Не рано я на завтрак? – спросила я, когда вошла на кухню, а вернее – в просторную комнату с довольно большим кухонным аппендиксом.

– Доброе утро. – Шимон жарил яичницу. Он был в растянутой футболке с потертой надписью и в шортах. – Выспалась? – спросил он.

– Выспалась. Правильная идея прийти к тебе. Честно скажу, что мне аж страшно возвращаться туда.

– Днем ты увидишь все в ином свете.

– Ага, будет видно еще больше недостатков.

– Может быть, все будет не так плохо. Хорошо, что ты встала. Пан Влодек звонил, он будет у тебя через час.

– Пан Влодек? А он уже в норме после свадьбы? Ведь говорили, что он приходит в себя примерно неделю.

– Вроде как справился. Сам сказал. Разве что будем разговаривать потише. Он придет с трубочистом. Тот проверит дымоходы и скажет, можно ли топить печь и камин.

– Ну ты смотри, пока человек спит, сколько разных дел делается.

– Ага, причем сами собой. Не так ли? – Он протянул мне тарелку с яичницей. – Белково-жировой завтрак.

– Понятно, я тоже стараюсь есть только такой.

– А углеводы на вечер.

– Именно так.

Я едва успела осмотреть его квартиру. Преобладал минимализм, простота, но можно было заметить и антикварные акценты. Посеребренный поднос, стоящий на комоде, картина в позолоченной раме. Одну стену занимали фотографии. В основном черно-белые, изображающие пейзаж, десяток портретов, фотографии домов. После завтрака я подошла поближе – рассмотреть их.

– А на этой фотографии мой дом, – сказала я. – Кажется, весна… Я все еще не привыкла, что это мой дом.

– А как, собственно, случилось, что этот дом стал твоим? – спросил Шимон.

– Неожиданное наследство: дом и, как оказалось, немного средств на его ремонт.

– Чудеса… Но с этим домом такое возможно: с ним вообще была связана какая-то запутанная история. Какая-то большая любовь, смерть от этой любви, неясные дела о наследстве. Что-то слышал краем уха, но сейчас уже не воспроизведу. Тебе надо будет пана Анджея расспросить. Вот он знает все. Он хоть не из старожилов, но такой местный патриот, краевед и историей дома интересовался.

Я еще раз посмотрела на фотографии на стене. Мне показалось, что на одной из фотографий за деревьями кто-то стоит. Женщина. Или это тень так падала?

Темная история, в которую я впуталась, хотя до сих пор вела спокойную и размеренную жизнь. Во всяком случае старалась, если не считать разрыва с Мареком. Но уже столько всего в моей жизни меня удивило, что, думаю, я легко приму загадочную историю доставшегося мне наследства.

* * *

Несколько часов спустя я уже разжигала огонь в изразцовой печи в своем доме. Трубочист дал добро. Жизнь заиграла яркими красками. Пан Влодек, электрик, сказал, что проводка совершенно новая, – он сам ее делал несколько лет назад. Оказалось, что света нет, потому что пробки были вывинчены, да и большинство лампочек тоже. Вот жизнь. Иногда самые простые решения – лучший выход из ситуации.

Я даже успела прибраться. Сначала навела порядок в комнате внизу и на кухне. Потом поднялась наверх, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится дом. Ну, не так уж плохо: этаж был свободен от мебели, стены комнаты окрашены в белый цвет, пол отциклеван.

– Вы расспросите Анджея, что здесь уже сделано, – сказал пан Влодек. – Пан Анджей тут рядом живет, и, пока шел ремонт, он то и дело заглядывал сюда. Не знаю, контролировать ему кто поручил или он просто так, из любопытства. А что, делать ему особо нечего, вот и ходил наблюдал.

– Шимон мне тоже советовал поговорить с паном Анджеем, – сказала я. – Вроде как пан Анджей может многое рассказать об истории этого дома.

– Ну, история интересная. Какая-то любовь, самоубийства, очень все запутано. Я знаю только, что сначала хозяином был Дворак. Богатый фабрикант. Жил в Лодзи, а здесь у него была вроде как дача. Жена у него болела, он тоже здоровьем не мог похвастаться, поэтому здесь он стал бывать все чаще и чаще – ради лучшего климата. Может, вам не стоит углубляться в эту историю. Чего в старье копаться, надо к новому стремиться. Если что-то глубоко зарыто, то оно не будет мешать. А то знаете, как оно бывает: выкопаешь – и сам не рад.

* * *

Как только услышала «Чего в старье копаться?», я поняла, что обязательно должна узнать, что же произошло в этом доме, кто здесь жил и как этот дом достался пани Стефании. Теперь я была твердо уверена, что раньше или позже снова навещу пана Анджея и обо всем его расспрошу.

Я достала органайзер и начала составлять план действий на ближайшие дни. Еще накануне меня расстраивало все, что со мной произошло, а сегодня я вполне оптимистично смотрела в будущее. У меня есть дом. У меня есть средства, чтобы его отремонтировать. Может быть, не с размахом, может, скромно, медленно, но все же. Достаточно, чтобы начать. Мне даже удалось организовать ремонтную бригаду (по странному совпадению состоящую из двоюродных братьев и сестер пана Влодека). Бригада должна была приступить к работе через пару недель. Хорошо, что у меня будет время очистить все щели, заглянуть на чердак. Может, я найду здесь следы прежних обитателей? Наверняка есть какой-нибудь таинственный комод с тайниками, в котором сохранились любовные письма людей, живших в этом доме.

Я закрыла органайзер. Взяла метлу и решила собрать осенние листья. На улице я снова увидела женщину в красном.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Здравствуйте, – улыбнулась она. – Вы уже обустроились?

– Обустроились – слишком громко сказано, – рассмеялась я. – Но мне уже есть на чем сидеть, и у меня есть из чего пить чай. Не хотите чайку? Я часто встречаю вас здесь – ведь мы теперь соседи?

– Можно и так сказать, – тихо сказала женщина. – До свидания, – добавила она быстро и еще быстрее ушла.

Я было хотела остановить ее, но даже слова не успела вымолвить, потому что она исчезла так же внезапно, как и появилась.

– Добрый день. – На этот раз я услышала мужской голос. По улице упругим шагом шел пожилой бородатый мужчина. На голове у него была шляпа, на ногах большие утепленные галоши. В руках он держал сито с яйцами.

– Пан Анджей! Добрый день! – воскликнула я.

– Добрый день. – Он поставил сито на землю и протянул мне свою трудовую ладонь. – Я еще вчера собирался посмотреть, как ты там устроилась, но так меня разбило, что шагу не мог ступить. И поверь, если бы я мог, я бы быстро пришел – из любопытства. Я действительно очень хотел знать, как эта барышня все устроила в старой вилле Дворака.

– Я еще ничего не делала, – сказала я. – Слишком мало времени. Но печь уже топится, электричество есть. Как насчет чайку?

– С большим удовольствием. Уж и не вспомню, когда в последний раз женщина, к тому же такая молодая и красивая, приглашала меня на чай.

– Я слегка прибрала внутри, – сказала я, переступив порог. – Однако до идеала пока далеко.

– Здесь всегда висели вязаные шторки. – Он указал на окна, с которых я уже сняла грязные занавески.

– Правда? – обрадовалась я. – Я очень люблю вязанные крючком занавески. Я и сама вяжу в свободное время.

– А чем занимаешься в менее свободное время? – поинтересовался он.

– В каком смысле?

– В смысле – где ты работаешь?

– А, работаю… Я – архитектор. Временно в отпуске.

– Надеюсь, ты не станешь из этой виллы делать небоскреб? Эта современная архитектура мне абсолютно не нравится.

– Совсем не собираюсь. Я люблю ее такой, какая она есть.

– Это я так спросил, для порядка, предпочитаю убедиться самолично. – Он огляделся вокруг. – А здесь становится уютненько.

– А то! Шимон – он живет здесь неподалеку – так вот он очень мне помог, а еще он сказал, что вы можете много чего рассказать об истории этого дома. Вы ведь знакомы с ним, с Шимоном? Он где-то тут работает водителем.

– Водителем? – Анджей засмеялся.

– Водителем, а что тут такого? Работа как работа, не хуже других.

– Ладно, у каждого свои секреты. Все, что я могу сказать, так это то, что знаю точно. А точно я знаю то, что эта вилла принадлежала когда-то Хенрику Двораку, фабриканту из Лодзи.

Об этом я уже знала, и это была совсем не та история, которую я хотела услышать.

– Сначала налей мне еще чайку и передай одеяло, что лежит на скамье в комнате. Годы уже не те, что раньше, когда человек мог до полуночи сидеть на траве и смотреть на звезды.

13

Что же мне рассказать? Начну с начала. Знаю ли я что-нибудь? Знаю. Когда-то давным-давно я родился здесь, жил какое-то время, дружил с разными людьми, а потом судьба на долгие годы разлучила меня с Рудой. По-настоящему я переехал сюда жить в девяностые годы, но историю, все, что знаю, я расскажу тебе с самого начала, чтобы и ты все знала.

Когда началась Первая мировая война, было нелегко. Это понятно. Особенно тем нелегко, у кого жрать было нечего. Бедность была ужасной.

Но, как всегда, были и богачи. Они как раз могли себе позволить и поездки, и отдых. Они ведь так уставали! До войны ездили на курорты, за границу, а потом боялись. Опасались, что если уедут, то могут домой уже не вернуться.

Поэтому стали отдыхать в деревнях под Лодзью, которые раньше вовсе не казались им привлекательными. Адельмувек, Вишневая Гора, Каргулец или Роги. Скажи Шимону, и он покатает тебя там, хоть посмотришь что, а то твоя машина не справится с нашими дорогами – сам видел.

Также и Руда Пабьяницкая пользовалась популярностью среди богатых лодзян. Здесь располагалось множество дач. Как и эта – вилла Хенрика Дворака. Больше всего их было в рудском лесу, хотя тогда там не было так красиво, как сейчас. Только деревьев гораздо меньше, вырубили всё – бедняки на дрова лес извели.

Однако, когда началась война, Руда пострадала гораздо меньше, чем окрестные дачи, и сюда всегда кто-то приезжал.

Во время войны они тоже приезжали. Трамвай ходил до Руды, и железнодорожная ветка была. Только я не об этом хотел рассказать. Об истории этого твоего дома собирался… Я всех их там знал, кого-то только по рассказам, но я думал обо всем этом так много, что мне кажется, они уже стали моими старыми добрыми знакомыми. Когда я закрываю глаза, то могу воскресить в памяти все те картины, о которых расскажу тебе.

Пан Хенрик Дворак, фабрикант из Лодзи, купил виллу сразу после Первой мировой. Хороший был человек. Нет ничего лучше, чем оставить после смерти о себе хорошие воспоминания.

Дворак не был скупым, кто нуждался – тому помогал. Большой процент от прибыли он жертвовал на благотворительность, на церковь, на школы. Для работников завода и их семей он оплачивал места в Лодзинской больнице. Если у кого беда, обращались к Хенрику, а тот всегда помогал. Любили его люди. Он был очень хорошим человеком. А какой образованный! В молодости учился в Лейпциге на дирижера и играл на разных инструментах. Несколько месяцев, говорят, играл у царя в оркестре в Санкт-Петербурге. После возвращения в Лодзь в течение нескольких лет был дирижером в мужском хоре. Потом он отлично дирижировал этими своими заводами. Но до поры до времени, потому что здоровье его постепенно пришло в упадок. Но об этом чуть позже.

Здесь, в Руде, он бывал наездами. Вначале он приезжал со своей женой – она была совсем не ангел. Они совершенно не подходили друг другу. Изнеженная, болезненная с детства, все ей в каждой мелочи прислуживали, так что она была настроена исключительно на себя. Жутко раздражительная! Все удивлялись, почему такой человек, как Хенрик, решился на этот брак. Говорили, что из-за каких-то имущественных дел. В те времена и такое бывало. Женились не люди, а поместья, капиталы. Это был договорный союз. Клара была какой-то его очень дальней родственницей. Их родители хотели имения поженить, а не молодых. И тем самым они причинили им большой вред.

Перед свадьбой Клара уверяла его, что долго не протянет. Потому что бледная, больная, вечно вздыхающая и постоянно под опекой врачей. Сердце у него было доброе, и он решил позаботиться о ней. Она прожила еще довольно долго, правда, постоянно болея разными болезнями. А доктора она так часто вызывала, потому что у нее была большая слабость. К нему. Прислуги в доме было предостаточно, поэтому Хенрик все чаще бывал здесь, в Руде. Многие здесь находили спасенье. Если не от дурного воздуха, то от сварливой хозяйки.

В тридцатые годы Дворак и сам заболел. Переехал сюда на постоянное жительство, чтобы хлипкую жену не заразить. Вот тогда и началась вся эта история. Сердцем я был в самом центре событий, хотя меня тогда еще не было на свете. Хенрик был… он имел для меня очень большое значение. Иногда я задаюсь вопросом, что было бы, если бы судьба повернулась иначе, изменив некоторые события. Если бы люди, играющие главную роль в том, о чем я расскажу тебе, принимали совсем другие решения. Мы бы, наверное, не сидели здесь за столом и не вспоминали бы старые истории Руды Пабьяницкой. Быть может, нас даже не было бы на свете?

14

Разговор с паном Анджеем привел к тому, что я больше не могла думать ни о чем другом, кроме как о прежних обитателях дома и о том, что тут произошло. Я уже знала, что дом был дачной виллой фабриканта Хенрика Дворака, – но где фабрикант, а где пани Стефания? Как вилла могла стать ее собственностью? Я помнила, как она говорила мне, что это очень запутанная история. Она должна была рассказать мне все «в свое время». К сожалению, так и не успела.

Пан Анджей обещал рассказать все, что знает. Однако тогда он заявил, что за один вечер изложить всю историю невозможно.

– На сегодня все, – сказал он и встал со стула.

– Пан Анджей! Вы еще, можно сказать, не начали, а уже заканчиваете! – воспротивилась я. – Может, еще чайку?

– Зося, мне пора. Мы еще не раз встретимся. Надеюсь, ты никуда не уезжаешь.

– Куда теперь уедешь – пока не расскажете, уж точно не уеду, – улыбнулась я. – А вообще-то, я собираюсь провести здесь много времени. Может, даже всю жизнь.

– Замечательный выбор, – похвалил пан Анджей. – Вот только одиноко тебе будет в этом большом доме.

– Кота заведу. Бродил тут один по саду.

– Кот не сможет дать всего, что надо молодой женщине.

Увидев мой взгляд, он добавил:

– Но для начала… Для начала совсем неплохо.

– Ой, пан Анджей. Я буду мучить вас, пока не узнаю всю эту историю.

– И волки сыты, и овцы целы, – сказал пан Анджей. – И твое любопытство будет удовлетворено, и у меня будет компания. Потому что со Стефаном и с курами не о чем особо говорить.

Провожая Анджея до дороги, я увидела блестящие кошачьи глаза. У меня не было чем угостить котика, но я обещала исправиться: вернулась домой, порезала колбаску, которая осталась после посещения Шимона, и выставила ее в мисочке на крыльцо. Через некоторое время кот робко поднялся на лестницу. Он был рыжий, только над ухом у него было белое пятнышко, и смотрел он на меня так просительно.

– Ну, чего не ешь, это для тебя! – пыталась я ободрить кота, а тот потерся о мои ноги и жадно накинулся на колбасу.

Я улыбнулась. Я здесь всего два дня, а уже обросла знакомыми. Мало того, что у меня был свой дом, так еще и рыжий друг появился из местных жителей – кот из Руды Пабьяницкой.

* * *

Когда пан Анджей ушел, а кот наелся, я вернулась к уборке. Внизу уже было вполне прилично, однако я не могла избавиться от сырости. Вот как бывает, когда дом долго не протапливали. И хоть я уже целый день топила печь и камин, все еще было холодно и не совсем приятно. Как в палатке в августовские дождливые дни.

Я надела теплую парку, взяла фонарик, еще один надела на голову и поднялась на чердак.

Лестница наверх выглядела так, будто вот-вот рассыплется. Синяя облезлая дверь была приоткрыта. Мгновение я колебалась, стоит ли вообще туда заходить. Тогда я в очередной раз задумалась: подходящее ли это место для меня? И прежде всего – является ли это подходящим местом для моего ребенка?

Спору нет: приятно, когда есть большой дом, сад. Но разве я смогу со всем справиться? Забота о доме, уборка. Да и потяну ли я финансово? Смогу ли содержать его, поддерживать тепло? А если придется сделать еще один ремонт? Ведь когда родится ребенок, мне станет сложнее.

На меня нахлынули воспоминания и подступила тоска. По тому, что в моей жизни было раньше, по дому, пани Стефании и, возможно, даже немного по Мареку. Но не по тому Мареку, который говорил мне, что все кончено, что у него есть другая, а по тому, который бежал за мной, пытаясь догнать, и купался вместе со мной в море, громко смеясь и прыгая в волны. Как же давно все это было.

Любила ли я его? Не знаю. Мне было жаль, что все, во что я столько времени верила, кончилось так внезапно. Но я знала, что мы навсегда останемся связаны друг с другом. Мне предстояло стать матерью его ребенка. Это всегда объединяет мужчину и женщину – хотят ли они этого или нет.

Мне придется сказать ему, что я беременна.

Когда? Не знаю. Не сейчас. Конечно, не сейчас. Скажу ему, когда буду готова, но когда это будет – я не знала.

Я стояла на темном чердаке, с фонариком на голове и вторым фонариком в руке, пытаясь посмотреть, что там находится. Трудно было разглядеть что-либо в этом беспорядке. Давно сюда никто не заглядывал. Везде паутина.

– Зося? – услышала я снизу.

Видимо, пришел Шимон.

– Я здесь! На чердаке! – откликнулась я.

Через некоторое время я увидела его в дверях. Луна с любопытством заглянула внутрь.

– Больше негде погулять?

– Хотела посмотреть, что здесь. Должна же я знать, что находится в моем доме.

– А внизу все уже изучила?

– Низ мне уже наскучил.

– Капризная ты. Балованная!

– Очень даже! – подтвердила я.

Он подошел слишком близко ко мне, явно нарушая мое личное пространство. Я испугалась. Он коснулся моих волос. Я затаила дыхание.

– Паутина, – пояснил он.

Я выдохнула с облегчением, определенно не готовая к какой-либо близости с мужчиной. Кроме той, что спасала меня от пауков или подобного зла этого мира.

* * *

На чердаке я обнаружила маленькую шкатулку.

– Что там? – спросил Шимон.

– Спущусь и тогда посмотрю.

– Характер, однако, – покачал он головой.

Мы спустились вниз. Я разлила чай в фарфоровые чашки, которые нашла в комоде, и мы сели за стол. Шкатулка стояла рядом, между нами.

– Открывай, – сказал он.

– Сейчас.

Я встала, сходила на кухню за тряпкой и стерла со шкатулки пыль.

– Думаешь, все будет так же, как в сказке про Аладдина? – спросил Шимон. – Как только потрешь ящик, появится какой-то красивый джинн, который выполнит твои три желания?

– Это было бы неплохо, – сказала я.

– А чего бы ты хотела? – спросил он.

– Чего? – Я задумалась. – Не знаю.

Я действительно не знала, все ли может такой джинн. Вот, например, мог бы он вернуть к жизни пани Стефанию, сделать так, чтобы Марек не ездил тогда кататься на лыжах и чтобы я была счастлива? Вот три моих желания. Но ведь когда я сижу здесь, за столом в своем собственном доме, с человеком, в чьей компании чувствую себя хорошо, я счастлива. То есть третье мое желание вроде как исполнено.

– Неужели тебе не о чем его попросить?

– Боюсь просить о чем-либо. Иногда мечты сбываются несколько иначе, чем мы ожидаем.

– А что-то уже сбылось?

– Как сказать… Когда-то я мечтала о доме с садом.

– И у тебя он есть.

– А о чем попросил бы ты?

– А что – он может, джинн этот, вернуть нам тех, кого с нами нет и никогда больше не будет?

– Ну а если бы мог, что тогда?

– Ну тогда именно это. Могу этим и ограничиться. Мне не нужны три желания. Два остальных отдаю тебе.

* * *

Мы еще некоторое время сидели за чаем. Разговор внезапно прервался. Как будто кто-то на самом деле околдовал нас.

– Ну так как? Открываем шкатулку с сокровищами? – прервала я тишину.

– А если там ничего нет? – спросил он.

– Всегда есть риск, что то, чего мы так ждем, окажется вовсе не тем, о чем мы мечтали.

– Верно. И поэтому ожидание будоражит. Мы можем напредставлять себе всего, а когда откроем, то разочаруемся. Так бывает в жизни. Что-то – или кто-то – показалось нам привлекательным, а потом неожиданно наступило разочарование…

– Не продолжай… Прекрасно это знаю.

В тот вечер я не хотела ему рассказывать больше ничего, да он и не спрашивал ни о чем. Мы просидели, кажется, до полуночи, молчали, так и не открыв старую шкатулку.

Нам казалось, что так будет лучше. Иногда хорошо жить одним моментом. Наслаждаться тем, что есть сейчас, и не открывать новые двери. Может быть, мы оба боялись того, что принесет будущее?

* * *

Шимон пошел к себе уже после полуночи. Конечно, уговаривал меня, чтобы я пошла к нему, но я решила провести эту ночь дома.

– Где тут спать? – спросил он, оглядываясь по сторонам.

– На кухне. Там, кажется, самое теплое место.

– Знаешь, есть такая русская сказка про Иванушку-дурачка, который спал на печи.

– Вот и я собираюсь.

– Смотри не сварись. Пойдем, Луна. Сегодня мы будем с тобой вдвоем.

Луна неохотно поднялась с пола.

– Завтра я приеду и сменю колесо, – сказал Шимон.

– О’кей. Спокойной ночи.

Когда я открыла дверь, через нее проскользнул кот. Луна даже не отреагировала.

– Я не думаю, что ты будешь одна этой ночью. – Шимон улыбнулся. – Ты должна как-то его назвать. – Он указал на кота.

– Уже назвала, – сказала я. – Его зовут Руди, а фамилия Пабьяницкий. Вот так!

* * *

Первая совместная ночь с Руди была довольно тяжелой. Он мяукал и все рвался уйти. Как только я его отпустила и успела заснуть, он уже стоял на подоконнике, царапал стекло, плакал – просил меня впустить его. И так несколько раз.

– Так мы не поладим, кот, – заявила я утром зевая.

Руди устроился в кресле и, казалось, заснул. Но я была уверена, что, если снова лягу, он сразу же захочет уйти.

Я сварила себе кофе. Гипертонией я не страдала, поэтому во время беременности могла не ограничивать себя в нем.

Я устроилась в другом кресле и накрылась одеялом. Поставила себе на колени тот ларчик, что нашла вчера, открыла его. Машинально. Просто так.

Скрипнула крышка – и стало понятно, что ее давно не открывали.

Вроде ничего особенного: стопка газетных вырезок, красиво перевязанная синей шерстяной ниткой. Под вырезками лежала книга «Больше чем любовь» – скорее всего, любовный роман, а под книгой еще несколько газет. Но все равно я почувствовала, что меня окружает магия. Я все по очереди достала и разложила на столике. Высушенную веточку цветов я не тронула. Испугалась, что рассыплется.

А еще в ларчике было два разной толщины вязальных крючка, маленький клубочек шерстяных ниток цвета морской волны и подушечка с воткнутыми в нее иголками.

Я потянула нитку – газетные вырезки рассыпались. Там был некролог, информация о пожаре, реклама курсов шитья у некоей пани Гринблатовой, статья о «Веселом Домике» мадам Врублевской и какие-то сообщения о доме свиданий на Черной Дороге. На самом дне лежали серьги, которые так подходили к ожерелью, полученному мной от пани Стефании. Это невозможно!

Я улыбнулась: действительно сокровище.

Старые газеты. Другая эпоха, другой язык. Зачем их было собирать? И кто их собрал? А впрочем… Все понятно и так естественно: вырезки с образцами вязания крючком, информация о последних тенденциях в моде, кулинарные рецепты.

У меня было ощущение, что я подглядываю за кем-то. Возможно, кто-то давно тоже сидел в этом кресле и читал эти газеты. По каким-то причинам именно эти вырезки были для него важны… Хотя… Пожалуй, что не для него, а для нее. Я была уверена, что их собрала женщина. Интересно, что она чувствовала в те давние времена, о чем думала? Да, времена были совершенно другие, но люди, думаю, всегда одинаковы. Независимо от того, когда они родились и где.

* * *

Укрытая одеялом, я даже не заметила, как заснула, свернувшись калачиком в кресле. А когда проснулась, увидела над собой лицо Шимона.

– Девочка, почему бы тебе не закрыть дверь? – спросил он. – Я понимаю, что это почти деревня и все друг друга знают, но, как говорится, береженого Бог бережет!

– Я закрыла ее, но Руди все время просился то на улицу, то обратно в дом.

Луна подошла к коту, стала его обнюхивать, кот притворился мертвым. Как бы не поцапались.

– Она всех любит, – сказал Шимон. – Я бы больше опасался, как бы кот ее не поцарапал.

– Всем своим видом показывает, что не собирается делать этого, – сказала я. – Мертвым прикинулся.

– Обманщик.

– Вот если бы он так ночью притворялся, – зевнула я десятый раз за это утро.

– Не дал поспать?

– Абсолютно.

– Вижу, волшебный сундучок открыт. Ты не разочарована?

– Нет. Я нашла серьги, подходящие к ожерелью, которое я когда-то получила в подарок. Странное чувство. Как будто мне кто-то посылает сообщение из прошлого. Вот я и думаю, кто и зачем положил сюда именно эти вещи. Кому могла понадобиться газетная статья о том, что на Черной Дороге есть дом свиданий?

– Черная Дорога – это здесь.

– Надо же, я и не знала. Может, это тот самый дом?

– Не уверен. Насколько я слышал, все здесь было вполне прилично.

Луна пискнула и отпрянула от Руди. Видимо, коту надоело притворяться мертвым, и он решил показать, кто в доме хозяин. Луна быстро признала его главенство. Руди мяукнул и пошел спать дальше.

15

В Руде я пробыла уже больше недели, познакомилась со всеми жителями – по крайней мере, так утверждал пан Влодек. С пани Крысей, продавщицей из маленького магазинчика (женой пана Влодека), с несколькими кузенами моего электрика и, наверное, тремя его родными братьями. Один ремонтировал машины, другой был стекольщиком, третий полицейским. Кажется, там был еще один брат, священник. Пан Влодек обещал познакомить меня с ним сразу, как тот вернется из паломничества, где-то ужасно далеко, пан Влодек абсолютно не знал где, но был риск, что он вообще не вернется оттуда.

– Так куда же он поехал, пан Влодек?

– Не знаю, пани Зося. Но человека везде подстерегают опасности. Такие огромные, что даже провидение Божье не поможет.

– Иногда мы на него рассчитываем.

– И можем просчитаться. Этот мой брат – хороший человек. Хотя, когда он сказал, что пойдет в священники, мама и бабушка плакали. Каждая по своей причине. Бабушка от отчаяния, а мама от волнения. Я женщин никогда не пойму, пани Зося.

Постепенно я освоилась здесь и начала чувствовать себя как дома. Это уже был не отпуск. Это была просто жизнь в собственном доме. Я повесила несколько фотографий, которые нашла на чердаке, а еще приступила к обновлению мебели. Всегда мечтала, чтобы у меня на это было время. Я съездила в Лодзь, купила белую краску для кухонных шкафов, потому что решила начать с кухни. Пани Стефания всегда говорила, что кухня – это сердце дома. Я надеялась, что скоро мое рудское сердце будет чистым, уютным, с запахом теплого домашнего очага.

* * *

Похоже, Руди Пабьяницкий обжился на вилле быстрее, чем я. Конечно, сначала мы должны были пойти на некоторые компромиссы. Я объяснила ему, что если он хочет спать со мной, то сначала надо съездить к ветеринару. Руди не особо любил ездить на машине. Когда мы вернулись, все указывало на то, что он больше никогда не захочет спать вместе со мной. Однако теплая кровать была настолько лакомой приманкой, что в тот же вечер он передумал.

А еще мы должны были договориться о питании. Мне не понравилось, что утром говядина из бульона странным образом оказалась рядом с его миской. Ну что ж, сама виновата, надо было на ночь закрыть кастрюлю крышкой.

Тем не менее, судя по длившемуся полдня облизыванию, мясо удалось превосходно. С изменением режима питания Руди сменил и режим дня: стал спать по ночам.

Могло ли быть лучше?

В духовке пирог, мой нос вымазан белой краской, о ноги трется кот, а по вечерам – горячий чай, огонь в камине и чтение романа начала двадцатого века. Романы, вызывавшие во мне взрывы смеха в те моменты, на которые совершенно не рассчитывал автор.

Мне было хорошо в этом новом мире. И, когда засыпала с урчащим Руди где-то под моей рукой, я подумала, что не хочу сейчас ничего менять в своей жизни. Я решила, что быстро спрячу этого исполняющего желания джинна обратно в шкатулку и скажу ему, чтобы он пришел, когда будет плохо.

16

Несколько дней спустя мне вдруг на самом деле стало плохо. Заболел живот. Я даже позвонила своему врачу, а он велел принять что-нибудь спазмолитическое и отдохнуть. Поэтому я отдыхала как можно больше, насколько позволял мой дом. Я набрала поблизости сухих веток, а потом сходила за углем в каморку. Возвращаясь, я снова столкнулась с этой странной женщиной.

У меня не было особого желания разговаривать, но она, похоже, хотела мне что-то сказать. У меня складывалось впечатление, что эта женщина не совсем здоровая. Я всегда забывала расспросить о ней пана Анджея или Шимона.

– Добрый день, – махнула я рукой.

– Иногда день бывает недобрым, – загадочно сказала она. – А иногда день бывает добрый, а недоброй как раз ночь, – и вздохнула. – Но не волнуйся. Только смотри вокруг, внимательно смотри. И не доверяй тем, кому однажды ты перестала доверять.

Я не знала, что и ответить. Мне стало не по себе – впрочем, как и каждый раз в ее обществе. Она приходила неизвестно откуда и исчезала где-то за лесом.

Очень странная женщина. Хотя чего тут удивляться: в каждом месте есть свои странные типы. Вот и здесь тоже.

– Отдыхай, – сказала она. – Будешь умной, все будет хорошо, – и, верная своему обычаю, исчезла за деревьями.

Я взяла ведро с углем и поднялась в дом. Подбросила уголька в печь, поставила бульон из чего-то, что не было похоже на курицу или на других знакомых мне животных (я лишь надеялась, что на этот раз Руди сюда не доберется), пододвинула кресло поближе к печке, взяла книгу в руки и залезла под одеяло. Но я не могла сосредоточиться на чтении.

Накануне я красила мебель на кухне, надо было поскорее заканчивать работу, потому что разгром был такой, что нормально жить невозможно. На полу валялись старые газеты, кругом стоял запах краски. Так я следовала рекомендациям доктора Понятовского – больше отдыхать.

В одной из комнат второго этажа я нашла старые книги и подшивки газет. Некоторые из них были еще довоенные. Намечалось замечательное чтение. Впрочем, мне не удалось долго читать, потому что кто-то постучал в дверь.

– Это я, – донеслось из-за двери. Через некоторое время дверь открылась, и вошел Шимон, за ним вбежала Луна, совершенно не обращая внимания на кота, который лежал в кресле. – Ты опять не закрыла дверь! – сказал он обличительно.

– Забываю.

– Я одолжу тебе собаку.

– С большим удовольствием, – улыбнулась я.

Луна с упреком посмотрела на Шимона.

– Я вижу, что сегодня день лентяя, – сказал он.

– Вроде того. Вчера вечером наработалась так, что руки отваливаются.

– Что делала?

– Почти всю мебель на кухне покрасила, – похвасталась я. – Отшкурила и покрасила.

– Вот почему здесь так воняет краской! – поморщился он.

– Есть немного. Но она не токсична.

– Но тоже мало приятного! Может, проветрим дом и, кстати, себя? – спросил он. – Может, несмотря на запланированную лень, прогуляешься?

Я не знала, что ему сказать. Мне не особо хотелось отправляться в поход. Живот болел всё больше и больше – кажется, таблетка не помогала. Я чувствовала, что что-то не так, и волновалась.

– А может, посидим дома? Я заварю чай, и мы посмотрим на мир через окно? – предложила я. – Я даже стекла помыла.

– Лежебока, – покачал он головой.

Луна легла рядом с печкой, положив голову мне на ноги. Руди почувствовал, наверное, ревность, потому что запрыгнул мне на колени.

– Двое против одного. И даже трое. Никому сегодня не хочется гулять, – сказала я. – Так что? Чай или кофе?

– Ну, ладно. Кофе. А потом бульон. Надеюсь, что не из Янины или Мальвины…

– Нет, – рассмеялась я. – И не из Кристины тоже.

– Ну и слава богу, – вздохнул Шимон с облегчением.

Я встала с кресла, почувствовала внезапный спазм и схватилась за живот.

– Все в порядке? – встревожился он.

Я кивнула, но поняла, что не все в порядке. Я почувствовала тепло внизу живота и увидела, как на светлых джинсах растекается кровавое пятно.

Я испуганно посмотрела на Шимона. Меня покинули силы. Наверное, я побледнела.

– Приляг. Менструация?

– Шимон… Я беременна, – сказала я.

На его лице не дрогнул ни один мускул, и он продолжил:

– Тест делала?

– Делала… Двенадцатая неделя.

– Какие-нибудь лекарства принимаешь?

– Нет. Я приняла только ношпу.

– Окей. Едем в больницу. Где твоя пижама?

– В постели, наверху.

– Хорошо. Я возьму пижаму, остальное довезем.

* * *

Он все делал с четкостью механизма. Шаг за шагом организовывал все, о чем нужно позаботиться. Через некоторое время я уже сидела в машине. Упакованная сумка лежала в багажнике. Кажется, он ничего не забыл, даже зубную щетку.

Он ехал сосредоточенно. Несколько раз пытался кому-то дозвониться. Наконец на том конце ответили. У Шимона в машине была громкая связь, так что я все слышала.

– Ну, Шимек! Что случилось, что звонишь? Праздник…

– Яцек, ты сейчас на дежурстве? – он перебил его на середине предложения.

– Ну на дежурстве, а что? – Голос явно звучал встревоженно.

– Мы едем к тебе. Беременность, двенадцатая неделя, сильное кровотечение.

– Жду. Внизу в кабинете, – ответил мужчина.

– Пять минут. – Шимон положил трубку. – Мы едем к моему другу. Он заведует клиникой. Лучший врач в округе.

– Хорошо, только я боюсь, что уже поздно, – сказала я. – Я на самом деле боюсь, что уже поздно.

– Никогда не надо отчаиваться, – успокаивал он меня. А через некоторое время добавил: – Может, стоит сообщить отцу ребенка?

– Нет, – твердо сказала я. При одной мысли о Мареке мне стало плохо. – Нет, конечно. Он ничего не знает, и пусть так и остается.

– О’кей, – не стал развивать тему Шимон.

* * *

К большому зданию мы подъехали буквально через пару минут. Шимон помог мне выйти из машины. На подъездной дорожке скорой помощи нас ждала медсестра с каталкой.

– Здравствуйте, господин доктор, – сказала она.

– Здравствуйте. – Шимон усадил меня в коляску.

– Ты что, врач? – удивилась я.

– Не обращай внимания. Как-нибудь расскажу. – Он принял каталку от медсестры и повез меня внутрь здания.

Там меня уже ждал мужчина в белом халате, друг Шимона.

– Заходите, – пригласил он нас в кабинет.

Шимон покачал головой.

– Нет, нет. Я останусь здесь.

Медсестра отвезла меня в кабинет. Из-за неплотно прикрытой двери я услышала голос врача:

– Шимон, ребенок твой?

– Нет, но это важный для меня человек.

У меня навернулись слезы. Мне так захотелось, чтобы еще было что спасать.

* * *

Медсестра помогла мне подготовиться к осмотру. Вскоре вошел доктор. Несколько минут обследования, и все стало ясно. К сожалению, сердце больше не билось. Я потеряла моего ребенка еще до того, как могла по-настоящему почувствовать его. Я вышла из кабинета сама, мне больше не требовалась каталка. Шимон сидел у двери. Я могла ничего не говорить. Он все и так понял, крепко обнял меня, и я разрыдалась.

– Мы должны положить вас в больницу, вам предстоит операция, – сказал врач.

– Какая еще операция? – спросила я в ужасе.

– Кюретаж, выскабливание полости матки. Внутривенная анестезия, вы немного поспите, а потом, когда уже все будет сделано, проснетесь.

– Когда уже все… – повторила я, со страхом глядя на Шимона.

– Мы вас потом оставим в клинике ненадолго…

– Я отвезу ее домой, – сказал Шимон.

– О’кей, тоже вариант. Вы что-нибудь ели сегодня?

Я помотала головой:

– Не могла.

– Это хорошо, – сказал доктор.

Шимон схватил меня за руку.

– Держись, малышка, – сказал он. – Я скоро заберу тебя домой.

* * *

Медсестра провела меня в процедурный кабинет. Я расположилась в кресле, мне сделали укол. А потом я проснулась и увидела над собой лицо Шимона. Мне было ужасно холодно.

– Я отвезу тебя домой, – сказал он.

Я села в коляску, он отвез меня к машине.

Мне стало плохо, меня пробрал озноб. Больше всего хотелось заснуть и долго не просыпаться. Хотя бы в ближайшие несколько дней.

Какая хрупкая эта жизнь. Был маленький человечек – и уже нет. Еще недавно я с недоверием слушала, как бьется его маленькое сердечко, и вот теперь оно остановилось.

Слезы текли по моим щекам, я вся дрожала. Не знаю, от холода или от стресса. Шимон снял с себя куртку и укрыл меня. Сел за руль и завел двигатель.

– Хочу домой, – сказала я.

– Мы едем ко мне, – твердо заявил он.

Я не спорила с ним. Я знала, что все равно он сделает то, что решил.

Через некоторое время мы подъехали к его дому. Луна с радостью выбежала из машины. Она слишком долго была заперта в ней. Я с трудом дошла до квартиры. Там легла на диван. Шимон накрыл меня периной и двумя одеялами.

– Наденешь мой спортивный костюм? – спросил он.

– Нет, – сказала я. – У меня пижама.

Он вытащил из сумки синюю флисовую толстовку и штаны.

– В этом тебе будет тепло, – сказал он. – Помочь переодеться?

– Сама справлюсь.

Он ушел, а я в это время переоделась. Ведь я еще недавно лежала в этой комнате, а теперь мне казалось, что это было совсем в другой жизни. Те же фотографии на стене, те же книги. Почти те же. Не было лишь тех, которые я взяла у Шимона почитать, когда была полна надежд на прекрасное будущее. Теперь меня угнетало ощущение, что я потеряла всё. Даже надежду. А еще я винила себя за мысли, что не справлюсь с трудностями, выпадающими на долю матери-одиночки. Мне показалось, что судьба выслушала мои жалобы и сделала все по-своему.

Вскоре Шимон вернулся с чаем.

– Тебе уже теплее? – спросил он.

– Теплее.

– Это хорошо. Тебе надо поспать, – сказал он. – Мы с Луной будем присматривать за тобой.

– Я не убегу, – улыбнулась я кисло.

– Надеюсь. – Он погладил мою руку. Тотчас после этого я почувствовала на ней теплый язык Луны.

– Посмотри, как все несправедливо, – вздохнула я. – Кто-то еще не успел на этом свете пожить, а его уже забирают. Слишком рано, слишком рано.

– Многие ушли слишком рано, – задумчиво произнес Шимон. – И это очень часто те, кого мы больше всех любим. Мы никогда не привыкнем к этому и, думаю, мы никогда не научимся жить с этим.

– Дай мне телефон, – попросила я. – Надо позвонить маме.

* * *

Разговор был не из легких. Я не могла выдавить из себя ни слова. Только через некоторое время я, обливаясь слезами, рассказала маме, что случилось. Она хотела немедленно приехать и отвезти меня домой.

– Мама, я действительно под хорошим присмотром. И постепенно начинаю чувствовать, что здесь мой дом.

У меня не было сил убеждать ее в том, что я не хочу, чтобы она приезжала. Я знала, что для нее это было бы большой жертвой в профессиональном плане, но главное – мне очень не хотелось предстать перед нею в таком состоянии. А еще я не хотела показывать ей дом, в котором живу. Во всяком случае, пока не сделаю ремонт. К счастью, я убедила ее. Я обещала, что буду звонить каждый день и в случае чего немедленно вернусь.

Я закончила разговор со вздохом облегчения. У меня не было охоты говорить. По крайней мере о себе.

– Шимон, медсестра обратилась к тебе «господин доктор». Ты что, врач?

– Был когда-то, – тихо сказал он и отвернулся.

Часть вторая

Шимон

♥

Проблема с сознанием заключается в том, что твое прошлое всегда живет где-то внутри тебя. Если загнать собаку в угол и напугать, она снова станет волком и загрызет тебя.

Джонатан Кэрролл. Стеклянный суп

17

– Ты врач? – Ее вопрос многократным эхом отозвался в моей голове.

– Ты врач? – повторила она.

– Был когда-то, – тихо пробормотал я.

Мне совсем не хотелось говорить с ней на эту тему. Для меня все было в прошлом, и я не собирался к этому возвращаться. Прошлая жизнь закончилась. Давно.

Мы с Зосей проводили много времени вместе. Может быть, слишком много. Может быть, я слишком далеко влез в ее дела, может, слишком сильно хотел помочь. Но ведь в мире в любой момент можно найти друга. И, надеюсь, людям все-таки можно доверять. И не все они обратят твое участие против тебя. Хотелось бы так думать.

Мне было очень любопытно, что за подонок оставил ее и позволил уехать одной, неизвестно куда. Потому что ведь она сбежала в неизвестность, в абсолютно незнакомый дом, практически в трущобу без воды, без электричества. Сама она не говорила о нем, а я и не спрашивал, потому что некстати. Я вообще мало знал о ней.

Слишком мало. Однако я был рядом с ней и держал ее за руку в один из самых мрачных моментов ее жизни. В мои худшие моменты я ведь тоже был один, и не хотел ни с кем видеться, не хотел ни с кем разговаривать. Конечно, меня направляли к психиатру, даже какое-то время я принимал антидепрессанты, но все это не имело смысла. Потому что не депрессия и не плохое настроение терзали меня каждую ночь. Меня мучило одиночество и пустое место рядом, на подушке, которое я иногда сам специально проминал и представлял: та, которой принадлежит мое сердце, всегда рядом и только что ушла в ванную. И через минуту она придет, благоухающая ванильным бальзамом для тела, и робко попросит помазать ей спину. Она прекрасно знала, чем заканчивалось умащивание спины. Она была для меня всем. Весной, летом, осенью и зимой. Я мог говорить с ней часами, но мы могли и просто молчать, глядя на огонь в камине, который я разжигал каждый вечер, потому что ей это очень нравилось.

У нее были зеленые глаза и длинные светлые волосы, которые зимой слегка рыжели. Думаю, ей это не нравилось, но я не хотел, чтобы она их красила. Я всегда говорил, что позволю сделать ей это только тогда, когда найду на ее голове тысячу седых волос.

– Будешь считать? – смеялась она. – Это займет у тебя всю ночь!

– Пусть. У нас есть время. – Я обнимал ее, давая понять, что не хочу никуда ее отпускать от себя. Мне казалось, что у нас очень много времени, целая жизнь. Жизнь, которая должна была одаривать нас чудесными мгновениями.

– Буду считать всю ночь, – целовал я ее волосы.

– Ой, не выспишься, Шимон! – озорно предупреждала она.

– Отосплюсь на старости лет, – всегда отшучивался я. Когда я был с ней, мне было жалко тратить время на сон. Иногда, когда она спала, я смотрел на нее, не веря, что она чувствует по отношению ко мне то же самое, что и я к ней.

У нее были веснушки на лице. У нее везде были веснушки, и она очень нервничала, когда я лежал рядом с ней и пересчитывал их, касаясь ее тела – сантиметр за сантиметром. У меня было впечатление, что я прекрасно знаю карту этих точек на ее теле, но каждый миг находил новые. Она раздражалась и отталкивала меня, чтобы я не слишком много успел высмотреть.

Часто все кончалось радостной беготней по дому. Мы никуда не ходили, нам нравилось быть дома вместе. Всегда.

Мы познакомились на подготовительных курсах в медицинскую академию. Она была отличницей. А я? Мне надо было много часов просидеть, очень потрудиться, чтобы запомнить то, что она запоминала слету. Я думаю, это из-за нее я вообще пошел в медицину. Я хотел подтянуться до ее уровня, произвести на нее впечатление. Отчасти мне это удалось. Если бы я этого не сделал, мы бы и не были вместе.

Встретив ее, я поверил в любовь с первого взгляда. Я точно помню тот первый раз, когда увидел ее. Это было октябрьское субботнее утро, и я направлялся как раз на курс подготовки к экзаменам в колледж. Я тогда ездил из Скерневиц[6] в Лодзь, поэтому выбрал субботу, а не будний день.

Перед аудиторией сидела она, погруженная в чтение учебника по биологии, слегка морщила нос и покусывала карандаш. Длинная прядка упала ей на глаза, а она даже не пошевелилась, чтобы поправить волосы. Мне хотелось подойти и закинуть этот яркий локон ей за ухо. Я даже помню, как она была одета. Никогда не забуду ее короткую зеленую вельветовую юбку и рваные желтые колготки (дыра на разбитой коленке, как у маленькой девочки).

– Нужна первая помощь? – спросил я.

Она посмотрела на меня растерянным взглядом.

– Я говорю о колене.

– А! – Она улыбнулась. – Это я бежала к трамваю.

– И вдруг бордюр у тебя вырос на дороге?

– Вот именно! – воскликнула она. – Чертов бордюр!

– Я могу перевязать рану. Я скоро буду врачом, – сказал я, потому что, как мне казалось, того, что я собираюсь сдавать на медицину, уже достаточно. Хотелось произвести впечатление на девушку.

– Правда? – рассмеялась она.

– Да. Я еще не знаю, кем буду, но буду спасать мир, – и я сел рядом с ней.

– И спасение мира ты хочешь начать с моего колена? А аптечку ты с собой носишь?

– Не всегда.

– Тогда чем же ты хочешь перевязать мне ногу?

– Я видел в фильмах про войну, как бойцы отрывают себе рукав, – сказал я серьезно. – Все мои рукава в твоем распоряжении.

Она снова рассмеялась.

– Ага, и полуголый пойдешь на занятия?

– Если я собрался спасать чью-то жизнь, то могу пойти и полуголым.

– Герой!

– А то!

Я уже тогда любил ее. Конечно, я еще не вполне понимал это, но с того момента мне хотелось заботиться о ней каждый день, защищать ее, чтобы никогда больше у нее не было ссадин на коленках, порванных колготок, чтобы не упал ни один волосок с ее головы.

– Шимек, – представился я.

– Магда.

– Биология, вижу… тоже на занятия?

– Да.

– Ну вот, а я выскочил перевязывать раны, – я сокрушенно покачал головой. – Наверняка сама сделала бы это в сто раз лучше.

– Не исключено, – вкрадчиво сказала она.

– Какая же уверенность в себе!

– В наше время нужно быть уверенным в себе. Кто должен быть уверен в тебе, если не ты сам?

Магду воспитывала бабушка. Замечательная женщина, которая была для нее и отцом и матерью вместе, и даже больше – она была бабушкой, и этим все сказано.

Они жили в маленькой деревушке под Ченстоховой. Родители Магды погибли в автомобильной аварии, когда ей было два года. Она их не помнила. Для нее бабушка была всем миром. Я совершенно не удивился этому. Воспитала Магду умной, чувствительной, трудолюбивой. А еще она научила ее любить.

Если бы кто-нибудь тогда сказал мне, что наша свадьба уже организована и что мне уже завтра надо идти в костел, я бы без колебаний купил себе костюм, а ей – свадебное платье и букет.

Магда была моей подругой, возлюбленной, иногда утешительницей. Она была для меня всем. Эти несколько лет, которые мы провели вместе, были самыми счастливыми в моей жизни.

Мы много чего делали вместе в первый раз. Впервые выбрались в поход с палаткой, впервые сходили на концерт под открытым небом, впервые выкурили вместе первую сигарету. У нас также был первый неудачный секс в маленьком домике в Бещадах. А потом уже был удачный, и не раз…

Мы оба поступили в институт и оба поселились в общежитии, в разных корпусах. Мы могли заглядывать друг другу в окна. Однако этого нам было недостаточно. Мы часто ночевали друг у друга: как только один из наших соседей уезжал, тут же происходил «визит дружбы». Тогда были такие времена, что администрация общежития очень неприязненно смотрела на такие акции. Не знаю, как сейчас.

А так по жизни мы были неразлучны: одна группа в институте, одни и те же друзья. Мы были как инь и ян – это когда одно не может жить без другого.

* * *

Магда всегда хотела лечить детей. Я считал, что она должна заняться поиском лекарств от неизлечимых болезней. Она была такой способной! Я даже наполовину не дотягивал до ее уровня. Лучшая студентка курса – стипендии, ректорские награды, дипломы и похвалы. За что бы она ни бралась, все у нее получалось. Четкое понимание настоящего, ясное видение будущего. А у меня… у меня даже не было представления о своей будущей специализации. Конечно, в начале каждый хочет стать кардиохирургом и, подобно профессору Ре-лиге, давать людям новую надежду, возвращать людей к жизни. Не всем, однако, дается такой шанс.

В институте у нас был период, когда мы читали Торвальда. Мы начинали с «Века хирургов», потом я нашел его статьи в немецком «Штерне». Я прочитал все. Они были о гинекологии. Я зачитывался ими.

И тогда я понял, чем хочу заниматься. Торвальд производит огромное впечатление на всех, кто берет в руки его книгу. Я понимал, что к этому еще долгий путь, но Магда научила меня, что если чего-то очень хочется – над этим надо работать. А если ты постараешься изо всех сил, у тебя не будет шансов на провал. И действительно, так оно и получилось.

18

В свой двадцать первый день рождения я попросил ее руки. Я сделал это сразу после полуночи. Я не хотел ждать больше ни секунды. День рождения у меня летом, и мы отмечали его только вдвоем.

Как раз в полночь мы стояли на том участке земли, который дальше всех уходил на север, в море. Ну почти – во всяком случае, вокруг нас был пустой пляж. Я помню, что та июльская ночь выдалась особенно теплой.

На Магде было белое платье. Я еще смеялся, что она сшила его из пеленки. И не ошибся. Тогда была такая мода – платья из марли. На плечах его удерживали два узеньких шнурочка, которые я так любил развязывать одним движением.

У меня не было с собой цветов. А если и были бы, я бы не смог их надежно спрятать, чтобы они оказались сюрпризом. А удивить хотелось. По закону я уже мог жениться – так зачем ждать дольше? Я был уверен, что хочу провести с ней остаток своей жизни. Я хотел этого так сильно, как ничего не хотел раньше.

Кольцо было маленькое, с изумрудным глазком. Я откладывал на него из стипендии, которую получал, между прочим, благодаря помощи Магды. Она тянула меня вверх. Наверное, если бы не она, я так бы и болтался в середнячках.

Изумрудик в кольце был цвета ее глаз. Я опустился на колени на песке, и ничего не смог сказать. Она весело посмотрела на меня и прижала мою голову к своему животу. Я начал целовать ее, а потом мы занимались любовью на пустом пляже в свете луны и звезд. Только позже, когда после купания в довольно холодном море мы оделись, я завернул Магду в одеяло, достал из кармана джинсов колечко и снова опустился перед ней на колени.

– Магда, ты выйдешь за меня замуж? – спросил я дрожащим голосом. И хотя я знал, что она ответит согласием, все это оказалось для меня невероятным переживанием.

– Да! – сказала она быстро. – Конечно да!

– Люблю тебя. Навсегда.

* * *

Мы провели на том пляже всю ночь, говорили о нашем будущем, о том, что когда-нибудь построим общий дом, по которому будут бегать дети, обязательно двое или трое. У нее не было братьев и сестер, она была единственным ребенком, я тоже был один. Мы хотели иметь большую семью. Обязательно большую.

Удивительно: такие молодые, а уже строили конкретные планы. Наше общее будущее явилось нам как розовеющее небо на горизонте, на которое мы тогда смотрели.

Это был один из лучших дней в моей жизни.

* * *

Еще одним таким прекрасным днем был день венчания в маленьком костеле в ее родной деревне. Только в компании ее бабушки, моих родителей, нашего друга Яцека и ее самой близкой подруги детства.

Магда отправилась на свадьбу в длинном легком платье и с венком из белых маргариток. Она не хотела фату. Венок сама сплела утром из цветов, которые я ей нарвал. Она думала, что я ее не вижу. Я стоял за деревом и наблюдал, как она сидела на веранде. Бабушка рядом с ней. Они разговаривали, смеялись. Так, как будто этот день не был чем-то особенным. Я думаю, что с тех пор, как мы начали жить вместе, все наши дни стали особенными. Свадьба была лишь формальностью, позволяющей получить официальное разрешение проживать вместе в студенческом общежитии.

Она сказала, что это белое скромное платье ее матери принесет ей счастье. Она утверждала, что ее родители были женаты очень недолго, но очень счастливо. И что она многое отдала бы, чтобы и в день смерти в ней было столько же любви, сколько было в ее матери.

Что тут поделаешь, видать, судьба. Мы тоже были счастливы. И наше счастье тоже длилось совсем недолго.

Мы поженились в конце августа. По сей день не знаю, как нам это удалось. А когда несколько лет спустя я увидел, сколько хлопот было у Яцека, когда он женился, то удивился еще больше.

Мы просто оделись не так, как обычно, и пошли дать обет Богу, что будем вместе – и в горе, и в радости – до самой смерти. Мы держались за руки и оба плакали от волнения. Потом был обед. Конечно, более торжественный, чем обычно.

Брачную ночь мы провели в купе с шестью кушетками, в компании трех громко храпящих мужчин и подхрапывающей им в лад женщины. Мы поехали на медовый месяц к морю.

Магда спала наверху, а я внизу. Между нами – та женщина, которая, кроме того, начала что-то говорить во сне. Я не мог даже подержать Магду за руку. В ту ночь я, кажется, глаз не сомкнул. Потом мы долго вспоминали это наше путешествие и ту ночь.

Яцек, наш свидетель и друг, позвонил на следующий день и спросил, не удалось ли нам воспользоваться привилегиями брака:

– Как свидетель, я должен заботиться об этом! – сказал он. – Потому и спрашиваю!

– Обязательно, – засмеялся я. – Как только воспользуемся, я немедленно сообщу тебе об этом.

– А то если не воспользовался, то имеешь право выйти из игры, – пошутил он.

– Никогда.

Яцек совершенно не понимал, зачем я так быстро решил окольцевать себя. Он менял девушек, как перчатки, и женился только недавно.

Конечно, наш медовый месяц был великолепен. Хотя… он ничем не выделялся, потому что вся наша жизнь стала одним прекрасным, хотя и слишком коротким медовым месяцем.

19

После свадьбы мы поселились в общежитии. У нас была небольшая комнатка, которую Магда очень уютно обустроила. Я не знаю, как она это сделала, но на этом десятке с небольшим квадратов нам жилось очень удобно. Денег у нас было немного, но мы справлялись.

Во-первых, нам помогали мои родители, а кроме того, в дополнение к нашим стипендиям, мы занимались репетиторством. Все это давало вполне приличный доход.

Потом родители купили нам маленькую квартирку на Балутах[7]. Двухкомнатную на четвертом этаже. Она казалась нам королевским замком. Сорок четыре метра. Мы договорились, что будет спальня и гостиная. Конечно, мы также хотели комнату для гостей, библиотеку, столовую. Но, понятное дело, сложновато было разместить все это на нашей небольшой жилплощади. Но мы знали, что когда-нибудь у нас будет большой дом.

И поэтому мы чаще всего проводили время за большим круглым столом, который достался Магде в наследство от ее бабушки. За ним мы ели, учились, играли с друзьями в бридж до утра.

Ругались ли мы?

Да. Было дело. Несколько раз.

Я хотел ребенка. Я хотел, чтобы у нас была полная семья. Немедленно. Я хотел ходить на семейные прогулки, покупать плюшевых мишек, кукол и лего, вставать ночью и менять подгузники. Магда гораздо разумнее смотрела на мир. Она считала, что сначала мы должны обосноваться в профессии, а потом придет время и на ребенка. Она напомнила мне, что у нас есть планы построить дом, объясняла, что в такой квартире нам будет не очень комфортно с малышом.

Я не принимал ее аргументов. Мне казалось, что время давно уже пришло для всего. Может, я просто такой, что хочу жить полной жизнью, иметь все немедленно, мне не нравится ждать какого-то подходящего момента, соответствующего времени, когда время – вот оно, всегда под рукой.

После стажировки у нас началась специализация. У Магды – педиатрия на улице Спорной, а у меня – гинекология в больнице Мадуровича. Так мы проработали несколько лет. В конце концов помимо работы в больнице я открыл личный кабинет, в котором мы вели прием с Яцеком – у каждого по два дня в неделю, в основном с утра до вечера. Я приходил сразу после дежурства в больнице и работал весь день, выпивая один кофе за другим.

У нас было мало времени друг для друга. Однако те дни, которые мы проводили вместе, были прекрасны.

Потом умерла бабушка Магды. Она была уже в приличных годах, но смерть близкого человека всегда внезапна, неожиданна.

Мы взяли отпуск, поехали в ее родную деревню, на похороны. Магда очень тяжело пережила смерть бабушки. И психологически, и физически. На похоронах она сильно замерзла. По глупости, из-за дурацких предрассудков. Она настаивала, что не пойдет на кладбище в красном, а ее зимняя шапка была как раз такого цвета. И шарф она тоже не надела. В результате простыла. Температура, кашель. Шум в бронхах. Через несколько дней мы решили, что нужно принять антибиотики. У бабушки было что-то в аптечке, поэтому мы даже не пошли в аптеку. На следующий день оказалось, что у Магды ужасная аллергия на это лекарство. На этот раз я уже поехал в аптеку, купил антигистаминные препараты, и у нее все быстро прошло.

Мы оба быстро забыли об этом происшествии. У нас были другие дела на повестке дня, и никто не придал значения небольшой сыпи на груди, когда надо было столько дел уладить: наследство, приведение дома в порядок.

Если бы я тогда знал, во что мне обойдется тот момент пофигизма, я бы нанес себе на лоб татуировку с названием этого лекарства, чтобы мое отражение в зеркале каждый день напоминало мне о нем. Я просто забыл, забыл об этой проклятой аллергии.

* * *

После смерти бабушки Магда довольно долго не могла прийти в себя и бросилась в водоворот научной работы. Всегда отличавшаяся способностями, она быстрее всех на курсе защитила кандидатскую и начала собирать материалы для докторской.

Мы продали дом и землю под Ченстоховой: разделили ее на десяток участков и получили неплохие деньги. Мы могли бы построить дом нашей мечты, но однажды ко мне пришел Яцек с деловым предложением.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спросил я, открывая бар.

– О делах предпочитаю говорить на трезвую голову, – улыбнулся он.

– О делах? Звучит интригующе, – сказала Магда.

– Мой отец хочет продать часть акций, – сказал он. – Ровно половину. Вторую часть получаю я.

Отец Яцека был боссом и частным акционером клиники. К сожалению, родители моего друга развелись, и им пришлось делить имущество.

– Мама не хочет иметь дело с этой клиникой, – вздохнул он. – С отцом тоже. Отца все эти разделы тоже прикончили, так что он свою долю на меня переписал, а половина – мамина – осталась. На продажу. – Яцек вопросительно посмотрел на меня.

– Старичок, нереально – где нам взять столько денег?

И тут Магда, мой ангел-хранитель, припорхнула на своих крыльях, принесла кофе, печенье, села вместе с нами и сказала:

– У нас есть эти деньги.

– Откуда? – спросил я.

– От бабушки.

– Магдусь, – запротестовал я, – а как же дом! – Я хотел осуществить свою мечту.

Мы даже купили довольно большой участок под строительство в Константинове-Лодзинском. Мы уже листали проекты и подумывали о начале строительства.

– Шимон, послушай, – сказала она тихо. – Каждый мечтает о доме, но мало кто даже осмеливается мечтать о таком шаге в своей карьере. Придет время – и дом построим. Может, даже еще больше, может, даже еще лучше. – Она посмотрела на меня мечтательным взглядом.

Тогда я снова увидел в ней ту самую девушку, у которой много лет назад просил руки на пляже. Я не мог ей отказать.

По крайней мере, я должен был рассмотреть предложение Яцека.

– Клиника на полном ходу, на хорошем счету. Я принес всю документацию. Просмотри ее, подумай. – Яцек достал папку с документами. – Я не хочу продавать ее абы кому. И я знаю, что мы с тобой способны быть лучшими. Ну и на Магду я тоже, конечно, рассчитываю.

Мы с Магдой переглянулись. В общем, мы не ожидали такого поворота дела. Для меня вершиной мечты был частный кабинет, дававший неплохие деньги, работа в больнице и колледже, которая удовлетворяла мои амбиции. Но чтобы собственная клиника, за которую ты несешь полную ответственность?

– Я рассчитываю на то, что вам будет интересно, – выразил надежду Яцек.

– Покажи бумаги, – сказала Магда.

Мы просидели над ними всю ночь и только под утро пошли спать – Яцек на диване в гостиной, а мы в спальне. После завтрака мы продолжали изучать содержимое папок, которые Яцек все приносил и приносил из своей машины.

* * *

Конечно, правильное решение было только одно. Наша жизнь снова изменилась. Следующий год стал переломным. И счастливым. Могло ли быть лучше? Не думаю. За несколько дней я стал владельцем клиники и прекрасно чувствовал себя в этой роли. Я понял, что нахожусь в нужном месте. Участок в Константинове продали и купили неподалеку половину дома-близнеца[8] – практически готового к заселению. Нашу квартиру на Балутах мы тоже продали и сразу переехали. Вначале, как и раньше, мы жили вместе в одной комнате. Затем мы закончили весь первый этаж и взялись за второй.

20

За день до сочельника ко мне записалась новая пациентка, Анна Ковальская. Я вообще не хотел ее принимать. Она отправила имейл вечером, когда мы сидели дома. Магда, конечно, проводила время продуктивно, увлеченно что-то писала, а я лениво просматривал страницы в Интернете.

– Нет, – простонал я.

– Что происходит? – спросила Магда.

– Представляешь, нашлась одна, хочет записаться на завтра. Понимаешь? В канун Рождества! Я обещал себе и тебе, что буду дома. Совести у людей нет!

– Может, у нее что-то неотложное?

– Напишу ей, что ее примет Яцек.

Магда подошла и села мне на колени.

– Ну а если… – она начала расстегивать мою рубашку. – Ну а если она считает моего мужа лучшим, величайшим, опытнейшим врачом во всей Лодзи?

– Мх-мх… – буркнул я. – Бери выше – во всей Польше.

– Во всей, во всей, во всей…

Мы больше не продолжали разговор. Магда была лучшая любовница во всей Лодзи, во всей Польше, во всей Европе и на всем свете. Во всей Галактике.

* * *

Два часа спустя мы лежали на кровати и смотрели фильм.

– И что ты ей ответишь? – спросила она.

– Кому?

– Ну, той женщине, которая хочет попасть на прием.

– Черт, совсем забыл, – нехотя пробормотал я.

Магда всегда следила за тем, чтобы я отвечал на все письма, даже на самые мелкие. Часто она даже делала это сама, от моего имени. «Ты должен уважать своих пациенток, – говорила она. – А отсутствие ответа – это неуважение».

Магда встала и нагишом села к моему ноутбуку. Она закинула ногу на ногу и начала писать, повторяя вслух:

– Уважаемая пани, я понимаю, что для Вас это важно, коль скоро Вы хотите встретиться со мной в канун Рождества. Располагаю свободным временем только с десяти до одиннадцати, а потом помогаю моей любимой жене в подготовке рождественского стола. Я буду приправлять борщ, потому что я делаю это лучше всех в мире, а затем, прежде чем я увижу первую звезду на небе, я съем всю селедку, потому что из всех деликатесов это самый мой любимый.

Я рассмеялся.

– Итак, жду Вас в десять. Шимон Ярославский. – Четко, по слогам произнеся последние слова, она звонко щелкнула клавишей, ставя точку, и сообщила: – Все, отправлено.

Я резко поднялся:

– Только не говори, что ты отправила такое письмо!

– Отправила, – хитро улыбнулась моя жена.

– Шутишь!

Я подошел к ноутбуку. В отправленных на самом деле было письмо пани Анне Ковальской.

– Ну не знаю, допускает ли такое профессиональная этика, – начал я робко.

– Один раз живешь, дорогой! В канун Рождества должны сбываться мечты. А ее мечтой было встретиться с тобой. Не переживай, я составлю тебе компанию, иначе буду ревновать.

В тот момент я не догадывался, что встреча с пани Анной Ковальской придаст моей жизни совершенно новый смысл.

* * *

На следующий день я был очень недоволен тем, что поддался уговорам Магды и согласился принять эту пациентку. Я так устал к концу года, что предпочел бы полежать немного дольше в постели с собственной женой, чем проводить это время на работе.

Однако пришлось вставать. После совместного душа мы сели завтракать и съели почти всю сельдь, приготовленную к ужину, взяли с собой кофе и поехали в клинику.

Магда пошла в ординаторскую, а я в кабинет. Пани Ковальская опаздывала. Через некоторое время вошла медсестра.

– Пациентка сейчас будет. Вот ее анализы.

Я посмотрел на листок. Высокая бета-ХГЧ. Девятая неделя беременности. Наверное, поэтому она и хотела прийти так быстро. Я улыбнулся, но в душе почувствовал легкую зависть. Мы с Магдой вот уже два месяца «работали в этом направлении», но как-то без особого результата. Каждый раз я впадал в раздумья, что бы я сказал пациентке, которая придет ко мне и скажет, что уже два месяца не может забеременеть. Наверное, отослал бы ее к мужу, пусть продолжат попытки. Вот и мы пытались.

Я посмотрел на эти результаты. Я не заметил, когда кто-то вошел в кабинет. Магда.

– Магдусь, у меня сейчас будет пациентка.

– Доброе утро, пан доктор, – сказала моя жена. – Меня зовут Анна Ковальская, и только что ваша медсестра принесла вам результаты моих анализов. Не поможете ли вы мне их понять? – улыбнулась она.

– Я не понимаю.

– Доктор, как это вы – да не понимаете? Кому все это понимать, как не вам? – В ее вечно смеющихся глазах я увидел такую радость, что…

– Магдусь… Магдусь… То есть? Что это значит?

– Доктор, что же вы спрашиваете меня, что это значит? – Она хотела еще что-то сказать, но я крепко ее обнял.

– Сумасшедший, раздавишь меня! – сказала она.

– Что все это значит? – спросил я.

– Сюрпра-а-айз! Ну как, получился у меня сюрприз? – Она засмеялась еще громче. – Мне очень хотелось, чтобы ты осмотрел меня. А еще я хотела сделать тебе сюрприз.

– Я тебя когда-нибудь задушу!

– Ты этого не сделаешь, – покачала она головой. – Слишком любишь меня.

– Очень! – я сказал. – Я тебя осмотрю.

Магда приготовилась к осмотру.

Через некоторое время я услышал и увидел биение сердца моего ребенка. Я почувствовал все, что чувствуют тысячи женщин, которых я изучил до сих пор. Честное слово, не ожидал я от себя такого урагана эмоций.

– Похож на папу, – констатировал я, указывая на монитор.

– Вылитый, – кивнула она головой в сторону монитора. – Главное – такое же умное выражение лица.

Это было наше самое прекрасное Рождество. Возвращаясь из клиники, мы поехали в магазин и докупили еще селедки. Мы всё переживали вместе, даже желания у нас были одинаковые.

Больше всего нам понравилась селедка, что с изюмом и помидорами. Потом та, что с оливками в прованских травах. Не проигнорировали мы также и селедку в горчице.

21

Беременность Магды протекала гладко. Я бы всем пожелал такой пациентки. Единственным спорным моментом было то, что я рекомендовал ей подать заявление на отпуск, в крайнем случае уволиться, а она утверждала, что беременность – это не болезнь и что она может спокойно ходить на работу.

Конечно. Могла бы. Если бы она работала не в поликлинике и если бы к ней каждый день не приходила дюжина маленьких сопливых пациентов. Она пережила сезон ветрянки, скарлатины и некоторых других заболеваний, однако ранней весной ангина уложила ее в постель. Сначала мы пробовали лечение домашними средствами, но это не дало результата. Она слегла с высокой температурой, и у нее все было на пределе.

Утром она приняла антибиотик из домашней аптечки. Там оставалось несколько таблеток, остальное я собирался привезти, возвращаясь с работы, совсем скоро: в тот день я планировал принять только двух пациенток. Во время приема я обычно не отвечаю на звонки. Старался я придерживаться этого правила и в тот день. Даже когда краем глаза заметил, что звонит телефон, продолжал терпеливо отвечать на вопросы пациентки. Однако в третий раз я решил ответить. Не успел – Магда уже отключилась.

Когда разговорчивая женщина вышла, я безуспешно попытался дозвониться жене.

Я принял еще одну довольно быстро. Перекинулся шуткой с Яцеком, с медсестрой.

– А ты, Яцусь, еще долго? – спросил я.

– До утра, – ответил он.

– Женщину лучше поищи, а не до утра на работе.

– Придется на работе поискать! – засмеялся он.

Кажется, именно тогда он начал подбивать клинья к медсестре, которая через год стала его женой.

* * *

Я сел в машину. По дороге заехал еще в магазин за мандаринами (со стадии селедки Магда плавно перешла на стадию цитрусовых) и за лекарствами.

По дороге я пытался ей дозвониться. Она упорно не отвечала.

Тогда я впервые почувствовал беспокойство. Но я объяснял себе, что, возможно, она спит или находится в туалете. Когда кто-то болен, он должен отдыхать, не так ли? И спать как можно дольше.

Я открыл дверь. Было слышно радио. Снял куртку, вымыл руки и вошел в спальню.

На кровати раскинувшись лежала Магда. Я взял ее руку проверить пульс. Почти неощутимый. Она задыхалась. У нее была сыпь по всему телу.

Анафилактический шок. У меня не было адреналина в доме. Я совсем забыл, что у Магды аллергия на этот чертов антибиотик. Она, видимо, тоже забыла. Это было неважно. Я взял ее на руки и понес в автомобиль. Я не помню, что там происходило по дороге. Я просил ее дышать, я считал вслух, я пел ей песни. Я чувствовал, что с каждой минутой все больше и больше теряю с ней контакт.

Конечно, я позвонил Яцеку, чтобы он был готов принять ее.

Когда я подъехал, врачи уже ждали нас. Я не должен был терять голову при любом пациенте, но тогда я готов был отстранить всех и сам бороться за нее. Мне не разрешили. Я просто смотрел, как они вкололи ей адреналин, подключили к капельнице, ввели стероиды, отвезли в реанимацию. Она была без сознания. Через некоторое время начались реанимационные действия. Увы! Я видел, как теряю ее. Ее и моего ребенка. Все во мне кричало. Смотреть на то, как умирает любимый человек и осознавать, что ты больше ничего не можешь сделать… это худшее чувство в мире.

Реанимация длилась час.

И все это время я был там с ней.

Потом я увидел лицо завотделением. Он качал головой. Я все понял.

– Смерть в четырнадцать тридцать, – услышал я.

После этих слов я больше ничего не слышал… и не видел… и не чувствовал.

Говорят, обо мне сразу позаботились. Мне дали какие-то лекарства. Если бы не Яцек, я не знаю, как бы я пережил все это.

Я был на длительном больничном. Затем я отгулял весь отпуск. И все равно я не мог работать.

– Яцек, я не могу дальше работать, – сказал я однажды, когда мы сидели у меня за «нашим с Магдой» столом.

– Почему?

Я покачал головой.

– Я не могу продолжать вредить людям. Я уже две жизни разрушил.

– Шимон, погоди. Я тебе как врач заявляю: есть все основания продлить тебе больничный. Посиди, приди в себя, подумай.

– Нет. Я уже подумал. Продам акции и поищу себя в чем-нибудь другом. Это не моя работа.

– Ты прав в оценке ситуации на данный момент. И это хорошо. Значит, ты не лишен рассудка. Значит, просто нужно время.

– На что время? – спросил я.

– На жизнь.

– А что это за жизнь без воздуха, когда дышать нечем?

22

Иногда мне хотелось умереть, чтобы встретиться с ней. Как можно скорее. Я переживал разные состояния. От ярости на себя, что у меня вообще этот чертов антибиотик оказался дома, до большой тоски по ней, выбравшей мир иной.

Теперь я благодарен Яцеку за то, что он не позволил мне продать свою долю. Я продал дом, наш с Магдой дом. Не мог в нем больше жить.

Иногда я хожу туда погулять. В саду недавно повесили качели и сделали песочницу. Из-за забора доносится радостный смех. Я часто останавливаюсь на другой стороне улицы и смотрю оттуда на бывший наш дом, смотрю и представляю, что там внутри живет мое счастье. Вот только счастье мое ушло навсегда.

Мне не пришлось долго искать себе жилье. Когда Яцек женился, освободилась его квартира. Он сам предложил мне пожить в ней до тех пор, пока я не куплю свою. Вот я и живу в ней. Через год я почувствовал необходимость общаться с людьми. Я даже хотел им рассказать свою историю. Хотел говорить, выбросить из себя всю свою обиду на весь мир за то, что он сделал со мной. Все мои близкие уже много раз слышали мои жалобы и больше не могли. Устали.

Я зарегистрировался водителем на «Убере».

– Ты с ума сошел, – сказал Яцек. – Совсем спятил. Один из лучших специалистов в Лодзи работает водителем «Убера». Ты сошел с ума, – не унимался он.

– Разве что самую малость… – согласился я.

– Если хочешь поговорить с людьми, возвращайся на работу. Все спрашивают о тебе.

– Я не вернусь, – твердо сказал я. – Один раз я уже стал причиной боли. Я не могу позволить себе это второй раз.

– Шимон, ее смерть – не твоя вина, – пытался утешить меня мой друг.

– Моя. Я должен был держать эти лекарства от нее за километр. Кроме того, я не смог спасти ее, – коротко отрезал я.

Я действительно больше не хотел лечить людей. Если я не сумел спасти женщину, которую я любил больше всего на свете, то как я мог спасать других? Если я не смог помочь родиться своему собственному сыну, то как мог я помочь другим детям появиться на свет?

Я предпочел ездить на «Убере» не из-за денег. Деньги у меня были, как у акционера клиники, – я так и не продал свою долю, наверное, просто не успел. Я работал по ночам. Я все равно не мог заснуть. Ночью мир выглядит по-другому. Люди более склонны говорить правду. И сами с большей готовностью прислушиваются к кому-то. Я много говорил. Я возил всех, начиная со священников, профессоров, актеров и знаменитостей и заканчивая проститутками. Каждый из них – человек, у каждого свои проблемы, все жаждут любви, и никто не хочет быть одиноким в этом мире.

Я тоже не хотел быть одиноким. Я так не хотел быть одиноким!

* * *

Однажды я возвращался из-под Ченстоховы. Ночью отвозил какого-то актера в Ольштынский замок. Очень длинный маршрут. Выгодный. Я бы с удовольствием отдал его кому-нибудь, но другого водителя поблизости не было.

Когда я возвращался, то увидел в лунном свете собаку, лежащую посреди дороги. Резко затормозил. Молодой лабрадор, девочка. Кто-то сбил ее и сбежал. На ней не было ошейника. Я начал подозревать, что ее просто выбросили из машины. Она доверчиво глядела на меня, позволила себя осмотреть. Я осторожно перенес ее в машину и позвонил Яцеку.

– Старик, что случилось? Ты знаешь, который час?

– Где круглосуточная ветеринарная клиника? – спросил я.

Я решил, что если у Яцека есть собака и кошка, он должен такие вещи знать.

– А что? Ты меняешь работу?

– Я нашел собаку на улице. Лабрадора. Кто-то сбил ее. Думаю, что не сильно, но… Но я в собаках не разбираюсь.

– Хорошо, сейчас, – и Яцек продиктовал мне адрес клиники.

Я сразу поехал туда. Молодой врач очень ловко справился с собакой. Осмотрел ее, сделал рентген, УЗИ, проверил, есть ли переломы. Из всех возможных травм осталась только психологическая – испуг. Потом ветеринар выписал рецепт и подробно объяснил, какое лекарство от чего. В отдельные моменты я видел в нем себя. Себя давнишнего. Полного надежды и полного веры, что всё в моих руках и что если захочу, то смогу изменить мир. Что ж, я это сделал, изменил его, в худшую сторону. А вернее – не смог сделать ничего, чтобы этот мир остался таким, какой он есть.

– Как ее зовут? – спросил доктор, почесывая собаку за ухом.

Я растерянно посмотрел на него. А через некоторое время вспомнил умные собачьи глаза, смотревшие на меня в лунном свете.

– Лу́на. Ее зовут Лу́на, – сказал я. А еще я понял, что пусть и не изменю всего – но могу спасти одну собачью жизнь.

Впервые с тех пор, как не стало Магды, я почувствовал, что снова могу о ком-то заботиться.

Я вернулся домой не один, с Луной. У меня не было для нее миски. Мы ели из одних и тех же тарелок. Я заботился о ней, и она отвечала мне большой любовью. Мы ходили гулять, а потом я даже брал ее на работу. Я всегда сообщал, что еду с собакой и что если кому-то это не нравится, то нет проблем, можете вызвать другого водителя. Потом у меня появились постоянные клиенты. Они радовались, когда видели ее, и очень любили ездить именно в моей машине.

И так шли дни. Все спокойнее. Все размереннее. У нас с Луной были свои ритуалы, любимые места. Я подружился с людьми, живущими на Попёлах.

Здесь совсем другой мир. Я часто просиживал у пана Анджея, который своих кур любил так же, как и я теперь уже свою Луну. Конечно, мир тесен, и люди узнали, что я врач. Иногда кто-то приходил ко мне за советом или останавливал меня у магазина, чтобы пожаловаться на самочувствие. Никто не подавал виду, что слышал мою историю, но я понимал, что они ее знают, здесь вообще все всё знают. Я принял несколько родов, когда женщины слишком долго откладывали посещение больницы, лично отвез несколько человек в отделение неотложной помощи. Мир без Магды был, конечно, уже не тем, но и он стал постепенно устаканиваться. Я не ожидал, что такое когда-нибудь настанет. Никто не заполнил пустоту, которую она оставила после себя. Но я научился жить, не заглядывая слишком часто в те уголки своей души, которые так хорошо помнили ее. Это похоже на огромный дом, в одной из комнат которого хранились воспоминания и памятные вещи. Ты не заглядываешь туда часто, иногда проходишь мимо, не открывая дверь. Иногда, однако, ты ломаешь дверь, которую предварительно закрыл на несколько замков, и сидишь в этой комнате, пока кто-нибудь не вытащит тебя оттуда. Я теперь чаще проходил мимо этой двери, не открывая ее. А когда заглядывал туда, все чаще улыбался воспоминаниям.

Я ловил себя на том, что есть в жизни вещи, которые доставляют мне удовольствие. Мне нравилось водить машину ночью, мне нравилось гулять с Луной. Я учился у нее необузданной радости. Именно из-за нее я смеялся чаще всего.

* * *

И вот тогда в мой упорядоченный мир вошла Зося. Вернее, я сам ее туда затащил. Я заметил ее беспомощность, когда она стояла и смотрела на спущенное колесо своего автомобиля. У меня было ощущение, что она вот-вот заплачет. Она обезоружила меня этим своим взглядом, выражавшим самое черное отчаяние. Может быть, я к ней и не подошел бы, но у нее открылся багажник, из которого высыпались яблоки. Я машинально поднял с земли несколько штук и передал ей… Господи, сколько раз уж говорено, талдычено, заучено, что даже одно яблоко может стать поводом для изгнания из рая, для начала Троянской войны и тысячи других напастей, а я кинулся собирать целый мешок… А потом все пошло-поехало, да так быстро, что я уже совсем естественно поменял ей колесо, даже два, отвез их на вулканизацию, а вечером мы снова встретились. Что-то тянуло меня к ней. Создавалось ощущение, что мы знаем друг друга много лет. Мне было хорошо с ней рядом. Магда всегда говорила, что есть люди, у которых хорошая энергетика. Я не соглашался с ней.

– Магдусь, нет такой вещи, как хорошая энергетика. Есть солнечная, механическая, электрическая энергия…

– Тра-ла-ла-ла! – отвечала она тогда. – А почему тогда ты влюбился в меня?

– Потому что ты идеальная.

– Ну, это само собой, – хмурила она свой веснушчатый нос. – Но ты просто чувствовал хорошую энергетику. Почему ты подружился с Яцеком и не влюбился ни в одну из его девочек?

– Потому что Яцек хороший парень. А те? – Я делал кислую мину. – Те были плохие женщины, – говорил я, подражая Богуславу Линде.

Только сейчас я понял, что имела в виду Магда. Зосю я совсем не знал, но захотел за ней ухаживать и помочь ей устроиться здесь. Тем более что, как владелица одной из самых красивых вилл в Руде Пабьяницкой, она была «своей». Несмотря на то что ходили слухи, что хозяйка она никакая, потому что совсем не заботится о своей вилле.

Она старалась сохранить хорошую мину при плохой игре, но я не мог оставить ее одну той ночью. Я чувствовал, что могу быть нужен. Так оно и оказалось.

После этого было приятно видеть, как кто-то хлопочет в твоем доме. Было приятно войти в ванную, которая пахла чем-то отличным от мужского дезодоранта. Я долго стоял и вдыхал этот запах женщины. Я не думал, что так по нему скучал.

У меня даже не было угрызений совести по поводу памяти о Магде… Как-то раз мы говорили с ней о смерти. Нам это казалось очень далеким и абсурдным.

– Если я умру раньше тебя, обещай мне, что ты быстро влюбишься, – сказала она.

– Вряд ли быстро, – удивился я.

– Нет, именно что быстро, – покачала она головой. – Я знаю, как тебе плохо, когда ты один. Как ты страдаешь, когда я на дежурстве. А потом, когда я прихожу домой, моя подушка пахнет тобой, потому что ты, как я подозреваю, спишь на ней.

– Надо же, я думал, ты этого не обнаружишь.

– А я вот обнаружила, – рассмеялась она. – А когда ты ночью на дежурстве, я сплю в твоей футболке…

– Один – один, – сказал я.

– Ну так что? Ты обещаешь мне?

– Магдусь, зачем мы вообще говорим об этом?

– Потому что я хочу, чтобы ты, независимо ни от чего, умел наслаждаться жизнью. И чтобы у тебя был кто-то, кто повернет тебя ночью на другой бок, когда ты захрапишь, или разбудит от дурного сна.

Я не ожидал, что вскоре после этого вся моя жизнь станет дурным сном без возможности пробудиться от него.

Вот почему я почувствовал себя очень хорошо, когда Зося появилась в моем доме.

Яцек сделал уже несколько попыток устроить мою личную жизнь. Он заботился о том, чтобы ни одна вечеринка не обошлась без меня, и всегда сажал меня рядом с какой-нибудь очень красивой девушкой. Это было мило, приятно. Иногда я даже провожал их домой, но никогда не заходил выпить чаю или чего покрепче. Я возвращался к Луне. Она всегда ждала меня и радовалась моему приходу так, будто я принес ей лучший в мире подарок, а я всего лишь «приносил» себя. Эта собака тоже стала для меня подарком судьбы.

23

Затем мой мир снова рассыпался. Когда я отвез Зосю в больницу, у меня было дежавю. Я позвонил Яцеку и вспомнил тот день, когда я кричал в телефон, чтобы они ждали меня в больнице с адреналином.

Я знал, что угрозы ее жизни нет, но я хотел спасти того маленького человечка, который был важен для нее. Я не думал тогда, что раз она беременна, то где-то там есть кто-то, кого она, может быть, любит. Но даже если он и был, то, черт возьми, он должен быть рядом с ней, а не оставлять ее одну где-то далеко.

– Смотри, как это несправедливо, – сказала Зося со слезами на глазах. – Кто-то еще не успел пожить в этом мире, а его уже прибирают. Рано, слишком рано.

– Многие ушли слишком рано. – У меня перед глазами была Магда. – Причем чаще всего это самые для нас дорогие. Мы никогда не привыкнем к этому. И думаю, никогда не научимся жить с этим.

– Шимон. Эта медсестра назвала тебя «господин доктор». Ты что, врач? – спросила она.

– Был когда-то.

* * *

Должен ли я рассказать ей всю историю? А что, я уже многим незнакомцам рассказал. Если даже пассажиры моего такси знали, то почему она не должна была знать?

Половину ночи я просидел у ее кровати, рассказывая о своей жизни. Она говорила о своей. О пани Стефании, которая была важна для нее, о родителях, с которыми она сблизилась только тогда, когда повзрослела, и о мужчине, который даже не знал о том, что она беременна.

– В больничном написано, что это беременность, не так ли? – спросил я.

– Мои родители врачи, и Марек был уверен, что я так хитро устроила себе больничный. За беременность платят больше.

– И не спросил? – удивился я.

– Нет.

– А ты скажешь ему?

– Сейчас? Зачем? Мне нужно заново обустроить свою жизнь. Я подам заявление, организую свое дело. Я уже полноправный архитектор, постараюсь найти клиентов здесь. У меня чуть меньше времени на это, чем я предполагала, – опечалилась она. – Я думала, что только после декретного отпуска будет возможность заняться профессиональной деятельностью. Судьба внесла в мои планы свои коррективы.

– Она часто это делает. Поэтому, если хочешь рассмешить Бога, расскажи Ему о своих планах. Загад не бывает богат.

* * *

Тогда я даже не знал, насколько я был прав. Вскоре судьба сломала мои планы. Впрочем, даже не планы… Может, мечты? Мечты, чтобы наконец-то засыпать с мыслью, что в мире есть кто-то, кому ты нужен? Мечты снова полюбить? Пусть уже не такой юной, первой любовью, пусть слегка другой, более зрелой.

Когда Зося потеряла ребенка, я подумал – впервые с того момента, когда принял решение, что никогда больше не буду вредить людям как врач, – что снова хотел бы им помогать. Тогда, в тот момент, я хотел «вести пациентку» вместо Яцека, хотел оттолкнуть его, сказав, что сделаю это лучше. Когда я спешил в больницу с Магдой, я вспоминал как раз те случаи, в которых мое участие оказалось критическим и я помог. Вспоминал усталые, но радостные лица тех, чью беременность я сумел спасти. Может, я еще на что-нибудь сгожусь? Может, это не моя судьба – быть водителем до конца дней моих?

В течение пяти лет я имел право вернуться к работе в клинике, а прошло всего два. Достаточно было только сказать об этом Яцеку. Он предлагал мне это почти при каждом разговоре. Конечно, два года отсутствия в медицине – это очень много. Вечность. А то, что я мимоходом следил за новостями, не в счет. Мой друг подбрасывал мне последние отраслевые журналы: «Гинекология после диплома», «Практическая медицина», «Гинекология и акушерство», «Польская гинекология». Привозил он и материалы симпозиумов, на которые его приглашали. Как будто случайно оставлял их у меня в туалете, среди газет, которые я обычно там читал. Ненавязчиво так…

Однако я не хотел приступать к работе под влиянием момента. Момента, который был так важен для Зоси.

Зося заснула. Я знал, что ей будет нелегко. Я хотел быть рядом с ней, когда она проснется. Я чувствовал, что должен помочь ей принять ту пустоту, которую она будет ощущать в себе еще долго.

Из соседней комнаты я принес одеяло и расстелил его на ковре рядом с ее кроватью. На него тут же улеглась Луна и сделала вид, что спит глубоким сном и в принципе ничто не в состоянии сдвинуть ее с места. Я похлопал ее по спинке, слегка подвинул и лег рядом. У каждого из нас был свой багаж опыта. Я потерял женщину, которую любил больше жизни; Зосю подвел мужчина, а потом она потеряла ребенка, а Луна была брошена кем-то, кто, наверное, был для нее целым миром.

Я смотрел то на спящую Зосю, то на посапывающую рядом Луну и думал, возможно ли такое вообще – попытаться сшить наши разорванные в клочья сердца. И смогут ли наши раны настолько затянуться, что от них останутся только воспоминания.

В ту ночь я очень надеялся, что Вселенная начнет нам благоволить и что у истории, которую пишет нам судьба, будет счастливый конец. Но даже и при счастливом исходе на все нужно время. А тогда я еще не был готов к большим жизненным переменам. Потом были моменты, когда я очень жалел о своей неготовности менять жизнь.

Ведь жизнь устроена не так, что у нас на все есть время и что мы можем медлить с принятием важных решений. В жизни все так же, как с последней конфетой в конфетнице на столе у любимой бабушки. Если ты не отважишься первым схватить конфету, ее может забрать твой брат или противный кузен. А ты останешься ни с чем. И тогда ты должен только себе предъявлять претензии, что в нужный момент не воспользовался удобным случаем.

Часть третья

Марек

♥

Кто не может замереть на пороге мгновения, предав все прошлое забвению, кто не способен твердо стоять на одном месте, как богиня победы, не испытывая ни головокружения, ни страха, тот никогда не узнает, что такое счастье.

Фридрих Ницше. О пользе и вреде истории для жизни

24

Свой рассказ Шимон закончил утром. Сразу после того, как принес мне в постель горячую яичницу с беконом.

– Каждый из нас несет в себе какую-то тайну. Узнаёшь человека и уже думаешь, что вроде знаешь его до конца. И все же жизнь иногда преподносит такие сюрпризы.

– Большие, – подтвердил он. – И не обязательно положительные.

– Ты не скучаешь по своей работе? По клинике?

– До сих пор ностальгии вроде как не испытывал… Хотя сегодня мне снилось дежурство. Очень утомительное, но я видел радость в глазах всех тех женщин, которым я каким-то образом помог. И кажется, я впервые с тех пор почувствовал, что соскучился.

– А разве нельзя вернуться?

– Можно. Но это не может быть поспешным решением. Это серьезный шаг. В принципе, пора потихоньку возвращаться к живым.

– Вот ты возвращаешься к живым, а я совсем недавно сбежала от них. И, вероятно, пройдет еще много времени, прежде чем вернусь.

– Время все равно пройдет. Хочешь ты этого или нет. Нам решать, как его использовать. Только и исключительно нам.

* * *

Я не сумела правильно распорядиться временем в первые дни после потери ребенка. Я моталась из угла в угол. У меня было ощущение, что дом опустел. Каждую минуту я благодарила Руди, что он со мной. Он, кажется, почувствовал мое настроение, потому что садился ко мне на колени и требовал ласки. Потом он урчал, как маленький моторчик, вызывая мой восторг и нежность к нему, которая мне самой была так нужна.

Я постепенно приходила в себя. Однако до нормы было еще далеко. Я чувствовала себя виноватой перед Мареком – из-за того, что он ничего не знал. Мне хотелось позвонить ему и крикнуть в трубку, что он даже понятия не имеет, что я сейчас переживаю. Ведь он должен быть рядом и проходить все это со мной. Взять меня за руку, отвезти в больницу и обнять, когда я плачу. Ведь это был и его ребенок.

Конечно, я не позвонила. Я удалила его номер. Поэтому, когда он позвонил мне, я не знала, что это он. На дисплее появились какие-то цифры, которые у меня ни с чем не ассоциировались. Вообще-то, странно, что женщина не знает наизусть телефонный номер человека, который должен стать отцом ее ребенка.

– Зофья Краснопольская, слушаю.

– Привет, ты что так официально? – услышала я голос Марека.

– Привет.

Наступила тишина. Я не собиралась спрашивать, зачем он звонит.

– Как у тебя дела? – спросил он как ни в чем не бывало.

На короткое мгновение я задумалась, с чего начать. Может, с того, что я была беременна, а может, с того, что у меня случился выкидыш и Шимон отвез меня в больницу. Ах, тогда пришлось бы объяснять, кто он, этот Шимон. А может, с того, что пан Влодек решил, что покрашенная мной мебель ни на что не годится, и если бы я дала покрасить ее его двоюродному брату, конечно, было бы лучше. Но тогда пришлось бы объяснять, кто такой пан Влодек. А может быть, рассказать о пане Анджее и его курах? Совсем немного времени прошло, а у меня уже так много всего случилось.

– Всё в порядке, – ответила я ему тогда.

– Это хорошо, – обрадовался он. – Почему бы нам не встретиться?

– Встретиться?

– Да. Я буду в твоем районе через несколько дней. Можно навестить тебя? Или, может быть, у тебя уже прошло желание сидеть в отпуску?

– В каком отпуску? – спросила я.

– Ну, в твоем, где ты сейчас.

– Марек, это не отпуск.

– Понимаю. Если я не смогу приехать и мы не встретимся, тогда помни, что я жду тебя здесь, в Гданьске, когда твой бюллетень кончится. Возвращайся в любое время.

– А Патриция?

– Поговорим, когда увидимся, – сказал он, как будто было очевидно, что я хочу с ним встретиться.

* * *

После этого разговора мне стало не по себе. Не слишком задумываясь, я натянула легинсы, надела кроссовки. Я не знала, разрешено ли мне бегать, но решила, что на прогулку пойти могу. Ну и пошла быстрым шагом к лесу. Через несколько минут, шагая среди деревьев, я увидела березовый крест. Под ним лампадка и красная роза, довольно свежая, – видимо, кто-то положил ее туда совсем недавно. Я почувствовала беспокойство. Могила посреди леса и кто-то за ней ухаживает. Но самое главное – если это могила, то почему в лесу, а не на кладбище? Этого я не знала. Я решила, что при первой же возможности расспрошу пана Анджея.

* * *

Я продлила больничный еще на две недели. Выкидыш сорвал мои карьерные планы. Я не хотела возвращаться в Гданьск на работу. Однако надо было на что-то жить. Из того, что Марек рассказал мне, я поняла, что у него очень много заказов, и я была ему необходима. Я бы предпочла быть необходимой здесь.

– Уезжаешь все-таки? – спросил Шимон.

– К сожалению. Надо. Только поговорю с ним. Может быть, часть заказов я смогу забрать сюда.

– Тебе же ведь не обязательно сидеть на месте?

– Может быть, я буду, как говорится, на два дома – то здесь, то там, в Гданьске.

– Устанешь от разъездов.

– Знаю. Пани Стефания всегда говорила, что нужно знать, где твой дом, где стоят твои тапочки.

– А как же Руди? – Он погладил кота, чем вызвал легкое беспокойство Луны.

– Я возьму его с собой.

Шимон обратился к коту:

– Руди, к морю едешь.

Кот посмотрел на него с упреком.

– Не думаю, что он доволен. – Шимон покачал головой.

– Никто не доволен, но я вернусь, – пообещала я.

– Почему у меня такое чувство, что ты уезжаешь надолго? – спросил он.

– А об этом ты уже должен спросить себя, – рассмеялась я.

* * *

Но я так и не успела уехать. Марек приехал сам. Он привез мне большую корзину с розами. Стал извиняться за то, что не умел ценить нашу любовь. Попросил дать ему шанс попробовать еще раз. Я очень хотела быть непреклонной. Однако он прекрасно знал, как играть на моих самых тонких, самых чувствительных струнах. Он хорошо меня знал и был очень умным. Мы проговорили половину ночи, и я рассказала ему все. Он обнимал меня и почти плакал вместе со мной. Тогда я чувствовала огромную близость с ним.

– О чем ты, девочка, у нас еще будет ребенок, двое, трое, сколько хочешь, – гладил он меня по голове. – Я знаю, я совершил ошибку. Прости. Кто не ошибается? Я был очень глупый. Обещаю все исправить.

Потом мы легли спать. В одну постель. Марек утверждал, что у него аллергия на кошек, поэтому Руди был заперт на кухне, где он дал волю своему недовольству громким мяуканьем, длившимся всю ночь напролет.

Утром меня разбудил стук в дверь.

Шимон.

– Булочки принес, – крикнул он с порога.

Я быстро надела халат и вышла ему навстречу.

– Большое спасибо, – улыбнулась я.

Следом за мной из спальни вышел Марек.

– Прости, не знал, что у тебя гости. – Шимон сделал шаг назад.

Марек обнял меня за плечо, как свою собственность. Я легко и решительно скинула его руку.

– Знакомьтесь, – сказала я. – Это Марек, а это Шимон.

Мужчины своими взглядами продемонстрировали явную нерасположенность друг к другу.

– Марек? – переспросил меня Шимон.

Больше он ничего не сказал. В его интонации заключалось все, о чем он хотел меня спросить. Он мог говорить любые слова, любым тоном, но в моих ушах звучало бы только одно: «Девочка, ты что, черт побери, творишь?»

К сожалению, он не дал мне ответить на этот вопрос.

– Приятного аппетита. – Он протянул мне пакет с продуктами. – Мне пора.

– Ты не поешь с нами? – спросил Марек тоном хозяина.

– Нет. Спасибо, – сказал Шимон и тихо закрыл за собой дверь.

* * *

Мне не понравилось, как повел себя Марек. Шимон был мне совсем не безразличен. Не знаю, была ли у нас тогда дружба. Говорят, что нужно вместе съесть пуд соли, чтобы назвать человека другом. Но я знаю, что Шимон поддерживал меня в самые мрачные минуты моей жизни. Без него я бы не справилась. Он не заслужил такого отношения к себе.

Шимон тактично отошел на второй, третий, какой там еще… план. Вероятно, он решил, что я вернулась к Мареку, потому что внешне все выглядело именно так. Ночь, проведенная вместе… А Марек отлично использовал тот момент, когда Шимона не оказалось рядом со мной. После недели «подкатов» Марека ко мне, ласковых слов, пылких обещаний мне снова показалось, что я влюблена.

Я была очень глупой и наивной. К сожалению. Люди учатся на ошибках, но часто, чтобы учиться, человек должен совершить одну и ту же ошибку несколько раз. Это как с новыми словами, когда изучаешь иностранный язык: пока несколько раз не повторишь их – не запомнишь.

25

Две недели назад я попрощалась с Шимоном и поехала в Гданьск. Во время моего отъезда он был сдержан. А я не знала, как полагается вести себя в такие моменты.

Я чувствовала угрызения совести, хотя не знала почему.

– Когда приеду, сделаешь кофе? – спросила я.

– Замётано. Кофе форэва, – коротко ответил он.

– Я рада. – Я хотела по-дружески чмокнуть его в щечку, но он как-то так неловко повернул голову, что наши губы встретились.

– Прости, – сказал он.

– Все в порядке, – улыбнулась я. – Пока.

* * *

Всю дорогу до Гданьска я чувствовала на губах его поцелуй. Я понимала, что это была всего лишь случайность. Он и не собирался… Просто так получилось… Бывает… Но хуже всего было то, что, возможно, я и сама хотела именно этого… Я чувствовала себя точно так же, как пару недель назад, когда я ехала в Руду. За одним, пожалуй, исключением: я ехала в Гданьск и не знала, где теперь мой дом – в Руде или в Гданьске.

Когда я открыла дверь в квартиру, то поняла – мама успела побывать здесь. На столе лежали свежеиспеченные пирожки.

«Добро пожаловать домой, дочка», – прочла я на листке.

Я не знала, мой ли это дом. Но мне было приятно.

Я открыла дверцу переноски. Руди сидел тихо. У него не было желания изучать новую территорию. Я знала, что он привыкнет. Да и мне тоже пришлось привыкать заново.

* * *

Марек по-прежнему был сама любезность. Однако наши отношения – если то, что было между нами, можно назвать отношениями – были какими-то странными: он никогда не ночевал у меня (и это понятно – у него была аллергия на Руди), но и к себе он никогда меня не приглашал. А в остальном он был безупречен – приносил цветы, делал небольшие подарки, ну и всякое такое.

– У меня предложение, – сказал он как-то раз. – Сейчас у нас много заказов, и часть из них я хотел бы передать тебе. Может, пришло время тебе выходить, что называется, на широкий простор, начать работать под своим именем?

– Как это под своим именем?

– Понимаешь, какая петрушка: очень большие и выгодные заказы, предложения, от которых невозможно отказаться. Но я работаю на их конкурентов. А вот если бы ты попробовала создать фирму и работать под своим именем…

Он убеждал меня довольно долго. Рисовал на бумаге диаграммы, чертил таблицы. Результатом было то, что на следующий день он подписал мое увольнение по обоюдному согласию сторон, а я пошла открывать фирму. Теперь я могла работать для себя, на себя. Тогда это казалось мне неразумным, однако, оглядываясь назад, я вижу, что Мареку удалось придумать наконец что-то действительно хорошее для меня. Совершенно случайно, потому что, как всегда, он думал только о себе. Несколько дней спустя у меня уже было много подписанных контрактов. К сожалению, часть из них только на бумаге, потому что Марек считал, что раз он в теме, то должен продолжать работать по ней.

В офис я могла не ходить и работать дома – так решил Марек.

– В кабинете было бы удобнее, – протестовала я.

– Да, я знаю. Но так сложились обстоятельства, что я не могу позволить себе делать проекты для конкурентов у нас в офисе. Представляешь – еще кто-нибудь увидит. Правда, дорогая, по разным причинам будет лучше, если ты поработаешь дома.

Если бы у меня было больше интуиции, я бы начала подозревать, что «разные причины» – это стройная брюнетка с пышным бюстом. Интуиции у меня, к сожалению, не оказалось. Я продолжала пребывать в уверенности, что Марек строит наше общее будущее. А я чувствовала себя обязанной помогать ему в этом. Почему? Сама не знаю.

Для женщины отец ее ребенка всегда будет важен. Вот и мне казалось, что этот мужчина должен быть для меня важнее, чем любой другой. Была ли я важна для него? Вскоре выяснилось и это.

* * *

Я несколько раз звонила Шимону. Он в основном спрашивал меня про Руди. Как он адаптировался к морскому климату. А что тут скажешь? Руди, кажется, жаждал одного – свободы, которой на девятом этаже дома-волны у него совершенно не было. Я его даже на балкон не выпускала без контрольного поводка.

Я думала, что мое возвращение в Гданьск приведет к каким-то шагам со стороны Марека. В конце концов, это он меня сюда вытащил из Руды. Нет, речь вовсе не о том, чтобы он сразу сделал мне предложение, просто почему бы нам не пожить вместе? Но был Руди. А у Марека была аллергия на кошек.

– Как кот? – переспросила я, услышав вопрос Шимона. – Руди, похоже, не очень счастлив. Все не может найти себе место.

– А ты? – спросил он. – Ты счастлива?

Я не знала, что ему ответить.

– Я, кажется, как кот. Уж и не знаю, где мой дом. Я скучаю по Руде, по дому.

– К Мареку не переезжаешь?

– Нет, у него аллергия на кота.

– На кота, – повторил он.

– Да.

– А на тебя у него нет аллергии? – спросил он ехидно.

Наступила неловкая тишина. Он прервал ее:

– Дай мне знать, когда будешь здесь.

– Конечно. Сразу позвоню, и ты придешь к нам!

– К кому это к вам?

– Ко мне и Руди.

– Понял.

Интересно, только мне этот разговор показался странным? Я почувствовала, что потеряла невидимую связь с Шимоном. Мое возвращение в Гданьск прервало ее очень грубо. Стоило ли оно того? Была ли я здесь счастлива?

Не знаю.

У меня начало складываться ощущение, что у Марека аллергия не только на моего кота, но и на меня. Конечно, он не сказал бы мне этого открытым текстом, но я больше не могла доверять ему, как раньше.

* * *

– Смотри, за такую виллу, если с ремонтом, ты можешь получить очень приличные деньги, – сказал Марек однажды.

– Но я не хочу ее продавать, – настаивала я.

– Когда-нибудь все равно придется продать.

– Почему? – возмутилась я.

– Дорогая. Когда пойдут дети, у нас не будет времени ездить туда. Дом обветшает, упадет в цене.

Я всегда млела при мысли о семье, о детях, а Марек, прекрасно зная это, пользовался этим вовсю. Тогда я даже подумала, что он прав. Действительно – какой смысл держать большую виллу в нескольких сотнях километров от постоянного места жительства? Тем более когда пойдут дети.

Но я забыла, что если у тебя есть дети, то неплохо бы жить вместе. А этого мы не могли себе позволить по известной причине – аллергия на кошек.

Поэтому жизнь вместе с Мареком требовала очень многих жертв от меня: я потеряла Шимона, который вытащил меня из глубочайшей ямы в моей жизни, я должна была потерять дом, который был полон памятных вещей от близкого мне человека, и избавиться от своего рыжего друга.

Очень большая цена за то, чтобы быть с Мареком. Стоил ли он этого?

Наверняка нет.

Иногда я думаю, что Кто-то следит за мной и вовремя удерживает от глупости.

И я благодарна Ему за это.

* * *

В конце марта у Марека был день рождения. Я не очень хорошо представляла себе, что можно подарить мужчине, у которого есть все. Причем все самого лучшего качества, от самых лучших производителей. Его не удовлетворил бы подарок, который позволяли мои средства. Впрочем, я никогда не была знакома с последней модой, не следила за техническими новинками. Марек был в курсе всего и мог купить себе все прежде, чем я успела бы об этом подумать.

Я немного волновалась. В последнее время он был какой-то очень нервный, снова начал курить – несмотря на то, что раньше старался этого не делать. Перестал выходить на пробежки, потерял аппетит и желание заниматься сексом.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила я.

– Много работы. С одной стороны, это хорошо – деньги, но с другой плохо – стресс.

– Может, я что-нибудь у тебя возьму?

– Нет, нет. Работы много, но все под контролем.

– Тебе нужен отдых. Как насчет какого-нибудь крутого спа?

Марек улыбнулся:

– А что, неплохой вариант. Есть какой-нибудь приличный спа-центр в районе твоей исторической виллы?

– Наведу справки. – Я прижалась к нему. – Тогда я приглашаю тебя на твой день рождения. Только без мобильника и без ноутбука.

Марек поднял два пальца вверх:

– Обещаю.

* * *

Мы поехали в Лодзь. Я радовалась как ребенок. Я была очень удивлена, когда мы сначала подъехали к моему дому.

– Сюрприз, – сказал он. – На одиннадцать я тут кое с кем договорился о встрече.

– Здесь, у меня? – спросила я. – С кем?

– С оценщиком имущества, – сказал он. – Разве ты не хочешь знать, сколько стоит этот дом?

– Марек, но мне не нужен оценщик. Я и так знаю, чем этот дом ценен для меня и насколько. – Я приложила руку к сердцу. – Это измеряется не деньгами.

* * *

Однако оценщик был уже вызван. Он заглядывал в каждый угол моего дома, а Марек провожал его взглядом и ценными указаниями – вел себя как пан в своем имении:

– Здесь у нас кухня, окна меняли. Перекрытия тоже в хорошем состоянии. Можем осмотреть чердак. Просторный.

– Чердак не можем, – возразила я.

Марек рассмеялся.

– Я не шучу, – твердо сказала я. – На чердак входа нет.

– А что там на чердаке? – спросил Марек.

– Трупы слишком жадных женихов, которые без спроса у невесты привозили оценщиков имущества.

Оценщик удивленно посмотрел на меня.

– Трупы оценщиков там тоже есть, – заявила я. – Штуки три.

– Пани шутит. – Марек попытался обнять меня. – Разумеется, можно и на чердак.

– Нет. – Я встала на ступеньки, перегородив проход. – Хватит. До свидания.

* * *

Когда ушел тот тип, что заглядывал в каждый угол моего дома, я приготовила кофе. Это то, о чем я мечтала все эти несколько недель пребывания в Гданьске. О том, чтобы выпить кофе с молоком, сидя в своем кресле. Кресло, на котором виднелось бледное, для других невидимое, пятно крови. Память о моем ребенке.

Я не говорила с Мареком об оценщике. Я решила, что такой разговор в этот день будет не на пользу. Он уже давно должен был почувствовать, что я не заинтересована в продаже дома. Ему следовало бы принять этот мой выбор и уважать его.

Он тоже не затрагивал эту тему. Он принадлежал к тому типу людей, которые любят заметать проблемы под ковер. Если не видно, значит, этого нет. Я не хотела портить нам выходные.

Я также не звонила Шимону, не сообщала о приезде, не приглашала. Мне казалось, что последняя и единственная его встреча с Мареком напоминала петушиный бой. А курицей, за которую они дрались, была я.

Пообедать мы решили в отеле. Мне не хотелось уезжать отсюда. Я чувствовала, что здесь мое место, здесь я должна быть.

Марек что-то упаковывал в багажник, я еще раз обошла дом вокруг. Мне хотелось запомнить все. Я не знала, когда снова смогу приехать сюда. Но знала, что надо будет вернуться сюда одной, без Марека. Я хотела провести здесь несколько дней со знанием, что никто не будет совать свой нос в мои углы.

– Недолго же вы здесь погуляли. – В нескольких метрах от меня стояла женщина. Та, что обычно. В ее глазах я увидела печаль. – Я думала, наконец-то здесь будет кто-то добрый и я смогу успокоиться.

Она определенно была ненормальной.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила я.

– Можете.

– Скажите чем?

– Зося! Ты идешь? – услышала я голос Марека. И буквально через мгновение увидела, как он вышел из-за угла дома. – С кем ты там разговариваешь?

– А вон с той пани. – Я повернулась к дороге, ища взглядом женщину, но не обнаружила ее.

– Здесь кто-то был? – удивился он. – Я никого не видел.

– Да. Был…

Впрочем, я и сама начала сомневаться, была ли женщина…

* * *

Отель оказался раем. Прекрасная кухня, отличное обслуживание. Большие, просторные номера в старом заводском здании, приспособленном под гостиницу, с интерьерами в стиле лофт. Мы отобедали, отдохнули в номере и пошли в бассейн. Вечером ужин, какой-то фильм, и мы легли спать. Несколько раз меня так и подмывало сказать ему, что я думаю о планировании встреч с людьми, которых я не хочу видеть, но искренне не хотела портить наш уик-энд и его день рождения.

Только утром, после завтрака, когда мы собирались снова в бассейн, Марек спросил, прошло ли вчерашнее.

Я удивленно посмотрела на него:

– Ты о чем?

– Ну, я спрашиваю, прошел ли твой вчерашний гнев. И можем ли мы наконец конкретно поговорить.

– Что значит гнев?

– Вчера ты вела себя очень грубо, – он отчитывал меня, как неразумного ребенка.

– Грубо? – растерянно повторила я. – Я вела себя грубо?

– Ты чуть не выгнала пана Кшиштофа из дома.

– А я вообще его туда приглашала? – спросила я теперь уже в действительно расстроенных чувствах. – Ты приводишь каких-то незнакомцев в мой дом, не согласовав со мной. И это не те люди, которые желают мне добра.

– Зося…

– Что Зося! Ты прекрасно знаешь, что я не хочу продавать этот дом. Мы говорили об этом тыщу раз. Я не хочу больше продолжать эту тему.

– Дом стоит пустой. Не используется, – попробовал он убедить меня.

– Называй это как хочешь. Может быть, это мое капитальное вложение. Может, я и продам его… Вот выйду на пенсию и продам. А пока нет. Запомнил?

– Странная ты. Тебе больше нравится хибара, чем деньги.

– Может, я и странная.

– А я все-таки буду тебя уговаривать.

– Так, мне прямо сейчас выйти или только через минуту?

– Зося. Ты действительно делаешь глупость. Пан Кшиштоф утверждает, что за этот дом можно получить очень хорошую сумму. Возможность уникальная, второй может и не быть.

– Мне плевать на пана Кшиштофа, – рассердилась я.

Я взяла свою сумку и закрыла за собой дверь. На стойке регистрации я попросила заказать мне такси. Когда машина приехала, я назвала водителю адрес своего дома – места, где я чувствовала себя в безопасности.

26

Как только я подъехала к дому и вышла из такси, снова появилась странная женщина. Она стояла в нескольких метрах от меня.

– Вы все-таки вернулись, – бледно улыбнулась она. Она коснулась рукой округлого живота. – Это хорошо, что вы вернулись. Я так надеялась, что вы вернетесь.

– Может, зайдете на минутку? – спросила я, хотя мне не очень-то хотелось куртуазного разговора о детях и самочувствии беременных. При виде женщины, ожидающей ребенка, мое сердце все еще больно сжималось.

– Нет. Я возвращаюсь к своим занятиям. Думаю, что и у вас их тоже немало. Чердак, например.

– Чердак?

– Да. До свидания. Розы нужно обре́зать, – сказала она и ушла.

* * *

Как только я вышла на крыльцо, зазвонил телефон. Марек. Я не хотела отвечать, но после нескольких настойчивых сигналов передумала.

– Слушаю, – резко начала я.

– Привет, солнышко. Ну как, прошло у тебя?

– Что у меня должно было пройти? – сухо спросила я.

– Ну, конечно, не любовь ко мне!

Эти слова я оставила без комментариев.

– Алло? Ты там?

– Я здесь.

– Прости за сегодняшнее утро. Может быть, на самом деле я слишком сильно настаивал на продаже этой хибары.

– Дома.

– Ну хорошо, дома. Может, ты и права, что сначала нужно как следует отремонтировать, доработать и только потом подумать о какой-то хорошей сделке.

– Марек…

– Да, дорогая. Мы не будем поднимать эту тему. Но ведь всегда можно взять кредит под ипотеку, вложиться в какие-нибудь фонды! Так что нет нужды продавать.

– Марек. Я вообще не хочу об этом говорить. Мне сейчас нужно побыть одной.

– А где ты сейчас?

– Дома. Я переоделась во все домашнее и никуда не собираюсь.

– Это хорошо. Отдохни. Заехать за тобой?

– Нет. Я вернусь через несколько дней сама, на поезде.

– А как же Руди?

– С каких это пор ты интересуешься моим котом? Мама его навещает.

– Это хорошо. Я понял – через несколько дней. До встречи.

* * *

Я вошла внутрь, открыла окна, села на диван, покрытый стеганым лоскутным покрывалом, и почувствовала, что я дома.

Покрывало, отреставрированное мной кресло, оставшаяся недокрашенной ножка стола… Я собиралась красить ее как раз тогда, когда открылось кровотечение и Шимон отвез меня в больницу. Я была здесь так недолго, но сколько всего за это время успело произойти.

Просмотрела корреспонденцию, которую почтальон оставил в ящике. Ничего интересного. Счета, рекламки.

Посидев немного, решила прилечь – «переспать напряжение и заботы дня».

Проснулась я в гораздо лучшем настроении. И подумала, что все-таки не стоит портить Мареку уик-энд. Надела красивое нижнее белье, накрасилась и заказала такси до отеля.

В номере никого не было. Наверное, он пошел в бассейн. Раньше он всегда снимал стресс спортом… Лифт остановился как раз на одном уровне с бассейном. Не нужно было выходить, чтобы увидеть, кто там плавает. Все просматривалось через огромное стекло. Буквально все. Марек тоже был виден. Он играл со шнурочками от бикини, принадлежавшего стройной брюнетке с пышным бюстом. После чего, не обращая внимания на окружающих, стал целовать ее живот, придерживая ее за попку.

Патриция.

Откуда она, черт возьми, здесь взялась?

Я метнулась к ресепшн, оставила там свои вещи и выбежала на свежий воздух. Подышать, потому что мне казалось, что я теряю сознание. Я решила, что мне все-таки нужно поговорить с ним. Независимо ни от чего. Я знала, что все кончено, но мне было интересно, почему он так увивался за мной в последнее время.

Я потянулась к телефону.

– Привет.

– Привет, дорогая.

– Хорошо. Ты меня убедил. Я приеду поговорить с тобой обо всем, – сказала я. – О доме, о продажах и инвестициях. Буду через десять минут.

– Где ты собираешься быть, солнышко?

– Как где… в отеле.

– Только… только я утром уехал, ведь не стану же я сидеть тут один, без тебя.

Лжец.

– Ладно, поговорим в другой раз, – сказала я.

– Конечно в другой, вот только сильно затягивать с этим не надо – дело больно срочное, – в высшей степени озабоченно сказал он. – Пойми – чем скорее мы вложимся, тем выше прибыль.

Я очень старалась не высказать ему все как есть: что я на самом деле не собираюсь инвестировать ни в какой бизнес, в котором присутствует он.

Однако что-то удерживало меня от того, чтобы слишком быстро выдать ему эту информацию.

* * *

Возвращаясь в отель, на парковке я увидела машину Марека, а рядом – авто с надписью «Wieclawsky Project». Как я могла раньше не заметить? Я горько улыбнулась. Интересно было только, где я наткнусь на них – в номере или в ресторане. Ну не в бассейне же, ведь там они уже были.

– Добрый день. – Я улыбнулась портье. – Я зарегистрирована в номере сто восемнадцать, и, к сожалению, захлопнула карточку внутри. Можно ли что-то с этим сделать?

Девушка с ресепшен с улыбкой попросила у меня удостоверение личности.

– Все в порядке. Зофья Краснопольская. Нет проблем, вот дубликат.

Я взяла карточку и села в лифт. Третья дверь слева. Глубокий вдох. Может быть, их там вообще нет.

К сожалению.

Они там были.

Лежали в постели. По-видимому, «после». И слава богу, потому что картины маслом «во время» я могла бы не пережить.

– Надеюсь, вам не противен аромат «Бэрберри Уикэнд», – спокойно обратилась я к ним, хотя во мне все кипело. – Потому что, наверное, этим пахнет подушка после вчерашней ночи.

Патриция смотрела то на меня, то на Марека.

– Я пришла… – глубоко вздохнула я. – Пришла сказать тебе, что больше не желаю иметь с тобой дело. Никаких дел. Никогда.

В своем воображении я разражалась гневными тирадами, а то и вовсе театральными пощечинами. Но обошлась без этого. Я боялась, что сейчас расплачусь и сделаю из себя посмешище. Я не могла этого допустить.

– Желаю хорошо провести время. Да, Патриция, не забудь заплатить за отель – боюсь, Марек будет не в состоянии.

Я вышла, хлопнув дверью, и вызвала такси. На этот раз я поехала к Шимону, едва сдерживая слезы всю дорогу.

* * *

Шимон открыл дверь, даже не спросив, кто там.

Луна сразу же бросилась ко мне. Я опустилась на корточки, и она облизала мне лицо.

– Спокойно, девочка, спокойно, – улыбнулась я грустно.

Только когда я поздоровалась с Шимоном и он обнял меня, я заплакала. И не могла успокоиться.

* * *

– Набери в поисковике Марека Венцлавского, – попросила я, выплакав уже целое море слез.

– Мы ищем что-то конкретное?

– Не знаю.

– О’кей. – Шимон прищурился. – Несколько фотографий с какого-то бала. Вон, смотри, и ты тут тоже есть на нескольких.

– Марек любил демонстрировать себя. Фотографии с этих балов потом попадают в престижные ежемесячники. Кто с кем и почему.

– А здесь с какой-то брюнеткой.

– Вот именно. С Патрицией. – Я вздохнула. – Сейчас плавает с ней в бассейне. А вообще-то уже нет.

– Что?

– Мы поссорились. Он уговаривал меня продать дом.

– А ты?

– Я не хотела продавать. По крайней мере, не теперь.

– А в будущем?

– Не знаю. Теперь я ничего не знаю, Шимон. – Я взяла плед и завернулась в него, поджав колени и уперев их в подбородок.

Шимон ничего не сказал, только повернулся к компьютеру.

– «Венцлавский Проект»? – спросил он. – А может быть у него там записано не нашими буквами с закорючками Więcławski Projekt, а упрощенной латиницей Wieclawsky Project – «Вецлавски Проджект»?

– Пожалуй да, ведь у него были виды на западные рынки.

– Наверное, у него не получилось.

– Есть там что-нибудь об этом?

– Есть. Слушай. «Борковский, председатель правления Imperium City S. A., сменил архитектора небоскреба. От предыдущего архитектора он требует компенсацию в двенадцать миллионов злотых. Потрясет ли строительство Imperium City серия впечатляющих исков? Вот уже несколько месяцев продолжается ожесточенный спор между финансирующей строительство небоскреба фирмой Imperium City S. A. и главным проектантом здания, архитектором Мареком Венцлавским и его компанией. Компания Imperium City расторгла контракт с Венцлавским и для надзора за строительством наняла архитектурное бюро из Сопота. Согласно неофициальным источникам, главной причиной расторжения договора с Венцлавским стали обвинения со стороны Imperium City в адрес главного проектанта: его фирма опоздала с доставкой последующих партий документации, необходимой для проведения строительных работ. По неофициальным данным, недавний многомесячный перерыв в работе на строительной площадке в центре Гданьска произошел не только из-за кризиса, но и из-за отсутствия так называемой исполнительной проектной документации».

– Сколько миллионов? – Информация потрясла меня.

– Двенадцать.

– О боже. – Я вздохнула. – Еще что-нибудь пишут?

Шимон быстро пробежал взглядом по тексту.

– Пишут, что за фирмой «Вецлавски Проджект» числится много махинаций, что пострадавшие стали обращаться к Венцлавскому за выплатой причитающихся денег сразу после того, как дело с Imperium City стало достоянием гласности. Венцлавский выступал как субподрядчик конструкторских и отраслевых проектов и не платил исполнителям.

– Господи. Он постоянно спрашивал меня, есть ли у меня какие-нибудь деньги, которые я хотела бы во что-нибудь вложить.

– И что?

– Я не хотела ничего никуда вкладывать – ни во что, кроме дома. Вот из-за чего мы поссорились.

– Подожди, я не все еще прочел, статья длинная. Видишь ли, кто-то основательно перекопал все данные об этом твоем Мареке.

– Это конец. У меня больше нет на него никаких сил.

– Но ты все же вернулась к нему.

– Возможно, я чувствовала себя обязанной. Думаю, что-то было когда-то между нами. Кроме того, все шло к тому, что у нас будет ребенок. Может быть, поэтому я боялась уйти, оборвать контакты… Но то, что происходит сейчас, – это уж слишком. Подозреваю, что главным для него во всем этом были деньги, – сказала я тихо.

Шимон не стал комментировать мои слова. Он продолжал просматривать Интернет в поисках проколов моего бывшего.

– Здесь еще пишут, что он либо вовсе не платил субподрядчикам, либо платил частично и что желающих с ним сотрудничать становилось все меньше и меньше. Проекты были слабые, а недоработки такие крупные, что тянули за собой дополнительные расходы на строительство. С этим никто не хотел мириться, а инвесторы ожидали, что именно он покроет эти расходы в рамках гарантий. А он сразу подавал в суд. Из четырнадцати начатых дел он проиграл семь. Пишут также, что его страховка не покрывала всех исков.

– То-то я удивлялась, что он в последнее время без работы. С заказами у него стало явно не все в порядке. И даже когда они появлялись, я все брала на свою фирму.

– А почему вы приехали в Пабьянице и не остались ночевать в твоем доме?

– Марек хотел отдохнуть в спа-салоне. Это был мой подарок на его день рождения. – Я вздохнула. – Вот теперь он гуляет за мой счет.

– Ты поговорила с ним?

– Очень коротко. Потому что в этом бассейне он меня даже не заметил. Он был так занят развязыванием шнурочков бикини у одной особы.

– Все та же?

– Все та же. Патриция.

– Как она здесь оказалась?

– Наверное, приехала. Перед гостиницей стояла служебная машина Марека. А уверял, что давно ее уволил.

– Если бы ты продолжала работать с ним в одном офисе, ты бы держала руку на пульсе событий…

– Да. Он так уговаривал меня открыть свою фирму. Я даже удивилась, почему он хочет, чтобы я назвала ее своим именем.

– Теперь ты знаешь.

– Теперь знаю. И чем больше я узнаю подробностей, тем страшнее мне становится. Впрочем, у меня-то как раз все шло более-менее нормально, было много клиентов, меня стали замечать на рынке…

– И что теперь? – спросил Шимон.

– Кажется, я вернулась к исходному пункту.

– То есть? – Он поднял брови.

– Думаю, я готова переехать сюда, – сказала я, не отрывая взгляда от него.

Шимон молчал.

Я была уверена, что Шимон что-нибудь скажет, ведь он должен быть рад, что я приехала, что мы возобновим наши встречи, совместные прогулки по лесу, разговоры до полуночи на любую тему. Я прервала затянувшееся молчание:

– Я хочу знать, что ты об этом думаешь.

– Думаю, тебе надо повзрослеть, Зося, – он посмотрел на меня совершенно серьезно. – Пока ты ведешь себя как мятежный подросток, которым, я думаю, ты никогда не была. Ты обижаешься и убегаешь – куда угодно, лишь бы подальше от источника твоих неприятностей. Твои решения продуманы не до конца, и ты принимаешь их просто так. Спонтанно. Сегодня ты хочешь одного, завтра другого. – Шимон все больше нервничал. – Так нельзя! Ты больше не можешь вести себя как взбалмошный ребенок!

– Взбалмошный ребенок? – удивленно повторила я. Мне стало обидно. – Кажется, ты меня с кем-то путаешь.

Луна почувствовала, как в комнате сгустилась атмосфера. Она подошла к Шимону и положила голову ему на колени.

– Зося, реши, наконец, чего ты хочешь, – сказал он, почесывая собаку за ухом. – С одной стороны, ты бросаешься, можно сказать, в омут с головой, за несколько дней проворачиваешь такие дела, с которыми и за месяц не управиться, а когда кто-то поманит тебя пальчиком, ты бросаешь все начатое и бежишь за ним.

– Я не бегала за Мареком.

– Неужели?

Может, я на самом деле слишком быстро поверила ему. Один чудесный ужин, букет роз – и я приняла за чистую монету его заверения, что Патриция – всего лишь незначительный эпизод в его жизни. Как сегодня выяснилось, не такой уж и незначительный. Все это так – но называть меня взбалмошным ребенком? Не слишком ли?

– Я думала, он меня любит, – сказала я.

– А ты его любишь? Или тебе просто надо тепла и любви, и ты полетишь за каждым, кто тебе хоть немного этого тепла даст?

– Ну нет, это явное преувеличение.

– Я просто сказал, что думаю. Зося. Подумай о себе.

– Я не нуждаюсь ни в каких советах. Пойду, пожалуй.

– Надо же, а я было подумал, что ты пришла за советом…

– Нет.

– А зачем тогда нужны друзья? Не для того ли, чтобы давать советы, помогать?

– Друг не сказал бы такого. – Я надела куртку и пошла к себе.

На мгновение мне подумалось, что он побежит за мной, позовет, сделает все, чтобы я вернулась. Не сделал ничего! Может, на самом деле мужчины другие? Они принимают за чистую монету слова «я хочу быть одна». С одной стороны, я была уже сыта всеми его наставлениями, а с другой стороны – чувствовала, что в его словах было больше правды, чем я могла принять и согласиться. Со злостью пиная по пути каждый лежащий на дороге камень и палку, я решила вернуться домой пешком. По дороге я вспомнила, что в гостинице на ресепшен осталась моя сумка. Я еще больше разозлилась, мне все было немило. До дома было несколько километров, но мне нужна была эта прогулка.

* * *

На крыльце моего дома ждал Шимон.

– Пошли, малыш. – Он обнял меня. – Ты заистерила, но за детьми надо присматривать. – Он вытер мои слезы. – Я приготовлю тебе чай, а потом ты спокойно поплачешь.

Так все и было. В тот вечер я сидела, свернувшись калачиком, и плакалась ему в жилетку. Я долго была жесткой. Но пришло время, и река слез должна была пролиться. Должно быть, скопившиеся за долгое время беды прорвали плотину. Шимон ничего не говорил, не утешал меня. Только обнимал и гладил по голове. Просто был. Ведь для того и нужны друзья. Просто чтобы были.

27

– Не ответишь ему? – спросил Шимон, оглядываясь на мой телефон.

Четырнадцать пропущенных звонков.

– Зачем? Чтобы он рассказал мне, как ей плохо от запаха моих духов?

– Может, ответишь? Каждый человек имеет право высказаться.

– Даже в таком тоне?

– Даже в таком. Разве тебе не интересно, как он будет объясняться?

– Хорошо, отвечу, – вздохнула я.

Телефон зазвонил в пятнадцатый раз.

– Наконец, – услышала я в трубке. – Алло, ты там?

– Я здесь.

– Зося, все не так, как ты думаешь.

– Безусловно, все совсем иначе, – сказала я насмешливо.

– Вот именно.

Тишина. Я терпеть не могла тишины в трубке телефона. Если я разговаривала с кем-то, я всегда старалась, чтобы разговор шел гладко.

– Ты что-то хотел мне сказать? Что она оказалась там случайно? Неожиданно проезжала мимо и решила нырнуть к тебе в постель?

– Зося… все не так.

– Марек. Скажи мне, зачем все эти игры? Зачем тебе надо, чтобы я вернулась?

– Это сложно.

– Я знаю.

– Зося. Я знаю, что ты устала, что у нас уже не будет больше ничего…

– О, это что-то новое в твоем исполнении. Тогда зачем эта поездка?

– Я хотел увидеть дом.

– Дом?

– Зося. Мне действительно нужны деньги… – сказал он тихо.

После этого его признания я на мгновение потеряла дар речи.

– И ты все это подстроил? Ты бы уговорил меня на продажу дома, на ипотеку, на все что угодно и после этого дал бы мне пинка под зад?

– Зося. Я бы никогда такого не сделал…

– Да ладно! А то, что ты этим признанием сейчас врезал мне прямо промеж глаз, это как? Да, если я не наделала глупостей и не клюнула на все это, видать, кто-то невидимый следит за мной, бережет меня…

На этом я прекратила разговор… просто прервала связь.

Шимон встал и налил мне вина.

– Надо бы шампанское по такому случаю – отпраздновать то, что я поумнела.

– Извини, не подготовился.

– Ничего, вина должно хватить.

Я выпила целый бокал.

– Ты не пьешь? – спросила я.

– Может, и выпью.

– Ты сегодня не работаешь? Ведь после вина ты не садишься за руль.

– Да, давно мы не виделись… Я больше не езжу на «Убере», – объяснил он.

– Что-то случилось?

– Случилось. Я вернулся в клинику, – сказал он тихо.

– И ты молчал об этом? Это ж здорово!

– Я простил себя. Ей я больше не могу помочь. Но я могу попытаться помочь другим.

– Тем более надо выпить шампанского!

– Я хотел поблагодарить тебя за это.

– Меня?

– Да.

– А меня-то за что?

– В тот день – ты знаешь когда – я понял, что не хочу больше страдать от собственного бессилия. Когда я не смог помочь тебе, чувствовал себя ужасно. Потом до меня дошло, что Магда хотела бы, чтобы я спасал других. Может, так и должно было быть.

– Это хорошее решение.

– Согласен. Я успел понять это. Пока бываю в клинике всего несколько раз в неделю. С сентября, вероятно, вернусь в институт – просят вести практику у студентов. Посмотрим. Пока что все путем.

– То есть жизнь меняется.

– Не то чтобы меняется, просто вырулил на свою колею. Почти три года перерыва. Хорошо, что я более или менее регулярно следил за происходящим в профессии.

– Я помню, как ночевала у тебя первую ночь в Руде. Смотрела твои книги на сон грядущий. И все думала: интересно, откуда у водителя такая тематика? Я была убеждена, что это всё книги твоего друга.

– Какие-то его, но большинство мои.

– У меня такое чувство, что с той ночи прошло очень много времени. Столько всего изменилось.

– Что тут скажешь? Это совершенно нормально, жизнь не стоит на месте. Люди меняются, ситуации тоже. Налить тебе?

– Налей. И себе тоже. В крайнем случае поедешь домой на такси. А если хочешь, можешь остаться здесь.

Он вопросительно взглянул на меня.

– Хотя… наверное, мне пора повзрослеть и решить, что я хочу сделать со своей жизнью…

– Действительно, обдумай все хорошенько – что называется, переспи с этим.

Я кивнула, соглашаясь с ним. На самом деле он был совершенно прав. С какого-то времени я сама не знала, к чему стремлюсь. С одной стороны, я хотела, чтобы ремонт закончился побыстрее, чтобы наконец в доме можно было жить, а с другой стороны, я откладывала тот момент, когда мне придется принимать решение о будущем виллы. И о своем тоже. Сейчас я была уверена, что подсознательно не связывала свое будущее с Мареком, но никак не могла понять: почему на деле я постоянно обманывала себя, цепляясь за нашу с ним совместную жизнь? Может, боялась остаться одна до конца своих дней?

Да. Пожалуй, этого я больше всего и боялась. Несколько раз я пыталась быть независимой, уверенной в себе и в своих убеждениях. Но как-то выходило боком. Можно ли научиться этому? Или мы просто рождаемся с заранее заложенной в нас программой, предпочтениями и у нас нет никаких шансов изменить свою жизнь?

Почему у меня в жизни сложилось так, что я всегда подспудно боялась независимости? И что самыми ходовыми в моем словаре стали вводные слова «похоже», «кажется» или «вроде как»? Почему так получалось, что я заранее считала: со стороны виднее, правы другие, а не я? Может быть, пришло время встать на ноги и показать миру, что я вот она, что я существую? И пусть я капелька в громадном океане, песчинка в бескрайней пустыне, вся такая маленькая, но и у меня в этом мире есть своя, только моя роль, и, может быть, даже очень важная.

* * *

В ту ночь мы долго разговаривали. Обо всем. Ну, почти обо всем. О будущем, но в очень общих чертах. О работе, об увлечениях. Никто из нас не считал, что сможет еще когда-нибудь – хоть раз в жизни – полюбить. Это был тонкий, нежный разговор; мы – может быть, подсознательно – не затрагивали самые главные жизненные темы. Как будто две бабочки облетали одна другую, трепеща надорванными крылышками.

Мы так уже в жизни всего этого наелись, что оба боялись новых «подарков» судьбы. Мы не были уверены, что наш выбор правильный. Однако, когда я проснулась, чувствуя дыхание Луны прямо на лице, я уже знала, что делать. Я знала, где мое место. Наверное, впервые за всю свою жизнь я ни в чем не была так уверена, как в том, что мой дом – это старая вилла на улице Попёлы. Вместе с ветхой скамейкой в саду, со все еще отслаивающейся штукатуркой и скрипучей лестницей, ведущей на чердак.

* * *

Утром Шимон поехал домой. Уезжая, сказал, что в следующий раз принесет что-то более пригодное для сна, потому что нет ничего хуже, чем эта довоенная кровать. У него было дежурство в клинике.

– Если тебе будет нужен врач-гинеколог, то он у тебя уже есть, – сказал он на прощанье.

– Ну и шуточки у тебя! – взорвалась я напускным возмущением.

– Серьезно. Скидку гарантирую! Пять процентов железно.

– Псих! – улыбнулась я.

– Ну, ладно, уговорила – семь. Не обеднею. Но ты должна будешь написать в фейсбуке, как ты осталась довольна услугами доктора Шимона Ярославского.

– Хочешь, прямо сейчас напишу. Совершенно бесплатно, – и я поцеловала его в щеку.

– Все, лечу. Принимать важные жизненные решения.

* * *

Иногда бывает так, что в принятии таких решений нам благоволит судьба. Или, может быть, мы сами притягиваем к себе некоторые события, чтобы оправдать перед самими собой важный жизненный выбор.

Я села с кофе на ступеньках перед домом. Заметила на деревьях первые листочки и поняла, что весна в Руде Пабьяницкой будет сказочной.

По дороге, как обычно, шла та женщина. Я всегда забываю расспросить про нее пана Анджея.

– Добрый день! – крикнула я.

– Добрый день. Вы приняли хорошее решение, – сказала она.

– Я? Решение?

– Ну да, о том, чтобы остаться здесь.

– Откуда вы это знаете? Вы что, говорили с кем-нибудь?

– Знаю. И, пожалуйста, зажгите черные свечи.

– Черные свечи?

– Ты защитишь себя и его от зла, зависти, ревности. Черные свечи – зеркало злых эмоций. Они отводят заговор в сторону того, кто сотворил его. Это необходимо при начале нового этапа в жизни, чтобы избавиться от дурного влияния людей. Выведешь всю злую энергию… Они помогают раскрыть тайну или докопаться до истины. А тайн здесь много.

– Откуда же я возьму черные свечи?

– А ты на чердаке поищи, – ответила она загадочно и, как всегда, исчезла – словно растворилась в тумане.

После такого диалога я задумалась – а все ли со мной в порядке? Потому что кто-то определенно был здесь ненормальным. Или я, или она.

Раскрыть тайну? Но тайну чего? Ведь пан Анджей уже рассказал мне, кому принадлежал дом. Неужели были еще какие-то секреты? Может, мне действительно стоит слазить на этот чердак? Рабочие уже заходили туда; если бы они нашли что-то подозрительное, я бы знала. А ведь казалось, что все уже уладилось, – а тут на тебе!

* * *

Я тогда не полезла на чердак, сделала это несколько дней спустя. Но в тот день я точно привлекла своими мыслями позитивную энергетику: мне позвонили с вопросом – а скорее, с предложением, – не могла бы я взять на себя координацию одного проекта. Коттеджный поселок. Очень большая площадь, с перспективой дальнейшего расширения.

– Только есть одна проблема, – сказал собеседник.

– Какая?

– Вы ведь из Гданьска, да? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Понимаете, это немножко в стороне, а точнее – совсем далеко, рядом с трассой Лодзь – Варшава.

Я громко рассмеялась.

– Все так плохо? – решил по моей реакции собеседник.

– Нет, наоборот, – сказала я. – Так складывается, что в Лодзи я, видимо, задержусь подольше.

Мы договорились о встрече. Через неделю я уже знала, что работать буду здесь, на месте. Зарплата гарантировала мне жизнь на приемлемом уровне. Я знала, что, имея доход от аренды квартиры пани Стефании в Гданьске и от поступавших время от времени заказов, я смогу продержаться сама, сохранить дом и даже отложить немного на будущее. Может, наконец-то закончилась черная полоса? Я была уверена в этом до тех пор, пока мои родители не позвонили и не сообщили, что к ним заходил Марек и просил, чтобы они повлияли на мои «идиотские решения».

Они пытались это сделать. Марек всегда пользовался их поддержкой. Ничего нового. Тот, кто носил дорогие костюмы и держался уверенно, всегда находил признание у моих родителей. Марек соответствовал обоим этим требованиям.

Я не собиралась возвращаться в Гданьск. Во всяком случае, не сейчас. Никто не смог убедить меня сделать это. И тогда Марек позвонил сам и сказал:

– Вот увидишь. Ты еще об этом пожалеешь. Ты будешь очень несчастна в этом своем чертовом доме! Уж я-то постараюсь!

* * *

Его слова долго еще звучали у меня в ушах. Я не могла ничем заниматься. Натянула легинсы, надела кроссовки и кинулась сбрасывать с себя всю негативную энергию. Несколько лет назад я регулярно совершала пробежки. Теперь решила вернуться к этому занятию. Начала с того, что побежала довольно медленно вверх по улице. Потом свернула в лес. Видела поодаль заброшенные виллы – следы фабрикантского великолепия. Как раньше здесь, наверное, было красиво! Я бежала довольно быстро. Однако что-то привлекло мое внимание. Я остановилась. Впереди я увидела березовый крест. На него кто-то положил свежие цветы. Стояла свеча. Здесь? Посреди леса?

Я подошла ближе. Таблички на кресте не было, но вскоре я заметила на спиле перекладины стершуюся от времени надпись: «A. D. 193…». Последнюю цифру невозможно было различить. Неудивительно – прошло почти сто лет.

По мне прошел холодок. Я подумала, что это все март – прохладный месяц, а я вышла на пробежку в довольно легком костюме. Тем не менее я понимала, что озноб, пронзивший мое тело, был связан не только с погодой.

Я полезла в карман. У меня была зажигалка. Не помню откуда, но, скорее всего, это та самая, которую я забрала у пана Анджея, когда тот отказывался бросать курить.

Я зажгла свечу.

– Кто бы ты ни был, покойся с миром, – сказала я.

За деревьями послышалось шуршание. Мне показалось, что кто-то выходит на опушку леса. Нет. Это был мираж. Я ощутила некоторую неуверенность. Еще раз бросила взгляд на могилу и побежала домой. Определенно быстрее, чем обычно.

* * *

Я влетела в дом и сразу вспомнила о черных свечах. Недолго думая, я поднялась на чердак. Там было довольно темно. Через маленькое окошко на большой старый письменный стол, заваленный бумагами, падал солнечный свет. Стопка газет, перетянутая красной лентой, закрытая коробка. Я открыла ее… Черные свечи!

Нет, это невозможно.

Я чувствовала, что теряю рассудок. Я взяла свечи, газеты и спустилась вниз. Устроилась в кресле и стала рассматривать свою добычу. У меня было такое впечатление, что я потихоньку схожу с ума.

Я потянулась к телефону.

– Шимон, когда у тебя заканчивается дежурство? – спросила я. – Мне нужен кто-то, кто скажет, не схожу ли я с ума.

– Не сходишь, – услышала я смех в телефоне.

– Происходят странные вещи. И мне нужно с кем-то это обсудить.

– К вашим услугам. Последняя пациентка у меня в шестнадцать. После этого я могу подъехать к тебе – самое раннее к пяти. У тебя есть что-нибудь поесть или мы снова будем умирать с голоду?

– Можно подумать, что мы хоть раз умирали с голоду, – возмутилась я.

– Шучу. Но я понимаю твое нежелание готовить. Я что-нибудь привезу.

Я вздохнула. Стыдоба. Уже столько времени прошло, а я его еще ни разу не пригласила на ужин. Скоро три. До его приезда два часа. Два часа жизни в сумасшедшем доме можно и не пережить.

Я пошла в ванную и стянула с себя спортивную одежду. Бег резко повысил мой тонус. А может, эта женщина хочет сделать из меня сумасшедшую? Проникла в мой дом, залезла на чердак и подбросила свечи? Надо будет спросить ее об этом, когда она появится снова. Я надела джинсы и футболку. Охотнее всего я осталась бы в халате, но халат, несмотря на мое тесное знакомство с Шимоном, для званого обеда не годится.

Я взяла свечу, вставила ее в подсвечник, зажгла.

* * *

– Зачем эти свечи? – спросил Шимон. – И опять ты не закрываешь дверь.

– Стучаться надо, – строго заметила я.

– Я стучал. И ничего. Я нажал на дверную ручку, и оказалось, что дверь, как обычно, открыта. А зачем эта свеча?

– Зачем? – повторила я его вопрос. – А ты не будешь смеяться?

– Если будет смешно, буду, – сказал он. – Сдерживаться не стану!

– Потому что это такая магия, – сказала я, – которая обозначает конец одного этапа и начало нового.

Шимон проницательно посмотрел на меня.

– Да, я знаю, это безумие, – покачала я головой.

– Почему же обязательно безумие? – задумчиво возразил он. – Если свечи позволяют тебе чувствовать себя лучше, то почему бы и нет?

Я вдохнула с облегчением.

– То есть, как я понимаю, ты заканчиваешь старую жизнь и начинаешь новую? – уточнил Шимон.

Я кивнула.

– Завтра у меня нет дежурства. И в выходные нет. Когда едем в Гданьск – сегодня или завтра?

– Но я не хочу в Гданьск.

– Почему не хочешь? Разве у тебя все вещи уже здесь? Да и Руди нужно привезти домой.

Я улыбнулась. Совершенно не знаю почему, но у меня на глаза навернулись слезы. Шимон заметил это, улыбнулся и обнял меня. Я почувствовала себя под надежной защитой.

28

В Гданьск мы отправились в тот же вечер. Сначала мы подъехали к родительскому дому.

Мне нужно было забрать ключи от своей квартиры.

– Я подожду здесь с Луной, – сказал Шимон.

– Ты шутишь? Идем со мной!

– А Луна?

– И она тоже.

Я позвонила в дверь. Открыла мама, и тут же начались причитания:

– Ребенок, а что же ты так, без предупреждения!.. Здравствуйте, – протянула она руку Шимону.

– Здравствуйте, – поздоровался Шимон.

Мне показалось, что моя довольно строгая и сухая в обхождении мама тает под лучами его взгляда и улыбки. И окончательно подкупили маму мои слова, что Шимон – врач в Лодзи. Луна тоже получила свою порцию любви.

– Бернард, дочка приехала! – воскликнула мама. – С другом.

– С другом? – раздался из кухни голос отца. – Если ты имеешь в виду этого мошенника и ловчилу Венцлавского, то он, конечно, не ее и не наш друг!

– Бернард! – упрекнула мать отца. – Иди сюда, поздоровайся.

– Добрый день, – улыбнулся Шимон и представился: – Шимон Ярославский.

– Бернард Краснопольский. – Папа пожал Шимону руку.

– Пан Шимон – врач, – подчеркнула мама.

– Я тоже врач, только обо мне она никогда с такой гордостью не говорила, – констатировал папа. И с улыбкой добавил: – Может быть, уже слишком седой и живот у меня слишком большой. Видишь, дружище, каково это. Пока у тебя пресс в порядке, тебя хвалят. Надо пользоваться преимуществами молодости, а то, когда прибавится живот и седина, сплошная тоска.

– Бернард!

– Хорошо, что это не Марек, а то бы у меня давление подскочило. Но теперь пусть скачет сколько захочет – три доктора дома, – сказал он. – А специальность, если можно полюбопытствовать?

– Шимон гинеколог, – сказала я.

– Гинеколог? – поморщился папа. – Это мне точно не пригодится. Иду готовить чай.

– Ты особо не парься, – шепнула я Шимону, – они у меня в принципе нормальные, честное слово.

– Вполне, – подтвердил он. – И теперь тоже.

* * *

Мы сидели за столом. Папа принес чай, а мама нарезала пирог.

– Мы приехали, потому что я возвращаюсь в Руду.

– Мы это уже однажды где-то слышали, – сказал папа.

– Я знаю, что принимаю решения опрометчиво, но… теперь я чувствую, что должна, – объяснила я. – Поэтому Шимон приехал со мной. Все, что смогу, я упакую и погружу в его машину, заберу свою, Руди тоже возьму с собой. Как-никак отпуск у меня!

Папа почесал затылок.

– А как же работа?

– На своей фирме я могу работать где угодно. Я получила крупный заказ между Варшавой и Лодзью. Как будто судьба мне наконец начала благоволить.

– Ну, хорошо. Делай, как считаешь нужным. А как захочешь вернуться, милости просим. Ты ведь знаешь – для тебя здесь всегда есть место.

Мама вышла на кухню. Через некоторое время я услышала ее голос.

– Зося! Иди-ка сюда, на минутку!

Как только я вошла, она сразу начала расспрашивать.

– Зося, а этот Шимон – он кто?

– Этот Шимон – просто Шимон.

– Я не хотела бы слишком лезть в твои дела, но…

– Но лезешь, – рассмеялась я.

– Ну лезу, – призналась мама. – И что?

– Что «что»?

– Что-нибудь из этого выйдет?

– Мама!

– Хорошо, хорошо, я больше не спрашиваю. – Она пожала плечами. – На вид человек он добрый.

– Я знаю, мама. Потому что он и есть добрый человек. Хороший человек, который получил хороший удар от жизни.

– Он в разводе?

– Вдовец.

– О боже. Я больше ни о чем не спрашиваю. – Мама обняла меня.

Уж и не вспомню, когда она обнимала меня в последний раз.

– Будь счастлива, дочка, и не делай глупостей.

* * *

– В Гданьске в последний раз я был, кажется, в детском летнем лагере, – сказал Шимон, когда мы подошли к моей квартире.

Мы стояли на балконе и любовались видом. Мне повезло, что с балкона моей квартиры было видно море. А в хорошую погоду – даже Хельский полуостров.

– Мы жили в какой-то школе рядом с высоченным жилым домом, – продолжал Шимон. – Да, я помню, что в этой школе был бассейн, и мы все очень обрадовались этому. Только когда добрались до места, оказалось, что бассейн на ремонте.

– Школа с бассейном? – спросила я. – Может, это та самая, в которую я ходила?

– Не знаю. Я помню, что перед входом в школу был такой большой якорь из какого-то тяжелого металла. У моих родителей где-то есть фотография: я сижу на самом верху этого якоря.

– С ума сойти! Ты был в моей школе в летнем лагере! Думаю, только в ней есть бассейн и якорь.

– Посмотри, как мир тесен. Может быть, мы когда-то прошли рядом друг с другом?

– Каждый раз, когда я играла в песочнице или на детской площадке, мимо нас ребята ходили из лагеря к морю.

– Интересно, сколько раз в жизни люди пересекутся до того, как их судьбы позже каким-то образом свяжутся?

– Наверное, много раз. Слушай, если ты так давно не был в Гданьске, мы обязательно должны сходить хотя бы на улицу Длугу, на Длуги Тарг, на Мотлаву.

– А есть на это время?

– Есть. Тебе ведь не обязательно возвращаться завтра?

– Нет, на работе я должен быть только в понедельник.

– А мы можем оставить их вместе? – Я показала на спящую Луну и на Руди, который вообще не обращал внимания на собаку.

– Если Руди не причинит ей вреда, то можем.

– Я думала о Луне.

Луна, самая добрая собака в мире, услышав сквозь сон свое имя, помахала хвостом.

* * *

Мы сели в мою машину и поехали в центр. Я припарковалась рядом с театром.

– На Длугу мы должны войти через Золотые Ворота, – предупредила я, – по-другому не считается.

Мы гуляли довольно долго. Так долго, что не попали ни в один ресторан. Было уже слишком поздно.

– Остается только кебаб.

– Ладно, сгодится и кебаб, – согласился Шимон.

У меня тогда было ощущение, что я здесь туристка. Что приехала в Гданьск на выходные, гуляю, а потом ем кебаб в небольшом турецком круглосуточном баре.

– А какой план экскурсии на завтра? – спросил Шимон.

– А тебе что, сегодняшних развлечений мало?

– Мало, – улыбнулся он, приблизился ко мне и коснулся пальцем уголка моего рта. Я на мгновение задержала дыхание.

– Кетчуп, – пояснил он.

* * *

Мы проговорили до глубокой ночи. Я рассказывала ему о том, как познакомилась с пани Стефанией, как мы подружились. Достала альбом с фотографиями. Я следила за тем, чтобы у пани Стефании были фотографии всех важных моментов моей жизни.

Мне нужен был такой вечер.

– Пошли спать, – сказала я. – Я постелю тебе постель в другой комнате.

Наши кровати разделяла стена. Я долго не могла заснуть. Я слышала, что и Шимон тоже. У Луны и Руди все прошло намного быстрее. Когда мы вернулись с прогулки, они спали, прижавшись друг к другу, как инь и ян. Инь – очень большая и совсем белая, а ян – маленький и рыжий.

Я почувствовала, что тоже хочу к кому-то так прижаться. К тому, кто лежал прямо за холодной стеной. Однако у животных все получается лучше.

* * *

Суббота прошла у нас под знаком упаковки моих вещей в бесчисленные картонные коробки.

– Ненавижу эти сборы, – сказала я. – Ненавижу.

– Подумай, что эти вещи на новом месте будут напоминать тебе обо всем самом прекрасном из твоего прошлого.

– Именно так я и думаю, – и улыбнулась.

Мы продолжали методично собирать книги. Некоторые вещи принадлежали Мареку, я складывала их в отдельную картонную коробку. Вдруг я услышала скрежет ключа в замке входной двери. Дверь открылась, на пороге стоял удивленный Марек.

– Ты должна была приехать только на следующей неделе, – сказал он.

– Так получилось. Я изменила планы. Но я рада тебя видеть.

– Правда? – удивился он.

Только через минуту он увидел Шимона.

– Привет, – сухо поздоровался он.

– Привет, – ответил Шимон.

И мне снова показалось, что их встреча напоминает петушиный бой.

– Нет, я на самом деле очень рада видеть тебя, – повторила я. – Можешь забрать свои вещи. – Я указала на коробку. – И вернуть мне ключи. – Я протянула руку.

– Но, но… если мне понадобится за чем-нибудь сюда прийти?

– Не понадобится, забирай сейчас, – сказала я. – Квартира будет сдана в аренду. Кроме того, я не вижу причин, почему у тебя должны быть ключи от нее. – Внешне я была решительна, но внутри меня всю трясло.

Марек молча взял коробку и отдал мне ключи. Из квартиры он вышел, даже не попрощавшись.

Я вздохнула с облегчением. Уже можно было не прятать свои настоящие эмоции.

– А ты храбрая девочка, – заявил Шимон. – Очень храбрая. А мне действительно не нравится этот тип.

Я посмотрела на него и рассмеялась.

– Мне он тоже не нравится, – согласилась я с Шимоном. – Но, как говорится, проехали. Повод выпить. И даже надраться.

– К вашим услугам, – сказал Шимон и стал искать в коробках бутылки, которые мы уже успели упаковать.

– Если подскажешь, где коробка с вином, дело пойдет быстрее!

– Вино в коробке с надписью «Книги – детективы и приключения».

– Ну да. Логично. Выпьешь вина – и сразу начнутся приключения, которые могут довести до детектива.

– Да нет, просто для книг коробка слишком маленькая, вот я ее и приспособила для бутылок.

– Не оправдывайся, – сказал он, разливая вино по бокалам. – Твое здоровье.

* * *

Через несколько часов в наших жилах уже текло вино. Мы выпили две бутылки. Беспорядок как был, так и остался, но уже совсем не беспокоил нас. Мы расположились на полу среди картонных коробок и прекрасно чувствовали себя.

– А что в коробке с надписью «Любовные романы»? – спросил Шимон.

– «Любовные романы»? – переспросила я. – Не помню. – Я потянулась к коробке и подтащила ее к себе. – Пустая.

– Никаких романов? А как же жить без них?

– Это философский вопрос! Где любовные романы? Пропали. Представляешь? Что произойдет, если все любовные романы исчезнут?

– Вымрем.

– Вот именно, – подтвердила я. – Как динозавры. Вымерли каких-то семьдесят миллионов лет назад.

– Грустно было бы, – сказал он.

– Очень.

– Хватит уборки на сегодня, – попросила я.

– Как скажешь.

Я посмотрела на свою кровать, заваленную бумагами, книгами и прочими мелочами, у которых временно не было своего места.

– Тогда иди в другую комнату, – сказал он.

– Пойду почищу зубы.

– Я тоже.

Мы вместе пошли в ванную. Я едва держалась на ногах. Мир кружился. Я давно столько не пила. Шимон вышел из ванной. Я переоделась в пижаму.

Когда я вошла в комнату, он уже лежал в постели. Я ничего не соображала, голова кружилась, и я завалилась рядом с ним, с краю. Лежать было неудобно.

– Я могу к тебе прижаться? – спросила я, уже засыпая.

– Ну конечно, – сказал он.

Он обнял меня, а я, прижавшись к его теплому телу, вырубилась сразу. Больше я ничего не помню.

* * *

Утро бывает трудным. Особенно когда выпьешь две бутылки вина на двоих, а потом идешь спать с кем-то, о ком до сих пор можно было думать исключительно как о друге.

Или просто хотелось так думать. Я проснулась и знала, что день будет нелегким.

Сначала мне было трудно понять, где я нахожусь, но потом я вспомнила, что заснула, прижавшись к Шимону. Красота.

Я встала с кровати и пошла в ванную. Почистила зубы. Из кухни пахло чем-то очень аппетитным.

– Доброе утро, – услышала я.

– Доброе утро, – ответила я, опустив голову. Мне было слегка не по себе.

Шимон спас ситуацию – он подошел ко мне и сказал:

– Давай закроем этот вопрос. Да, мы спали в одной постели. Я надеюсь, что ты хорошо выспалась. И должен сказать тебе, что ты была чудесно теплой.

– Но я все помню.

– И я тоже все помню, – улыбнулся он. – Ты легла рядом со мной, прижалась, как маленький котенок, и сразу заснула. А жаль.

– Жаль? Почему?

Шимон посмотрел на меня. Его глаза улыбались:

– Просто жаль, – повторил он.

– А что мы могли бы, например, делать, если бы я не заснула? – Я открыто подначивала его.

– Что? – повторил он. – Мы могли бы обсудить несколько важных мировых проблем.

– Например?

– Например, то, что ты должна немедленно застегнуть две верхние пуговицы пижамы, а лучше всего – одеться, а я должен вернуться к тостам, иначе у нас будет нечего есть, и нам, к сожалению, с пустым желудком придется вернуться в постель.

Я улыбнулась, подошла к нему и крепко обняла.

– Спасибо, – сказала я.

– За что? – удивился он.

– Просто за то, что ты есть. Просто так.

* * *

Шимон с Луной уехали в воскресенье днем. Я отложила отъезд на середину понедельника.

Они взяли с собой большую часть коробок. Из моих вещей остались только мелочи. Странно выглядела эта квартира, свободная от всех сувениров и безделушек. Как будто лишилась души. Но я понимала, что вместе с предметами я забираю и дух этого дома. Мне будет намного легче адаптироваться в Руде. Уже навсегда. Было ли мне жаль покидать Гданьск? Да, было жаль. Я чувствовала, что связана со своим родным городом, но пришло время перемен. Впервые в жизни я осознала, что я взрослая и сама принимаю решения. Я также чувствовала, что действительно могу все. И никто не испортит мою мечту. Какую? Я просто хотела быть счастливой. Новая жизнь представлялась мне широкой дорогой. Дорогой, по которой я могла бежать или идти медленно, вдыхая аромат каждого встречного цветка и любуясь пейзажами. Я могла повернуть и направо, и налево. Могла на секунду остановиться, чтобы отдышаться. Все это зависело только от меня. Теперь мне нужно было дышать. Забирая с собой воспоминания пани Стефании, я очень хотела узнать ее историю. Ту историю, которую она не успела рассказать мне.

Часть четвертая

Анна

♥

Ты не можешь изменить прошлое, но прошлое всегда вернется, чтобы изменить тебя – и твое настоящее, и твое будущее.

Джонатан Кэрролл. Белые яблоки

29

Таинственная вилла в Руде Пабьяницкой. Как веселятся короли мануфактуры.

На Пабьяницком шоссе между 10 и 12 вечера. Шикарные господа и дамы, прикрывающие лица вуалью. Одна из многих вилл на Черной Дороге. Невинный флирт или что-то еще. Обнаженные танцовщицы и фильмы, щекочущие нервы. Их величества изволят веселиться!

В утреннем тумане.

* * *

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

Хенрик Дворак кашлял все сильнее. Вот уже две недели, как он жил в Руде, известной своим благотворным климатом, но ему не становилось лучше. Клару он похоронил три недели назад; видимо, постепенно подходило и его время. Ему было всего сорок два, и он должен был жить полной жизнью, а между тем все указывало на то, что будет лучше, если он уже сейчас начнет свыкаться с мыслью о неизбежном конце.

Он оперся на массивный стул и попытался отдышаться. Это было нелегко. Ему казалось, что еще немного – и его дыхание того и гляди отлетит от него навек.

Рука потянулась за газетой недельной давности. Опять никаких хороших новостей. Как же он устал. Устал от жизни. Он медленно опустился на стул, дрожащей рукой поднес ко рту стакан с холодным чаем. Может быть, что-то покрепче, чем крепкий чай, и взбодрило бы его, но здоровье не позволяло.

Хенрик Дворак сделал много хорошего за свою жизнь и не жалел ни о чем. Казалось, все уже сделано; может, уже пора умирать? Однако у него не было ощущения, что настал именно тот момент, когда надо уйти из этого мира. Но разве для ухода из мира существует «тот», «правильный» момент?

У него было все: деньги, состояние, красивая жена. Клара была очень красива. Можно даже сказать, женщина небесной, эфирной красоты. Но, в сущности, ничего этого ему не было нужно – слишком активно уходил он в дела, в бизнес, слишком далеко уходил от того, что в простонародье называется жизнью. В том числе и от своего здоровья.

Как же трудно дышать. И с каждым днем все труднее и труднее.

Он сделал все, что мог. Совсем недавно построил огромную фабрику, жилой дом для рабочих. У него было несколько магазинов, не только в Лодзи.

У него есть талант приумножать деньги. Его состояние было оценено в пять миллионов злотых. Сумасшедшие деньги.

Когда Клара начала сильно болеть, он решил, что должен уделять ей больше времени, и преобразовал свою фирму в акционерную компанию. Актив был поделен на пять тысяч акций. Он сохранил за собой контрольный пакет, но большую часть собственности распределили между родственниками. В основном это были родственники жены, потому что у него родственников не было, а детей от Клары он не дождался: слабое здоровье жены не предоставило такой возможности.

Он очень устал от всего. В прошлом году из-за кризиса пришлось сократить число занятых, уменьшить зарплаты оставшимся. На территории завода вспыхивали забастовки. Он не хотел в этом участвовать. Сохранил себе около десяти процентов акций, остальное переписал на племянника жены, которого воспитывал с детства. Он знал, что фирма в его руках будет процветать.

Так и случилось. Клеменс только что принял решение о расширении завода, строительстве новых цехов – ткацкого и прядильного, приобрел ткацкие станки, другое оборудование. У Хенрика не хватило бы смелости в такие трудные времена вкладывать деньги в производство, однако он поддерживал Клеменса настолько, насколько был способен. Но теперь даже для этого не хватало сил, потому что он сам нуждался в поддержке и уходе.

Хенрик кашлянул, взглянул на часы. Он ждал Ка-роля Ржепецкого уже третий день. Наверное, ничего не выйдет из того договора, о котором так просила его Янина, жена Кароля. Эта женщина нравилась ему. Иногда она приносила яйца, иногда домашние заготовки. А еще она дала саженцы фруктовых деревьев, чтобы вокруг виллы было красиво. Потом, когда люди стали говорить, что она слишком часто заглядывает к «старому Двораку», перестала приходить. Говорят, что вроде как даже от мужа ей досталось. За якобы амуры с богатым фабрикантом.

– Пан Хенрик, это я из благодарности хотела, – сказала она однажды, когда принесла корзинку разных вкусностей. – Я никогда не забуду того, что вы сделали для моего сына.

– Пани Янина, я бы любому помог.

– Я знаю. Я знаю, что вы помогаете людям, я знаю. Но я благодарна за ваше деликатное отношение ко мне и вообще за все.

Если бы он мог повернуть время вспять, то наверняка не стал бы помогать. Если бы только мог знать будущее. Но каким бы ни было это будущее, оно никогда не бывает черно-белым. В нем всегда есть серые оттенки, полутона. Иногда очень плохой человек может сделать в жизни нечто такое, что в будущем отзовется чем-то хорошим. Может быть, именно поэтому однажды зимней ночью Хенрик, подъезжая к своей вилле, остановился рядом с улицей Пилсудского, заметив лежащего в канаве юношу. Молодой человек был без сознания. Его одежда была грязной и рваной, на лице застыла кровь. Понятно – парня избили.

Молодой Куба – Якуб Ржепецкий. Хенрик знал, что парню нравились гулянки, что тот часто попадал в нехорошую компанию, а ему, Хенрику, нередко доводилось спасать его из трудных ситуаций. Вот и на этот раз. Протащил его по снегу к дому, раздел, обработал раны на лице, уложил в свою кровать и просидел рядом с ним всю ночь. Только утром, когда Куба проснулся и протрезвел, он сообщил о случившемся Янине, матери парня.

Куба полдня гулял где-то возле прудов Стефанского. По крайней мере, так он утверждал. По всей видимости, слуги не впустили его внутрь, потому что вечера у Стефанских устраивались не для таких. Хотя, хотя… Исключительно обаятельный, этот брюнет с темными глазами – южный тип красоты – мог выбрать любую женщину, точно ягоду из блюда с клубникой или малиной. В том числе и женщину из высшего общества.

* * *

Кубе Ржепецкому было всего девятнадцать лет, но он уже был известен своим авантюрным складом характера. Человек он, может, был и не плохой, но с детства капризный и упрямый. И больше всего отличался слабостью к представительницам прекрасного пола. А когда он превратился в высокого и статного мужчину, его томная красота стала бросаться в глаза даже самым требовательным дамам. Куба часто оказывался в центре любовных приключений. Он был из тех людей, у которых есть все, что только они пожелают. Нельзя сказать, что к поставленной цели он шел по трупам, – просто использовал свое личное обаяние. И до сих пор ему все удавалось.

До сих пор. А чтобы быть точным – ровно до лета прошлого года, когда в церкви Святого Иосифа он впервые увидел Анну. Она одиноко стояла в боковом нефе и пела «Аве Мария» таким ангельским голоском, что Куба забыл обо всем на свете – только и хотел, что слушать его и слушать. Грудь Анны поднималась и опускалась в такт дыханию. Так бы и смотрел Куба на эту шейку и плечи всю свою жизнь. Он бы с удовольствием сорвал с нее белую блузку, снял красную шляпу и занялся бы с ней любовью, ни на что не обращая внимания. Однако он знал, что такое он может себе позволить только в «Веселом Домике» мадам Врублевской или на тайных свиданиях с госпожой Мюллеровой. Такие женщины, как Анна, туда не ходили. И в тот самый момент, когда Анна закрыла глаза, чтобы перевести дух перед второй строфой, Куба Ржепецкий решил: чего бы это ему ни стоило, эта девушка будет его. Он сжал кулаки в предчувствии ожесточенной борьбы, огляделся вокруг и заметил, что не он один украдкой смотрел на девушку… Даже его отец умиленно таращился на нее, что не ускользнуло от внимания матери.

– Кароль, – прошептала мать, слегка подтолкнув мужа. – Сосредоточься, пожалуйста, на молитве.

Куба решил, что простое лицезрение того явления, каким была Анна, и есть настоящая молитва. Он благодарил Бога за ту красоту, на которую с того дня собирался смотреть каждый день.

* * *

Анне Ростишевской было семнадцать. Она переехала из Лодзи в Руду Пабьяницкую совсем недавно, сразу после смерти родителей. Поселилась в доме своей тети, у которой была швейная мастерская на Марысине. В Лодзи она училась на курсах кройки и шитья у мадам Гринблат, и тетка сочла, что помощь племянницы ей определенно не будет лишней. Конечно, она понимала, что присутствие молодой девушки в доме может иметь определенные последствия, но надеялась на здравый ум племянницы. К сожалению, она не предвидела, что юноши, заметив эту красивую молодую женщину, совершенно потеряют голову. И здравый рассудок Анны не будет иметь здесь слишком большого значения.

Анна замечала все эти взгляды незнакомых мужчин, но оставалась равнодушна к ухаживаниям, сосредоточившись на работе. Она считала, что у нее еще много времени, чтобы завести семью или вступить в любовные отношения. Кроме работы подмастерья она соглашалась помогать портнихе в обслуживании приемов у Горака, самого большого рудского фабриканта, или на танцах у прудов Стефанского. Там она еще могла иногда позволить себе развлечься – конечно, с согласия тетки. Танцы обычно продолжались до утра, однако Анна старалась уходить пораньше. В частности, после того, как однажды вечером Куба Ржепецкий прилип к ней и не отходил от нее ни на шаг. Он был как тень. Она много слышала о его богатом и не всегда славном прошлом и не хотела иметь с этим смуглым, темноглазым мужчиной ничего общего. Вот и на этот раз ей удалось незаметно, как она думала, улизнуть.

– Панна Анна! Вы уже уходите? – услышала она издалека. – Панна Анна! Я вас провожу!

Она боялась возвращаться с ним. Тетя утверждала, что Куба Ржепецкий известен тем, что если он что решит, то буквально прет напролом, несмотря ни на какие последствия. Анна понимала: Куба заинтересовался ею до такой степени, что ничто не остановит его от того, чтобы заполучить ее.

– Панна Анна! – услышала она прямо за спиной.

Она остановилась.

– Панна Анна, вы уже уходите? – спросил парень в очередной раз.

– Да, я обещала тетушке, что помогу ей завтра утром с шитьем. Свадьба скоро у соседей. Тетя шьет платье.

– Может, я вас провожу? Вам не страшно одной возвращаться?

Анна не сказала, что самое страшное для нее вернуться с ним.

– Я, я…

Внезапно на террасе появилась женщина, скользнула презрительным взглядом по Анне и обратилась к молодому человеку:

– Якуб, вальс играют. Вы обещали мне вальс, в конце концов.

– Панна Анна, простите. Если бы вы были столь любезны и обождали меня минутку, я бы проводил вас домой.

– Спасибо вам, большое спасибо. Мне нужно идти. До свидания.

Он повернулся к женщине, протянул ей руку, и пара вошла внутрь. Анна вздохнула с облегчением. Она оглянулась, проверила, точно ли за ней никто не увязался, и быстро побежала домой.

30

– Иногда я жалею, что ты не инженер, а то тут работы непочатый край, – сказала я Шимону.

Он пришел ко мне на следующий день после того, как я вернулась из Гданьска. Как только у него закончилось дежурство, он взял Луну и приехал прямо ко мне. Мне казалось, что он вот-вот заснет, но держался он стойко. Допивал кофе – купил две порции в кафе на заправке, вторую достал из машины и протянул мне.

– Спасибо! Но я могла бы сделать кофе здесь! Не зря же кофеварку привезла!

– Кофеварку привез я, – сказал он. – Она в коробке с надписью «Одеяла».

– Логично! Кофе тоже согревает…

– Не только. Боюсь, без кофе я бы сюда не добрался. Скажу тебе, что работа водителя, по-моему, была проще.

– Ты возвращаешься за руль?

– Возвращаюсь. За руль. В самом высоком смысле слова – Яцек хочет, чтобы я его заменил.

– Это, наверное, хорошо?

– Пока не знаю. Я думал, что процесс адаптации будет идти постепенно, но, похоже, Яцек мечтает об отпуске, а я его должник.

– Согласна. А что у тебя там в этом милом, издающем неземной аромат бумажном пакете? – Я глянула ему через плечо.

– Зло этого мира, – серьезно произнес он.

– Покажешь мне, как выглядит это «зло»?

– Как, прямо здесь, на улице? – рассмеялся он.

– Тогда идем в дом. – Я взяла его за руку и привела домой.

– А это что? – спросил он при виде старой машинки «Зингер».

– Швейная машинка, – гордо сообщила я. – Принесла с чердака.

– Сама? – испугался он.

– Ну нет, – призналась я. – Пан Влодек помог.

– Работает? – Шимон стал ее рассматривать, повертел приводное колесо машины.

– Похоже, не совсем. Теперь ты понимаешь, почему я мечтала, чтобы ты был инженером?

– Пока нет.

– Тогда бы ты мне ее починил. А то я боюсь, что пан Влодек поселится здесь и я получу по башке от его жены, – пожала я плечами.

– Справедливо, – сказал он. – Вот ты бы, например, хотела, чтобы я поселился?

– Ты уже поселился, – быстро сказала я. – А теперь покажи мне все зло этого мира.

Злом этого мира оказались две зерновые булочки и два сладких рогалика с маком. Кроме того, Шимон получил от пани Крыси самодельное домашнее масло и повидло из слив.

– Как же люблю я белые булочки… – вздохнула я, налегая на лакомство. – И сладкие рогалики тоже.

– А как же диета бегуна? – спросил Шимон с полным ртом.

– Завязываю со спортом. Теперь я буду типичной провинциалкой, – и впилась зубами в божественный рогалик с повидлом. – Возможно, провинциалкой, которая иногда совершает пробежки по лесу. Хотя боюсь, что если ты будешь показывать мне зло этого мира чаще, то я смогу только сидеть в кресле. Тогда я буду счастливой тучной провинциалкой, которая ест сладкие булочки и сидит в кресле.

Шимон рассмеялся.

– А где твое кресло?

– Занимаюсь реставрацией, – сказала я. – Пока что распорола обивку. Собираюсь снять ее, покрасить каркас, нафаршировать новым поролоном.

– Ага, и после всего этого ты говоришь, что тебе нужен инженер. Ты сама со всем справляешься, – сказал он.

– Машинку не могу починить.

– А она что, сломана? – спросил Шимон.

– Не знаю. Еще не проверяла.

– Посмотрим, – сказал он. – У моей бабушки была такая. Иногда бывает достаточно смазать ее, и все заработает.

Я вопросительно посмотрела на него.

– Глаза кота из «Шрека». Понимаю. Сейчас проверю.

* * *

Действительно, машинка работала. Шимон смазал механизм, помог вдеть нитку. Я в принципе умела шить на машинке, однако эта несколько отличалась от той, что была у меня раньше.

Ура! Работает! Я сшила несколько кусков ткани для нового чехла на кресло, а когда закончила работу, заметила, что Шимона нет рядом. Я повернула голову. Он спал на диване.

Я раскрыла коробку с надписью «Приключения» – помню, что там были одеяла, – укрыла его и вернулась к работе.

Кресло, которое я нарисовала в своем воображении, должно быть таким: рама белая, а чехол (его я шью сама) – в стиле «крейзи-пэчворк». Мне нужно было много ярких лоскутков, чтобы добавить энергии этому дому.

Шимон спал, а я шила на старой машинке и думала: кем был человек – наверняка женщина, которая работала на ней несколько десятилетий назад? Была ли она счастлива? И как сложилась ее судьба?

Снова и снова я нажимала на педальный привод машины, которая, как мне казалось, уносит меня в совсем другие времена. Надо будет спросить пана Анджея, кто работал на ней до меня. Когда я на ней шила, то чувствовала не только энергию добра, но и большую печаль.

31

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

Вилла на Жеромского – на улице, которую когда-то называли Черной Дорогой, – постепенно ветшала. У одинокого мужчины, к тому же больного, не было сил обихаживать себя. В доме царил беспорядок. Везде пыль и грязь. Такая же разруха и на дворе. Если и было здесь что красивого – так это черешневый цвет на деревьях в саду за домом. Хенрик провел этот день в постели. У него пропал аппетит, он ничего не ел. Такое состояние продолжалось уже неделю. Ему хотелось закрыть глаза и больше их не открывать. Нет, он вовсе не собирался умирать, но и сил жить у него тоже не было. Он впал в полузабытье.

Через некоторое время он увидел над собой лицо Янины. Он даже не услышал, как она вошла. У него всегда была открытая дверь, потому что он хотел, чтобы соседи поскорее узнали, что смерть уже взяла его в свои объятия.

– Пан Хенрик. Я принесла вам яйца. И куриный бульон. Муж уехал на два дня, вот я и пришла.

Хенрик хотел поблагодарить ее, но кашель помешал ему хоть что-то произнести.

– Успокойтесь, пан Хенрик, успокойтесь, – сказала Янина. – Не говорите ничего.

Хенрик указал рукой на стол. Там лежали документы. Он закашлялся и из последних сил сказал:

– Вот документы. Я отдам вам всё в обмен на уход за мной. До смерти.

– Я не понимаю.

– Пожалуйста, прочтите.

Янина взяла документы. Она неуверенно посмотрела на них.

– Я мало что в этом понимаю. Это должен посмотреть Кароль, – сказала она.

– Хорошо, но только поскорее, чтобы успел до моей смерти, – засмеялся он. Смех быстро перерос в сильный кашель.

Янина положила свою ладонь на его руку.

– Пан Хенрик, вы больше ничего не говорите. Я сама поговорю с мужем. Мы сообщим вам о своем решении сразу, при первой же возможности.

* * *

Кароль Ржепецкий был недоволен. Его жена ходит к незнакомому мужчине, когда могла бы сидеть дома, да еще какие-то бумаги ему тут под нос тычет. И говорит, что тот должен их подписать. С каких это пор женщина может указывать ему, что делать?

– Все имущество хочет нам отдать, только чтоб ходили за ним, – сказала Янина.

– А когда отдает? Когда? – спросил он.

– Ну, после своей смерти.

– А если он поправится?

– Не похоже. Кашляет ужасно.

Кароль нахмурился и начал читать документы, бормоча:

– Ты смотри будь поосторожнее с этим Двораком, а то еще чего доброго в дом какую-нибудь заразу притащишь… Что правда, то правда – с деньгами у нас беда, да еще Куба где-то шатается по ночам… Имение будет нашим, если у Дворака не будет потомства, – резюмировал он.

– Не будет, не будет, – поспешила подтвердить Янина. – Он даже не ходит, не может о себе позаботиться.

Кароль смотрел с недоверием, а вернее – с неверием во внезапно свалившееся на него счастье.

– Я подумаю, – сказал он, когда они уже тихо лежали в семейной постели.

– Он нуждается в помощи.

– Янка, помощь много кому нужна. Всему миру не поможешь. – Он повернулся на другой бок. Но сколько ни вертелся, никак не мог заснуть. В конце концов разбудил жену.

– Янка, а если он еще долго проживет? И мы себе только хлопот прибавим, если придется за больным человеком присматривать? Тебе мало того, что за Кубой мы присматривать не успеваем? А случится, дети у нас пойдут, что тогда? Мы ведь не такие старые.

Янина ничего не сказала. Она закрыла глаза. Однако в ту ночь она долго не могла заснуть.

* * *

Куба стоял у двери и все слышал. Дворак долго не протянет. Точняк. Ох, как ошибается отец, что не подписывает эти бумажки. Вот если бы ему предложили такую сделку!

Он сжал кулаки.

Если бы ему… Да он не раздумывая сразу бы согласился.

Уход. Тоже мне проблема. Старик долго не протянет, тут и делать ничего не надо. Ну, разве что помочь ему самую малость уйти из этого мира… Но от этой мысли он быстро отказался. Дворак был хорошим человеком и даже ни разу не встал ему поперек дороги. Более того, если бы он тогда не нашел Кубу в той канаве, неизвестно, что бы с Кубой было. Надо, подумал Куба, завтра сходить к Двораку и поговорить с ним о будущем.

* * *

Однако на следующий день Куба не пошел к больному фабриканту. Он слышал от приятелей, что на прудах Стефанского снова устраивают танцы. И что якобы там будет Анна. А этому он противостоять уже не мог. К тому же Анна осталась совсем одна, потому что ее тетя совсем недавно умерла. Не повезло девушке – конечно, ей нужен опекун. Он, Куба Ржепецкий, очень бы на это сгодился.

Куба пришел на танцы довольно поздно, веселье было в самом разгаре.

Он везде искал Анну, но нигде не мог найти ее. Два раза он танцевал с Мюллеровой, прижимался к Майеровой практически на глазах у ее мужа, который смотрел в стакан и уже ничего не видел. Он продолжил поиски девушки уже на улице и дошел до самого ее дома. Было темно. Постучал в дверь. Никто не открывал. Так ее нет дома или она прячется от него?

От злости его темные глаза потемнели еще больше. Он колотил в дверь так громко, что его начали призывать к порядку из соседнего дома. Напоследок пнул изо всех сил косяк, оставив на нем изрядную вмятину, и пошел домой. По пути была вилла Дворака. Тут он решил посмотреть, жив ли еще старик. Может, следует поторопиться с подписанием документов?

Успеется. Завтра. Сегодня он был слишком разочарован тем, что не увидел золотых волос Анны, но еще больше расстроен из-за того, что она явно не одобряла его ухаживания. Однако он не терял надежды на изменения к лучшему.

* * *

Анна в ужасе стояла на кухне. В руке она держала нож. Кто-то ломился в дверь. Она понимала, что после смерти тети превратилась в объект мужских домогательств.

– Панна Анна, откройте дверь! Это я, Куба.

Услышав его голос, она исполнилась решимостью ни за что не открывать. К этому типу у нее доверия не было ни на грош. Она боялась, что еще много плохого случится в ее жизни из-за него.

* * *

Куба много раз пытался остаться наедине с Анной. Однажды он украдкой поцеловал ее. Девушка оттолкнула его и убежала. Парень не мог этого пережить. До сих пор никто ему не отказывал. В ту ночь он выпил больше обычного, и все ему казалось достижимым. Когда он увидел, что Анна возвращается домой, он спрятался за деревьями. Девушка вовремя заметила его и побежала вверх по улице Жеромского. Было темно, однако его глаза успели привыкнуть к сумеркам. В нескольких метрах впереди он все еще видел белое платье Анны. Еще момент – и он сможет схватить ее!

Слишком много алкоголя. В голове у него все кружилось.

– Анна! – пробормотал он.

Ему стало плохо. Он пригнулся под деревом. Его рвало.

Когда он поднял голову, девушки уже не было видно. Он громко выругался. Ему ничего не оставалось, как направиться к ее дому. Ведь когда-нибудь она должна вернуться. И тогда он ей покажет, как бегать от Кубы Ржепецкого.

* * *

Анна бежала что было сил. Элегантная обувь и белое платье, которое она надела сегодня, только мешали. Она боялась. Ах, как она боялась! За ней, шатаясь и что-то бормоча, бежал Куба Ржепецкий. Она до сих пор чувствовала на своих губах его поцелуй, а в основном запах алкоголя. Поцелуй, который он просто взял силой, прижав ее к дереву. Она бежала, то и дело вытирая губы.

Она не могла допустить, чтобы нечто подобное случилось еще раз. Не могла!

Она бежала вверх по улице Жеромского. Куба уже почти догнал ее, и она не знала, где ей спрятаться. Лес не казался ей подходящим убежищем. И тогда ей на глаза попался дом Хенрика Дворака. Она никогда раньше не видела хозяина этого дома – когда она переехала к тете, он уже был болен, – но слышала, что живет здесь Хенрик Дворак, человек добрый.

Только бы у этого доброго человека дверь была открыта!

Она взбежала по ступенькам на крыльцо и схватилась за ручку двери. Дверь открылась с легкостью.

– Слава Богу, – прошептала она. Быстро вошла внутрь, захлопнула дверь и в изнеможении села на пол в темной прихожей. Первое ее впечатление – что дом нежилой: выглядел пустым, и такой затхлый воздух, будто здесь никто не проветривал и не убирал годами. Однако через некоторое время она услышала кашель. Она боялась заговорить. Боялась, что, когда этот человек обнаружит ее присутствие, то потребует, чтобы она покинула дом как можно скорее. А уйти сейчас она никак не могла. Она обязательно уйдет, но только не сейчас, когда снаружи ее ждет преследователь.

– Анна! Где ты? – доносились до нее полупьяные призывы с улицы.

Она зажмурилась, как маленький ребенок, который думает, что если он ничего не видит, то и его никто не видит.

– Анна! Где ты, черт бы тебя побрал?

Она старалась не дышать. Она знала, что здесь он ее не найдет, но боялась, что хоть какой-нибудь шум, даже самый тихий шорох, привлечет к себе его внимание. Она услышала скрип половиц. Кто-то шел к ней из другой комнаты: опираясь на трость, к ней приближался пожилой, заросший щетиной мужчина. Она посмотрела на него умоляющим взглядом и приложила палец к губам.

Некоторое время он смотрел на нее, потом понимающе кивнул. Выглянул в окно и увидел вдалеке уходящего Ржепецкого. Проводил его взглядом, пока тот не исчез из виду. Старик едва стоял на ногах.

– Простите, – сказала она, поднимаясь с пола. – Простите, что вторглась в ваш дом. – Она схватилась за дверную ручку. – Я ухожу. Будем надеяться, что я больше не увижу его. Меня зовут Анна Ростишевская, и я никогда не вхожу без спроса в дома незнакомых людей, но так получилось. Простите.

Хенрик попытался что-то сказать, но снова зашелся кашлем.

Анна взяла его под руку, хотя это было и неудобно, и малоприятно: мужчина уже давно не мылся и не менял рубашку – в ней же он и спал.

Она под руку довела его до спальни. Повсюду валялась грязная посуда. На столе, на полу. Мухи кружили вокруг испорченных фруктов, которые, по-видимому, кто-то принес некоторое время назад. Анна смотрела на все это в ужасе.

– Пан Хенрик! Это невозможно! – чуть не закричала Анна.

Мужчина опустился на кровать.

Она накрыла его одеялом и дала себе слово, что сразу, как только сможет, поменяет ему белье. Потом накрыла его еще теплым пледом и широко распахнула окно.

– Надо эту болезнь изгнать, – сказала она. – Ветер унесет ее!

Она сколько смогла прибралась в комнате, вынесла всю посуду на кухню, подмела пол. Беспорядок все еще присутствовал, но уже не царил. Мухи, видать, поняли, что их лишили здесь еды, и улетели.

– Вам кто-нибудь помогает? Вы же не можете оставаться один!

– Иногда, – буркнул Хенрик. – Иногда Янина Ржепецкая. Но в этой семье только она, я хотел, я хотел… – Он не договорил.

Девушка покачала головой.

– Я помогу вам, – сказала она.

Хенрик уже не слышал этого. Он заснул.

* * *

Половину ночи Анна занималась уборкой. Разожгла печь, нагрела воды, перемыла целую гору посуды, вычистила все, что требовалось, и постелила постель в другой комнате. У нее больше не оставалось сил ни на что. Было уже давно за полночь, когда она прилегла. Она засыпала, размышляя, что можно сделать, чтобы пан Хенрик перестал кашлять – хотя бы на некоторое время. Пока она не знала, как справиться с этим. Тем не менее ей удалось сделать столько в своей жизни, что и от кашля Хенрика Дворака она сумеет найти средство. Но сначала ей нужно немного поспать. Не станет же она возвращаться ночью домой. То, что она здесь, не знает никто. И неважно, что скажут люди, важно быть в согласии с самой собой. Она легла и сразу же уснула.

* * *

Проснулась она очень рано. Сначала не поняла, где находится, но, услышав кашель, сообразила – Хенрик Дворак. Она была на его вилле. Она все вспомнила.

Она встала, умылась. Надо было подумать о еде. Продуктов было хоть и не много, но они были. Янина Ржепецкая, видимо, заботилась о том, чтобы у Хенрика была еда. Но что мог сделать со всем этим больной мужчина? Яйца, мука, молоко… Правда, молоко уже прокисло, но ничего – на простокваше можно сделать отличные лепешки. Сухая колбаса тоже была. Анна размочила черствый хлеб в яйце, зажарила его на плите, посыпала сахаром и отнесла Хенрику. Он уже не спал.

Он смотрел на девушку удивленными глазами.

– А то я уж подумал, что мне все это приснилось, – сказал он.

Он неуверенно смотрел на чистоту вокруг.

– Спасибо.

Анна улыбнулась.

– Это еще не все. Сейчас… Сейчас я вам помогу умыться. Нагрею воду. Вы пройдете во вторую комнату, а эту я приберу. Если в доме беспорядок, то и болезнь держится дольше.

– Мою болезнь никакая уборка не одолеет, моя болезнь навсегда, – сказал он. – Нужно чудо, чтобы она исчезла.

– Иногда и чудеса случаются, – улыбнулась Анна. – Пожалуйста, завтрак. Я сделала из того, что было. Сейчас я вас покину, надо кое-что прикупить, а пока поставлю бульон, замешу тесто на хлеб. Вы тем временем покушаете и вымоетесь. А потом, Бог даст, случится чудо, и вы поправитесь.

32

Я не могла перестать думать о той истории, которую прошлым вечером мне рассказал пан Анджей. И, как всегда бывает с интересными историями, – он прервался на самом интересном.

– Кто была эта Анна? – спросила я.

– В другой раз.

– Пан Анджей, так нельзя!

– Можно, можно! Вы лучше займитесь друг другом, не то пролетят лучшие годы. Потом будете жалеть об этом.

Шимон улыбнулся.

– Действительно, пойдем, займемся друг другом, – сказал он и схватил меня за руку.

Всю дорогу домой мы шли держась за руки, а Луна радостно бегала вокруг нас.

– Как ты думаешь, кем была Анна? – спросила я у Шимона.

– Не знаю. Но раз пан Анджей о ней рассказывает, то наверняка была кем-то важным.

– Это может показаться очень глупым, но я чувствую ее. Я чувствую, что эта история важна и для меня.

– Это история твоего дома. Все и происходило вот в этих стенах. Она шила на твоей машинке – вернее, это ты шьешь на ее машинке. Ее нога ступала по тем же половицам, по той же лестнице, вы топтали те же самые тропки.

– Странно все это, правда? Этот дом видел больше, чем мы, и все помнит. Радость, любовь, боль.

Пока мы шли к дому, в моем воображении вставали картины прошлого; я видела, как молодая девушка бежала от преследователя. Я прониклась ее страхами и сильнее сжала руку Шимона.

– Тебе холодно? – спросил он, обнимая меня за плечо.

– Нет. Просто я подумала о ней и поняла, как, должно быть, ей было страшно.

Он остановился и нежно провел ладонью по моей щеке:

– Тебе больше не нужно бояться. Ты нашла свое место на земле.

– Слава Богу, что у меня есть ты, – улыбнулась я ему.

Он улыбнулся мне в ответ. От него пахло сигарой пана Анджея и мужским одеколоном. Я могла простоять так целую вечность. Он крепко обнял меня и погладил по голове. Я закрыла глаза.

Мы так простояли, наверное, минуту. Потом я осторожно освободилась из его объятий и прошептала: «Пошли».

Молча добрались до дома. Что я чувствовала тогда? Я чувствовала магию, но не понимала до конца, какое отношение имеет эта магия к нам и к истории этого дома.

* * *

В тот вечер мне показалось, что Шимон хотел задержаться у меня подольше. А я вела себя как старосветская девушка: и хотела, и боялась. Не из-за Шимона ли я так быстро приняла решение вернуться?

– Все, пора, иду, – сказал он около полуночи. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказала я.

Мне всегда казалось, что когда я говорю кому-то «спокойной ночи», я искренне желаю ему этого. «Спокойной ночи» – это было так естественно.

Я проводила Шимона до двери. Прямо перед выходом он остановился, словно колеблясь. Я была уверена, что он хотел что-то сказать.

– Закрой за мной дверь, пожалуйста, – прошептал он. – Не забудь.

– Закрою.

– Я подожду и проверю.

– Уходи, а то не выспишься.

– Иду.

Он улыбнулся и вышел. Я закрыла за ним дверь.

Через некоторое время я услышала, как он нажал на дверную ручку.

– Всего лишь проверка, – сказал он. – Спи спокойно.

* * *

Я спала неспокойно. Мне снилась Анна, расхаживающая по моему дому. Утром я проснулась рано и больше не смогла заснуть. И тогда я подумала: а может, пан Анджей уже не спит? Может, сходить к нему и услышать продолжение истории?

К восьми я уже была готова к пробежке: надела спортивный костюм и вышла из дома. Руди провожал меня укоризненным взглядом: надо же, кто-то осмелился разбудить его до десяти.

Я побежала в лес. Хотела получить настоящую спортивную усталость. Вспомнила, что когда-то видела в лесу березовый крест, и решила найти его. Кажется, я ходила кругами. Приложение в моем мобильнике рисовало странные узоры на карте. Я не могла найти это место. Может быть, это было совсем в другой стороне? А может, этого креста посреди леса и вовсе не было и это все мне показалось? Я немного испугалась своих странных мыслей, но после нескольких интенсивных подъемов в гору окончательно успокоилась.

* * *

Действительно, бог с ними, с крестами, за работу пора браться. Вернувшись с пробежки домой, я решила приготовить себе кабинет. Я пока не пробовала работать здесь, но знала, что отпуск не может длиться вечно. Импульсом к организации рабочего места был звонок от мамы, что она сдала доставшуюся мне от пани Стефании квартиру студентам-медикам из своего института.

С одной стороны, я обрадовалась, а с другой – почувствовала, что мне действительно больше некуда возвращаться. Эта глава в моей жизни была закрыта и пришло время начать что-то новое.

Я вспомнила о черных свечах. Та, которую я зажигала раньше, еще не догорела до конца. Я зажгла ее, прибрала свой будущий кабинет и села к компьютеру – в поисках самой недорогой обстановки. Наверняка здесь раньше стояла красивая мебель, но, к сожалению, почти ничего не сохранилось. Пан Влодек сказал, что если бы я хорошо посмотрела, я бы, наверное, нашла эту мебель у соседей – у тех, кто жил в Руде давно. Может быть. Знать бы, что искать.

* * *

Кабинет я решила устроить в дальней комнате дома.

Это было большое помещение, с прямым выходом в сад.

Я всегда мечтала о таком рабочем месте. Меня не особо прельщали открытые пространства, которым бы так обрадовался Марек в своем офисе.

Меня не покидало ощущение, что это были две совсем разные жизни. Здесь и там. Теперь и тогда.

Я чувствовала, что нахожусь в нужном месте. Я села в кресло и начала читать книгу, которую нашла на чердаке. Книгу о любви. Листала ее, страница за страницей, и пыталась представить себе ту, которая раньше вздыхала над ней, читая эту историю. И снова подумала об Анне.

* * *

Днем позвонил Шимон.

– А сегодня кто кого приглашает на обед – я тебя или ты меня? – спросил он прямо.

– А мы разве обедаем вместе? – удивилась я.

– А разве нет?

– Лично я с удовольствием, – сказала я.

– Супер. Буду через полчаса.

– Подожди! А может, купишь что-нибудь? Какую-нибудь китайскую еду?

– Да, не видать мне обеда, – рассмеялся Шимон.

– Понимаешь, с тех пор как пан Анджей называет всех кур по именам, я начинаю подумывать о вегетарианстве.

– Вот тогда ты наготовишься! Ладно, привезу что-нибудь. Через полчаса.

* * *

После обеда, конечно, я заставила Шимона пойти к пану Анджею. На этот раз мы пошли вчетвером. Первой бежала Луна, потом шли мы, а замыкал шествие Руди. Правда, на полпути он исчез. Я знала, что он будет ждать меня вечером дома. Он всегда входил через слегка приоткрытое окно на втором этаже. Это было нашим неписаным соглашением, чтобы не сказать ритуалом. Из всех существ мужского пола, с которыми я была как-то связана, лучше всех я ладила с Руди. Однако, когда я шла рядом с Шимоном, мне казалось, что Руди недолго придется оставаться единственным мужчиной в моей жизни.

33

Завтра я впервые выйду на прогулку, а через несколько дней моя жизнь вернется в норму. Это не доктора, это ты меня исцелила. Думаешь, это всего лишь красивые слова? Нет. Мне захотелось жить, чтобы иметь возможность любить тебя, я хочу жить, потому что люблю тебя. Нет такого лекарства во всей фармакопее, которое было бы ценнее и действеннее радости. Стремление организма к жизни побеждает зло; любовь побеждает смерть.

Знаешь, когда мы стареем? Когда мы теряем способность активно любить. Ты знаешь, почему мы умираем? Потому что мы мучаемся жизнью без любви.

Зофия Казанова, «Больше чем любовь», Краков, 1908

* * *

О чем де́вичьи грезы,

Когда в сердце заноза

Не дает ни вздохнуть, ни уснуть?

О чем тихо мечтает

И цветком вырастает,

Начиная свой жизненный путь?

О минуте светлого счастья,

Таять под любимого взглядом,

И в погоду чтоб и в ненастье

Быть с ним рядом, всегда рядом.

И под звуки скрипок небесных,

Облако фаты теребя,

Услыхать над песнями песню:

Милая… люблю тебя.

* * *

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

Хенрик Дворак снова и снова твердил про себя слова Анны: «Тогда случится чудо, и вы выздоровеете».

Он закрыл глаза. Ему казалось, что чудо уже произошло. В тот самый миг, в тот самый момент, когда Анна открыла дверь его дома и вошла в него. Плохие люди, сами того не ведая, иногда помогают восторжествовать добру. Вот и Куба Ржепецкий невольно поспособствовал этому чуду.

Хенрик впервые за долгое время поел горячее. Он был не в состоянии съесть все, что Анна ему наготовила.

– Еще немного, и аппетит вернется, – сказала она. – Моя бабушка говорила, что от болезни лучше всего бульоны. И ингаляции советовала делать. Я сегодня соберу разные травы…

Хенрик слушал как завороженный. У него было ощущение, что с тех пор, как Анна проветрила его комнату, он может даже дышать глубже. Он провел рукой по щетине. Да, тут нужна бритва. Ему впервые за долгое время захотелось привести себя в порядок.

– Я сейчас принесу бритву! – Анна будто читала его мысли.

* * *

Через несколько часов Хенрик уже лежал в другой комнате. Анна завершала уборку в его спальне, на плите кипел бульон, в духовке пеклось мясо, в доме пахло пирогами.

Он был восхищен этой девушкой. Она пришла к нему домой, чтобы найти спасение. Но как только заметила, что помощь нужна ему, немедленно ее оказала.

Чудо.

Он будет благодарен Ржепецкому до конца дней своих. Анна суетилась по кухне и пела. О чем?

О минуте светлого счастья,

Таять под любимого взглядом,

И в погоду чтоб и в ненастье

Быть с ним рядом, всегда рядом.

И под звуки скрипок небесных,

Облако фаты теребя,

Услыхать над песнями песню:

Милая… люблю тебя.

Хенрик улыбнулся. Анна была именно в том возрасте, когда бутон распускается и превращается в цветок. Впервые за долгое время этот больной человек решил, что он хочет прожить достаточно долго, чтобы как можно дольше наслаждаться хотя бы созерцанием этого цветка. Он надеялся, что чудо, явившееся к нему в образе заботящейся о нем Анны, – это и есть исполнение самой заветной его мечты.

* * *

Прошел месяц, а Кароль Ржепецкий все еще не мог принять решение об опеке над Хенриком.

– Я не желаю, чтобы моя жена прислуживала какому-то мужчине.

– Кароль, людям вообще надо помогать. – Янина была тверда.

– Вот и помогай вообще. Почему конкретно ему? Помогай у нас по дому. Работы непочатый край: сын, куры, сад.

– Наш сын уже взрослый человек, Кароль.

– Да какой он взрослый – ведет себя как ребенок. И вообще: у тебя слишком много свободного времени, слишком много, нужно найти тебе занятие.

Янина сокрушенно качала головой. Боялась, что скоро у нее станет слишком много занятий. Она еще не говорила об этом мужу, но все больше и больше понимала это. Муж был прав. В такой ситуации она не могла помочь больному человеку. До нее доходили слухи, что девушка-портниха, Анна, поселилась на его вилле, но она не хотела верить в эти сплетни. Ну посудите сами: неужели найдется молодая девушка, которая захочет ухаживать за больным мужчиной? Разве что в расчете на его состояние? Но чтобы так просто продать себя? У Янины такое в голове не укладывалось. Ну-ну. Теперь она должна беспокоиться о своей семье, а не о чужих бедах. Тем более что беспокоиться было о чем: Кубы уже несколько дней не было дома. Она боялась, что ему уже ничто не поможет.

* * *

Куба Ржепецкий не просыхал уже две недели. Как только он узнал, что Анна, это воплощение невинности, скромности и добродетели, живет с богатым Хенриком, он начал топить свое горе в вине. А когда ты обаятельный молодой мужчина, когда ты в центре компании, достать выпивку, крепко бьющую в голову, не проблема. Поэтому она, выпивка, была у него каждый день. Пруды Стефанского стали его вторым домом. Правда, и здесь случались осечки: однажды даже Мюллерова дала ему от ворот поворот, когда он заплетающимся пьяным языком начал приставать к ней со своими комплиментами.

Куба скатился на самое дно. По крайней мере, так ему казалось. Но он ошибался, не подозревая, что существует еще второе дно, гораздо глубже первого.

Вскоре он попал и туда.

* * *

Хенрик Дворак чувствовал себя все лучше и лучше. Когда он предстал перед Анной гладко выбритый, в чистой одежде, удивленная девушка увидела перед собой мужчину в расцвете сил. Несколько измотанного болезнью, сильно изможденного, но все еще импозантного.

– Я бы не узнала вас, – сказала она, покраснев.

Хенрик улыбнулся. С тех пор как эта молодая особа появилась у него в доме, он почувствовал себя решительно лучше. Она заботилась о нем так, как никто и никогда о нем не заботился.

– Ты дала мне второе дыхание, силы, Анна.

– Это чудо, пан Хенрик. Я же говорила, что чудеса случаются.

Они случаются. Хенрик был уверен, что это правда. Только теперь он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы собраться с мыслями и вспомнить, что пережил за прошлый месяц. Месяц, за который он, кажется, вернулся к жизни. Правда, к другой жизни – теперь был человек, который заботился о нем. До сих пор это ему приходилось беспокоиться о Кларе, заниматься делами фабрики. Он всегда сам принимал все решения и должен был всегда быть начеку. За этот месяц он наконец смог отдохнуть. В его жилище теперь порядок, а мухи, которые так ему докучали, исчезли.

Сначала Анна читала ему какой-то роман. О любви. Наверное, она нашла старую книгу, еще его матери. Неважно о чем – важно, что она каждый день садилась на стуле рядом с его кроватью, и он мог слышать, как иногда от волнения ее голос срывается, потому что любовь на страницах книги была красивой, хоть и драматичной. Потом, когда из соседней комнаты послышался стук швейной машинки, он еще раз взял этот роман. «Это не доктор – это ты меня исцелила», – прочитал он и улыбнулся. Ему было хорошо. Кажется, впервые в жизни ему так хорошо. Его пронизывало какое-то чувство, которого он до сих пор не испытывал, но точно знал – оно связано с желанием преодолеть болезнь. Что это было? Любовь? Наверное, да. Любил ли он раньше? Нет. Клару ему выбрала семья. Он не протестовал. Такие были времена и такова была судьба. Анну он выбрал сам. Вернее, это она его нашла – грязным, запущенным и почти умирающим. Она не колеблясь помогла ему.

Он встал с кровати и оделся. Пошел в другую комнату. Он наблюдал, как она сосредоточенно шила. Она слюнявила нитку, потом вдевала ее в иголку. Швейная машинка всегда была у него в доме. Ей не нужно было приносить свою. И на самом деле она переехала со всей швейной мастерской к нему. Но пока что принимала клиенток там же, где и раньше. Но, может быть, пришло время перемен?

– Панна Анна, – вдруг сказал он. – Вы прекрасно выглядите.

Девушка покраснела.

– И давно вы за мной наблюдаете? – Она поправила аккуратно заплетенную косу.

– Достаточно, чтобы быть в восторге от вас.

– Спасибо большое, но я не привыкла к комплиментам.

– А вы должны привыкать. Я буду часто их повторять. Вы как солнце осветили мою жизнь. И я просто надеюсь, что если благодаря вам я почти выздоровел, то вы не исчезнете из моей жизни так же внезапно, как появились.

Анна смутилась еще больше и ничего не ответила.

Хенрик улыбнулся. Может быть, не все еще потеряно.

* * *

Однажды Анна поняла, что Хенрик ей не безразличен. Она знала, что, решив поселиться у незнакомого мужчины, она многим рискует. Рискует своей репутацией, профессией. Возможно, клиентки больше не захотят шить у нее платья. Но одного она не ожидала – что переезд к Хенрику грозит и ей разбитым сердцем.

Она влюбилась в мужчину лет на двадцать старше ее, не вполне здорового, но которому с каждым днем становилось все лучше. Его щеки больше не были такими впалыми, лицо разгладилось, он чаще стал улыбаться. Как вообще такое возможно, что у нее получилось то, чего раньше не смогли сделать врачи? Ведь Хенрик на самом деле умирал.

Значит ли это, что, когда он полностью выздоровеет, ей придется возвращаться к себе, в пустой дом? И что она опять будет подвергаться приставаниям подвыпивших молодых людей, возвращающихся с танцевальных вечеринок? Здесь, у Хенрика, она чувствовала себя в безопасности. Она поселилась в маленькой комнатке наверху, окно которой выходило прямо в цветущий черешневый сад. Деревья отцветут, дадут плоды. Кто сделает из них вкусные компоты и заколдует в пахнущие ванилью пироги, если не она?

Впервые она подумала, что чудеса случаются, когда Хенрик сказал ей, что она прекрасно выглядит. Понятное дело, она всегда старалась выглядеть аккуратно, но не ожидала, что он это заметит.

Однако он заметил.

Сердце ее радостно запрыгало, а мир закружился и замелькал в глазах. Она как раз шила свадебное платье для дочери Мюллера. Настоящее произведение искусства. Захочет ли она сама когда-нибудь такое надеть? Неважно, каким будет платье, лишь бы любовь цвела, как те черешни за окном. И чтоб потом дала плод.

Она покраснела от одной только этой мысли. Не время думать о таких делах. Кончила дошивать оборку к юбке, заварила чай и пошла в комнату Хенрика. Он уже не лежал, а сидел в кресле. Читал книгу, которую она нашла в своем столе.

– Панна Анна, можно вам кое-что почитать? – спросил он.

– Конечно.

– Присядьте здесь, рядом со мной. – Он указал на кресло и стал читать ей отрывок, который читал уже много раз в одиночестве. Отрывок, над которым он размышлял неоднократно. Отрывок, который открыл ему глаза на любовь.

– Панна Анна, я тоже думаю, что это вы исцелили меня. – Он взял ее руки в свои и посмотрел ей в глаза. – Я знаю, что это невозможно, чтобы тот, кто уже подыскивал для себя место в земле, вдруг выздоровел. Все еще в это не верю. Но разве… – Он резко встал с кресла, подошел к открытому окну, из которого на комнату лился свет весеннего солнца. Он слегка наклонился и оторвал от черешни веточку.

– Анна. – Он опустился перед ней на колени. – Не согласится ли пани стать моей женой? Возможно, у меня осталось мало времени в этом мире, но я думаю, что с вашей помощью этого времени будет намного больше, и оно будет прекрасным. Анна, это как в той книге, что ты читала мне каждый вечер. – Он протянул ей веточку, осыпанную цветами.

– Анна, ты станешь моей женой?

По щекам девушки покатились слезы.

– Да, – сказала она так тихо, что он едва расслышал ее. – Да, – повторила она.

Она смотрела на него блестящими от слез глазами. Еще совсем недавно он был для нее совершенно чужим человеком, она почти не знала о его существовании. Месяцем ранее она, испуганная, нашла убежище в его доме, а теперь он предлагает ей защиту на всю жизнь.

Хенрик уткнулся лицом в ее ладони и некоторое время стоял на коленях перед ней. Он не ожидал, что ему в жизни еще будет хорошо, ведь, приехав в Руду, он был уверен, что потерял все. Но получилось так, что он обрел новую жизнь.

34

История любит повторяться. Вот и я, когда оказалась в Руде, думала, что многое потеряла – налаженный быт, работу, друзей. Однако все чаще задумывалась, не получила ли я гораздо больше, приехав сюда. И каждый день убеждал меня в этом.

Ежедневные встречи с паном Анджеем стали ритуалом. Мне нравилось сидеть в его маленьком домике, на старом диване. Стефан часто прибегал и требовал свою порцию ласки. Однажды в дом вошла даже курица. Может, Мальвина, а может, какая другая. Никогда не знала их по именам.

Собиралась я пойти к пану Анджею и в тот день.

Это только кажется, что в небольших городах люди на расслабоне, чуть ли не постоянно отдыхают, – на самом деле забот у них невпроворот. Кроме встречи с паном Анджеем у меня был намечен обед с Шимоном, которому я с самого утра пыталась дозвониться. Не отвечал. А еще я сидела за компьютером и делала текущую работу… Не считая того, что «держала руку на пульсе мира», слушая фоном радио.

– Доброе утро, – услышала я голос диктора. – Сегодня мы вспоминаем тридцатые годы и незабываемую песню Толи Манкевичувны «О минуте светлого счастья». На этот раз предлагаем ее в современном исполнении. У микрофона Ирена Сантор.

Юлию Цезарю такое и не снилось – столько дел сразу.

Я пыталась работать, но меня постоянно тревожило, что я не могу связаться с Шимоном. Часто бывало, что он не отвечал сразу, но потом всегда перезванивал.

Я сделала еще несколько попыток дозвониться. Безуспешно.

Днем я позвонила в клинику. Нарываться на истеричку в регистратуре было неохота, но я на самом деле волновалась.

– Здравствуйте, говорит Зофья Краснопольская. Не могли бы вы соединить меня с доктором Ярославским?

– Пана доктора нет.

– Спасибо. Он уже ушел? – Я все еще пыталась хоть что-то узнать.

– Нет. Его сегодня вообще не было. У него отгулы.

– А завтра будет?

– Да, завтра должен быть.

– Большое спасибо.

Конец связи. Беспокойство только усилилось. Не помню, чтобы Шимон что-то говорил про отгулы. Да и планов поехать куда-то у него тоже вроде не было.

Я решила позвонить Яцеку. У меня был номер его сотового. Шимон дал его мне, когда я была в больнице. Так, на всякий пожарный.

– Добрый день. Это Зося. Знакомая Шимона…

– Привет, Зося. Все в порядке?

– Ну, я не знаю. Не могу дозвониться до Шимона. Я звонила в клинику, там мне сказали, что у него отгулы, и я не знаю… Он вроде как не планировал никуда ехать?

Яцек замешкался.

– Планировал, Зося, планировал.

Планировал? И ничего не сказал? Я не знала, как реагировать. Яцек хотел еще что-то сказать, но я уже разъединилась…

Это что же получается? Что-то там планировал, на звонки не отвечает, связаться с ним невозможно. Мне все это очень не нравится. Я решила отправить еще два важных письма и поехать прямо к нему.

* * *

Пару раз я звонила в домофон. Никто не ответил, не открыл. Машина Шимона стояла на своем месте на парковке. Что с человеком? Слава богу, кто-то как раз входил в подъезд, и я прошла следом.

Я было начала стучаться, но машинально нажала на ручку двери. Дверь приоткрылась без проблем.

– Шимон? – воскликнула я. – Теперь ты не закрываешь дверь!

Навстречу ко мне выбежала Луна, виляя хвостом, но Шимона не было. Я увидела его только тогда, когда вошла в комнату. Он сидел за столом, в руке держал стакан. Рядом – уже почти пустая бутылка виски.

– Шимон? – я удивилась.

– Кого я вижу! – сказал он с трудом. – Привет, привет.

– Шимон, что ты делаешь?

– Что я делаю? Пью-у-у.

– Вижу, что пьешь. Что-то случилось?

– Ой, случилось, случилось. Но я уже смирился с этим, – пробормотал он.

– Шимон, я ничего не понимаю. – Мое беспокойство росло. – Шимон. Ты пьян.

– Да, я пьян и не стыжусь этого, – признался он.

– Ложись.

– Я еще не закончил. – Он указал на бутылку. – Обязан закончить. Каждый год заканчиваю и теперь – третий раз. – Он поднял бутылку, затем решительным жестом поставил ее на стол.

Бутылка зажила собственной жизнью: опрокинулась, и остатки содержимого вылились на стол.

– Вот видишь. Теперь я не закончу. Прервалась традиция. Порвалась связь времен.

Я не знала, что делать. С этой стороны я его не знала. Но знала ли я его вообще? Человек, который кажется нормальным, на самом деле алкоголик?

Я была в ужасе.

– Шимон, что случилось? – Я вытерла лужу со стола, села рядом с ним и взяла его за руки.

– Чего ты не понимаешь? У меня умерла жена. Теперь понимаешь? Сегодня ровно три года. А пью я, чтобы не думать. Но я все равно думаю. А завтра и не вспомню, о чем думал.

– Шимон…

Я не знала, что сказать. Никогда не знаешь, что говорить в такой ситуации.

– Три года. Никак не могу привыкнуть.

– К этому ты никогда не привыкнешь, – сказала я. – Пойдем. Ляжешь. Может, заснешь.

Он не протестовал. Я провела его в спальню. Задача была непростая. По дороге он врезался во все стены. Я помогла ему снять брюки. Носки тоже. Рубашку он снял сам.

– Умерла моя Магда, – сказал он.

– Хочешь сегодня побыть один?

– Не хочу побыть один. – Он затряс головой. – Я не хочу больше быть один. Зося, только сейчас я понял, как я чертовски не хочу быть один.

* * *

Это была тяжелая ночь для нас обоих. Шимон судорожно сжимал мою руку, словно боялся, что я уйду. Сначала я была уверена, что он думает, что с ним Магда, его жена. Но когда я пыталась высвободиться, он просыпался.

– Зося, не уходи, – говорил он. – Я не хочу быть один. Я не могу оставаться один.

– Не уйду, не уйду. Надо с Луной погулять. Подожди.

Я вышла на короткую прогулку с собакой. Луна была не особенно этим довольна, но, кажется, понимала, что если она выходит не с хозяином, то это аварийная ситуация.

Когда я вернулась, Шимон спал. Однако, как только я подошла ближе, он снова сказал, что не хочет быть один. Он схватил меня за руку. У меня не было выбора. Я сняла туфли и легла рядом с ним, как была, в платье. Так и заснули рядом, держась за руки.

* * *

Когда я проснулась на следующий день, Шимона рядом со мной уже не было. Из ванной доносился шум воды. Вставать не хотелось. Я не выспалась. Кровать была хоть и широкой, но я привыкла спать в одиночестве… Руди не в счет – он занимал гораздо меньше места, чем Шимон. Кажется, я еще немного вздремнула, потому что позже меня разбудил скрип выдвижного ящика.

– Прости, я разбудил тебя, – сказал Шимон.

– Что-то ты слишком быстро встал. Как ты себя чувствуешь?

– Да так, серединка на половинку. Звуки раздражают. Слышу даже, как мухи топают.

Я рассмеялась.

– Мы спали в одной постели, – напомнил он. – Я что-нибудь… такое?..

– Нет, – покачала я головой. – Ты вел себя абсолютно прилично.

– Да? Переживем. Вот если бы я вел себя неприлично и ничего бы из этого не помнил, тогда было бы действительно жаль.

– А ты ничего не помнишь? – спросила я.

Шимон покачал головой:

– Мало.

– Значит, на тебя можно много чего свалить, – обрадовалась я. – Круто.

Шимон надел футболку, потому что до сих пор был с голым торсом. Он присел на кровать, в которой еще сидела я, укрывшись одеялом.

– Прости за вчерашнее, – сказал он. – Это все должно было выглядеть совсем по-другому.

– Я понимаю. Если бы я знала, что это был за день, я бы не пришла. Но я беспокоилась о тебе. Звонила в клинику, мне сказали, что у тебя отгулы.

– Все верно. Я знал, что не смогу работать, – вздохнул он.

Потом взял мою руку в свою и начал теребить мои пальцы.

– Вчера ровно три года со дня ее смерти, – сказал он. – Три года, в течение которых не было ни дня, когда я не думал бы о ней. – Он впал в задумчивость. – Она снилась мне. Это были самые прекрасные сны. Я хотел, чтобы они длились вечно. Но они не длились. К сожалению, каждый день я просыпался. И каждый раз я засыпал с надеждой, что больше не проснусь.

Он говорил, а сам смотрел куда-то в сторону, на какую-то одну точку на белой стене. Я погладила его руку. Он продолжал:

– Однажды, когда мы были в Норвегии, мы поднялись высоко на большой скальный выступ. Прейкестолен. Когда-то с него даже прыгали десантники. Я помню, что Магда обязательно хотела сделать фотографию, как она сидит на самом краю. Прямо над пропастью. Я не мог смотреть на это. Но она всегда делала то, что хотела. Села и свесила ноги. Сидела на этой скале, как на стуле. Сидела над пропастью она, а я всего лишь фотографировал – с относительно безопасного расстояния, но у меня тряслись руки. Фото, конечно, не получилось. Картинка была смазана. Потом Магда много раз упрекала меня в этом. Я не мог держать фотоаппарат. В воображении я тогда видел, как она падает. В одно мгновение она улыбается, машет мне весело, что-то говорит, смеется, а потом на короткую секунду я вижу невообразимый страх в ее глазах и то, как она летит вниз, а я ничем не могу помочь ей, могу только броситься вслед. Мне это снилось очень часто. Я ненавидел эти сны, я ненавидел себя. За то, что позволил ей там сидеть, за то, что не смог поймать ее и в конце концов за то, что не прыгнул за ней. Представляешь?

Я понимающе кивнула.

– Все эти три года я просыпался, жалея, что жив. И так было до вчерашнего дня. Вчера я проснулся рано. Все было совсем по-другому. Будто впервые за эти три года я наконец-то выспался. В первый раз я пошел на кладбище не с упреком, что Магда поступила со мной так, а как на разговор со старой доброй подругой. Во мне не было печали, не было злости. Я сидел на кладбище; есть там у меня такая лавочка, на которой я думал о многих вещах. Вот так сидел я и думал, будто разговаривал с ней обо всем. В том числе и о тебе. И чувствовал успокоение.

Он посмотрел на меня. Я улыбнулась, но не знала, что сказать.

– Я пытался встречаться с какими-то девушками, даже целовал их, ища в их губах вкус губ моей жены. Я никогда не говорил им об этом. Их было довольно много. Если ты водитель, то всегда возишь компании, которые возвращаются с вечеринок. Прекрасные девушки, красиво накрашенные, хорошо одетые. Мне хотелось сорвать с них эту маску макияжа. И каждый раз я ожидал, что где-то там, под маской, я найду Магду. Я вел себя как психопат.

Шимон резко оборвал себя и встал с кровати:

– Принести тебе чего-нибудь выпить? Может, кофе?

– Пожалуй, – согласилась я.

Мне казалось, что кофе – всего лишь предлог, чтобы переварить рассказанную историю. Вернулся он с большой кружкой.

– Вчера я почувствовал себя свободным. Я сидел над ее могилой, и у меня было такое ощущение, что я шучу с Магдой, разговариваю. Оно, конечно, осталась нотка печали, скорби, как о тех, кто оставил нас. Но эмоции были уже не такими сильными. Я почувствовал себя свободным. Как будто отпустил наконец ее руку и позволил ей уйти. И я видел, как она спокойно уходит. Когда я вернулся домой, я чувствовал себя счастливым. Каким-то взбудораженным. Выпил стакан виски. Один, второй, и еще…

– А потом я уже знаю, что произошло, – сказала я.

– Нет, не знаешь. Сегодня утром я проснулся, как ты, наверное, догадываешься, с головной болью. Да, мне было хорошо, потому что, как только открыл глаза, я сразу увидел тебя. Я не хотел двигаться, не хотел будить тебя. Я смотрел, как ты спала. И это было таким для меня новым, таким – не хочу, чтобы ты меня поняла неправильно, – таким домашним, надежным.

– Я знаю, о чем ты, – тихо сказала я.

Я чувствовала все то же самое. С ним я могла быть собой, не делать макияж, не укладывать волосы, а небрежно стягивать их в хвост. Я могла смеяться до потери дыхания, могла рассказывать ему обо всем. Он был со мной в самые трудные моменты моей жизни, а это всегда сближает.

– Спасибо тебе, что ты есть, – сказал Шимон и прикоснулся ладонью к моей щеке.

Я на мгновение задержала его руку. Закрыла глаза.

– Хорошо, что ты есть у меня, – повторил он. – И я надеюсь, что останешься. Что ты будешь всегда.

Он приблизился ко мне. В этот момент зазвонил телефон. Звонил Яцек, спрашивал, как чувствует себя Шимон. Я подумала, что такой же звонок был и два года назад, и в прошлом году.

Приятно иметь настоящих друзей. У меня, наверное, была только пани Стефания. Когда она покинула этот мир, я потеряла родную душу. А сейчас мне казалось, что Шимон прекрасно выполняет эту функцию.

* * *

Пока он разговаривал с Яцеком, я встала с кровати, пошла почистить зубы. Когда в кружке на полке я увидела синюю зубную щетку, ставшую моей, когда я ночевала у него в первый раз после приезда в Руду, я почувствовала себя дома.

* * *

Я все еще ощущала тепло его ладони на своей щеке и хотела, чтобы этот момент повторился и чтобы ничей звонок – даже Яцека – не прервал его. Я улыбнулась. Я чувствовала, что это не конец, что это только начало того, что я так долго ждала.

Тогда я еще не могла назвать это, теперь уже могу, потому что знаю.

* * *

Сразу после завтрака я вернулась домой, пообещав себе, что каждый день буду постепенно, одну за другой, приводить комнаты моего дома в пригодное для жизни состояние.

– Зачем тебе столько комнат? – спросила мама, когда я позвонила ей на обратном пути. – И когда мы наконец сможем увидеть твой дом?

– Я вас столько раз приглашала!

– Да, но у нас постоянные дежурства. Если не одно, то другое… Вообще-то ты права, дочка, мы слишком зациклены на работе.

– Определенно. Мама, я приберусь, устрою вам прекрасную гостевую комнату, и вы приедете. Планируй отпуск на лето.

– А с этим… с этим Шимоном ты видишься?

– Да, встречаемся иногда.

– Но вы как, просто встречаетесь или «встречаетесь»?

– Мама!

– Ну ладно, я ни о чем больше не спрашиваю.

Придя домой, я принялась выбрасывать мусор. За несколько дней до этого я заказала контейнер, чтобы все спокойно туда загрузить. Конечно, я могла заказать и уборщицу, но считала, что должна все сделать сама. Я была уверена, что дом скрывает от меня какие-то секреты.

35

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

Свадьба прошла тихо. Анне и Хенрику не был нужен шепоток любопытных зевак за их спинами. Наверняка пошли бы сплетни. И про то, что тело Клары еще не остыло, а он уже новую подцепил, и про то, что Анна клюнула на имущество Хенрика. Потому что все женщины такие.

А потому все было так: в один из поздних вечеров они просто зашли в костел Святого Иосифа и поклялись друг другу в вечной верности. Венчание провел ксендз Левандович. Хенрик знал его с тех самых пор, как только стал прихожанином рудского прихода. Он помог священнику разбить фруктовый сад у деревянного домика на улице Костельной. Впрочем, не ожидал, что деревья приживутся здесь – очень уж заболоченные были там земли. И хоть Хенрик не сулил саду светлого будущего, но со священником во время совместной работы очень сдружился.

Новый храм только строился, и пока все было сосредоточено в маленькой часовенке. Они могли обращаться к Богу в любом месте и не нуждались в каком-то особо чудесном интерьере и величественном соборе. В благодарность за проведенный обряд венчания Хенрик пожертвовал будущему собору прекрасную купель для крещения. Он надеялся, что когда-нибудь ею воспользуются его дети и внуки.

Анна шла под венец в скромном белом платье. Она сшила его за несколько дней из ткани, купленной Хенриком где-то в Лодзи. Судя по всему, ткань была заграничной. Платье отличалось от того, которое она шила для панны Мюллер, – на нем не было множества оборок, украшений. Но взгляд Хенрика говорил ей: в этом платье она самая красивая.

* * *

– Объявляю вас мужем и женой, – разнеслось торжественным эхом по часовне.

Не было в этом мире никого счастливее Анны. Она шла прижавшись к мужу.

У Хенрика – у одного из немногих в Руде Пабьяницкой – был автомобиль. Заболев, он уж и не надеялся, что когда-нибудь еще будет ездить на нем, но теперь он вернулся к жизни. Свадьба дала повод проехаться в машине, которой он давно не пользовался.

Они прибыли домой, поужинали, посидели в креслах перед камином, обсуждая планы на будущее, а затем пошли к брачному ложу – навстречу первой брачной ночи.

* * *

Анна долго не могла заснуть. Она не привыкла, что с ней рядом кто-то спит. Она всегда спала одна. Анна старалась не шевелиться и не дышать слишком громко, чтобы не разбудить Хенрика. Двуспальная кровать казалась ей слишком узкой. Она все время чувствовала тепло спящего мужа, его дыхание. Анна робко рассматривала его: черты его лица, темные волосы на груди. Он нравился ей. Он больше ничем не напоминал того грязного, больного, заросшего человека, с которым она не так давно познакомилась. Она понимала, что, может быть, все это слишком быстро, но знала также, что одно дело, когда ты проводишь с кем-то целые дни и ночи, и совсем другое, когда приглашают на часовую прогулку по рудскому лесу. Одно дело, когда знаешь, что человек одевается для тебя и пытается вести себя как можно лучше, когда проводит время с тобой, и совсем другое, когда ты узнаешь человека в худшие моменты его жизни.

Зачем тогда ждать?

Незачем.

Хенрик перевернулся на другой бок и обнял Анну.

Она улыбнулась при мысли о том, насколько благосклонна была к ней судьба: моментальное решение укрыться в этом доме на улице Жеромского – и ее жизнь пошла иным путем. Если бы ее тогда догнал Куба Ржепецкий, она наверняка была бы сейчас совсем в другом месте. Каждое утро и вечер она благодарила Бога за то, что направил ее шаги к вилле Дворака.

Хенрик проснулся. Он заметил, что Анна на него смотрит.

– Не спится? – спросил он.

– Не спится, – призналась она. – Я все размышляю над зигзагами судьбы. Что худшие моменты в жизни даются человеку для того, чтобы в нем родилась надежда на лучшее. Смотри, когда я бежала от Кубы Ржепецкого, я думала, что со мной не может случиться ничего хуже. Я была уверена, что, когда он догонит меня, мир перестанет для меня существовать. И вот я, спасаясь, переступила порог твоего дома, и моя жизнь началась заново.

– Ты права, – подтвердил он. – То же и со мной. Я думал, что умираю. Если бы я не был так болен, тебе не пришлось бы так заботиться обо мне. У нас никогда не было бы возможности познакомиться. И тогда вопрос: может, мне стоит благодарить Бога и за свою болезнь тоже?

– Благодари Бога, что Он позволил тебе выздороветь. – Анна ласково посмотрела на Хенрика.

– За это тоже спасибо. И я прошу Его помочь мне как можно дольше радоваться рядом с тобой. У нас впереди целая жизнь.

Он поцеловал ее в шею, и она задрожала:

– Хотелось бы, чтобы она продолжалась как можно дольше.

* * *

Однако судьба, а вернее, не очень хорошие люди имели другие планы.

Когда Куба Ржепецкий узнал о свадьбе Анны и Хенрика, он пришел в ярость. Он затеял драку на танцах на прудах Стефанского, оттолкнул благоволившую к нему Мюллерову, чем вызвал гнев ее мужа. Муж сначала кулаком попытался научить молодого наглеца хорошим манерам, а потом достал револьвер. Тут же появились несколько секундантов. Кубу собственной грудью прикрыла Элиза, молодая девушка, которая с недавних пор подавала к столу у Стефанских.

– Оставьте его в покое! Разве вы не видите, что ему уже достаточно?! – воскликнула она, отталкивая нападавшего.

Элиза наблюдала за Кубой с тех пор, как приехала к Стефанским. Она влюбилась в него первой, чистой, подростковой любовью. Она верила, как многие женщины, что и плохого человека можно превратить в идеального спутника жизни. Просто нужно окружить его любовью и поддержать. Испокон веку женщины западали на авантюристов и были счастливы, когда те обращали на них внимание. Точно так же было и с Элизой.

Она привела Кубу к себе в комнату, которую занимала на Марысине, прямо над пекарней своего дяди. Это было место, где никто не спрашивал, что за гостей ты принимаешь. Дом, в котором никто никем не интересовался, потому что там постоянно появлялись новые люди. Мужчины принимали женщин, а женщины – мужчин. И никто ничего не видел или делал вид, что не видит.

Не без поддержки девушки Якуб едва добрался до ее квартиры. Она смыла кровь с его лица, раздела его и уложила на кровать.

Одна комната. Одна кровать. Небольшой комод и стол, на котором стоял жестяной умывальный тазик с облупившейся эмалью.

Он смотрел на нее из-под полуприкрытых век.

Девушка была пухленькой и не отвечала стандартам последней моды, согласно которым женщина должна выглядеть худой и томной. Она посмотрела на Кубу. Он закрыл глаза и притворился спящим.

Элиза налила воды в тазик, сняла платье, потом нижнее белье. У нее была тонкая талия, крутые бедра и пышная грудь.

Куба, несмотря на то, что лицо его покрывали многочисленные царапины и все тело было в синяках, не перестал чувствовать себя в полной мере мужчиной. Анна не захотела его, но ведь есть и другие в этом мире. Например, та, которая склоняется над тазиком и омывает свое тело.

Куба застонал.

Девушка быстро укрылась полотенцем.

– Можешь не прикрываться, – сказал он.

– Но ведь так нельзя. Я думала, что вы спите, – сказала она смущенно.

– Я наблюдал за тобой с восторгом, – промурлыкал он. – Один лишь взгляд на твое божественное тело сделал так, что мои раны затянулись.

Элиза вспыхнула румянцем.

– Подойди ко мне и дай воды, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

Девушка быстро обернулась в коротенькое полотенце, подошла к комоду и налила воды из стоявшего там графина. Когда она встала рядом с Кубой, тот одним движением сорвал с нее покров и привлек к себе.

– Ты искушаешь, – сказал он, уткнувшись в ее грудь своими губами. – Искушаешь.

Элиза пыталась защищаться, но Куба не сдавался.

– Не надо так себя вести. Ты же этого хотела. – И прижал ее к себе еще сильнее.

– Я думала, ты меня любишь! – крикнула вдруг девушка.

Любить? Куба Ржепецкий знал, что такое любовь. В нем не было того вожделения, которое он испытал при виде полных грудей этой молодой особы, при виде выпятившихся в его сторону ягодиц, по которым она водила ладонью, омывая их. Любил ли он ее? Ах, если бы. Просто в нем взыграла похоть.

– Конечно люблю. – Он смотрел на нее в упор, раздвигая ее бедра.

Девушка была счастлива. Куба знал, что этой ночью она позволит ему все. Некоторые женщины были так падки на комплименты, что в обмен на них отдавали себя. Так случилось и с Элизой. Через несколько часов общих страстных резвостей Куба решил, что Элиза поможет ему забыть горе и залечить раны, оставленные на его сердце Анной, которая сейчас проводит время со скучным больным стариком.

У него уже был план, как разрушить эту идиллию. Но его выполнение требовало подготовки, которая стоила того: месть должна быть сладкой – такой же сладкой, как та малышка, которая сейчас лежала рядом с ним и которую он собирался через минуту разбудить. Ведь она и утром тоже могла поднять его настроение. С этой задачей она отлично справлялась. Ах, если бы он знал об этом раньше, он уже давно сорвал бы этот цветок.

* * *

Янина Ржепецкая решила, что ребенка, которого она с недавнего времени носила в своем чреве, она воспитает человеком добрым. Вот только очень сомневалась в том, что Куба, ее первенец, еще сможет стать хорошим человеком. Кароль тоже не отличался ангельским характером, но нельзя сказать, что он был вконец испорченным. С ним можно было жить. А Куба…

Ей не хотелось думать об этом.

Она очень долго не верила тому, что люди говорили про Кубу, – что он, дескать, авантюрист, выпивоха и что многие женщины плачут из-за него. А еще говорили о его романе с Мюллеровой. Что значит роман? Ведь Мюллеровой было столько же лет, сколько ей! Роман с женщиной возраста его матери? Невозможно.

Однако, когда Хенрик в ту ночь нашел его в канаве, она поверила всему. Поверила, а потом каждый вечер и каждое утро вымаливала прощения у Бога, что не смогла воспитать сына порядочным человеком.

Теперь все будет по-другому. Она сжала кулаки. Или ребенка вообще не будет.

* * *

Кароль очень обрадовался, узнав о будущем пополнении в семействе. Он тоже понимал, что на старости лет не стоит рассчитывать на своего сына. Такова судьба. Что поделаешь? Ну не смогли они воспитать его достойным человеком.

Он вздохнул.

Он тоже не всегда следовал нравственным принципам. Иногда он ходил в «Веселый Домик» мадам Врублевской, иногда клеился то к одной, то к другой девушке, но о жене тем не менее заботился. Всегда. Она ни в чем не знала недостатка. И он хотел, чтобы так и оставалось.

Он боялся, что Куба растранжирит все семейное имущество. Ему очень хотелось, чтобы сын нашел себе такую женщину, которая держала бы его в ежовых рукавицах, но он знал, что сын вздыхает по Анне. Ничего удивительного. Все вздыхали. Девушка оказалась умнее, чем о ней думали: она окрутила больного богача. Наглость – второе счастье!

А ведь все могло быть его. Он держал только что переданные Хенриком документы, из которых было ясно, что владеть всем, чем фабрикант владеет, будет он, Кароль Ржепецкий. Конечно, с небольшой оговоркой: если у Хенрика будет потомок, то все тому и достанется.

Хенрику становилось все лучше. Имущество прошло мимо их носа. Бедному всегда ветер в глаза дует.

36

Мне очень хорошо жилось в Руде. Или как правильно – «на Руде»? Иногда я чувствовала, что я здесь как иностранка. И говорила немного по-другому, но в основном уже понимала некоторые непонятные вначале слова.

Руди Пабьяницкий был отличным компаньоном в моем большом доме. Он не отходил от меня ни на шаг. Мне было с кем поговорить.

Я работала довольно интенсивно. Инвестиции на трассе Варшава – Лодзь должны были скоро открыться, проекты требовали последних корректив, и меня ждала гора бумажной работы. Чтобы расслабиться, я вязала крючком одеяло по старому образцу, найденному на чердаке. Кому принадлежал этот образец? Наверное, Анне. Из рассказов пана Анджея я знала, что она тоже любила вязать крючком.

Дни становились всё теплее. Как только я находила свободную минуту, выходила из дома – мне больше нравилось сидеть на улице, ловить лучи солнца. Я тогда выставляла в сад отреставрированное кресло, которое своими красками выделялось на фоне зелени, и брала корзинку, в которую клала рукоделие. Как-то за этой деятельностью меня застал Шимон.

* * *

Шимон подъехал в тот самый момент, когда я сидела перед домом и пыталась убедить рыжего Руди, что есть и другие игрушки, а не только клубок пряжи. Первой из машины выскочила Луна и бросилась на меня с радостным обожанием. Более сдержанные чувства она проявила к Руди, с которым уже установила отношения – вполне дружеские, но после долгой разлуки их надо было восстанавливать.

Шимон вошел в дом с плоским пакетом, завернутым в подарочную бумагу.

– У меня день рождения не сегодня, – сказала я.

– Это не за тот день рождения, что будет, а за те, что были, – улыбнулся он. – Кстати, а когда он у тебя?

– В августе. В самой середине лета.

– А у меня в декабре. В самый разгар зимы.

– Не хочешь подождать до августа?

– Конечно нет! Это подарок за прошлый день рождения. Я же не подарил тебе тогда ничего.

– Но на день рождения двухлетней давности ты мне тоже ничего не подарил, – рассмеялась я.

– Ничего. У нас еще есть время наверстать упущенное. – Он протянул мне пакет. – Открой.

Я нетерпеливо разорвала обертку. Там была фотография в рамке. На фото – мой дом, а перед домом сидела я в цветном кресле и вязала крючком. О мои ноги терся кот. Цвета были интенсивными, сочными. С этой фотографии лилась хорошая энергия.

* * *

Фотографию повесили в моем кабинете, прямо над столом. Мне очень нравилось на нее смотреть. Когда я видела свой дом, себя, сидящую перед ним, и кота, у меня создавалось впечатление, что я нахожусь в совершенно другом мире.

Я попросила у Шимона копию и отправила ее родителям. Наконец у них появилась возможность увидеть красоту «моего места на земле».

* * *

Через несколько дней я пошла к пану Влодеку за помощью: в одной из комнат окно не закрывалось, а в другой не было доски в полу. У меня сложилось впечатление, что заменой этой одной доски дело не кончится и что будет перестелен весь пол. Но пока что я хотела обойтись без грандиозных переделок. Продолжение ремонта я планировала на лето, когда уеду к родителям.

– Я приду к тебе, дорогая, хоть сейчас, – сказал пан Влодек. – Только жене скажу. Пойдем к ней, ей так нравится, когда у нас гости.

Я послушно проследовала за паном Влодеком к нему в квартиру – вход в нее находился на задворках магазина. Магазин занимал первый этаж, квартира находилась на втором и третьем этажах. Я не хотела им мешать, но пани Крыся настояла, чтобы я выпила кофе. Я больше не планировала в тот день срочных дел, поэтому и согласилась, тем более что жена пана Влодека славилась вкусной выпечкой.

– Сегодня скромно, дорогая, – сказала она, приглашая меня к столу. – Ничего специально не пекла; вот, осталось несколько сдобных печенюшек, – вздохнула она. – Я не была готова к гостям.

– Пани Крыся, я и в самом деле думаю, что выпечки вполне достаточно, – пыталась я убедить ее.

Однако она знала лучше.

Когда она вышла из комнаты за молоком для кофе, я спокойно осмотрелась вокруг: комната была довольно просторной, интерьер выдержан в теплых бежевых тонах, на полу ковер – такой же, как у моих родителей, у окна – кресла и журнальный столик, у одной стены довольно старая мебельная стенка, а на противоположной – несколько картин.

Я встала и подошла, чтобы лучше рассмотреть их.

На самом верху висело несколько портретов. Какой-то мужчина, какая-то женщина. Они выглядели так, будто их нарисовал ребенок. Потом пейзаж Руды Пабьяницкой. Церковь, натюрморт с какой-то подбитой птицей. Никогда не любила натюрморты, а с птицами в особенности. Но вот последняя картина… Я встала перед ней и не могла оторвать взгляда. Это была небольшая картинка, изображающая мой дом. И не было бы в ней ничего странного, если бы художник ограничился только домом, но перед ним сидела женщина и глядела с картины прямо на меня. Рядом с ней в корзине лежало рукоделие, а о ее ноги терся кот. Единственное, что отличало картину от фотографии, – это то, что за домом был сад – цветущие розовым цветом черешни.

* * *

– Пани Крыся, откуда у вас эта картина? – прошептала я, когда она вошла в комнату.

– Эта? – Пани Крыся выглядела так, будто что-то вспоминала. – Это твой дом.

– Да, это мой дом, – повторила я, – но откуда она у вас?

– Сразу после войны были трудные времена, – сказала она. – Одни люди покидали дома, другие забирали имущество. Я подозреваю, что кто-то из наших родителей просто взял эту картину. – Она на секунду задумалась. – Наверняка это был отец Влодека. Я не думаю, что кто-то из моей семьи смог бы хоть что-нибудь взять, – и посмотрела на меня с видом победительницы.

Через некоторое время она встала из-за стола и сняла картину со стены. Подошла ко мне.

– Зося, мне кажется, что эта картина должна принадлежать тебе, – сказала она. – Слишком долго она висела не на той стене. А мы на ее месте повесим еще одну работу наших внуков. У нас есть чем радовать глаз.

– Но… – Я попыталась остановить ее.

– Никаких «но», – твердо ответила она. – Уже давно я говорила с Влодеком на эту тему, просто сейчас так много дел, что человек забывает о таких вещах.

* * *

Домой я возвращалась с картиной. Картина маслом, написанная кем-то много лет назад, но изображающая в точности то же, что поймал в кадр своего фотоаппарата Шимон. Мне такое совпадение казалось невозможным.

Я открыла шкатулку с сокровищами, которые еще раньше нашла на чердаке. Там был вязальный крючок, узор для рукоделия и моток синих ниток. Очень похожие я купила в Лодзи. Этот образец я уже знала наизусть. Одеяло цвета морской волны – «морское» – было почти готово. Пригодится в прохладные вечера.

Я ждала Шимона. Мне очень хотелось показать ему картину. Он должен был прибыть сразу после дежурства – мы собирались зайти к пану Анджею. Нам не терпелось услышать продолжение его рассказов.

Как только Шимон приехал, я показала ему подарок пани Крыси. Первое, что он подумал, что я дала кому-то нарисовать картину с его фотографии.

– Что это? – спросил он.

– Картина. Я получила от пани Крыси и пана Влодека. Она висела у них в комнате. Говорят, что она появилась в их семье после войны.

– Невозможно, – сказал Шимон. – Невероятно.

* * *

Тогда я была уверена, что предел невозможного был достигнут и лимит чудес на этот день исчерпан. Однако я ошибалась.

Вечером мы оказались у пана Анджея. Он ждал нас, как обычно. Только сейчас чай для всех делала я, а он сидел и позволял обслуживать себя.

– Зосенька, деточка. У меня есть еще просьба, – сказал он. – В коридоре, на обувной полке, лежит такое рваное одеяло. Такое старое очень. Возьми это одеяло и положи в будку Стефану. У него там была какая-то подстилка, но уже совсем рассыпалась, вот я ее и выбросил, но это одеялко должно подойти.

Я взяла в руки вязаное одеяло цвета морской волны. Оно действительно было очень старым, протерто в нескольких местах. Впрочем, достаточно было беглого взгляда на рисунок, чтобы понять – оно было точно таким же, как и то, которое я вязала по старинному образцу, найденному в шкатулке. Но что самое интересное – оно было связано из тех нитей, остаток которых я нашла на чердаке.

Мне стало не по себе. Эти три вещи, безусловно, имеют что-то общее. Моя фотография, картина и одеяло, сделанное по старому образцу. Может, та женщина с картины как раз и вязала его?

Слишком много загадок для одного дня. Слишком много.

37

Схема вязания. Вырезка из газеты, 1934 год.

Отдельные зубчики делаем поочередно: заканчиваем один зубчик и только тогда начинаем следующий. Основание составляют петли цепочки, на которой вяжутся зубчики из столбиков с накидом и воздушных петель. Первые два столбика с накидом делаем на 5-й петле цепочки, затем идут две воздушные петли и два столбика с накидом в ту же петлю. Далее пропускаем две петли в основании, а на 3-й вяжем столбик без накида. Снова пропускаем две петли основания и провязываем два столбика с накидом, две воздушные петли и еще раз два столбика с накидом. Повторяем узор с 5-й по 10-ю петлю и после завершения переходим к следующей части узора…

* * *

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

Анна сидела на крыльце и вязала крючком. Вот уже которую неделю ей было не по себе. Даже собралась пойти к доктору, но Хенрик объяснил ей, почему с доктором можно пока повременить. Она только улыбалась, поняв свое невежество. Да и откуда ей было знать? Откуда ей было знать, что те запахи, которые она всегда любила, вдруг начнут раздражать ее, и в один прекрасный день у нее пропадет аппетит ко всем деликатесам из толстой поваренной книги Чверчакевичовой, а на следующий день она вдруг поймет, что готова есть все подряд?

Теперь она знала. Она даже сшила несколько распашонок для малыша. Ребенок должен был появиться на свет зимой, поэтому помимо распашонок ему будет нужно теплое одеяльце. И даже несколько. Хенрик ездил в Марысин по делам в магистрате и привез ей из местного магазина пряжу цвета морской волны:

– Займешь чем-нибудь руки, мысли. Не будешь грустить, когда я в отъезде.

Он чувствовал себя намного лучше и иногда ездил в Лодзь консультировать своего племянника. Годы были трудными, и легко было совершить ошибку, руководя таким количеством людей. Кроме великолепных тканей, Хенрик привозил из города много других ценных вещей, которые тоже шли на распашонки для малыша. Была среди них и заграничная пряжа.

Шерстяные нити морского цвета были мягкими и пушистыми. Анна не могла дождаться, когда сможет обернуть своего ребенка в сделанное своими руками одеяльце. Она гладила себя по начинавшему прибывать животу и каждый раз, ложась спать и закрывая глаза, мечтала о том дне, когда станет матерью.

Хенрик весь сиял от гордости. Он не ожидал, что судьба одарит его счастьем отцовства.

– Я принес тебе подарок, – сказал он, вручая Анне большой сверток.

– Что это?

– Открой.

Анна нетерпеливо разорвала бумагу.

– Картина? – удивилась она и стала пристально рассматривать подарок.

Картина изображала ее дом среди цветущих черешен. Перед домом сидела женщина и вязала крючком.

– Это… это я?

– Когда-то я рисовал. А потом, как мне казалось, разучился. Столько лет не брал в руки кисти. И только когда увидел тебя сидящей перед домом, что-то внутри меня затрепетало.

– Спасибо. – Она все еще не могла в это поверить.

– Анна, этот подарок – знак моей любви к тебе.

– Я не жду от тебя никаких доказательств любви. Достаточно того, что ты есть.

– Ну тогда пусть это останется как благодарность судьбе за то, что ты появилась в моей жизни.

* * *

Картина висела в гостиной, над столом. Анне очень нравились перемены в доме. Ей было приятно чувствовать, что внешний вид их общего уголка мира – работа ее рук. Она шила шторы, скатерти, занавески, различные украшения, покрывала и подушки для дивана. Она была рада, что это место становится все ближе, все уютнее.

На виноградной лозе наконец появились первые завязи – значит, скоро зацветут розы. Девушка вила свое гнездышко и ждала появления ее и Хенрика ребенка. Она знала, что и он мечтает об этом. Его мечты были и ее мечтами.

Постепенно округлялись ее лицо и живот. Уже невозможно было скрыть беременность даже под просторными одеждами. Впрочем, она не хотела скрывать ее.

Те же ожидания испытывали две другие женщины. Одной из них была Янина Ржепецкая, а второй… Элиза. Девушка, которая когда-то прислуживала у Стефанских.

* * *

Якуб Ржепецкий уже несколько дней был не в духе. Основной причиной такого положения дел было то, что днем на Марысине он увидел Анну, выходившую из машины Хенрика. Муж нежно поддерживал ее. Девушка казалась Кубе полнее, чем обычно. Анна всегда была стройной, и невозможно было представить, что она так быстро могла прибавить в весе. Вскоре он понял, что случилось: Анна ждала ребенка. Ребенка от Хенрика.

Это был удар по самолюбию красавца-мужчины. Он изо всех сил пнул растущее рядом дерево, но оно не ответило на это даже колыханием веток. Впрочем, природа не осталась молчаливой: его ногу пронизала острая боль, и он грязно выругался.

Это что же получается? Если в мире появится ребенок Дворака, то его, Кубы, отец никогда не получит богатства? И до сих пор у него все еще был шанс. Подделка подписи фабриканта не составляла проблемы. Не раз он проворачивал такие аферы, и все как-то сходило ему с рук, а здесь он почувствовал, что может резко изменить свое положение. Его глаза загорелись жаждой крови.

Анна с Хенриком только что вошли в пекарню Церецких. Он тоже собирался туда, но не пойдет. Зачем смотреть на чужое счастье? Счастье? А в чем оно, счастье-то? Наверняка Анна полюбила деньги. У него их не было столько, поэтому он не мог ей понравиться. Ничего. Скоро все изменится. Он сжал кулаки. Он сделает все, чтобы получить деньги. И тогда он отомстит Хенрику за то, что тот отнял у него любимую.

Он повернулся и пошел совсем в противоположном направлении. Но то ли звезды снова так расположились на небе, то ли архитектор что-то напутал в городской планировке, но дорога вывела его прямо к дому, где жила Элиза. Ему нужно было разрядить эмоции.

Ах, если бы он знал, что те новости, которые девушка собирается поведать ему, еще больше выведут его из себя, он никогда бы не постучался в ее дверь!

* * *

– Это не мой ребенок! – крикнул Куба, когда Элиза сообщила ему, что он станет отцом. – Это не мой ребенок! – повторил он.

Он тут же начал жалеть, что когда-то, в один очень пьяный и скандальный вечер, решил, что в мягкой постели с крутобедрой Элизой найдет больше радости, чем в алкоголе. Поэтому он все чаще навещал ее, пренебрегая элементарной осторожностью.

– Никого другого у меня не было, – заплакала девушка. – До тебя никого не было.

– Это невозможно! Сделай что-нибудь с этим! – Он дернул ее за руку. – Сколько тебе нужно?

Девушка ничего не ответила. Она слышала от подруг, что есть женщины, которые избавляются от нежеланных детей. Однако она знала, что за такое по закону положено наказание. Даже тюрьма. Но главное – она хотела этого ребенка!

– Якуб! – воскликнула Элиза. – Но я хочу, чтобы у меня был ребенок! Ты же говорил, что любишь меня!

– Я достану эти деньги, – резко сказал он и вышел, хлопнув дверью. – Не знаю как, но я достану их. И мы все устроим.

* * *

Он был в ярости. Он не обращал внимания на плач девушки. Соображал, во сколько все это ему обойдется. Сто? Двести злотых? Он знал, что это нужно сделать тайно. У него были друзья. Они часто решали свои проблемы тихо. Он знал об этом, но никому не говорил, потому что это могло очень плохо кончиться для него самого.

Он решил пойти к Двораку. Самого хозяина не было дома, но денежки наверняка были где-то припрятаны. Если не деньги, то ценности, которые наверняка кто-то купит.

Быстрым шагом он шел вверх по улице Жеромского. Однако по пути наткнулся на товарищей, предающихся веселью пития.

– Куба! А ты что, больше не наш? Зазнался, брезгуешь, не уважаешь? Подгребай к нам, не пожалеешь.

Он не мог отказать и отказаться. Половину бутылки он выпил сам. Потом вместе с товарищами прикладывался к чему-то еще. Чем больше алкоголя было у него в крови, тем больше ему хотелось, чтобы Хенрик Дворак пожалел о том, что «ва-а-аще… ну ва-а-аще приконсул… прикослун… короче… тронул» его Анну. Он хотел уничтожить их всех. Он не мог простить любимой, что у нее будет ребенок от другого.

Тут ему вспомнилась Элиза, и ему стало совсем плохо. Он сделал еще глоток – и теперь знал, что будет дальше. Он одним выстрелом убьет сразу двух зайцев: получит деньги для Элизы и избавится от людей, которые превратили его мир в ад.

38

История, которую рассказывал пан Анджей, становилась все более драматичной. Несмотря на наши просьбы, он не хотел рассказывать дальше.

– Всему свое время, – отделывался он от наших приставаний. – А ты хоть вообще кормишь этого Шимона? – Он ловко увел нас от темы. – Что-то, парень, похудал ты за последнее время.

– Не кормит, – засмеялся Шимон. – Но мы над этим работаем.

– Зося, у меня для тебя подарок, – улыбнулся пан Анджей.

– Что сегодня за день такой? Все делают мне подарки, а у меня день рождения только в августе.

– До августа еще столько всего может случиться, дорогая.

– Вы говорите как пани Стефания.

– Да, потому что мы думали одинаково.

Пан Анджей встал и направился на кухню. Принес оттуда старую книгу.

– Это тебе. Я думаю, что когда-то эта книга могла принадлежать Анне.

Я посмотрела на обложку – «365 обедов».

– Чверчакевичова! – обрадовалась я.

– Не могу поверить, что ты будешь готовить. – Шимон покачал головой и потянулся за книгой.

– А это мы еще посмотрим! – гордо воскликнула я, выхватив у него из рук подарок пана Анджея.

* * *

Следующий день был днем удивлений для Шимона. Когда он пришел, в кастрюле его ждал украинский борщ. На второе я запланировала отбивные.

– У тебя кто-то был? – спросил он, оглядываясь по сторонам. – Мама?

– Ты думаешь, что я совсем не умею готовить?

– Шучу. Умеешь. – Он улыбнулся, после чего съел первую ложку супа. – Вкусный! Через желудок к сердцу?

Я ничего не ответила. Я наверняка стремилась к этому сердцу. Могла даже заняться готовкой, хотя этого не любила.

* * *

После обеда мы отправились на прогулку. Я непременно хотела показать Шимону могилу, на которую однажды наткнулась в лесу. Я специально остановилась и отметила ее точкой на карте в моем телефоне. Я хотела к ней вернуться. У меня было смутное ощущение, что эта могила как-то связана с историей, рассказанной паном Анджеем.

Мы гуляли по лесу три часа, но могилу так и не нашли.

– Мне действительно кажется, что это где-то здесь, – сказала я. – Помню, могила была между двумя деревьями.

– Деревьев здесь немало, – многозначительно заметил Шимон.

Луна бегала среди деревьев и все обнюхивала.

Я была очень разочарована тем, что не нашла эту могилу. Но я точно помню, что видела ее: маленький, поросший травой бугорок, крест, увядшие цветы и лампадка.

Я шла опустив голову.

– Не грусти так. – Шимон попытался утешить меня. – Может, ты неточно отметила.

– Если бы я начала сходить с ума, ты бы заметил это – как врач?

– У меня совсем другая специальность! – засмеялся он. – Хотя с тем, чем я занимаюсь, связано немало безумств.

– Я серьезно говорю.

– И я серьезно… Ты живешь своим домом, историей, рассказанной паном Анджеем, и не можешь перестать думать об этом.

– И время от времени я вижу женщину в красном.

– А я практически каждый день вижу в зеленом, розовом и коричневом. Причем все снизу голые. Это говорит о том, что я сумасшедший?

Я вздохнула.

– Думаю, мне просто нужно лечь спать пораньше, – пожала я плечами. – Мы сделаем перерыв для пана Анджея.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет. Все в порядке. Последние дни дались мне очень тяжело, и я думаю, что мне нужно сбавить обороты.

– Может, и правда приляжешь? – Он обнял меня за плечо. – Я приготовлю тебе чай, накрою одеялом, разожгу камин. Ты столько сил потратила на уборку, что тебе нужно отдохнуть.

* * *

Через несколько мгновений я уже лежала в постели, прикрытая теплым одеялом. Шимон разжигал камин. Мне было хорошо. Рядом со мной лежал Руди и урчал, как маленький трактор, у кровати спала Луна, импозантный мужчина разводил огонь, а перед этим он подал мне чай с лимоном. Живут же некоторые!

Вот бы всегда так было.

– Я принесу еще дров. Если проснешься ночью и захочешь подбросить дровишек, тебе не придется ходить на улицу. – Он встал и вышел из дома. Через некоторое время я услышала звук топора и какие-то голоса. Наверняка кого-то встретил.

Он вернулся через несколько минут с растерянным выражением лица.

– Ты была права. – Он откинулся на спинку стула. – Я встретил эту твою женщину в красном.

Пораженная новостью, я села:

– Фу… А то я уж было подумала… Значит, она действительно существует!

Шимон пожал плечами.

– Ну, я не знаю. Может, и существует, но не уверен, что она нормальная.

– А что она сказала?

– Она сказала, что мы должны помнить, что это еще не конец этой истории.

– Какой?

– Не сказала.

– И что еще?

– Что главное теперь – найти могилу. А потом еще она сказала, что мы должны быть очень осторожны с огнем. Потому что в прошлом огонь был проклятием для этого дома.

– Шимон, мне страшно.

– Скажу честно, мне тоже как-то не по себе. И часто она тебя так преследует?

– Не знаю, подходит ли это слово. Это скорее я прохожу мимо нее иногда.

– Может, она где-то здесь живет?

– Не знаю.

– А еще мне показалось, что она беременна, – задумчиво произнес Шимон. – Я видел ее хоть и издалека, но все-таки взглядом профессионала. Но при этом не уверен. Хотя, может быть, мне стоило поинтересоваться?

– Так, все: я здесь не буду спать одна! – сказала я. – Ты остаешься со мной.

– Ты предлагаешь мне провести ночь вместе?

– Страстную ночь, – улыбнулась я.

– Очень?

– Очень, – без колебаний ответила я. Худшее во всем этом было то, что он шутил, а я как раз нет. Мне хотелось быть с ним все время. Когда я увидела, как он наклонился, чтобы подложить поленья в огонь, я поняла, что хочу видеть это каждый день.

– Только, знаешь, это нечестно: у меня есть твоя зубная щетка, а у тебя моей – нет.

– Уже есть, – улыбнулась я. – Сегодня купила.

– Правда? – спросил он, пораженный.

– А что мне оставалось делать? Я точно знала, что ты будешь ныть, если у тебя не будет щетки.

* * *

Я плохо спала той ночью. Каждую минуту просыпалась: мне казалось, что из камина выпадают горящие поленья. Днем не слышно, как шумит горящий огонь. Ночью меня будила каждая искра. Наконец я встала. Кочергой сгребла угли. Потом плеснула в камин стакан воды. Только когда огонь погас, я заснула.

Проснувшись, я увидела с одной стороны кота, а с другой – собаку. На столе стоял термос с чаем, тарелка с бутербродами, покрытая прозрачной пленкой, и записка:

Приятного аппетита. Оставляю тебе завтрак и Луну. Я пошел в клинику, буду днем. Обед принесу. Приятного дня. Если что нужно, напиши смс, я тебе перезвоню.

Ш.

P. S. Я взял с собой запасные ключи, поэтому дверь закрыта.

Слишком хорошо, чтобы поверить в это. Я позавтракала и уснула. Мне снился пожар. Вся комната была охвачена огнем, и я не могла выбраться из нее.

* * *

К пану Анджею мы пошли несколько дней спустя. Я действительно заболела. Шимон сказал, что, если я полежу несколько дней, все пройдет. А потому я терпеливо лежала и позволяла ему немного побаловать меня.

Камин я больше не разжигала. Тот сон возвращался ко мне еще дважды. Я видела женщину в красном, которая наблюдала за мной, когда я оказывалась внутри пламени. А потом я почувствовала огромную грусть и пустоту.

39

Газетная вырезка:

Вчера вечером вспыхнул страшный пожар в известном лодзинском дачном поселке Руда Пабьяницкая. Пожар возник в доме фабриканта Хенрика Дворака, а ветер быстро перебросил огонь на другие строения. На помощь пришли пожарные расчеты. После нескольких часов работы огнеборцам удалось потушить огонь. Дом был частично уничтожен в результате пожара, но дальнейшего распространения огня они не допустили. Причины возгорания не установлены.

* * *

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

В доме Хенрика и Анны Двораков все огни уже погасли. Анна с улыбкой легла в постель. Она не ожидала, что судьба будет к ней так благосклонна.

У нее было бедное детство. Она была младшей дочерью своих родителей. Десятой. А родители мечтали о сыне. Однако отец старался воспитать ее сильным человеком. Будто воспитывал мужчину. Он говорил, что грядут тяжелые времена, что не будет в жизни места для слабаков. И он был прав. Она жалела, что перед смертью он не сумел увидеть, как улыбнулось его дочери счастье, что теперь она может не думать, как дотянуть до следующего дня, что она может наслаждаться каждым днем и засыпать с улыбкой, а утром просыпаться от поцелуя любимого мужчины.

Она долго не могла заснуть. Ребенок в тот вечер был каким-то очень беспокойным. Анна не находила себе места. Хенрик уже храпел. Девушка встала. Подбросила полешко в камин, сама накрылась платком и пошла на кухню. Устроилась в кресле с рукоделием: решила закончить этой ночью одеяло. Она любила работать по ночам. Схему вязания из газеты она уже знала наизусть. Она любила эту тишину, которая порой становилась навязчивой. Ноги ее упирались в кресло, и она не заметила, как заснула.

Через несколько часов она проснулась в совершенно другом мире. Мире, который она не хотела знать. А если бы знала, что такое случится, то предпочла бы никогда не просыпаться.

* * *

Сразу после полуночи Ржепецкий заглянул в окна виллы. Он едва держался на ногах. Самогон, который гнали его дружки, сильно ударял в голову. Во всяком случае, ему удалось на время забыть обо всем. О том, что жизнь не была милостива к нему, что, куда бы он ни направился, везде натыкался на разбросанные на его пути камни, которые ему не под силу было сдвинуть с места.

Да, таков закон жизни. Одни рождаются в счастье, другие вечно вынуждены мыкать горе.

Отец-идиот, который никак не мог решиться, подписывать документы или не подписывать; мать, вечно вмешивающаяся не в свои дела; Элиза, которая утверждает, что носит его ребенка. Всё в этом мире против него.

Ведь если бы они приняли опеку о Двораке на себя, старика давно бы уж не было на этом свете. И уж точно он не поправился бы так быстро, как это произошло под воздействием волшебных рук Анны, его Анны.

Он сжал кулаки и молча вошел внутрь виллы. Дверь слегка скрипнула, но, видимо, никто не проснулся. Он услышал шум. Из темноты на него глядела пара горящих кошачьих глаз. Он не любил кошек – никогда не мог предвидеть, что те сделают в следующую минуту. Да и вид у них всегда какой-то… короче, кошки – они и есть кошки.

Не обращая внимания на животное, он продолжал идти. Он наизусть помнил планировку этого дома, поскольку часто бывал с матерью у Дворака. С правой стороны он увидел приоткрытую дверь в спальню и тихо проскользнул внутрь. Дворак спал довольный жизнью.

«Ничего, недолго ж тебе, – подумал Ржепецкий. – Уже скоро».

Он заметил стоявшую на столе керосиновую лампу и разлил наполнявшую ее жидкость вокруг кровати. Немного на ковер, немного на вышитое белое белье. Постельные принадлежности – свидетели того, как Хенрик овладел его Анной. Всей. Она вся была его! Каждую ночь, каждый день, в любой момент, когда он только пожелает, он мог делать с ней такие вещи, о которых Куба даже мечтать не мог: прикасаться к ее телу и гладить ее золотые волосы.

Он с ненавистью посмотрел на Хенрика – тот улыбался. Что ж не улыбаться, даже во сне, если жизнь хороша. Жизнь бывает хорошей, но иногда короткой.

Он вынул из камина раскаленные поленья и бросил их на пол. Ковер мгновенно загорелся. Куба едва успел убежать. Когда убегал, пнул кота, который оказался у него на пути, и выбежал из дома.

Некоторое время он стоял на другой стороне дороги, глядя, как огонь вершит свое дело. Наконец он был доволен. Жаль, не успел взять денег на то, чтобы избавиться от ребенка, – ну да ладно, на это еще есть время. Все говорило за то, что через мгновение он освободит мир от человека, которого он искренне ненавидел.

Огонь – необузданная стихия. Через некоторое время вся часть дома, где находилась спальня, была в огне. Поспешно удаляясь от дома, Куба бросил на него последний взгляд. Вдруг во втором окне сбоку, на кухне, он увидел чье-то лицо. Анна?

Боже! Как же так! В жажде мести он совсем забыл об Анне! Как это случилось, что, не увидев ее в постели с Хенриком, он не задумался, где она может быть?

Неужели она тоже была в этом доме?

Он быстро поднял с земли палку, подбежал к окну и разбил стекло.

Анна стояла в ужасе, не понимая, что происходит.

– Анна! Беги! – воскликнул он.

– Зачем бежать? – Девушка не знала, что происходит в другой части дома. Через некоторое время она заметила дым, почувствовала запах гари. – Пожар! – крикнула она. – Хенрик!

– Анна, беги! – воскликнул Куба. – Ему уже ничто не поможет!

Анна, не обращая внимания на призывы Ржепецкого, подбежала к кухонной двери. Ковер в коридоре уже горел.

– Не ходи туда! Ты погибнешь!

– Хенрик! – Анна не реагировала на призывы Кубы. Она взяла ведро с водой и попыталась потушить огонь.

Куба прыгнул в окно кухни, поймал Анну, которая пыталась вырваться, прижал ее к стене, взял ее лицо в свои ладони.

– Ему все равно уже не поможешь, – сказал он.

От Кубы несло перегаром.

– Ему все равно уже не поможешь, – повторил он, сдавливая ее изо всех сил.

Анна плюнула ему в лицо. У Ржепецкого потемнело в глазах. Он взял девушку на руки и силой выпихнул в окно, после чего выпрыгнул сам. Анна побежала в горящую часть здания.

Вскоре он услышал ее душераздирающий крик.

Он догнал ее и удержал, чтобы она сама не бросилась в огонь, а тем временем смотрел на горящий дом своего соперника и знал, что скоро все будет кончено. Анна сидела на земле неподвижно. Куба на мгновение выпустил ее из рук и побежал к горящему зданию. Он закрыл глаза и сунул на мгновение левую руку в огонь, почувствовал жгучую боль и грязно выругался.

– Пожар! Пожар! – закричал он. – Пожар! Пожар!

Из окрестных домов начали выходить люди с ведрами воды. Кто-то сообщил в пожарную часть. Вскоре приехали пожарные.

Анну не пустили внутрь.

Она посмотрела на Кубу бесстрастным взглядом.

– Это все моя вина, – сказала она. – Я хотела, чтобы было тепло, и положила слишком много дров. – Она качала головой. – Я убила своего мужа. Я убила Хенрика. – Анна лишилась чувств и упала прямо в объятия убийцы.

40

– Пан Анджей! Прервать рассказ на таком месте – бесчеловечно!

– Это тоже талант, Зося, не так ли?

– Это не талант, это коварство. – Я сидела в оцепенении. – Она действительно думала, что убила своего мужа?

– Действительно.

– Как она могла с этим жить? Беременная, без крыши над головой. Куда она пойдет?

– Зося, смотри, Кристина уже легла спать, не говоря уже о Стефане. – Он сделал обеспокоенное лицо. – А у Шимона дежурство завтра.

– Пан Анджей прав, – сказал Шимон. – Завтра дежурство. – Его глаза смеялись так же, как глаза пана Анджея.

– Я чувствую, что здесь какой-то мужской заговор, – сказала я.

– Никакого заговора. – Анджей улыбнулся. – Просто я надеюсь, что ты что-нибудь испечешь. Яблочный пирог мне нравится.

– Пан Анджей, – простонала я. – Я не люблю печь.

– Зато я люблю шарлотку!

– Шимон! – позвала я на помощь.

– Я тоже очень люблю шарлотку, – признался Шимон. – Из выпечки только дрожжевую не люблю. – Он задумался на мгновение. – А вот песочная годится.

– А особенно если это шоколадный торт, – добавил пан Анджей.

Стефан вдруг тявкнул.

– Во, еще один за – ему тоже шоколадный нравится, – сказал Шимон от имени Стефана.

– Мужской сговор. Даже пес против меня. Пойдем, Луна, – сказала я собаке, а та посмотрела на меня с упреком. – Я не думаю, что смогу что-то сделать. До завтра, пан Анджей.

* * *

Я вернулась домой злая как не знаю кто. Злая на то, что пан Анджей выдавал мне эту историю какими-то гомеопатическими дозами. Я чувствовала себя так, будто живу только ожиданием очередного эпизода лучшего шоу в истории телевидения, когда после каждого просмотра чувствуешь, что прервали на самом интересном.

– Разве ты сегодня идешь на работу? Ведь ты сказал, что у тебя нет дежурства.

– У меня нет, но на несколько часов мне нужно заскочить в клинику. У меня две пациентки, но я приду, – заверил он меня. – Я оставлю Луну, хорошо?

– Конечно.

Луна чувствовала себя у меня как дома. Даже с Руди у них наметилась взаимная симпатия. Может, еще не любовь, но ребята были на правильном пути. Мне удалось создать самый настоящий дом. Несмотря ни на что. А еще пани Стефания говорила, что хорошо, когда в доме пахнет пирогами. Я вздохнула. Я никогда не была хорошей кухаркой. Я больше по части навести порядок, прибраться.

– Закрой за мной дверь! – крикнул Шимон.

– Обязательно! – сказала я и тут же забыла об этом.

Я вспомнила насмешливые взгляды пана Анджея и Шимона, когда они сказали, что я должна испечь пирог. Они оба знали, что пирог – это я отлично умею, но не испечь, а купить. Мне очень хотелось показать им, что на самом деле могу. По общему признанию, единственный пирог, который я испекла в своей жизни, был с фруктами на масле, но я решила, что для начала не должна переусердствовать с фантазией, а то еще привыкнут и разбалуются.

Я пошла на кухню, приготовила ингредиенты. Этот пирог действительно был самым простым в мире. Достаточно было все загрузить в одну миску, перемешать, вылить на противень, добавить фрукты – и готово.

Когда пирог был уже в духовке, я прибралась на кухне и села к компьютеру, хотела проверить почту. Я ждала реакции на отосланные мной предложения по теме «Проект поселка». Получила отзыв (положительный!) и села писать ответное послание. Я практически закончила его, когда услышала шум подъехавшей машины.

Луна подняла голову и тявкнула. Руди с жалостью посмотрел на нее и спрятался под стол.

Я взглянула на часы. Шимона не было всего час. Однако быстро управился он с пациентками. И тут я вспомнила, что забыла закрыть дверь. Вздохнула. Опять Шимон будет нудить.

– Тихо, Луна. – Я погладила собаку, которая вела себя очень нервно. – Шимон идет. Спокойно.

Я пыталась сосредоточиться и как можно скорее ответить на это письмо. Нажимая кнопку «отослать», я услышала шаги на крыльце.

– Я получила работу, о которой тебе говорила! – Обернувшись к двери, я замерла – на пороге моего дома стоял Марек.

– Как ты сюда попал? – спросила я.

Луна зарычала. Она делала это очень редко.

– Как обычно, – сказал он как ни в чем не бывало. – Дверь была открыта.

Черт. Шимон говорил, чтобы я закрыла.

– А тебе не кажется, что, прежде чем войти, принято постучаться? Заранее договориться о встрече? – Я все больше нервничала.

– Прекрати. Мы знаем друг друга с незапамятных времен.

– Вот именно, – сказала я. – Может быть, если бы знала тебя меньше, я пригласила бы тебя на чай, но, поскольку я знаю, чего от тебя можно ожидать, не хочу делать этого.

– Ты можешь убрать эту собаку? – Он указал на Луну. – Она рычит на меня.

– Имеет право, она у себя дома. Я тоже на тебя рычу, – сказала я.

– Зося, не преувеличивай. Ты живешь в каком-то подземелье, где сразу начиная с террасы все доски отваливаются, водишься с каким-то тупым водителем, бросила жизнь псу под хвост.

– Вот именно, – подтвердила я, прижимая к себе Луну. – Псу. И коту тоже.

– Можем ли мы поговорить?

– О чем ты хочешь со мной поговорить? – спросила я. – Мы уже обо всем с тобой переговорили.

– Зося.

– Зачем ты вообще сюда приехал?

– Меня бросила Патриция.

– Ты приехал поплакаться в жилетку? Хочешь, чтобы я тебя утешила? Сказала, что сочувствую?

– Зося.

– Я действительно не знаю, чего ты от меня хочешь.

– Зося, не могла бы ты, учитывая наши отношения, нашу дружбу и любовь, не могла бы ты одолжить мне немного денег? Мы обязательно подпишем контракт, все будет легально.

– Марек, пока ты до конца не опозорился, прекрати. И попрошу тебя, уходи и не делай больше в моей жизни такого бардака, какой ты устраивал до сих пор.

– Я всегда помогал тебе, когда тебе это было нужно. Я же тебя сюда возил. И помогал таскать какое-то старое барахло.

– Марек! Ты не преувеличиваешь?

Я услышала звук открываемой двери. В комнату вошел Шимон. Луна радостно приветствовала его, а Руди начал тереться о его ноги.

– Эй! У тебя гости? – воскликнул он с порога.

– Был, уже уходит, – сказала я.

– Что он здесь делает?

– Он уже уходит.

– Да, мне тоже кажется. – Шимон посмотрел на Марека.

– У меня такое впечатление, что мне здесь не рады, – произнес Марек.

– Это не просто впечатление, так оно и есть на самом деле, – процедил сквозь зубы Шимон.

– То есть шансов нет? – попробовал еще раз Марек.

– Марек, уходи, – вздохнула я. – И не возвращайся. Если что-то и было между нами, то закончилось. И я никогда не была счастливее, чем сейчас. Здесь. В этом доме с ветхими досками на крыльце и с этим водителем. – Я указала на Шимона. – Никогда.

* * *

Шимон проводил Марека до двери.

Я присела на диван, и мне показалось, что меня покинули все силы, эмоции и чувства. Я услышала, как Шимон запирает дверь на ключ. В этот момент я пообещала себе, что всегда буду это делать. Все, хватит, не нужно больше нежелательных гостей.

– Я не закрыла за тобой дверь, – сказала я, когда он вошел в комнату. – Думала, это ты. А это был он.

Шимон сел рядом со мной. Взял меня за руку.

– Спокойно. Его больше нет здесь.

– Посмотри, как это странно. Ты гонишь кого-то в дверь, а он входит в окно. Ты выталкиваешь его в окно, а он входит в дверь. Ни чести, ни совести.

– Он спасает свою шкуру. Он снова хотел занять денег?

– Да. Наверное, у всех, у кого только мог, уже давно позаимствовал. Мне его немного жаль.

– Жаль? – удивился Шимон. – Если хочешь иметь мягкое сердце, ты должна иметь жесткую задницу. А у тебя и то, и другое мягкое.

– Ну, знаешь! – показушно возмутилась я. – Попка у меня становится все жестче. Я работаю над этим.

– Это хорошо, – засмеялся Шимон. – Потому что сердце у тебя все еще мягкое.

И погладил меня по щеке.

– Что-то где-то горит? Почему здесь так воняет? – спросил он вдруг.

Я увидела, что прихожая заполнилась дымом.

– Боже! Пирог! – воскликнула я.

Мы побежали на кухню, тоже всю задымленную. Шимон открыл окна, и дым рассеялся. Я заглянула в духовку и увидела обугленные остатки того, что когда-то было фруктовым пирогом. Самым простым из всех.

Не обращая внимания на выедавший глаза дым, я вытащила противень из духовки и поставила его на печку-вестфальку.

Потом вышла на крыльцо, села на ступеньки и заплакала. Этот сгоревший пирог заставил пролиться те слезы, которые все еще оставались во мне. Слишком много их было.

Шимон сел рядом, обнял меня, а я плакала, прижавшись к нему. У меня было ощущение, что я оплакиваю все трагедии и неудачи своей жизни. Я плакала от тоски по ребенку, которого потеряла, по Стефании, плакала оттого, что из-за собственной наивности доверилась Мареку. Слезы капали, когда я думала о Хенрике, который сгорел в этом доме, о беременной Анне, которая осталась совсем одна.

Шимон обнимал меня и качал, как маленького ребенка.

У меня было странное чувство, что этот плач помог мне очиститься от мрачных мыслей, воспоминаний. Засыпая в тот день, я чувствовала, что какой-то этап моей жизни определенно закончился. Я могла бы начать жить по-новому. Когда кто-то уходит из вашей жизни – а это обязательно происходит, – важно извлечь из этого ухода какой-то урок. Я извлекла.

Утром меня разбудило пение птиц. Я встала, зашла на кухню, прибралась, неудавшуюся почерневшую выпечку отправила в мусорное ведро. Принесла свой ноутбук на кухню и снова вывела на монитор рецепт пирога: «Мгновенный фруктовый пирог на постном масле».

Я еще раз прочла, что это самое простое блюдо в мире. Вздохнула и снова бросила все ингредиенты в миску. Через некоторое время пирог сидел в духовке. Я поставила будильник на телефоне и пошла в ванную.

Через час пирог уже стоял на моем столе, припорошенный сахарной пудрой. Весь дом пах ванилью. Я улыбнулась. Если уж я испекла такой пирог, то это верный знак того, что в жизни все возможно.

41

Из некролога в газете:

Всем, кто проявил сочувствие и принял участие в проводах на место вечного упокоения дорогих нам останков светлой памяти Хенрика Дворака, от всего сердца Божьего благословения желают вдова Хенрика Дворака и семья Ржепецких.

* * *

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

– Пожар у Двораков! – воскликнул он с порога, ведя за руку Анну.

– О, Матерь Божья! – Янина встала в дверях в одной ночной рубашке. – Как это произошло?

– Не знаю. – Куба не смотрел матери в глаза. – Огонь у них в камине горел. На это дело и нужен-то всего момент. Я как раз возвращался и заметил огонь. А потом Анну в окне. И вытащил ее оттуда.

– Сынок, у тебя рука обожжена. – Янина вздохнула и повернулась к Анне. – Садись сюда, деточка, я Якубу только руку перевяжу, а потом позабочусь о тебе. Очень больно, Кубусь?

– Мама, – вздохнул Куба, – это ничего по сравнению с тем, что там произошло. Пан Дворак мертв. Анна осталась совсем одна.

Янина замерла.

– Мы позаботимся о ней, – сказала она. – Она не может оставаться одна в такой момент.

* * *

Янина Ржепецкая гордилась сыном. Впервые в жизни она гордилась им. Она не ожидала, что когда-нибудь испытает это чувство. Она перевязала его обожженную руку. Настрадался бедный мальчик!

– Еще поболит немножко, – сказала она, поглаживая его по щеке. – Может, даже несколько дней.

Куба ничего не ответил. Его мать никогда раньше не была такой нежной к нему.

– Ты герой, сынок. – Она прижала его к себе. – Настоящий герой.

Куба тоже обнял мать. Краем глаза он видел только Анну и ее большие глаза, смотрящие в никуда.

* * *

Янине показалось, что Анна мертва. Нет, она, конечно, дышала, спала, иногда даже ела, но очень мало. И никакого контакта установить с ней не удавалось.

– Ешь, дорогая. Ты должна есть. Ради ребенка. – Янина сама совала ложку ей в рот. – Ему это очень нужно. Для него ты должна быть сильной.

Анна не хотела быть сильной. Анна хотела умереть, исчезнуть из этого мира, чтобы как можно скорее встретиться с Хенриком и, наконец, почувствовать себя снова в безопасности. Она жила в своем собственном мире, ничего не говорила, и создавалось впечатление, будто она не слышит обращенных к ней слов.

Ее под руки отвели на похороны. Но и там она не проронила ни слезинки.

– И это называется любовь, – фыркнула Мюллерова. – Даже не плачет по мужу, – и недоуменно пожала плечами.

– Видно, это была любовь к имуществу, – подтвердила ее дочь. Та самая, которой Анна совсем недавно сшила красивое свадебное платье с оборками.

Анна стояла рядом и ничего не отвечала. Когда гроб опустили в яму, она подошла к самому краю могилы. Она выглядела так, будто собиралась туда прыгнуть. Это успел заметить Куба. Он схватил ее, прежде чем ей удалось сделать шаг.

Он поднял с земли горсть песка и вложил в ее руку. Анна отрешенно, механически кинула землю в яму. Отвернулась от могилы и, не говоря ни слова, ушла.

– Даже молитвы над гробом не прочла, – сказал кто-то в толпе.

– Вечный покой дай ему, Господи… – затянул кто-то другой.

Склонив голову, Анна шла по дороге в сторону дома на Жеромского. Создавалось впечатление, что она отсутствовала в этом мире. Она потеряла всю упругость своих шагов. Распахнутое, уже не застегивающееся на ее большом животе пальто сползало с плеч. Она не обращала на это внимания. Шла медленно, не замечая осенние лужи.

Куба перекрестился, поклонился в сторону могилы и побежал за девушкой.

– Анна! – кричал он. – Анна!

Та не оборачивалась.

– Анна! – Он догнал ее, обнял. – Мы возвращаемся. Мы возвращаемся домой, – сказал он.

– Да, – улыбнулась она, – я возвращаюсь домой.

– Анна, там, куда ты идешь, больше нет твоего дома.

Она удивленно посмотрела на него. Ничего не ответила. Куба взял ее за руку и повел в другую сторону.

* * *

– Как она себя чувствует? – спросила Янина, вернувшись с похорон.

– Без изменений, – сказал Куба.

– Все винит себя в пожаре? – вздохнула Янина.

– Да, – подтвердил Куба.

– Напрасно, – покачала она головой.

– Напрасно, – повторил Куба.

Интуиция матери не подвела:

– Сынок, ты знаешь, кто это сделал?

Якуб молчал. Он так поник головой, что прижался щекой к подлокотнику кресла и спрятал глаза.

– Куба, это был несчастный случай? – еще раз спросила мать. Она мечтала, чтобы он подтвердил, что пожар у Двораков – несчастный случай, что он был там совершенно случайно, что героически спас Анну от смерти в огне.

Но ее сын продолжал молчать.

Янина схватила его за плечи и встряхнула:

– Говори. – Она строго посмотрела на него.

Куба почувствовал себя ребенком, пойманным с поличным и получившим взбучку.

– А что мне оставалось делать?

– Как это что тебе оставалось делать? – недоумевала Янина.

– Ну посуди сама: он, этот старый противный Дворак, получил все. Все было у его ног. А я – который в тыщу раз лучше – не имею ничего! Как это возможно вынести?! Никак! В тот вечер я пил с ребятами. Потом увидел, что у них такая тишина дома. Это должен был быть мой дом, это должна была быть моя женщина. Я, молодой, полный сил, деловой, не мог оставить все на самотек и поджег ту часть дома, где была спальня. Ты не представляешь, какое удовлетворение я испытал, когда смотрел на пляшущие языки пламени, как ликовало мое сердце… Пока я не увидел ее в окне.

– Так это ты убил Дворака? – дрожащим голосом спросила Янина.

– Нет, он сам сгорел, – бесстрастно сказал Куба. – Единственное, что я сделал, всего лишь поджег дом.

Произнося эти слова, он заметил впившиеся в него темно-синие от ненависти глаза. Анна стояла в дверях.

– Убирайся из моего дома, – сказала Янина. – У меня осталась последняя надежда в жизни: может быть, Бог простит меня за то, что я вырастила убийцу. А вот Анна – она нам этого никогда не простит.

Куба поднялся с кресла, не в силах поверить в серьезность намерений матери.

– Убирайся, – повторила она. – Убирайся. Не хочу знать тебя.

Молодой Ржепецкий выбежал в другую комнату. По пути он прошел мимо Анны, вперившей в него взгляд, полный лютой ненависти. Он заберет этот взгляд с собой в могилу. Но пока он должен был забрать кое-какие документы.

Перевернув все верх дном, он наконец нашел документы, составленные Двораком, подделал подпись отца, потом подпись Хенрика.

– Я не собираюсь упускать того, что мне причитается, – пробормотал он. Упаковал в чемодан свои вещи, забрал с собой всю найденную в доме выпивку, немного еды и ушел. Возле дома он сел в машину – машину Дворака. У него не было водительских прав, но он умел водить. После смерти фабриканта он использовал его машину по своему усмотрению, и никто не удивлялся, потому что все знали, что Анна живет у него в доме. То есть в доме его родителей. И все думали, что он ездит с ее разрешения.

* * *

Через несколько минут Куба был уже на вилле на улице Жеромского.

Дом был в плачевном состоянии. Пепелище, битое стекло. Все напоминало о недавних событиях.

Он вошел внутрь. На стене уже не было картин, кто-то взял кресло-качалку. Прошло всего несколько дней, а народ успел подсуетиться, растаскивая добро по своим домам. Его добро. Он улыбнулся. Его, его – вот и документы есть. Усевшись в кожаное кресло, он достал из ящика стола сигару, положил ноги на стол. Он еще не успел начать новую, богатую жизнь, а она ему уже нравилась. Закурил. Разве не в этом состоит прелесть жизни? Наверное, в этом. Наконец судьба улыбнулась и ему. Он взял документы и прочел их еще раз.

Черт, черт, черт побери! Ребенок! У него на пути стоит ребенок!

Так, спокойствие! Пока никакой ребенок не мешает. А как только начнет мешать, тогда и будем думать, что делать. Он достал бутылку из чемодана и уже было хотел выпить прямо из горла, как заметил стоявшие в буфете хрустальные бокалы. Он улыбнулся. Прошли те времена, когда он пил в кустах, на дороге, прямо из бутылки. Теперь будет пить из элегантного бокала, потягивая сигару и размышляя о светлом будущем.

42

Мне было хорошо. Я хотела, чтобы этот момент продолжался как можно дольше. Иногда я вспоминала трудные судьбы обитателей этого дома. Я не раз представляла себе Анну, бегством спасающуюся от Кубы Ржепецкого. Девушке удалось укрыться здесь. Хенрик тоже не запирал дверь на ключ. Как и я. Анна оказалась здесь в худший момент своей жизни. Не думаю, что ее жизнь была счастливой. А моя? Сейчас я чувствовала, что счастье разлито в воздухе.

Видимо, жизнь такова, что иногда она должна быть очень, очень плохой – именно для того, чтобы потом все стало хорошо.

– Иногда мне кажется, что рассказанная паном Анджеем история – это такой логический пазл. А ведь это еще не конец.

– Не конец, – подтвердил Шимон. – Я расскажу тебе еще одну историю. Головоломка на этот раз вообще без рисунка. И если ты не знаешь, что существует такой рисунок, у тебя нет шансов решить ее.

* * *

Однажды мы отправились на прогулку. Шимон поставил перед собой задачу показать мне Лодзь со всех сторон. Мы ходили по музеям, галереям, выбирали такие маршруты, чтобы увидеть как можно больше достопримечательностей. Я впервые оказалась в парке Рейтана, куда мы вошли через массивные неоготические ворота.

– Лодзь полна необычных историй, – сказал Шимон. – Эта история, рассказанная паном Анджеем, не единственная. Лодзь – мультикультурный город, и представители всех национальностей, проживавшие в нем, жили в мире и согласии. Многие из жителей города имели немецкие корни. Тебе нужно как-нибудь поговорить с Яцеком. Он поведал бы тебе о своей прабабушке. Рассказывает так же завлекательно, как и пан Анджей, только для запуска «разговорной машины» нужно горючее, и чем выше градус, тем лучше. А так все больше молчит.

– Может быть, когда-нибудь мы с ним встретимся? – спросила я.

– Без проблем. Уверяю – заведется с полуоборота и с удовольствием все нам расскажет. И вот что любопытно: каждый раз он оснащает рассказ новыми деталями. Мне всегда интересно, сколько в этом правды, а сколько фантазии. Всякий раз, когда на меня особенно накатывало после смерти Магды, мы ходили с ним на кладбище, причем не всегда на могилу Магды. Мы вообще ходили по разным кладбищам и читали надгробия. Пытались догадаться, почему кто-то умер и оставил ли он после себя какой-нибудь след.

– Какое-то жуткое хобби, – передернуло меня.

– Да как сказать… Вот ходишь по этим кладбищам и понимаешь, что не только ты кого-то потерял. Все могилы, которые я видел, означали для кого-то потерю. Мое отчаяние не было каким-то исключением. Скорбь по ушедшим вписана в нашу жизнь. Хочешь ты или не хочешь, настанет такой день, когда умрет кто-то близкий тебе. И тебе будет очень плохо. Ну, разве что ты умрешь первым, и тогда скорбеть будет кто-то другой.

Я поняла, что и сейчас он думает о жене. Наверное, не было дня, чтобы он не думал о ней.

– Его прадеды жили в двадцатые годы прошлого века в Колюшках. Они там встретились и полюбили друг друга. В этом не было бы ничего странного, если бы не то, что один из них пришел из очень богатого немецкого рода, а другой – из бедной польской семьи, но с традициями. Прабабушка решила по-своему и последовала за своим сердцем. Они поженились и зажили одним домом. Жили скромно. К сожалению, у этой истории нет хэппи-энда… Может быть, когда-нибудь ты с ней познакомишься. Но знаешь, почему я рассказываю тебе ее прямо здесь?

– Нет, – покачала я головой.

– Где-то здесь ее похоронили.

– Что значит здесь? – Я растерянно посмотрела на детскую площадку, мимо которой мы проходили.

– Здесь, – сказал Шимон, – до середины двадцатого века было кладбище. Потом оно стало приходить в упадок, а в восьмидесятые годы было ликвидировано официально. От него остался только парк, красивые неоготические ворота и остатки надгробий, разбросанные среди окутывающих весь парк живописных зарослей плюща.

– Никогда бы не подумала, что хожу по кладбищу.

– Вот видишь. Я говорил, что для разгадки этой логической головоломки надо еще кое-что о ней знать. – Он улыбнулся. – Когда я познакомился с Яцеком, еще в институте, мы всегда первого ноября ходили в этот парк, чтобы зажечь прабабушке свечу. Это была такая наша мужская экспедиция. Вот уже три года мы встречаемся у могилы Магды. Наверное, Яцек приходит сюда один. Магду он тоже иногда посещает. Я никогда не встречал его там, но всегда на ее могилу он кладет несколько цветных драже «Эм-эн-Эмс». Он всегда шутил над ней – говорил, что, если к ее щекам прилепить эти цветные крошки, никто бы не заметил. Такой она была веснушчатой.

43

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

С момента пожара прошло уже несколько дней. Анна по-прежнему молчала. Иногда она садилась в кресло, гладила свой круглый живот и улыбалась. То были единственные моменты, когда можно было заметить какие-либо эмоции на ее лице.

Янина чувствовала себя все хуже и хуже. Ей эта беременность давалась уже не так легко, как в молодости. Ее сознание отягощала память о том, что у нее есть сын. Она всеми силами старалась забыть его, решила вычеркнуть его из памяти в тот день, когда узнала правду о пожаре. Ее муж, Кароль, тоже все узнал. Однако он не отрекся от своего чада. Все чаще и чаще он захаживал к сыну на виллу Дворака. Наверное, Куба хотел, чтобы все говорили «вилла Ржепецкого». Увы. Для местных жителей единственным законным владельцем этого дома оставался добрый фабрикант Хенрик Дворак, о котором они всегда вспоминали с уважением.

Кароль помогал сыну восстанавливать дом. Когда дом практически вернулся в состояние былого великолепия, туда переехала Элиза.

Почему он согласился на это? Ему была нужна женщина для работ по дому. Ведь кто-то должен был стирать, готовить, наводить порядок в комнатах. А еще удобнее было иметь поблизости кого-то для ночных забав. В этих делах Элиза была незаменима. И беременность ей тоже оказалась очень кстати: ее грудь стала более круглой и упругой, а губы необыкновенно страстными. Она была веселого нрава, молода и влюблена в Кубу до безумия. Не то что Анна, мрачная, молчаливая, с темно-синими, горящими от ненависти глазами.

* * *

Кароль не мог найти себе места в доме. Он знал, что натворил его сын, Куба, и всеми силами старался забыть об этом. Когда он, сидя в кресле в новом кабинете сына, пил ликер из элегантного бокала или ел обед, поданный Элизой, в этот момент он будто парил в небесах. Но все менялось, когда он переступал порог своего дома и видел полный упрека взгляд Анны. Она смотрела как человек, одаренный предвидением будущего. А твердость ее взгляда не сулила ему ничего хорошего. Поэтому он старался все реже бывать дома.

– Когда ты ее выгонишь? – спрашивал он жену.

– Выгнать? – возмущалась Янина. – А тебе не кажется, что после того, что сделал наш сын, – хотя называть его сыном у меня язык не поворачивается, – мы обязаны ухаживать за ней?

– Ухаживать? Да она сумасшедшая! – кричал он.

– Никто не становится сумасшедшим без причины. И скажи Якубу, что этот дом еще принадлежит ей.

– Ну уж нет, – засмеялся Кароль. – У нас есть на сей счет документ. Еще при жизни Дворака составленный.

– Ты забыл кое-что важное. Там было одно условие.

– Какое условие?

– А такое, что если у Дворака родится ребенок, все переходит ему, – напомнила Янина.

– С этим мы справимся, – сказал Кароль.

– Как это справимся? – спросила Янина. Ей не понравился тон, с которым ее муж это произнес.

– Поменьше лезь не в свои дела, женщина, и тебе не придется оправдываться перед Богом, – сказал Кароль и вышел.

Янина вздрогнула. Неужели дело дошло до того, что надо спасать Анну и ее еще не родившегося ребенка?

* * *

Кароль редко бывал дома. За месяц пару раз. Наступила зима, и приближалось время разрешения от бремени. Янина не знала точно, когда это время наступит. Она уже рожала, и ей должно быть легче, но Анна? В первый раз всегда тяжело. Янина советами старалась помочь ей, пыталась с ней говорить, но доходило ли что до девушки?

– Тебе нужно поесть, дорогое дитя. У тебя должны быть силы. Иногда все проходит быстро, а иногда роды могут затянуться дня на три. Это дело непростое.

Анна продолжала безучастно смотреть в окно.

– Но потом ты все забываешь, когда обнимаешь своего ребенка, такого маленького и беззащитного, и думаешь, кем он вырастет. Ты думаешь, что когда-нибудь и он влюбится, а ты будешь страдать от одной только мысли, что ему плохо. И всегда надеешься, что сможешь вырастить его хорошим человеком. – Она вздохнула. – Но не всегда это получается.

Анна не реагировала. Янина продолжала:

– Не всегда получается у нас с воспитанием, и тогда ты не понимаешь, где ты совершила ошибку, что ты сделала не так, почему так случилось. Тебе становится больно, потому что это твое тело, твоя кровь… Прости, Анна. Прости за все. Надеюсь, что когда-нибудь ты простишь нас.

Анна встала и, не говоря ни слова, вышла из комнаты.

* * *

В ту ночь у Анны начались роды. Янина вызвала акушерку – пани Зайферт. Она не ожидала, что все произойдет так быстро. Она сама была на сносях и опыт подсказывал ей, что она будет первой.

На лице Анны было видно страдание. Однако она ни разу не крикнула. Не проронила ни слова.

Янина сидела рядом с ней и вытирала пот у нее со лба.

– Еще не время, – вздохнула акушерка. – Слишком быстро он продвигается в этот мир. Уж и не знаешь, чего ждать.

Янина услышала шаги в коридоре. Кароль.

– Не ходи туда. Анна рожает.

– Я слышал, – сказал он. – «Уж и не знаешь, чего ждать». Но мы-то знаем, чего мы ждем. Уповаю на то, что судьба окажется милостива к нам и избавит нас от необходимости самим предпринимать что-то.

Янина не верила своим ушам.

– Что ты сказал? – спросила она.

– То, что ты слышала. Надеюсь, судьба поможет нам.

Янина отвесила мужу звонкую оплеуху. Тот ушел, не сказав ни слова, только схватившись за щеку.

Через некоторое время она почувствовала, как у нее самой стали отходить воды.

– Не сейчас, не сейчас, – непонятно к кому взывала она.

Анна еще не родила, а тут у нее… Всё одновременно.

* * *

Роды у Янины еще не начались. Она немного нервничала. Раньше все было по-другому. Она сидела терпеливо рядом с Анной, держала ее за руку, на всякий случай гладила по щеке и вытирала у нее пот со лба.

Она заметила на себе встревоженный взгляд акушерки:

– Попрошу вас подняться на чердак, пять раз, – сказала та.

– Я? Сейчас? На чердак?

– Может, он начнет шевелиться.

Янина выполнила рекомендацию. К сожалению, не помогло. Она немного вздремнула. Утром уставшая акушерка попросила Янину присмотреть за Анной некоторое время:

– Подремлю немного. Можно?

– Конечно.

– Нас ждет тяжелый день, – сказала она и легла – как была, в своем халате, – на кушетку, с которой минуту назад встала Янина.

Через несколько часов схватки у Анны возобновились. Янина разбудила акушерку:

– Пора.

Было самое время. Анна через несколько минут родила здоровую девочку. Повитуха положила малютку на грудь матери. Анна оставалась невозмутимой, как и была до сих пор.

– У тебя ребенок, – сказала Янина. – У тебя здоровый ребенок! – крикнула она. – Цени это!

Малышка плакала, пыталась найти грудь Анны. Акушерка помогла ребенку.

– Нет молока. Подождем немного. Пока рано паниковать.

Янина покачала головой.

– Анна! Ты мать! – крикнула она. – Матери так не поступают!

Она вдруг схватилась за живот и застонала.

– Началось, – прошептала она.

– Слава Богу! – Акушерка подняла глаза к небу.

Но уже очень скоро, через короткий промежуток времени, заполненного самой важной на земле работой, они обе знали, что им не за что благодарить Бога: дочка Янины не дышала.

* * *

Янине потребовалось мгновение, чтобы понять суть произошедшего.

– Бог меня наказывает, – прошептала она. – Одного ребенка он забрал у меня за грехи другого. – И она разрыдалась.

Ее плачу вторила дочь Анны, которая уже третий час не могла поесть.

Акушерка взяла мертворожденную дочку Янины и завернула ее в пеленку. Посмотрела на набухшую грудь неудавшейся матери. Забрала плачущую малышку, лежавшую рядом с Анной и, ни о чем не спрашивая, прижала ее к груди Янины. Малышка тут же начала сосать и успокоилась. Янина постепенно приходила в себя.

Она обняла ребенка.

Анна молча смотрела на Янину. В ее глазах впервые можно было увидеть кротость.

Женщины услышали щелчок закрываемой двери и громкие голоса мужчин.

Янина с ужасом прижала ребенка к себе.

– Где он? – Пьяный Куба ворвался в комнату. – Где он? – Янина прижимала ребенка Анны к своей груди.

– Судьба сама все решила, – вдруг сказала она. – Забрала эту крошку к себе. – Она указала на мертвую дочь, завернутую в пеленку. – Да упокоится она с миром.

Она увидела на лице Анны выражение громадного облегчения.

– Нам тут нечего делать, – сказал Куба отцу. – Приветствую тебя в этом гнусном мире, сестренка, – обратился он к сосущему грудь младенцу. – Сражайся за свое, потому что просто так ты не получишь ничего. А если будешь бороться за себя, то и судьба будет тебе помогать.

Янина услышала смех и хлопанье двери.

Она посмотрела на Анну.

– Стефания, – вдруг сказала девушка. – Назови ее Стефания-Анна. В честь моей мамы.

44

– Пан Анджей, значит Стефания – дочь Анны! – воскликнула я.

– Да.

– Тогда почему этот Ржепецкий жил здесь? Ведь дом ему не принадлежал!

– А это уже в следующий раз.

– Что значит в следующий? – распереживалась я.

– Пошли, нервяшка. – Шимон улыбнулся. – Пану Анджею нужно немного поспать. Наверное, для него это тоже эмоции. Не так ли, пан Анджей?

– Ну да. Я давно об этом не рассказывал.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Шимон.

– Вполне нормально. Лучше. Уже не так кружится голова. А ведь раньше кружилась.

– Отдыхайте, пан Анджей.

– А я что делаю? Я и отдыхаю. То со Стефаном по лесу пройдусь, то кур накормлю. Фактически никакой работы. И с нетерпением жду наших вечеров.

– Мы тоже! Я до сих пор не понимаю, почему Стефания здесь не жила. Вы меня так взбудоражили, что я теперь не смогу заснуть.

Пан Анджей рассмеялся:

– Даже и не знаю, что буду делать, когда эта история закончится. Думаю, настанет время умереть. Пообещайте мне, что вы позаботитесь о Стефане и девочках моих. – Он указал на кур.

– Пан Анджей, не расстраивайте меня, – сказал Шимон. – У нас всё под контролем. Ну а если что-то не так – звоните.

– Ах да. Я забыл вас кое о чем спросить. – Пан Анджей нахмурился. – Я купил себе телефон. Сотовый. Потому что иногда я могу куда-то уйти, и дыхание перехватывает. Не могли бы вы сами вбить мне свои номера? А то за очками пришлось бы идти.

– Без проблем. – Я улыбнулась.

Я набрала свой номер и передала телефон Шимону. Тот тоже вписал пану Анджею несколько необходимых номеров.

– Хорошее решение, пан Анджей, – сказал Шимон. – Только не забывайте ставить его на зарядку каждый вечер.

* * *

Мы вернулись домой. Мне все больше нравились эти наши возвращения от пана Анджея. С ними были связаны некоторые ритуалы. Нас провожал Стефан. Он шел с нами до тех пор, пока у него на горизонте не появлялся Руди. Всегда, как только Стефан видел кота, он разворачивался и стрелой летел к своему хозяину, пану Анджею. Руди был грозою всех окрестных животных. Не только кошек, но и собак. К самому дому мы уже возвращались вчетвером – Шимон, Луна, Руди и я.

Мне всегда было жаль, когда Шимон уезжал, и всегда хотелось удержать его.

– Жаль, что ты уезжаешь, – сказала я в тот день, – а то бы выпили вина.

– А как я тогда вернусь домой? – спросил он.

– Не вернешься, – прошептала я.

Шимон испытующе посмотрел на меня:

– Завтра в шесть мне на дежурство. Очень не хочется возвращаться, но сегодня не могу.

– Ладно, – улыбнулась я, но почувствовала себя так, будто меня бросили. Я предложила мужчине вечер с вином, потом попросила его остаться, а он говорит, что не может. В итоге я выставила себя идиоткой. Наверное, не в первый и не в последний раз в жизни. – Ну тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал Шимон.

Он постоял еще минуту и добавил:

– Мне действительно завтра нужно быть в форме. У меня на утро две операции.

– Ясно, – улыбнулась я. – Я тоже, может быть, наконец высплюсь.

Я почувствовала себя кошкой, которая только что выбралась из лужи, но отряхнулась от грязи, чтобы показать всем, какая она белая и пушистая. Только у нее это плохо получалось.

45

Руда Пабьяницкая, тридцатые годы

Анна безучастно смотрела на свою дочь, обращаясь к Янине:

– Позаботься о ней. Береги ее как свою. И вам обеим воздастся за это.

– Аня. Я все так и сделаю, – тихо сказала Янина.

– Пожалуйста, никому об этом не говори, но позаботься, чтобы она узнала о своем рождении до того, как ты умрешь, – сказала она тихо. – Поклянись.

– Клянусь.

Анна улыбнулась. Ее лицо смягчилось, разгладилось. На мгновение она даже стала напоминать девушку того времени, когда Хенрик просил ее выйти за него замуж и подарил ей цветы черешни, сорванные прямо с дерева. Того времени, которое казалось таким далеким. Времени, которое никогда больше не вернется.

* * *

Янина нарекла свою так и не сделавшую вздоха девочку Марианной. Малютку похоронили на приходском кладбище, известном в народе под названием Фрайтаг. Похороны были скромными. Ведь Янина не могла сказать мужу, чтобы он попрощался с дочерью. Они попрощались с ней втроем – Анна, Янина и маленькая Стефания.

Стефания росла очень жизнерадостным ребенком. Будто старалась сделать все, чтобы Янина полюбила ее.

А это произошло в первый же день, в ту самую минуту, как только та прижала девочку к своей груди. Быть может, если бы не этот ребенок, она тоже замкнулась бы в себе и стала молчаливой, отрешенной, как Анна. Эта маленькая девочка заставила Янину почувствовать себя кому-то нужной в этом мире.

* * *

В один очень морозный день Янина проснулась и увидела Анну, стоящую над колыбелью Стефании. В первый момент она испугалась. Ей даже показалось на мгновение, что Анна хочет навредить дочери, однако девушка улыбалась, напевала и слегка покачивала ребенка.

Янина встала рядом. Она заметила, что в кроватке лежат свадебные фото Хенрика и Анны, жемчуг и золотое ожерелье. Анна взглянула на Янину, а та понимающе кивнула:

– Не бойся, я все передам ей, или – еще лучше – ты сама отдашь ей, когда она вырастет.

Анна улыбалась. И Янина подумала, что та выздоравливает. Сколько можно молчать? Ведь обе были в безопасности, Куба больше не приходил, а Кароль – любитель широкой, вольготной жизни – давно переехал к сыну на виллу. Янина знала, что Элиза живет с ними. Она также знала, что та ждет ребенка. В аптеке на Рудской уже судачили, что скоро Ржепецких станет еще больше.

Янине предстояло стать бабушкой. Она вздохнула. Получится ли наладить контакт с Элизой и внуком? Она только надеялась, что Элиза воспитает его приличным человеком, не даст Кубе испортить ребенка. Элиза всегда казалась ей хорошей девочкой. Ну не повезло – влюбилась в ее сына. Хотя, может, она с ним справится? Янина видела, что Куба не любит Элизу, что та – всего лишь игрушка в его руках. Но как знать, может, со временем любовь придет?

Вряд ли. Единственной любовью ее сына была Анна. Замкнувшаяся сейчас в своем собственном мире, в отчаянии, печали и воспоминаниях. Видно, Господь Бог уготовал ей такую жизнь. Трудную.

* * *

Янина не заметила, когда Анна вышла из дома и неторопливым шагом пошла в сторону прудов Стефанского. В тот день там не было танцев. Все готовились к субботе. На прудах, покрытых толстым слоем льда, было пусто. Кое-где виднелись проруби, которые рыбаки делали каждую зиму. И если бы Элиза не начала рожать, а Куба не пошел бы за акушеркой, наверное, никто и не заметил бы, что Анна выходит на лед. Но Провидению в который раз было угодно свести Анну с Кубой на прудах.

– Анна! – воскликнул Куба, которого прихоть судьбы заставила проезжать мимо. – Анна! Что ты делаешь? – Он вышел из машины и встал в нескольких метрах от нее на берегу.

Солнце давно зашло. Его глаза свыклись с темнотой, и он смог разглядеть силуэт девушки, довольно четкий на фоне белой поверхности пруда.

– Анна!

Девушка заметила его. Она посмотрела в его сторону.

– Анна, что ты задумала? – воскликнул он.

– Я ухожу, – спокойно сказала она. – За все ночи в слезах, за муки Хенрика в огне ни ты, ни твои потомки не увидят счастья, пока душа моя будет блуждать в этом мире, – добавила она на одном дыхании.

– Анна!

Девушка сделала шаг вперед и ушла под лед.

* * *

В это же время Элиза рожала. Она ждала помощи, которая не спешила к ней. Куба поехал за акушеркой – пани Зайферт, они уже давно должны были приехать. Почему их все еще нет? Она же сама не справится!

Элиза стонала. А Кароль ходил по комнате взад-вперед. Он ничем не мог помочь девушке. Он не знал этого, не хотел туда заходить. Лучше всего было убежать, чтобы не слышать ее криков.

Янина! Может, она поможет – ведь это ее внук.

Он быстро оделся и выбежал из дома. Через четверть часа он уже был у жены. На этот раз он не открывал двери, постучал. Ему открыла жена с дочерью на руках.

– Быстро. Элиза рожает. И нет никого, кто мог бы помочь.

Янина не раздумывая надела туфли, накинула пальто, завернула Стефанию в самое теплое одеяло и выбежала с ней и мужем из дома.

* * *

Когда она вошла на виллу Дворака, Элиза уже рожала. Янина вручила мужу ребенка, как самую большую драгоценность, и вошла к Элизе.

Через некоторое время все благополучно завершилось.

– У тебя сын, – устало улыбнулась Янина измученной девушке.

Элиза обняла младенца.

– Спасибо, – прошептала она. – Без вас я бы не справилась.

– Это мой внук. – Она погладила Элизу по голове. – Позаботься о нем. Люби его, и он вырастет хорошим человеком. Ты обещаешь мне?

– Обещаю, – сказала девушка. – Он обязательно будет хорошим человеком. Я это знаю.

– А теперь спи. Ты храбрая девочка. Сама справилась.

* * *

Когда на вилле Дворака раздался первый крик новорожденного, Куба Ржепецкий вытаскивал тело Анны из проруби. Он положил его на лед, расстегнул пальто, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки жизни. К сожалению, девушка не дышала.

– Анна. Не делай этого со мной, Анна. Я люблю тебя, не уходи, – выдохнул он.

Но она уже не слышала его. Ее лицо было абсолютно спокойным, а на губах застыла нежная улыбка.

– Что ты натворила? Что ты сделала со мной? – повторял он в отчаянии.

Впервые в жизни он действительно не знал, как поступить. Ведь он ехал за акушеркой! Элиза рожает! Анне он уже ничем не поможет. Надо спешить за помощью для тех, у кого еще был шанс.

Он не знал, куда девать тело Анны. Он отнес его на берег, спрятал в кустах и присыпал снегом. Что дальше? Пока непонятно, завтра он подумает, что делать. А сейчас ему во что бы то ни стало надо найти эту чертову акушерку!

Ему было очень холодно, мокрая одежда моментально обледенела. Лучше всего вернуться домой и выпить чего-нибудь горячительного. Однако свои шаги он направил в сторону дома пани Зайферт, которая обещала помочь Элизе при родах.

* * *

Возможно, если бы Куба знал, что его сын уже родился, он не стал бы спешить к Элизе и подумал бы о том, что сделать с телом умершей. Однако он не мог об этом знать. Когда он подъехал к дому, Элиза уже ждала его с маленьким мальчиком, которого прижимала к груди.

– Анджей, – сказала она. – Будет Анджей. В честь моего отца.

Куба впервые в жизни почувствовал какое-то странное волнение, когда слегка коснулся сына, чьи маленькие пальчики мгновенно сжались в кулачки. Как защитить его от зла этого мира? Как защитить его от таких людей, как его собственный отец?

Он не знал. Но он поклялся себе, что сделает все, чтобы уберечь его от всего плохого.

В его ушах все еще звучали сказанные Анной слова. Он боялся, что ее проклятия возымеют свою силу. Хотел перестать думать об этом. Что было, то прошло. Сейчас у него были Элиза и Анджей. Он решил поскорее жениться. Начать все заново. Вычеркнуть прошлое из своей жизни – Хенрика Дворака, Анну, ее тело, лежащее на берегу пруда, и мать, которая все знала.

– Элиза, выходи за меня. Я люблю тебя, – сказал он.

Он очень хотел, чтобы это была последняя ложь в его жизни.

* * *

На следующий день утром Куба Ржепецкий взял машину и проехал на пруды Стефанского. Вышел из машины прямо на берегу. Час бродил по кустам, ища тело Анны. Не нашел. Нашел только кровавые следы, оставленные голодными животными. Он вспомнил ее слова: «За все ночи в слезах, за муки Хенрика в огне ни у тебя, ни у потомков твоих не будет счастья, пока душа моя будет блуждать по этому миру».

Он не мог даже похоронить ее. Значит ли это, что она никогда не обретет покоя? Да, думал он, потому что как душа может найти покой, если тело не погребено?

Больше всего его тянуло вернуться к старым привычкам и найти спасение в бутылке. Однако он знал, что не должен этого делать. Слишком много всего произошло в тот день. Его любовь ушла в мир иной, но появилась новая – Анджей. В тот же день, почти в то же самое время.

Он вернулся домой. Однако что-то не давало ему покоя. Он срубил березку в соседнем лесу и сколотил из нее простой крест. Поставил его под деревом, в самой глуши лесной.

– Покойся с миром, моя милая, – сказал он.

Однако он не предполагал, что Анна не обретет этого спокойствия еще долгое, долгое время.

* * *

Зося слушала рассказ пана Анджея. Ей нравились эти встречи, во время которых она могла перенестись на несколько десятков лет назад. Старик почесал голову и вздохнул.

– Вот теперь, Зося, ты все знаешь. Или почти все.

– А вы-то как узнали обо всем об этом, пан Анджей?

– Это еще одна долгая история. Я узнал слишком поздно, слишком поздно, чтобы иметь возможность насладиться счастьем. Я думал, у меня еще получится. Однако Стефания умерла. Не случилось нам быть вместе. А я? Я даже я не могу умереть спокойно.

– В конце концов похоронили Анну или нет?

– Нет. Ее тело так и не нашли, – покачал он головой.

– Ужасно не иметь своего места после смерти, – сказала Зося. – Пан Анджей… возможно ли такое, что я могла видеть этот крест?

– Возможно. Все возможно.

– Вы никогда не пытались устроить ей похороны? Должен же быть какой-то выход.

– А какие тут могут быть похороны, если тела нет? Нет тела, и хоронить некого.

– Это точно можно устроить, – прошептала Зося. – Уж я-то постараюсь. – В этот момент она вспомнила красное пальто, мелькавшее за ее калиткой. Теперь она уже была уверена, что та загадочная женщина – Анна.

Она взглянула на задумчивого Анджея.

– А что случилось потом? – спросила она.

– Потом? Это уже история на следующий вечер.

– Пани Стефания вернула себе дом?

– Вернула. Несколько иначе, чем ты думаешь, но вернула. На сегодня это все. Кур пора кормить, и Стефана тоже. Да и устал я.

46

– Печальная история, – сказала я, когда мы возвращались с Шимоном ко мне домой через рудский лес.

– Печальная, – согласился Шимон. – И очень запутанная. Говорят, в этом лесу много таких могил, много следов несчастной любви.

– Знаешь, мне иногда приходит мысль, что бы было, если бы… Если бы все эти события не произошли? Оказались бы мы здесь и сейчас? И как сложилась бы жизнь пани Стефании – более счастливо? Но если бы она не сложилась у нее так, как сложилась, я наверняка никогда бы не узнала ее.

– Я в последнее время перестал думать о том, что было бы, если бы, – сказал Шимон. – Я стараюсь жить так хорошо, как умею. Три года я жил прошлым, воспоминаниями. Теперь я думаю, что заслуживаю еще и счастья.

– Каждый из нас заслуживает.

– После смерти Магды я с завистью смотрел на людей, смеющихся на улице. Я наблюдал за теми, кто разговаривал по мобильнику и улыбался. Я все думал: интересно, а что шепчут друг другу влюбленные пары? И мне так хотелось им подсказать, чтобы они спешили насладиться жизнью, потому что жизнь она такая… такая… сегодня есть, а завтра нет. И главное, чтобы прекрасно прожить каждый день. Чтобы засыпать с мыслью, что все сделано. Чтобы вечером ложиться спать с ощущением, что ты ни о чем не жалеешь. Я стараюсь поступать так, но у меня не всегда получается.

– Потому что это тяжело, – сказала я. – Иногда ты делаешь что-то, думаешь, что все правильно, а потом оказывается, что нет… и тогда ты жалеешь.

– Жизнь – это пробы и ошибки, а если их нет, то и жизни тоже вроде как нет, – улыбнулся Шимон.

А если нет больше сил на ошибки? Если хочется прижаться к любимому человеку и так идти по дороге жизни до самого конца? Может, это и есть любовь? Господи, сколько же всяких представлений о любви сменилось у меня за жизнь, и вот теперь я пришла к этому. Иногда любовь приходит быстро, внезапно нападает на нас, а иногда подкрадывается к нам очень медленно, к тому же под видом дружбы.

У нас все было именно так. Наша любовь с самого начала скрывалась под многими слоями дружбы. И, казалось, сделай только шаг, прижмись к нему… Я не прижалась… Интересно, буду ли я сожалеть об этом вечером, когда лягу спать? Наверняка да.

– Может, пойдем поищем эту могилу? – спросила я.

– Еще раз?

– Да. Может, мы тогда осмотрели не все углы?

– Наверняка не все, но лес большой, и я не думаю, что мы сможем найти ее.

– А как это соотносится с тем, что ты сказал раньше? – улыбнулась я. – С тем, что вечером мы будем сожалеть о том, что не сделали за день?

Шимон удивленно посмотрел на меня.

– Я не имел в виду искать могилу семидесятилетней давности, – вздохнул он, – но если это так важно для тебя, пошли.

Луна бегала вокруг нас, то и дело приносила палочку, чтобы мы бросали ее снова. Вообще-то она бегала быстро, но под влиянием лесных запахов так же быстро забывала о нашей забаве и то и дело совала нос в мох, обнюхивая все что можно.

Сначала мы шли вдоль опушки, по дороге, потом свернули с нее глубже в лес. Наверное, семьдесят лет назад все эти деревья были невысокими, а некоторых и вовсе не было.

Я не думала, что мы найдем то место, которое я когда-то увидела. Но не могло же мне показаться – я четко видела могилку и крест. Мы пробрались через заросли. Вдруг перед нами открылась небольшая полянка, скрытая от глаз гуляющих густыми деревьями. Посреди нее был небольшой холмик, уже полностью заросший травой. При известной игре фантазии его можно было принять и за могилу. Мы неуверенно переглянулись.

– Думаешь, это? – спросила я.

– Не знаю. – Возле холмика лежали какие-то палочки. В своем воображении я видела крест, который стоял здесь много лет назад.

– Быть может, нам повезло и мы нашли именно то, что я видела раньше?

– Может. – Шимон задумался. – Жаль, что человек даже после смерти не имеет своего места. Вроде бы везде можно мысленно пообщаться с теми, кто ушел. Но тем не менее приятно знать, что есть куда принести цветы на день рождения или годовщину смерти. Так символично.

– Прости, что наши встречи и темы, которые мы обсуждаем, как-то связаны со смертью.

– Ничего, человек должен нормально воспринимать смерть, чтобы нормально относиться к жизни. Не ожидал, конечно, что когда-нибудь я так скажу, но, может быть, это и к лучшему. Я должен перейти к нормальной повседневной жизни после смерти Магды. Мне кажется, что как раз благодаря тебе я возвращаюсь к жизни… Я встретил тебя в тот момент, когда думал, что мир для меня перестал существовать. Перешел на работу водителем из-за того, что не мог спать по ночам. Я не умел быть один. У себя дома я был как в гостях. Работать в клинике не хотелось, да и какое право я имел помогать незнакомым людям, если не смог уберечь собственную жену. Я был другим человеком. Когда я отвез тебя в больницу, я понял, что могу попытаться помочь тебе. Что я могу продолжать помогать женщинам, что судьба должна дать мне второй шанс. Тогда до меня дошло, что не судьба лишила меня шанса остаться врачом, а я сам себя этого лишил.

Я слушала, не перебивая. Мы оба стояли над могилой. Мне казалось, что Шимон достает из себя то, что очень долго пролежало в самых мрачных закоулках его души.

– Когда ты уехала с Мареком, я смирился с этим. Просто я подумал, что так и должно быть. Я знаю, что люди в нашей жизни появляются не просто так, а посланы с какой-то целью. Приходят, иногда остаются с нами надолго, а иногда уходят. Важно, чтобы мы поняли, зачем судьба поставила их на нашем пути. Тогда я думал, что ты появилась в моей жизни как призыв вернуться в клинику.

– А сейчас?

– Сейчас? Сейчас я думаю, что не только для этого. – Он определенно хотел сказать что-то еще, но Луна прервала его громким лаем. У меня складывалось впечатление, что кто-то ходит за деревьями. Женщина?

Шимон тоже заметил ее. Не знаю почему, но мне вдруг стало холодно. Луна продолжала лаять и рычать, глядя на деревья.

– Пойдем, Луна. Домой, домой, – сказал Шимон.

Я кивнула, и мы пошли в сторону леса. Пройдя десяток метров, Шимон остановился:

– Знаешь что? Я вернусь туда и сделаю фотографию. Для пана Анджея.

Я стояла и смотрела, как Шимон уходит в направлении, по которому мы только что пришли. Луна побежала за ним. Его не было какое-то время. Когда он вернулся, у него было растерянное лицо.

– Зося, это точно было там?

– Да, – удивилась я.

– Там ничего нет, – сказал он. – Пойдем, сама увидишь. – Он взял меня за руку и повел в ту сторону.

Вскоре мы оказались на полянке. Вроде она была той же, что и прежде. Деревья вокруг были те же самые. Посередине виднелось возвышение, однако то, что раньше походило на могильный холм, оказалось трухлявым бревном.

– Мы же ведь были не пьяные? – спросил Шимон.

– Нет. Скорее всего, нам просто показалось.

– Видимо, так.

Луна побежала к коряге и стала обнюхивать ее.

– Может быть, это было где-то в другом месте? Этот лес везде одинаковый.

Мы смотрели друг на друга. Никто из нас ничего не произнес, но, очевидно, мы оба задавались вопросом, в чем тут дело. Но правильный ответ ни я, ни Шимон найти не смогли.

* * *

Домой мы вернулись молча.

Странный был тот вечер. Полный колдовства и магии, в которую я совершенно не верила.

– Ты веришь в колдовство? – спросила я.

– Нет, – сказал Шимон. – Хотя после того, что я сегодня увидел… – Он покачал головой. – Вчера я не смог с тобой выпить. Как насчет сегодня?

– Думаю, мы заслужили это.

* * *

Я пошла на кухню за бокалами. Теми, которые я принесла с чердака некоторое время назад. Я их помыла еще раз и протерла. На кухню неслышно вошел Шимон. Я обернулась и увидела его прямо перед собой. Он стоял рядом. Слишком близко. Я открыла рот, собираясь что-то сказать, но он приложил к моим губам палец.

– Я не закончил то, что хотел сказать. Там, в лесу.

Я понимающе кивнула.

– Каждый день благодарю тебя за то, что ты появилась в моей жизни. Зося, ты разбудила меня. Ты пробудила меня ото сна – в одиночку я не смог бы проснуться. Благодаря тебе я могу идти дальше. Я больше не заперт в туннеле. Ты открыла для меня дверь в жизнь.

Он погладил меня по щеке и приблизил ко мне свое лицо. Мои губы непроизвольно раскрылись. И я почувствовала его поцелуй. То, чего я так давно ждала и даже не понимала этого. Я сидела на старом кухонном столе, который, наверное, был свидетелем многих поцелуев Анны и Хенрика и который, если бы мог говорить, рассказал бы нам много историй.

– Зося, я думал, что больше не сумею. Что не смогу чувствовать, не смогу любить. Но, видно, смогу.

Я крепко прижалась к нему. Наши губы снова встретились. Все вокруг потеряло значение. Были только мы – Шимон и я. Даже Луна и Руди незаметно исчезли из поля зрения.

– Тогда я спрошу еще раз, – тихо сказала я. – Почему бы тебе не выпить вина и не остаться? – Я пристально посмотрела на него и потом зажмурилась.

– Это что, предложение? – спросил он.

– Это приглашение, – сказала я. – На бокал вина.

– Или два, – предложил он.

– Или два, – согласилась я.

– А три? – Шимон дразнил меня.

– На всё согласна.

– На всё? – Он гладил меня по волосам, по щеке.

– На всё, – подтвердила я.

Он разлил вино по бокалам, протянул мне один, а другой поднял:

– За нас. Чтобы все плохое осталось позади.

Мы отпили из бокалов, поставили их на стол. Потом он стащил меня со стола, взял за руку и повел через дверь в коридор. На мгновение замешкался, словно раздумывая, стоит ли ему возвращаться в кабинет. Взглянул на меня вопросительно.

– Нет, – шепнула я.

Он улыбнулся.

Мы пошли в спальню.

– Вчера я действительно не мог остаться, – сказал он тихо. – Хотел, но не смог…

Я приложила палец к его губам, чтобы он больше ничего не говорил. Слова были лишними, эта ночь принадлежала нам. И эта ночь, и следующая ночь, и десятки ночей, и все остальные ночи. Мы были уверены в этом.

Когда мы, уставшие, засыпали под утро, я услышала царапание. Я освободилась из объятий Шимона и открыла дверь. За ней были Луна и Руди, с любопытством глядевшие на нас. Потом они вошли и разлеглись на ковре перед кроватью. Я вернулась в постель, обняла Шимона и почувствовала себя, что называется, «в нужном месте». Я была счастлива. Теперь мои жизненные перипетии исполнились смыслом – я поняла, зачем все это было со мной, но пока не знала, зачем я именно здесь. Меня не покидало ощущение, что это связано с историей моего дома. Я хотела, чтобы призраки прошлого тоже обрели покой. Но для этого мне нужно было знать продолжение истории.

* * *

У кого-то утро после первой совместной ночи бывает трудным. Но когда тебя будят поцелуем, когда тебя обнимают так, что аж дух захватывает, ты даже не можешь смутиться, даже не можешь вспомнить, что случилось прошлой ночью. Почти не открывая глаз, ты снова теряешь себя в страсти.

– Я еще никогда так не просыпалась, – сказала я, едва придя в себя.

– Я хочу будить тебя так всегда. Это моя мечта, – улыбнулся Шимон.

– Мечты существуют для того, чтобы сбываться, – сказала я. – Я приготовлю завтрак.

– Ты – завтрак? – удивился он.

– Ну да.

– Только помни, что лимит пожаров, отпущенных на этот дом, уже исчерпан.

– Я помню. А знаешь что? – рассмеялась я. – Тогда лучше ты иди и приготовь завтрак.

– Я так и знал… ах, мечты, мечты… Ладно, приготовлю.

– Вместе приготовим, – сказала я.

– Я люблю тебя, Зося, – вдруг сказал он. – Я не думал, что когда-нибудь еще раз произнесу эти слова.

* * *

В полдень у нас был неожиданный гость.

– Погода такая прекрасная, что я решил – надо выйти прогуляться, – сказал пан Анджей. – Стефана мне пришлось вывести, потому что сам, без меня, он никуда не двинется. Вот такие мы два старика – один хромой, а второй ленивый, – засмеялся он.

– Не так уж и плохо, пан Анджей.

– У вас здесь разлит аромат любви, – мечтательно сказал он, когда сел на диван. – Любви и молодости! Такой же аромат был здесь, когда я был молодой и гулял здесь. Так же пахло в лесу, а какие ароматные были поцелуи…

– Какие-то романтические воспоминания, пан Анджей?

– Куда уж без них.

– Расскажете? – Я подала ему чай.

– Расскажу, но в свое время. – Он погладил Луну. – Стефан, не ревнуй. Девочек иногда надо погладить, приласкать, и тогда жизнь в этом мире станет лучше, красивее.

Шимон улыбнулся и понимающе посмотрел на меня.

– Разве я не прав? – спросил пан Анджей. – Вот ты, Шимон, погладь ее – и она научится готовить. А я помогу – в смысле у меня дома несколько поваренных книг, там только нужно научиться переводить фунты в граммы, и все пойдет как по маслу.

– Пан Анджей, но ведь невозможно состоять только из одних достоинств.

– Это точно, невозможно. А много их и не надо. В принципе, и одного достоинства хватит – любить друг друга. Главное, чтобы вам вместе было хорошо. Этот дом заслуживает того, чтобы, наконец, в нем поселилось счастье.

47

Руда Пабьяницкая, тридцатые – сороковые годы

Казалось, об Анне забыли все. Не было могилы, где можно было бы помолиться за упокой ее души. Лишь березовый крест, о котором знал только Куба Ржепецкий. Сначала он часто туда ходил. Потом посещения стали редкими, да и как туда ходить – вскоре началась война.

Не было дня, чтобы Куба не думал об Анне. Иногда она снилась ему. Он предпочитал сны, в которых она обнимала его, нежно целовала и обещала, что все будет хорошо. Тогда он наслаждался миром, в котором не было ни Хенрика, ни пожара, ни проруби на прудах Стефанского. Однако бывали ночи, когда он просыпался, обливаясь потом, выкрикивая непонятные никому слова. Тогда ему снился пожар. И Анна, которую он не мог спасти, но которая до этого сказала ему так врезавшиеся в его память слова. Слова проклятия. О том, что никто из его семьи не увидит счастья, пока Анна не обретет покой.

Сначала он пытался искать забвения в алкоголе, однако тогда его одолевали такие видения, каких он не хотел видеть даже в самых страшных снах. Он предпочел быть трезвым. По крайней мере, она не появлялась перед его мысленным взором в своем красном платье. Но было ли у Анны когда-нибудь красное платье? Этого он не знал.

* * *

Куба оказался хорошим отцом. Его поражало то совершенство, которое на самом деле возникло из ничего – из его похоти к простецкой женщине, которая подавала к столу у Стефанских.

Они поженились через несколько недель после рождения Анджея. В тот же день сын был крещен над купелью, которую Дворак пожертвовал в память о своем венчании с Анной.

Якуб полюбил Элизу – но на свой манер, как величайшую святость, то есть в качестве своей собственности, ибо отличался он трепетным отношением к тому, что принадлежало ему. Элиза была его женой, носила его фамилию. У него был сын, у него была мать его сына. Он чувствовал себя обязанным заботиться о них. Вот он и заботился.

* * *

В сентябре 1939 года в Руду без боя вошли немецкие войска. И теперь она была уже не Руда Пабьяницкая. Теперь она называлась Litzmannstadt-Erzhausen. А через год поселок был включен в границы Лодзи – или, как ее тогда стали называть, Лицманнштадт. Лодзь была присоединена к Третьему рейху.

Якуб Ржепецкий и во время войны сумел отлично заботиться о своей семье. Смог записаться в фольксдойче, потому что его дед, как и многие здешние, был из немцев.

В Лодзи и ближайших окрестностях в фолькслист записались почти сто пятьдесят тысяч человек, а по всему лодзинскому округу – около двухсот пятидесяти тысяч.

Ржепецкий, конечно, не чувствовал себя немцем. Им руководило простое желание выжить, а при возможности нажиться и обеспечить безопасность себе и своей семье в эти тяжелые военные времена.

Подписание фолькслиста Кубой соседи расценили как предательство, а в представителях лодзинских фольксдойче, оказавшихся столь многочисленными, видели жестоко относящихся к полякам очень плохих людей, ответственных за многочисленные грабежи, побои, убийства. Неизвестно, может, так оно и было на самом деле.

Отец не мог простить ему этого. Мать тоже. И хоть у него с родителями не было практически никаких контактов, мать все знала. Здесь все всегда всё знали. Кароль умолял жену принять его обратно. Что ей оставалось делать? Янина была женщиной доброй. Она решила, что в это военное время им будет легче с Каролем вдвоем. Они заново учились быть семьей. Кароль был уверен, что Стефания – его родная дочь. Однако он не мог любить ее так, как Кубу. Он всегда был для него самым замечательным сыном. Несмотря ни на что.

* * *

В конце 1944 года Ржепецкий собрал семью, оставил виллу и уехал вслед за отступавшей немецкой армией в Германию, как многие ему подобные. Он успел в последний момент. В январе сорок пятого в Лодзь вошла Красная Армия. Но Ржепецкий вместе с семьей был уже в Мангейме. Адаптировался к тем условиям очень быстро. Он сменил имя на Репекк и в принципе забыл, что когда-то был поляком.

48

– Пан Анджей, вы сын Кубы… – сказала я тихо. – Анджей Репекк. Ржепецкий.

– Да, – тихо подтвердил старик.

– Тогда как же вы приехали сюда? И как пани Стефания узнала, что этот дом принадлежит ей?

– Еще одна длинная история.

– Может быть, завтра вы придете к нам на ужин? Или на обед?

– А что, стоит подумать. Ведь когда закончатся истории, ты не будешь так заботиться обо мне, – засмеялся он.

– Буду. Честное слово, буду.

– Поживем – увидим. – Пан Анджей встал, оперся на массивную трость и направился вверх по Попёлам, то есть по прежней улице Жеромского, которую называли еще Черной Дорогой.

Он шел по той же дороге, которой столько раз хаживал его отец, преследуя Анну. Высокие деревья, растущие в рудском лесу, еще помнили все эти истории. Жаль только, что деревья не говорили.

* * *

Иногда в книгах или в романтических комедиях всплывает такой сюжет: Он встречает Ее, они знакомятся, Он приходит к Ней и остается на всю жизнь.

У нас было то же самое. В ту ночь сработало волшебство. И я, и Шимон знали, что мы хотим быть вместе. Мы не пользовались возвышенными словами «навсегда», потому что человек никогда не знает, сколько это «всегда» будет продолжаться.

Однако уже на следующий день после первой совместной ночи мы стали жить вместе.

Вечером, после ужина, Шимон вдруг сказал:

– Мне нужно кое-что забрать. Я буду самое позднее через два часа.

– А что ты так внезапно сорвался?

– Потому что это внезапное решение.

Я удивленно посмотрела на него:

– Ну, ладно. Луну оставляешь?

– Да. Пусть останется. Я быстро вернусь. – Он поцеловал меня. – Я не хочу от тебя уходить. Даже на мгновение. Все, лечу. Закрой дверь за мной.

– Закрою.

Он вышел из дома. Конечно, я забыла о своем обещании. Через некоторое время Шимон снова появился на кухне.

– Ты должна была закрыть, – напомнил он. – Я не хочу, чтобы тебя навещали незваные гости. – Он взял меня за руку и проводил до двери. – Я выйду, ты закроешь, а я проверю, хорошо?

– О’кей, – вздохнула я.

Когда он ушел, я повернула ключ. Еще увидела, как он проверяет, пытаясь открыть дверь.

– Я буду через два часа, – услышала я уже из-за двери.

Я улыбнулась. Прав был старик Эйнштейн, а может, и не он это сказал – если человек влюбится, два часа ожидания могут показаться ему вечностью.

Наверное, да. Я не могла дождаться, когда он вернется.

* * *

Он вернулся, как и обещал, часа через два.

– Можешь мне помочь? – спросил он.

– А конкретнее?

– Да принес тут кое-какие мелочи.

– Не вопрос.

Я надела туфли и вышла на улицу. Когда я увидела эти несколько пустяков, я расхохоталась:

– Что это?

– Мелочи!

Вся машина была заполнена картонными коробками и большими мешками.

– Я подумал, что в твоем жилище слишком мало народу. И решил спросить тебя, не сдашь ли ты в аренду часть прихожей, или комнату, или часть кровати в спальне, а для этих штуковин – уголок где-нибудь на полу. Или хотя бы чердак.

– Сумасшедший! – воскликнула я.

– Зося, я действительно не хочу больше быть без тебя ни минуты. Никакого смысла оставаться одному. Зачем?

– Ты прав.

– Я знал, что ты не будешь возражать. Я даже позвонил Яцеку и сказал, что освобождаю его квартиру. Остальное привезу в субботу.

Я покачала головой:

– Сумасшедший.

– Не хочешь? – спросил он.

– Хочу. Очень хочу.

Я очень хотела, чтобы он был всегда. Меня ничуть не удивило его решение. Мы сразу начали переносить картонные коробки. В моем шкафу нашли себе место его рубашки и костюм, ящики наполнились нижним бельем. Слишком быстро, скажете? А чего ждать? Зачем медлить с захватом счастья, если оно у вас под рукой?

* * *

Окончательно Шимон переехал в выходные. Яцек смотрел на нас с некоторым сомнением. Наверняка он решил, что все это происходит слишком быстро.

– Твои последние решения меня удивляют, – услышала я его разговор вполголоса с Шимоном. – Ты уверен?

– Уверен. Второй раз в жизни я так сильно уверен.

– И все-таки подумай хорошенько.

– Я уже подумал.

– То есть квартиру можно сдавать?

– Прямо сейчас. Я остаюсь здесь.

Я улыбнулась. Приятно иметь такого друга.

Шимон вдруг увидел меня.

– Я все слышала, – призналась я Яцеку. – А еще я правильно пойму, если ты скажешь, что, если я причиню ему боль, буду иметь дело с тобой, – рассмеялась я.

– Именно это я и хотел сказать, – подтвердил Яцек. – Серьезно, будьте счастливы. И спасибо тебе, Зося. Потому что благодаря тебе я вижу наконец прежнего Шимона. Я – врач, человек реалистичный, но должен признать, что бывают в жизни и чудеса.

* * *

Как только мы навели порядок после переезда, сразу пригласили пана Анджея. История еще не закончена. Не хватало нескольких элементов в этой жизненной головоломке, чтобы закрыть истории дома, в котором мы так хотели обрести счастье.

* * *

– Так на чем я остановился? – Пан Анджей помешал чай в чашке. – Ведь эта чашка отсюда, не так ли? Мне кажется, что я ее помню.

– Да, я нашла ее в буфете, на чердаке, – сказала я. – Там полно сокровищ.

– Мама всегда пила чай из нее. – Он повертел чашку в руке. – Кто бы мог подумать, что человеческая жизнь хрупче, чем фарфор. – Он покачал головой. – Кто бы мог подумать. Так на чем я остановился? – спросил он второй раз.

– На том, что вы уехали в Германию.

– Ну да, уехали. Мне было десять лет, и все там было ново для меня. И каждый из нас должен был привыкнуть к новой реальности. Отец даже перестал говорить по-польски. По-польски я разговаривал только с мамой. Это она хотела приехать в Польшу. Хотя бы в отпуск. Только благодаря этому я познакомился со Стефанией.

49

Я не помню, какой это был год. Я закончил школу и работал. Как и мой отец, я работал в автосервисе, ремонтировал машины. Я приехал с родителями на каникулы в Польшу. Нам не было куда возвращаться. Первую ночь мы провели в Гранд Отеле, а затем поселились в гостевых комнатах на верхних этажах постоялого двора, на перекрестке дорог до Гатки и Ксаверова. Этот двор снесли потом, когда прокладывали трамвайные пути. Моя мама не могла там находиться. Была вроде как у себя, а жить приходилось в комнатах у чужих людей. Отец каждый день проезжал мимо «своей» виллы, которую поделили на квартиры. Тогда еще не было шансов вернуть ее. Тогда он опять запил – пил каждый день. Наверное, от горя.

Я помню, что ему было не по себе. Он часто выходил из дома – я не знал куда. Однажды я последовал за ним, и у меня было такое впечатление, что он бесцельно бродит по лесу. Теперь я знаю, что он наверняка искал тот березовый крест, который когда-то там поставил. Его все еще мучили слова Анны, и он размышлял, как обеспечить ей вечный покой.

Его терзали угрызения совести. Он хотел примириться со своей матерью, однако та была непреклонна. Женщина с сильным характером и хорошей памятью, она так и не простила его. А может, она хотела так защитить Стефанию? Я не знаю. Если бы отец и дед узнали, какую тайну так долго скрывала бабушка, наверняка наши судьбы снова переплелись бы. Однако бабушка очень хотела увидеть меня. Однажды случайно (а может, и не случайно) мы встретились на Марысине. Я был с мамой, а бабушка сидела в кафе с самой красивой женщиной в мире – Стефанией. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, но с нами именно так и произошло. Это было как гром среди ясного неба.

Я знал, что должен обязательно увидеть ее еще раз, а лучше всего – не отрываясь смотреть на нее всю свою жизнь.

Это было для меня самое лучшее время. Мы гуляли над прудами, взявшись за руки, бегали по лесу. Мы не знали прошлого и не думали о нашем будущем. Мы жили одним моментом.

Приближалось время нашего отъезда в Германию, и я решил познакомить Стефанию с отцом. Я был уверен, что он примет нашу любовь. Действительно, почему бы нет?

Я привел ее к нам на ужин. Когда Стефания ушла, отец в тот же вечер велел мне собрать вещи. Рано утром мы уехали – так, будто спасались от погони, без слова прощания. По крайней мере, так думал отец. Я дал мальчику, продающему газеты, какие-то деньги с просьбой отнести Стефании письмо. Там было всего несколько слов. Я написал, что я люблю ее и совершенно не знаю, почему я должен так быстро уезжать. Правда оказалась трагической.

Отец открыл мне ее через несколько дней после того, как мы вернулись в Германию. Я плакал, мать плакала. Я не понимал всей этой семейной вражды. Я просто хотел жить. Не всем после войны так повезло, что у него были отец, мать, бабушка и дедушка. У меня были, но я даже не мог общаться с ними.

Как я знаю из письма от Стефании, моя бабушка рассказала ей, что мы родственники. Что нам оставалось? Писать письма друг другу. В первом мы обещали друг другу, что никогда больше не увидимся. Наши сердца не выдержали бы этого. Стефания поехала учиться в Гданьск, затем начала работать в школе. Мы постоянно находились в курсе проблем и радостей друг друга. Любовные темы мы не затрагивали. Я пытался встречаться с девушками, но у меня не складывались отношения с ними. Самым большим праздником для меня были письма от Стефании. И, кажется, моя любовь к ней портила все отношения, которые я пытался построить. Может, и хорошо, что так все получалось, а вернее – не получалось, потому что по отношению к Стефании это было бы очень нечестно, считал я. Я не знаю, был ли кто у нее. Она никогда не писала мне об этом. Я так хотел увидеть ее! Однако пообещал себе, что сдержу данное ей слово.

* * *

Руда Пабьяницкая, 1960 год

Янина Ржепецкая плохо себя чувствовала. Вот уже несколько дней ее беспокоила колющая загрудинная боль. Не помогали даже таблетки, которые прописал ей доктор. Она легла в постель. У нее были плохие предчувствия. Неужели уже пришло время прощаться с миром? Стефания в Гданьске, это далеко – с кем тогда ей прощаться? С мужем? Могла ли она открыть ему секрет, который так тщательно хранила все эти годы? Нет, она не могла сделать этого. Но как быть? Ведь Стефания обязана знать правду, чтобы принимать решения о своем будущем. Она обещала это Анне!

Янина закрыла глаза. Она позвала мужа.

– Кароль!

Ей казалось, что она совершила ошибку. Убила прекрасную любовь и лишила Стефанию и Анджея, своего внука, шанса на чудесную жизнь. Однако ей казалось, что все еще можно поправить.

– Кароль! – позвала она во второй раз.

Муж через некоторое время вышел из другой комнаты.

– Тебе не помогли таблетки? – спросил он.

Она помотала головой.

– Кароль. У меня к тебе просьба, – сказала она. – Если что-то случится со мной, в моем ящике с бельем, внизу, конверт. Очень прошу, отдай его Стефании.

– Янка, успокойся. Ты войну пережила, и эту ерунду переживешь.

Однако Янина чувствовала себя все хуже и хуже. Утром Кароль попросил соседку вызвать врача. Она была молодая, могла быстро сбегать к телефонной будке и вызвать скорую. В те времена еще не было мобильников, и телефон в квартире тоже был редкостью.

Когда приехала скорая, Янина уже обнималась с Анной в мире ином.

* * *

Кароль не мог смириться со смертью Янины. В их жизни по-разному бывало. Один раз лучше, другой раз хуже, но они были вместе очень долго, и последние годы жили спокойно и довольно безмятежно. Ему ничего другого не было нужно. По сравнению с бурными годами прошлого теперь у него было все. Когда увезли его жену, он не знал, куда ему приткнуться. Слонялся по квартире туда-сюда, а когда наконец сел в кресло-качалку, то вспомнил о конверте, который должен был передать Стефании. Встал, подошел к комоду и открыл ящик с бельем Янины. Все, как всегда, было ровно уложено. Под бельем Кароль увидел маленький пакет из-под молока. В нем лежал белый заклеенный конверт. Несколько мгновений он вертел его в руках. Открыть – не открывать? Конечно, приличный человек никогда не станет читать чужие письма, а он человек приличный. Но если над паром, то вроде как и ничего не было. И даже, возможно, для него будет лучше, если он откроет. Тихонечко, аккуратненько отпарит, а потом снова заклеит. Никто ничего не узнает.

Он прошел на кухню и поставил чайник на плиту. Когда вода начала закипать, он подержал конверт над паром. И минуту спустя его уже можно было открыть. Он вернулся в комнату и начал читать.

Он не верил своим глазам.

Это что же получается! Жена обманывала его все эти годы! Он почувствовал себя преданным. Дочь, которую он воспитывал, вовсе не была его дочерью.

Он решил не отдавать Стефании этот конверт, пока не поговорит с сыном. Ведь он первый должен знать правду! Куба был безумно влюблен в Анну, а его сын – в ее дочь.

А пока что конверт надо убрать с глаз подальше. Он вложил его в свою, можно сказать, настольную книгу «Сельский сад: Овощеводство, огородничество и переработка. Краткое изложение». Вложил и внезапно почувствовал острую головную боль. Через некоторое время ему резко стало плохо. Он встал с кресла, пошатнулся. Держась за стену, дошел до соседей. Позвонил в дверь. Когда соседка открыла перед ним дверь, он медленно сползал на пол, держась за стенку, – потерял сознание.

* * *

Стефания приехала сразу же, как только получила телеграмму о смерти матери. О несчастном случае с отцом она пока не знала. Звонила, но никто не открывал. Тогда она вытащила из своей бездонной сумки ключи, открыла дверь и вошла. Отца нигде не было. Через некоторое время она услышала тихий стук в дверь – это была соседка.

– Здравствуйте, пани Крыся. Я как раз собиралась идти к вам. Вы не знаете, где папа?

– Папа в больнице.

Стефания на мгновение потеряла дар речи.

– Что с ним? – Она снова надела куртку, которую пару минут назад сняла. – Я еду к нему.

– В Барлицкую его отвезли. На Копчинского, – сказала соседка. – Вроде как инсульт.

– Жив?

– Жив, – подтвердила та. – Но… Да вы сами увидите.

* * *

Человека, лежавшего в постели в больнице Барлицкого, трудно было назвать живым. Подключенный к капельнице, монитору и кислороду, он производил такое впечатление, будто уже сделал шаг навстречу своей жене.

– Папа, – прошептала Стефания. Он не реагировал. – Папа…

* * *

Кароль Ржепецкий провел в больнице неделю. Его не было на панихиде по жене, зато там был Куба, с которым Стефания не хотела знакомиться ближе. Он у нее четко ассоциировался с тем запретом на ее встречи с Анджеем, который их и познакомил. И это напоминало ей охватившее ее чувство отчаяния, когда она узнала, что из этой любви ничего не выйдет. Тем не менее они перекинулись несколькими словами.

– Я увезу отца в Германию, – сказал Куба. – Там хорошая медицина.

Стефания не протестовала. Он был прав.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил он вдруг. – Денег?

– Нет, – быстро сказала она. – У меня есть работа, есть деньги. Хватает на все, что мне нужно.

– Если тебе что-нибудь понадобится…

– Да, я знаю, – перебила она его. Она совершенно не понимала, с какой это стати этот чужой человек, пусть даже формально и брат, но все равно по жизни чужой, должен был ей помогать. Иногда она удивлялась – как они вообще могут быть родственниками?

– Ну, ладно. Наверное, отец захочет что-нибудь взять с собою. – Куба оглядел комнату. – Как ты думаешь что? Всего не заберешь.

– Одежду, – сказала девушка. – Ну и книги, конечно, – грустно улыбнулась она. – Не представляю его без книг, в них вся его жизнь. Я помогу тебе собрать вещи.

Она достала из шкафа большую картонную коробку, подошла к полке с книгами, упаковала Жеромского, Ясеницу, Домбровскую, томик Галчинского и еще несколько романов. В коробке оставалось немного места, и, чтобы книги не болтались в ней, Стефания запихнула сбоку для устойчивости «Сельский сад: Овощеводство, огородничество и переработка. Краткое изложение» Янковского, 1923 года.

* * *

– Он взял в Германию эту книгу? – спросила я, когда пан Анджей закончил рассказывать.

– Взял, – подтвердил пан Анджей. – И за тридцать лет ни разу не открыл, – печально улыбнулся он. – Мы ее даже не вытаскивали из коробки, которая так и простояла в подвале, заваленная другими вещами.

– Тридцать лет? И вы все тридцать лет думали, что вы родственники?!

– Да. Дедушка Кароль умер вскоре после приезда в Мангейм. Не помогли ему лучшие врачи. Хотя, надо признать, отец старался. Хотел, думаю, искупить свою вину, – вздохнул Анджей. – Отец и мать ушли в начале девяностых. Я остался один. Я в Германии, а Стефания в Гданьске. Я еще не знал всей истории, но решил вернуть виллу. Считал, что я из числа законных наследников. Настали времена, когда такое стало возможным. На этой вилле местные власти тогда устроили квартиры, чердак заколотили, потому что он того и гляди мог обрушиться. Когда я начал бороться за нее, я узнал, что уже в семидесятых мой отец пытался вернуть ее. Он написал письмо в управление, и, кажется, ему даже пообещали что-то сделать в плане восстановления в правах собственности. Все кончилось обещаниями. Но я точно знал, что в руках государства наша вилла оказалась незаконно. Ее присвоили, поселили туда людей, с которых взимали арендную плату. Наверное, если бы отец уперся, он мог бы получить, как наследник, небольшую отдельную квартиру. Но ему не это было нужно. Потом времена сменились, и мне удалось восстановиться в правах на все имущество.

– А как вилла попала в руки пани Стефании?

– На это понадобилось еще десять лет. Может быть, чуть меньше, – грустно улыбнулся пан Анджей. – Я поселился на вилле. Ужасная была развалина. Однако в первый же день, усевшись на крыльце, я обнаружил, что чего-то здесь не хватает. Отец говорил, что когда-то здесь цвели черешни. Я решил посадить их. Понятия не имел, как это делается. Картонные коробки, которые мой отец отвез в Мангейм, вернулись со мной.

Как я уже говорил, коробки с книгами никто не открывал: как их положили в подвале, так они и лежали там. Я открыл одну из них. Из нее вытащил массу замечательных книг. Среди прочего – справочник садовода 1923 года издания. Обрадованный, я начал его листать. На странице про черешню в нем лежала закладка. Белый конверт с красиво оформленной надписью «для Стефании». Я знаю, что не должен был открывать его, но заметил, что кто-то уже делал это до меня. Ну я и прочитал.

Часть пятая

Сердцевидный плод черешни

♥

Черешни.

Противоположную породу представляют <…>

черешни, в нашей стране – дикорастущие <…>.

Плоды сладкие, сердцевидной формы <…>.

Эдмунд Янковский. Сельский сад: Овощеводство, огородничество и переработка. Краткое изложение. Аграрная библиотека, Варшава, 1923 год

Руда Пабьяницкая, 14 мая 1960 года

Милая Стефания, моя дорогая и единственная доченька!

Если ты читаешь это письмо, то меня, скорее всего, уже нет на этом свете. Наверное, получилось так, что я умерла, не успев попрощаться с тобой. А ты, наверное, плачешь и горюешь. Таков порядок вещей. Мы все когда-нибудь уйдем.

Всю жизнь мы были самыми важными друг для друга людьми. Мы очень доверяли друг другу. Однако я скрывала от тебя один секрет. Секрет, который я не открыла никому. Ради твоего же блага.

Я не знаю, с чего начать. Может быть, я начну с просьбы к тебе, чтобы ты не переставала любить меня как свою мать. Независимо от того, что ты узнаешь из этого моего письма. Я пишу его сейчас, потому что судьба бывает переменчивой. Один день человек смеется, другой плачет, один день он есть, а потом его нет. И никто не знает ни дня своего, ни часа. Все мы в руках Божьих. Это Он забирает нас отсюда, из этого мира, тогда, когда мы там, наверху, нужны.

Стефания, ты не моя биологическая дочь. А Кароль – не твой биологический отец. А потому и с Анджеем ты не состоишь в кровном родстве.

Я не знала, что вы встретитесь и полюбите друг друга. Сердце мое разрывалось, когда отец Анджея – мой сын – разлучил вас. Тогда я ничего не могла сказать. Очень перед тобой виновата, что разрушила твою жизнь. Жизнь, которую ты могла бы провести рядом с любимым человеком, могла бы иметь детей, дом, все, что тебе положено.

К сожалению, я обещала Анне, твоей матери, что это знание я оставлю при себе так долго, как только это возможно. Тем не менее я не хочу, чтобы моя тайна ушла со мной в могилу. Ты должна знать свое прошлое.

Далее Янина описывала с подробностями бурную жизнь как Анны, так и своего сына. В заключение она написала:

Я люблю тебя, дочка. Прости меня. Будь счастлива. Я бы хотела, чтобы вилла Двораков когда-нибудь ожила. Чтобы там раздавался детский смех и чтобы рыжий кот терся о дверь в ожидании остатков от обеда.

Вот и все, о чем я мечтаю.

Янина

* * *

– Вы поехали к ней? – спросила я.

– Сразу, – подтвердил он. – Не медля ни минуты. Я не видел ее столько лет. Иногда она присылала какие-то свои фотографии. Впервые в жизни я оказался в Гданьске. С вокзала я взял такси, которое привезло меня к громадному жилому дому-волне. Стоял я перед ним и думал, что принесет мне судьба.

– Что дальше? Она не открыла?

– Нет, открыла. Спросила: «Кто там?» Я ответил просто, что я. Она сразу поняла, кто я. А ведь прошло столько лет. Удивленная, она впустила меня в дом. Она была прекрасна, как всегда, прибавилось, правда морщин, но какое это имеет значение, если ты любишь человека.

– И что потом?

– Я не знал, что сказать. Я просто показал ей письмо. – Пан Анджей задумался. – Мы плакали оба. Мне хотелось остаться там и никуда оттуда не уезжать.

– Но ведь вы вернулись.

– Да, вернулся. Но лишь затем, чтобы отремонтировать виллу, чтобы Стефания могла жить в ней, чтобы мы могли жить вместе. Я решил подарить ей эту виллу. Я думал, что если символ всего того, что было когда-то, вернется к настоящей хозяйке, то заклятие Анны падет и в моей жизни будет только счастье. Впрочем, Анна, похоже, не совсем об этом мечтала, – вздохнул он. – Она еще не обрела вечный покой.

– Ну да, у нее до сих пор нет своей могилы, – задумалась я.

– А как быть, как похоронить ее, если тела нет?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Пан Анджей, а вы были у священника?

– Нет. Я по священникам не ходок, давно не верю во все эти дела. Ну посуди сама, если бы Он существовал, Он не позволил бы всему этому случиться.

– Если бы Он не допустил всего этого, мы бы, наверное, сейчас здесь не сидели.

– И это правда. – Анджей покачал головой. – А меня так и вовсе бы не было.

– Пан Анджей. Я схожу к священнику, – сказала я. – Я не могу этого объяснить, но мне кажется, ей было важно, чтобы у нее было свое место здесь, на земле.

Пан Анджей не был убежден. Он пожал плечами:

– Делай что хочешь, дитя. Ситуация такая, что вряд ли что можно здесь испортить.

– Я наведаюсь в приход завтра, – сказала я.

– Мне пора. – Пан Анджей встал. – Теперь вы знаете всю историю. Она должна была переехать сюда. Не успела. Я зол на себя за то, что не уговорил ее. Ведь после стольких лет разлуки одно лишь то, что мы могли хотя бы время от времени видеться, стало бы для меня удивительным подарком судьбы.

В его глазах появились слезы. Я положила руку ему на плечо: мужчины ведь не плачут. Он повернулся и ушел, не попрощавшись.

* * *

На следующий день я пошла к священнику. Когда уходила, то снова увидела среди деревьев что-то красное. Пальто, платье? Постепенно я привыкла к присутствию Анны, хотя законы науки отрицали, что я вообще могу с ней встретиться. Но я верила, что интуиция подскажет мне, что делать.

Конечно, я задавалась вопросом, как начать разговор с ксендзом. Что я хочу похоронить того, кто давно умер, но даже не знаю, где его тело.

Ситуация, казалось бы, бессмысленная. Но что в этой жизни имело смысл? Наверное, только любовь.

* * *

Я вошла в приходскую канцелярию. За столом сидел священник и читал какую-то толстую книгу. Наверняка это была не религиозная книга. Судя по темной обложке, скорее какой-то детектив или триллер.

– Свадьба? Тогда почему одна?

– Скорее похороны, – сказала я.

– А, тогда извините. – Священник прищурился. – Если бы в приходе кто-то умер, я бы наверняка знал.

– Умер. В приходе. Только очень давно. Еще в тридцатые годы.

– Похоронен?

Я покачала головой.

– Нет. И, наверное, из-за этого… – запнулась я. – Из-за этого он не может обрести покоя.

– Вы верующая?

– Наверное, да.

– Наверное?

– Я верю, что кто-то все это задумал с какой-то целью. Хотя иногда я удивляюсь, как он мог быть так жесток.

– Свобода воли. У людей всегда есть выбор.

– А разве не так: мы рождаемся, а сценарий нашей жизни уже где-то записан?

– Все верно: сценарий сценарием, но на стадии производства, воплощения он всегда претерпевает изменения.

– Вы правы. Но… вернемся к делу. Можно ли кого-то считать погребенным, если нет тела?

– И да, и нет. Можно на кладбище сделать символическое надгробие, кенотаф.

– Пожалуй, это выход… Это поможет Анне обрести покой…

– Какой Анне?

Я кратко изложила священнику историю. Он задумался.

– Я проведу мессу за упокоение души Анны. Это позволит освободить ее душу от страданий и поможет спастись.

Я сама удивлялась, что поверила в действенность мессы по Анне и ее, хоть и условного, погребения, которые могут сделать свое дело. Наверное, потому что слишком сильно хотела, чтобы эта женщина не страдала после смерти.

– В лесу я однажды видела крест. Может быть, это ее символическая могила?

– Если в лесу появляется могила, то на это есть лесничий, который всегда может удалить ее. Лес не должен быть местом захоронения. Если нет тела, то делают символическую могилу, и делают это обычно на кладбище.

– На кладбище? Но без тела?

– Без. А еще можно выкупить нишу в колумбарии и там захоронить урну.

– Пустую?

– Не обязательно: она может быть пуста, но вы также можете спрятать там какие-то памятные вещи, оставшиеся от покойной. А также землю, с которой она была связана.

– Но у меня нет никаких документов. У меня даже нет доказательства, что такой человек вообще существовал…

– Богу никаких ваших доказательств не нужно. Это символическая могила. Я могу освятить надгробную плиту. А потом отслужить мессу за упокой ее души.

* * *

После визита к священнику я сразу поехала к пану Анджею. Он сидел на крыльце и читал газету. Когда заметил меня, в глазах его засветилась надежда.

– Пан Анджей, все можно устроить! Я говорила с ксендзом. Он знает, как дать отдохновение мятущейся душе!

* * *

Не могу сосчитать, сколько раз мне приходила в голову мысль, что я сошла с ума. С тех пор как я поселилась в Руде, со мной это случалось все чаще и чаще. Сначала незнакомка, прогуливающаяся рядом с моим домом, затем могила, которая исчезает, и теперь я устраиваю похороны человека, о существовании которого до недавнего времени не знала.

Шимон подозрительно смотрел на меня, но ничего не говорил.

– Ну что ты так смотришь? Наверняка это не будет лишним, – сказала я.

– Конечно, – признал он мою правоту. – Я вижу, ты полностью убеждена в правильности того, что делаешь.

– Не так чтобы полностью, но в принципе – да.

– Давай лучше прогуляемся. Луна с удовольствием посетит места, о которых рассказывал пан Анджей.

Мы долго гуляли. Я хотела собрать землю с берега прудов Стефанского и из леса недалеко от дома. Я не знала, что еще положить в урну. Кое-какие вещицы должны были сохраниться.

В ту ночь я долго сидела, глядя в камин. Это из него Куба Ржепецкий разметал огонь?

Как же запутанны бывают человеческие судьбы.

* * *

Через несколько дней мы все встретились на кладбище. Подготовка таких похорон не требовала особых усилий. Ни с нашей стороны, ни со стороны священника.

Пан Анджей надел строгий костюм и выходную обувь. Даже побрился. Траурная процессия была небольшой. Только пан Анджей, священник и я. Даже Шимона не было, потому что дежурил. А дежурство не отменишь. Я глядела на старика, который, несмотря на то, что давно отошел от Бога, очень верил, что молитва и освящение памятных вещей помогут Анне обрести упокоение.

Хотелось бы когда-нибудь во что-то так поверить.

Когда смотрела на его полуприкрытые глаза, я знала, что попала в Руду не случайно. Судьба поставила передо мной конкретное задание, которое мне удалось выполнить.

* * *

В урну мы положили немножко «сокровищ»: полотняную салфетку, отделанную кружевом, с вышитыми инициалами «А. Д.» и шелковые перчатки, которые нашли на чердаке. Наверняка они принадлежали Анне. А кому еще? Из мешочков высыпали землю. Ту, что я собрала с берега пруда, и ту, что из леса. С места, где, как мы считали, Куба Ржепецкий мог похоронить свою любовь.

Момент был торжественный. Я чувствовала огромную благодарность священнику за то, что он исполнил мечту пожилого человека. Я еще не видела пана Анджея таким радостным. Он улыбался, и солнце весело отражалось в его серых глазах.

* * *

«Освободи от всякого греха душу той, чьи останки мы здесь предаем земле. Прими ее на небеса, чтобы она могла со святыми бесконечно радоваться в Тебе».

Слова священника еще долго звучали у меня в ушах. Я действительно надеялась, что именно это и было нужно Анне. Что она, где бы ее останки ни находились, обретет покой, а значит, и пан Анджей будет счастлив.

* * *

В тот же день мы все вместе обедали у нас. Шимон уже заканчивал работу, мы его ждали. У меня было впечатление, что пан Анджей даже помолодел лет на десять.

– Пан Анджей, а что было потом? Почему вы не остались вместе, когда все стало известно? – спросила я.

– Почему? Видимо, такова была наша судьба. – Он вздохнул. – После того как годы спустя я нашел ее в Гданьске, мне потребовалось несколько долгих лет, чтобы убедить ее, что мы обязаны попытаться быть вместе, несмотря на то, что произошло. Представляешь, Зося? Десять долгих лет. Я убеждал ее, что нас когда-то связывала большая любовь. Я верил, что такое чувство не умирает. Она была со мной согласна, но я действительно не знаю, что заставило ее не захотеть. Может быть, она не верила, что это может получиться? Или, может быть, уже привыкла к тому, что у нее было? Мы писали друг другу письма. И длинные, и короткие. Каждую неделю я ходил на почту и отправлял ей письмо. Через несколько дней приходил ответ. Иногда мы виделись. Но очень редко. Потом мне установили телефон. Но телефон – это совсем другое.

– Вот и я заметила, что она часто писала письма. У нее был такой красивый почерк.

– Все ее письма храню, – улыбнулся он. – Иногда перечитываю их. Когда меня не станет, все они достанутся тебе.

– Что-то рановато вы засобирались, пан Анджей!

– Тут, детка, собирайся – не собирайся, никто не знает своего часа, – засмеялся пан Анджей. – Нипочем не угадаешь, когда ангелы Господни придут за тобой. Но я роздал все долги и теперь могу уйти спокойно.

Это прозвучало грустно. Думаю, нужно поговорить с Шимоном, чтобы он обследовал пана Анджея.

– Мы были одиноки. Что нам мешало быть вместе? – спросил он и отхлебнул чая. – У меня не было детей, у нее тоже. Хотя у нее была ты, Зося. Ты была для нее важнее всего. А у меня, кроме нее, никого не было.

Мне показалось, что у старика навернулись слезы на глаза.

– Потом Стефания, видно, передумала и написала, что, все-таки на старости лет мечтает о доме с садом. Я не знал, чем была вызвана эта перемена. Я не спрашивал, я просто хотел осуществить ее мечту и начал капитальный ремонт. Почти все было отремонтировано, ты же знаешь. Но не успел. Я хотел доказать ей, что люблю ее. Я ведь тоже уже старый, я хотел искупить вину отца и все исправить в этом мире. Я хотел, чтобы эта вилла отошла ей, законной наследнице, дочери Хенрика и Анны, которых так обидел мой отец.

Пан Анджей встал и посмотрел в окно – в то самое окно, через которое когда-то смотрели предки его возлюбленной.

– Зося, ведь у каждой медали есть две стороны. Если бы эти несколько десятилетий назад мы узнали, что мы не родственники, вероятно, не было бы здесь тебя. Не было бы в этом доме Шимона, и не было бы этой вашей красивой любви. Я всегда считал, что когда что-то не так – это происходит в нашей жизни только для того, чтобы со временем случилось что-то хорошее. И, глядя на эту историю, я знаю, что именно так было в нашем со Стефанией случае.

* * *

Я смотрела на этого старика, который делился своей историей на протяжении многих вечеров, и радовалась, что познакомилась с ней. Я закрывала глаза и видела теперешний мой дом, виллу Хенрика Дворака, в годы его величия. Я видела Анну и Хенрика, который, прося ее руки, сорвал цветущую веточку черешни. За последние месяцы, благодаря рассказам пана Анджея, я узнала, что даже самое незаметное решение влияет на нашу жизнь и прошлое всегда всплывает в настоящем.

* * *

Летом, в один из августовских дней, мы посетили пана Анджея. Мы очень подружились во время наших совместных вечеров. Ему всегда было что рассказать. И о мошенничествах в магистрате, и о скандалах, связанных с девушками, которые ходили на танцы к Стефанским, и про таинственный лес в Руде Пабьяницкой, и о доме, в котором живут страхи. Много было историй. Мы с Шимоном очень любили ходить к нему в гости по вечерам. Традиционно Луна сопровождала нас всю дорогу, а Руди только часть пути шел с нами, далеко от дома не уходил. Было так и на этот раз.

Пан Анджей ждал нас перед домом. Как всегда, сидел на скамейке среди черешневого сада. На этот раз он спал. Лицо его было веселее обычного. Он улыбался так, словно ему приснился самый прекрасный сон.

– Не стоит его беспокоить, – улыбнулась я Шимону. – Он спит.

Однако Шимон не ответил. Не слушая меня, он бросил на пана Анджея профессиональный взгляд врача, спокойно подошел к нему и взял его за запястье. Перевел на меня грустный взгляд и сказал:

– Он спит, Зося. Он заснул навсегда.

* * *

Пана Анджея похоронили на том же кладбище, где несколькими месяцами ранее молились за Анну. Печально было терять друга.

– Зося, а может, мы должны радоваться? – спросил Шимон.

– Почему? – Я попыталась проглотить слезы.

– Он просто заснул. Сел на любимую скамеечку и заснул с улыбкой на устах. Я думаю, что где-то там, за облаками, он увидел ее.

– Пани Стефанию?

– Да. Свою Стефанию. Он так долго ждал ее, а теперь они могут быть вместе все время, вне времени. Никто и ничто им не помешает.

Эпилог

Я сидела на крыльце своего дома. Был прохладный весенний вечер после дождя. Я завернулась в огромное вязаное одеяло цвета морской волны, цвета моря, по которому я иногда даже скучала, и вдыхала аромат недавно расцветшей в моем саду розы. Через некоторое время я услышала приближающийся звук автомобиля. Вернулся Шимон.

– Снова расцвела? – спросил он.

Я подтвердила:

– Как и каждый год в этот день. В день ее вечного упокоения.

– И каждый год я думаю, что это случайность. – Он покачал головой.

– Ты же знаешь, что это не совпадение. – Я улыбнулась.

– Я знаю. В жизни все не просто так, все происходит зачем-то.

Он крепко обнял меня. Луна положила голову мне на колени. Где-то вдали послышались громкие голоса, детский плач, лай собаки – привычные звуки пригородного поселка. Что-то мелькнуло за забором. Или кто-то? Женщина. Я посмотрела на нее и улыбнулась. Она тоже улыбнулась в ответ и махнула мне рукой. Я почувствовала, что все будет хорошо.

Я была очень благодарна миру за все, что у меня есть. А было у меня все, о чем я когда-либо просила.

Фруктовые деревья, посаженные нами три года назад, зацвели.

Я помню разговор с паном Анджеем, когда он рассказывал мне о том, что здесь был фруктовый сад.

– Я бы хотела посадить тут черешневое деревце. Я знаю, что оно очень хорошо смотрелось бы рядом с домом.

– Черешни должны быть парами, – сказал он. – Иначе они не будут плодоносить.

И тут я все поняла. Человек тоже не должен быть один в этом мире. Черешневому дереву нужно другое дерево, чтобы расти и давать плоды. Вот и человек: когда он вместе с любимым, он расцветает.

КОНЕЦ

Гданьск, 26 февраля 2017 г.

Благодарности

Эту книгу я писала очень долго. Впрочем, не то чтобы писала, а просто думала о ней.

Несколько лет назад садовник моих родителей, Ян Крефт, на просьбу моего отца посадить в саду одно черешневое дерево ответил: «Но как это? Черешни всегда должны расти парами!»

Я услышала эти слова и долго смотрела на него как зачарованная. Ведь это такая очевидная жизненная истина! Тогда-то и началась история, которая за эти несколько лет сильно изменилась, но мотив черешни остался. Пан Ян, большое вам спасибо за идею! Без вас этой книги не было бы!

Сначала действие должно было разворачиваться в Гданьске. Однако вынуждена кое в чем вам признаться (со стыдом). Я никогда не интересовалась историей, и препятствием на пути создания этой книги оказалась сложная судьба моего родного города. Я боялась, что не смогу разобраться во всех деталях. Боялась, что многие источники будут доступны только на немецком и что, хотя знаю этот язык, могла с ними не справиться. Поэтому искала другие варианты места действия. Я думала о Гдыне, Сопоте, о городках на Кашубах, о Познани. Так почему же в итоге Руда Пабьяницкая?

В рамках мероприятий по продвижению одной из моих книг я была приглашена в Книжный клуб в Лодзи.

Там всегда царит невероятная атмосфера. Понятия не имею, чем это объясняется, но факт, что там я чувствую себя всегда как среди друзей. Сидим, разговариваем и не можем расстаться! Даже места на полу в этом клубе часто заняты (Кинга, спасибо тебе за эту чудесную атмосферу!).

Я тогда рассказывала читателям о своей книге. Рассуждала, где же развернуть ее действие. Читатели отреагировали мгновенно:

– Как это где? В Лодзи!

– В Лодзи? А где я в Лодзи найду старый дом для моих героев? – засомневалась я.

– Есть у нас старые дома! Например, в Руде Пабьяницкой!

– Только как мне, маме с детьми, сидеть в архивах… Сложновато…

– Обеспечим!

– И там по ходу действия должен быть лес…

– Посадим! – Это, наверное, Кася Тылька воскликнула. Кася, как там, лес растет?

И тогда Руда Пабьяницкая начала прорастать у меня в голове. Сначала «на сухую». Я много читала, просматривала форум Друзей Руды Пабьяницкой (спасибо всем, кто помог мне), поговорила с большим количеством людей, купила около двадцати килограммов книг о фабрикантах, Руде Пабьяницкой и Лодзи, и еще столько же о Польше межвоенного периода.

Позже я провела несколько дней в Лодзи с мамой и детьми. Я влюбилась в этот город. Мы жили в красивых фабричных лофтах рядом с Княжьей Мельницей, каждый день выезжали на экскурсии по Лодзи. Музеи, улицы, красивые индустриальные интерьеры. Нам очень понравилось.

Но тогда я все-таки не была до конца убеждена. Потом я еще раз съездила в те края. На этот раз вместе с мужем.

Мы снова посетили музей текстиля и в Руду тоже поехали. Когда я увидела виллу Заурув, я всем сердцем почувствовала, что это здесь. Я видела Анну, стоявшую на дороге, Луну, плескавшуюся в лужах, Зосю, которая ждет на крыльце Шимона, и даже пана Анджея, сидящего на старой скамейке среди деревьев. Я почувствовала дрожь во всем теле. Это было то, что надо. Потом мы пошли гулять по лесу, и я снова увидела все события так, будто смотрела фильм.

Точно, я нашла это место: этот дом, этот лес, пруды Стефанского, кладбище, костел.

Часть действия происходит в Гданьске. Я люблю свой город и подозреваю, что его след всегда будет в моих книгах. Но в тот момент я чувствовала себя так, будто предала его.

Прошлое в моем романе – тридцатые годы. Я перебрала все доступные лодзинские газеты тех лет. Читала прогнозы на будущее, объявления и некрологи. «Веселый Домик» мадам Врублевской действительно существовал, о курсах кройки и шитья я тоже знаю из рекламы в одной из газет. Акушерка Пелагея Зайферт принимала посетителей в Руде Пабьяницкой, на улице Легионов, в доме № 5.

Ксендз Левандович действительно жил в приходе Св. Иосифа, и недалеко от деревянного прихода на улице Косьцельной на самом деле был сад, деревья в котором из-за слишком сырой почвы не плодоносили.

Образ Хенрика Дворака был в какой-то степени основан на сведениях о рудском фабриканте Адольфе Хораке. Это были в основном сухие факты об имуществе. Остальные перипетии полностью выдуманы.

Я знаю, что в пруду Стефанского погибло много людей, а в рудском лесу есть остатки могил – то с каменным, то с березовым крестом.

Оставшуюся после фабриканта виллу я немного переделала для нужд сюжета. Что ж, писатель имеет такое право! Но я постаралась, чтобы вы немного окунулись в атмосферу межвоенной Руды.

Есть так много людей, которых я хотела бы поблагодарить… Я опять боюсь, что кого-то не назову. Если это и произойдет, то исключительно из-за моей всем известной забывчивости!

Спасибо Монике Треске – за поддержку на каждом этапе работы над рукописью, за кофе и шоколадные калории, которые вечерами удивительным образом превращались в буковки. За все замечания и за терпение – я заставляла ее читать роман в отрывках! И за то, что Кароль был на самом деле Каролем, а не Анджеем, и за Зосю, которая у меня иногда бывала Анной. Моника, ты крестная мать этой книги, и, если я когда-нибудь вела себя как автор-псих, требуя немедленно читать то, что я только что написала, прошу прощения! Надеюсь, что однажды я прочту и твои книги! А этот том такой толстый именно благодаря тебе, потому что ты наступила мне на мозоль самолюбия.

Спасибо Ане Кшичковской – прежде всего за совместные ночные бдения (не знаю, Аня, когда ты спишь) и за то, что, когда около трех часов ночи у меня возникало желание поговорить, она всегда оказывалась рядом, с советом и поддержкой. А еще спасибо за ветеринарную консультацию и проверку правильности имен!

Моника и Аня – благодаря вам эта книга росла и выросла!

Спасибо Богне Козловской – дорогая, тебе за все! Если перечислять это все, то получится еще одна толстая книга. Стало быть – ЗА ВСЕ.

Мажене Гороховской – за то, что один разговор с ней помог мне обрести покой. И после нескольких слов, которыми мы перекинулись, у меня буквально крылья выросли.

И еще, Маженка и Богна, благодарю вас за то, что всегда, когда мне это нужно, я могу наслаждаться вашим обществом, а еще могу купить три цветка антуриума, быть уверенной в том, что, воткнув их в прическу, мы улучшим себе настроение. И спасибо за наши сеансы магии!

Павлу Плачеку – за то, что он стоял надо мной с кнутом и следил за тем, выполняю ли я надлежащую норму по количеству символов.

Александру Рогозинскому – за то, что он помог мне с тупиковой ситуацией: как сделать так, чтобы Анджей нашел документы (боюсь, что чем дольше я буду общаться с автором детективов, тем больше людей мне придется похоронить в своих романах). Спасибо тебе за терпение, когда я последовательно сообщала тебе, кто в моем романе умирает, когда и от чего. Мы справились.

Спасибо Пепе и Алеку – как здорово, что вы есть. Как я уже когда-то говорила, без вас Варшава какая-то другая. И мне очень приятно, что я всегда могу быть вашей гостьей (помните, что я хотела написать, нет?).

Катажине Радзиевской – моя благодарность за поддержку и контроль: чтобы я не делала слишком много такого, что могло бы мне навредить. Я рада, что мы встретились в этом мире!

Йоле Валюсяк-Скорупе, моей любимой пани профессору, – благодарность за помощь в медицинской тематике. Если бы кто-то следил за нашими разговорами в «Фейсбуке», у нас наверняка были бы проблемы! И правильно то, что несколько человек в этой книге я «похоронила», как рекомендовала Йоля, иначе эти трудности были бы серьезнее. Спасибо тебе, Йоля, за помощь и советы!

Всем Зосям Краснопольским (среди моих читательниц есть Зося Краснопольская и Зося Краснопольская-Довнар) спасибо за имя, которым они поделились со мной. Оно так мне понравилось! Как только Зося появилась среди читательниц, я поняла, что должна спросить разрешения. Надеюсь, что вам понравится моя Зося.

Магде Фрит – благодарность за поддержку, юмор, мотивацию. Магда, если бы не твои расспросы, я бы написала в два раза меньше.

Анете Ставишинской спасибо за ее книгу о Руде Пабьяницкой, за чудесную прогулку по Попёлам, за то, что она терпеливо отвечала на все, иногда самые странные, вопросы о Руде Пабьяницкой межвоенного периода. Без тебя все было бы пластмассовым, ненастоящим. А так даже мадам Зайферт нашлась!

Моему мужу Томеку спасибо за все советы по техническим вопросам. Выглядело это примерно так:

– Слушай, скажи мне, какое повреждение должно быть у автомобиля, чтобы моя героиня не заметила, что нужно ехать в сервис? Может, что-нибудь с шиной?

– Может и с шиной. Но ее она заметит.

– Ладно, пусть заметит. Остановится, в конце концов. И кто-то поможет ей сменить колесо. А что потом? Поедет этот тип потом на вулканизацию?

– А зачем ему туда ехать?

– Ну как это зачем? Потому что он добрый, чуткий.

– Не поедет.

– Но по сюжету он должен поехать. Вдруг он живет где-то рядом и как бы в рамках дружеской взаимопомощи заедет к ней – навестить.

– Дружеская взаимопомощь? Но навещать зачем?

– Матерь Божья, ведь она ему нравится!

– Ну, разве что нравится.

– Ладно, пусть будет шина, – решила я.

– Магда, не ищи легких путей. Напиши, что у нее перегорел резистор скорости вращения вентилятора.

Как вы уже знаете, я выбрала вариант с шиной!

♥ Агнешке и Петру Ярославскому – спасибо за фамилию, которую я смогла использовать. Шимон – какой-то ваш дальний родственник!

♥ Дороте Шраммек – за черные свечи и магию. Я воспользуюсь этим когда-нибудь еще!

♥ Ане Петровской спасибо за поддержку на каждом шагу и за то, что можно полностью довериться ей.

♥ Еве Мадейской – за содействие во всем, от начала и до конца, а также за то, что уговорила меня пользоваться «Скривенером», который оказался лучшим из всех перепробованных мной инструментов. Именно Ева уже осенью начала напоминать мне, что «Черешни» – важная для меня книга и что я должна начать писать ее как можно скорее.

♥ Ксендзу Енджею Орловскому – за ту информацию о погребении Анны, которая помогла мне завязать целую книгу так, чтобы она кончилась хорошо. Без ксендза Енджея я бы запуталась во всем этом.

♥ Ивонне Ковальской – за помощь в раскрытии тонкостей восстановления имущественных прав.

♥ Ите Радзяловской – за рассказы о курах. История о том, как курица вырастила щенка – это правда!

♥ Агате Бизук – за то, что поддерживала меня на каждом этапе работы. Агата, я жду твоего следующего романа!

♥ Мареку Корожану – за книжно-гинекологические консультации. Спасибо за полночные мейлы со всеми подробностями (на этот раз я с благодарностью, а не с упреком!). Магде Корожан тоже спасибо. Благодаря вам есть еще несколько интересных историй, которые стоит рассказать. Естественно, любые совпадения совершенно случайны!

♥ Малгожате Мельцарек-Жучек, Агнешке Костеляк и Ане Немчик-Янишевской – благодарность за участие в поисках старых книг по садоводству.

♥ Малгожате – мастерице от Бога – спасибо также за чудесные салфетки под бокалы, которые украсили мои ночи с кофе… И за компанию. Потому что, когда я писала по ночам и понимала, что где-то там тоже есть кто-то, кто еще не спит, мне было так приятно!

♥ Дороте Ярошевской – за то, что показала мне свою любовь к Лодзи. Помимо всего прочего, это благодаря тебе Лодзь появилась в «Черешнях». Спасибо также за историю о прабабушке Эльзе. Она была здесь рассказана не до конца. Я оставила немножко для продолжения. Как знать, не станет ли когда-нибудь твоя прабабушка главной героиней?

♥ Малгожате Дембчинской-Захач и Каролине Колодзей – за фантастическую прогулку по улице Пиотрковской. Как же тогда было холодно!

♥ Спасибо всем, кто был на встрече в Клубе книги в Лодзи и уговаривал меня перенести сюжет в Руду. Надеюсь, я вас не подвела. Эля Пиотровская, самая большая лодзинская патриотка, спасибо за все.

♥ Касе Грай – за невероятную энергию и образец того, каково это – «быть знаменитостью». Спасибо поклонникам группы «Волшебное место» – это все для вас!

♥ Бесконечные благодарности моему издателю (Ольга, Марыся, Матеуш, Адриан). Наконец-то я написала книгу (сейчас вы мне скажете, что это все потому, что благодарности занимают половину объема книги, поэтому уже заканчиваю).

♥ В лице одной из моих самых верных читательниц – Дануси Плахетко – передаю свою благодарность всем читательницам. Спасибо, что ты есть и заряжаешь меня позитивной энергией!

Спасибо и всем тем, кто мне желает зла (ой, есть такие!). Благодаря вам я еще внимательнее смотрю под ноги на своем жизненном пути.

И самое главное. Спасибо моей семье – самым близким, на которых я всегда могу положиться. Родителям, деду Мареку, мужу, детям и брату. Без вас все это не имело бы никакого смысла.

Примечания

1

В Польше дети идут в школу в 7 лет и учатся 12 лет – 8 лет в школе, которую называют «начальной», а потом, если сдадут экзамены, еще 4 года, но уже в лицее, по итогам учебы в котором сдают экзамен на аттестат зрелости. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Речь идет о типе многоквартирных домов, построенных в ряде польских городов и представляющих собой длинные здания, волнообразной линией тянущиеся вдоль всей улицы. Их изображения доступны в Сети (см. «фаловец»/«фаловце» или https://www.wikiwand.com/pl/Falowiec).

3

Один из центральных районов Гданьска.

4

Старинная колядка, часто исполняемая в Польше на Рождество в храмах во время богослужения и доступная для прослушивания в Сети (см. https://youtu.be/GDBUUoNSmxA и др.).

5

Литая чугунная печка-буржуйка.

6

Город на середине пути между Варшавой и Лодзью.

7

Район Лодзи.

8

Популярная в Польше застройка: отдельный дом, поделенный на две симметричные половины с разными входами, для двух разных семей. На заднем дворе – садовый участок.

Content

Магдалена Виткевич
Черешни растут только парами

♥ Пролог

Часть первая Зофья

♥

Часть вторая Шимон

♥

Часть третья Марек

♥

Часть четвертая Анна

♥

Часть пятая Сердцевидный плод черешни

♥

Эпилог

Благодарности

Примечания