Фрэнсис Фавьелл

Блиц-концерт в Челси

Frances Faviell

A CHELSEA CONCERTO

Copyright © 1959 Frances Faviell

Introduction copyright © 2016 Virginia Nicholson

All rights reserved

© 1959 Frances Faviell Introduction copyright

© 2016 Virginia Nicholson All rights reserved

© Ю. П. Крусанова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Моему сыну Джону

Предисловие ко второму изданию

Впервые я познакомилась с воспоминаниями Фрэнсис Фавьелл, когда приступила к сбору материала для собственной книги о судьбах женщин времен Второй мировой войны. В паре очерков, посвященных этому периоду, мне попались ссылки на «Блиц-концерт в Челси» (издание 1959 года). Я отправилась в Лондонскую библиотеку и взяла книгу. Знакомство с ней положило начало долгому расследованию: в течение двух лет я искала всю возможную информацию об авторе в попытке как можно подробнее пересказать ее историю.

Что же такого особенного было в рассказе Фрэнсис Фавьелл и почему именно ее книга так сильно захватила меня? Существует довольно внушительный пласт литературы, жанр которой можно было бы определить как «литература „Блица”» – повествование о полном драматизма периоде, пережить который довелось в основном обитателям Лондона с осени 1940-го по весну 1941-го, когда самолеты люфтваффе каждую ночь бомбили столицу. Более сорока тысяч мирных жителей стали жертвами семидесяти одного массированного налета на Лондон и другие города Британии. Среди множества доступных нам дневников и воспоминаний (а я прочла их немало) повествование Фрэнсис Фавьелл стоит особняком.

Есть книги, читая которые мы увлеченно переворачиваем страницу за страницей – нам не терпится узнать, что же будет дальше. «Блиц-концерт в Челси», несомненно, одно из таких произведений. Но не только: всякий раз, обращаясь к рассказу Фрэнсис, я понимала, что мне нравится само присутствие автора. Мне хотелось оказаться рядом с этой женщиной, переживать вместе с ней кошмар того времени, разделяя ее чувства и глядя на мир ее глазами. Книга «Блиц-концерт в Челси» была издана много лет назад, я с трудом отыскала в библиотеке потрепанный экземпляр.

Фрэнсис Фавьелл – это псевдоним. Подлинное имя автора Оливия Фавьелл Лукас. Она родилась в 1905 году. Оливия изучала живопись в Художественной школе Слейда в мастерской знаменитого Генри Тонкса[1]. Нам мало известно о первом браке Оливии с венгерским художником Карлоем Фабри, но после того как супруги расстались, она продолжала работать под именем Оливия Фабри. В 1940 году Оливия познакомилась с Ричардом Паркером, крупным государственным чиновником, за которого вышла замуж осенью того же года, а в сентябре 1941-го родился их сын Джон. Супруги поселились в Челси, респектабельном районе Лондона, издавна облюбованном представителями богемы – писателями и художниками. Оливия, сама талантливая художница и литератор, была завсегдатаем местного общества, а также много путешествовала.

Словесные картины, которые рисует Фавьелл, не менее живописны, чем те, что она пишет красками. Первые дни сентября 1939 года: в небе покачивались аэростаты, «весело поблескивая на солнце серебристыми боками… они плыли над Темзой, словно пьяные рыбы». Вскоре Лондон услышит воздушную тревогу – первый налет вражеской авиации. С крыши своего дома на Чейни-Уок Фрэнсис наблюдает за пылающим Ист-Эндом: «Небо над Лондоном налилось желтовато-оранжевым светом, похожим на восход солнца. Казалось, посреди ночи наступил рассвет». Зоркий глаз художника отмечает узоры, которыми лучи прожекторов расчерчивают черное небо, и устрашающую красоту зарева пожаров, рожденных зажигательными снарядами, которые сыплются «как светлячки», и кроваво-красную пелену, затянувшую небо в ночь ужасающей бомбардировки 29 декабря 1940 года. «Такое небо понравилось бы Тёрнеру»[2], – напишет Фрэнсис.

Однако записки Фавьелл представляют собой не просто колоритное описание событий, но для социального историка вроде меня это еще и подлинное свидетельство эпохи. Например, она пишет, что едва наступает перерыв в бомбежках, как женщины вновь отправляются в парикмахерские, «поскольку во время „Блица” мало кому хотелось оказаться намертво прикрученным к машинке для „химии” в тот момент, когда взвоют сирены воздушной тревоги».

Она обращает внимание на склонность пожарных и спасателей обращаться друг к другу, используя забавные прозвища: «Крушитель, Громила, Забивала… Это создавало ощущение равенства среди людей, принадлежавших к различным социальным слоям, которые работали бок о бок ради общего дела». В другом месте Фрэнсис отмечает привычку гостей являться на вечеринки, прихватив с собой пижаму и зубную щетку на случай, если объявят тревогу и придется провести ночь в бомбоубежище. Описывая сцены в убежищах, она вспоминает, как ее материнское сердце наполнялось трепетом при виде женщин, которые, устраивая своих малышей на ночлег, протягивают им любимую плюшевую игрушку, стараясь создать среди тягот войны атмосферу тепла и домашнего уюта. И мы, читатели, вместе с автором наблюдаем за происходящим.

Сильными эмоциями легко делиться. Но именно эта человеческая готовность позволить чувствам выйти наружу столь разительно отличает повествование Фрэнсис от холодной сдержанности, характерной для «литературы „Блица”». Если она пишет, что «была парализована малодушным страхом», мы дрожим вместе с ней. И вместе с ней испытываем чувство подлинной гражданской гордости, от которой перехватывает дыхание, при виде маленьких суденышек, устало ползущих вверх по Темзе после завершения операции по спасению Британского экспедиционного корпуса в Дюнкерке[3]. Вместе с автором мы погружаемся в атмосферу напряженных рабочих будней пункта первой медицинской помощи и царящих среди волонтеров простоты и открытости. Мы разделяем всепоглощающую ярость и отчаяние, которые испытывает автор при мысли об охваченном огнем городе и бессмысленной гибели тысяч людей. Глубокое сострадание лежит в основе рассказанных ею историй. Фрэнсис рисует свой Челси. Персонажи, населяющие ее повествование, – художники и писатели, беженцы, волонтеры, Великан, Пенти, Кэтлин, мистер и миссис Фереби, бабушка с Парадиз-Уок и многие другие; среди них встречаются милые люди или неприятные типы, но все они живые и настоящие. Все вместе они представляют некий микрокосм, в котором, словно в капле воды, отражаются судьбы миллионов жителей Лондона, страдающих от кошмара войны. Личные несчастья и потери героев Фрэнсис знакомы многим нашим согражданам.

Повествование о военных буднях Челси неразрывно переплетается с еще одним сюжетом – историей любви. Ричард Паркер не является главным героем книги, но мы всегда ощущаем его надежное присутствие возле жены. Битва за Британию[4] разворачивается на глазах этой пары, наблюдающей за воздушным боем над холмами Хогс-Бэка – дуэлью истребителей, похожей на замысловатый танец. Внезапно Фрэнсис с особой остротой понимает, что видит «подлинную ВОЙНУ», и добавляет: «В такие моменты я была особенно благодарна судьбе, что рядом со мной Ричард… Тогда же мне пришла в голову еще одна мысль: ничто не имеет значения, если рядом с тобой тот, с кем ты хочешь быть». Как в лучших произведениях художественной литературы, читателям становится важно, чтобы герои пронесли свое счастье через выпавшие на их долю испытания.

Помимо всего прочего, читателю этой книги понадобится крепкий желудок, потому что Фрэнсис демонстрирует зверства войны крупным планом. Работая медсестрой в службе первой помощи, она имела дело с ужасными травмами; в ее обязанности также входило собирание по кусочкам расчлененных тел и подготовка жертв к опознанию. Однако никакая самая суровая закалка не поможет, если ты сам становишься жертвой бомбардировки. Если читатель захочет понять, каково это, когда в твой дом попадает снаряд, рассказ Фрэнсис в полной мере удовлетворит его любопытство. Финальная глава «Блиц-концерта в Челси» по праву должна войти в антологию Второй мировой войны.

После окончания войны Фрэнсис вернулась к живописи, которую оставила в 1939 году, поступив на курсы медицинских сестер. Имея время и душевное спокойствие, она работала в жанре портрета и миниатюры, кроме того, приобрела известность как литератор. И все же память о войне преследовала Фавьелл. Хотя возвращение к болезненной теме было непростым, она взялась за этот труд, который стал одновременно освобождением и очищением. К сожалению, «Блиц-концерт в Челси» – последняя ее книга. В 1959 году для Фрэнсис началась новая и, увы, проигранная битва: в возрасте пятидесяти четырех лет Фрэнсис Фавьелл умерла от рака.

Ее книга была забыта – всеми, кроме историков. Вычленить собственную историю Фрэнсис из ее мемуаров, чтобы пересказать в более широком контексте и понять, как эта женщина прожила последние годы, оказалось непростой задачей. Но долгие поиски привели меня к сыну Фрэнсис – Джону Паркеру. Встреча с ним стала для меня огромной радостью – я получила наконец возможность заполнить пробелы в имеющейся информации и поняла, что многие мои предположения, касающиеся его матери, оказались верны.

Теперь благодаря усилиям Джона книга «Блиц-концерт в Челси» обрела второе рождение, и труд Фрэнсис Фавьелл – одна из жемчужин «литературы „Блица”» – будет жить.

Вирджиния Николсон. Ноябрь 2015

Пролог

Вчера в красивой часовне Королевского госпиталя в Челси состоялся благотворительный концерт в помощь Красному Кресту. Стоял прекрасный мягкий вечер. Все вокруг, включая здание самого госпиталя и окружающий его парк, выглядело необычайно мирным, казалось – дыхание времени не коснулось этих мест. Впечатление только усилилось, когда в антракте зрители вышли прогуляться по дорожкам парка и посмотреть на проплывающие по Темзе баржи. Я тоже отправилась на прогулку и немного поболтала с пансионерами Челси. Старики устроились на скамейке в Галерее, освещенной лучами заходящего солнца, под выбитыми на стене латинскими словами, которые трогательно описывали их самих: «Сломленные возрастом и войнами»[5].

Отсюда хорошо была видна зеленая луговина и бегающие по ней собаки и дети, они резвились на обширном участке земли, который принадлежал госпиталю, но оставался открытым для публики. Я вспомнила, как когда-то сама гуляла здесь со своей маленькой таксой Вики, известной многим под прозвищем Мисс Гитлер. Здесь же я познакомилась с людьми, которые впоследствии стали моими добрыми друзьями. И вдруг совершенно неожиданно на меня обрушился рой воспоминаний: люди с призрачными серыми лицами толпой двинулись мне навстречу, воздух наполнился воем сирен, грохотом зенитных орудий, тяжким уханьем бомб и раскатами гулкого эха, рокотом самолетов в ночном небе и треском пожаров. Они вернулись… Кэтлин, Энн, Сесил, Ларри, Катрин и ее ребенок, бабушка с Парадиз-Уок, лошадь по кличке Красотка, обитатели Ист-Энда, беженцы…

Но почему только сейчас? Почему? Конечно, я не так часто бываю в Челси, прошло столько лет, и столько всего переменилось. Но иногда, в такие тихие вечера, как этот, я прогуливаюсь вдоль Темзы, поднимаюсь вверх по Суон-Уок и дохожу до улицы, где когда-то жила в доме № 33 по Чейн-Плейс. Сейчас здесь все перестроено, на месте моего дома стоит небольшое современное здание. Мой дом был гораздо выше, в первом этаже располагались три окна, из которых я могла видеть реку. В квартире над нами жили Кэтлин, Энн и Пенти. Ниже по набережной Темзы находится старинная церковь Всех Святых, ее разбомбили в ту же ночь, что и мой дом. Сейчас она почти восстановлена. Королева Елизавета и королева-мать собираются принять участие в ее освящении.

Челси может по праву гордиться своими гражданами. Они показали себя настоящими героями, в конце войны многие из них были представлены к наградам за мужество, проявленное в Битве за Британию. Наш небольшой район стал третьим в Лондоне по количеству сброшенных на него бомб. За время войны здесь пострадало более двух тысяч человек, 534 из них погибли, то есть каждый четырнадцатый житель был либо ранен, либо убит. Обитатели Челси, среди которых немало людей, известных в мире искусства, и простые горожане, представители самых разных профессий, объединились, чтобы работать бок о бок в отрядах гражданской обороны – разгребать завалы, спасать раненых, помогать оставшимся без крыши над головой.

Кажется, только вчера я точно так же, как эти молоденькие симпатичные медсестры, раздающие программки благотворительного концерта, носила форму Красного Креста. Я знаю – мои призраки не оставят меня в покое. Теснясь и толкаясь, они выступают из потаенных уголков моей памяти, на моих глазах их поблекшие зыбкие силуэты наливаются светом, превращаясь в пульсирующие жизнью фигуры. Они не отступят: настойчиво и решительно мои призраки заставят меня взяться за перо и вернуться вместе с ними в лето 1939 года…

Челси, июнь 1956-го – март 1958-го

Часть первая

Репетиция

Глава первая

В Челси объявили широкомасштабные учения подразделений гражданской обороны. На календаре – 19 июня 1939 года. Мы сочли затею нелепой: в прошлом году горожане уже пережили приступ паники, и теперь все происходящее казалось детской забавой. В тот раз мы наполняли мешки песком и копали траншеи, жителям Лондона раздали тысячи противогазов, и все лишь затем, чтобы, вздохнув с облегчением, выкинуть их на помойку, после того как Чемберлен вернулся из Годесберга с меморандумом[6] от Гитлера и обещанием отсрочки. Страх перед войной практически исчез, потому что публика решила: он должен исчезнуть. Войны не будет – свидетельством этого решения стали груды противогазов в мусорных баках и лопнувшие мешки с песком, который вытекал из прорех прямо на мостовую.

И вот почти год спустя в нашем небольшом квартале в Челси проводят всеобщие учения. Мы с миссис Фрит, моей экономкой, тоже получили роли. Я должна изображать раненую, а она – делать вид, что прячется в укрытии: сидеть на тротуаре в квадрате, обозначенном белыми линиями, – на месте, где будет находиться (когда его построят) бомбоубежище для нашего района. Я жила в доме № 33 по Чейн-Плейс, рядом с Ройял-Хоспитал-роуд. Учения проходили под командованием майора Кристи. Командиром нашей группы был назначен мистер Поль де Ласло. Прибывшие на учения инструкторы подробно рассказывали, в чем заключается роль каждого из участников. Нас тренировали серьезно и тщательно.

Учения были назначены на двенадцать часов дня, и мистер Гарольд Скотт (позже сэр Гарольд Скотт), комиссар полиции, приказал перекрыть движение транспорта на пятнадцать минут. Поговаривали, что комиссар лично прибудет на место. Друзьям, которые вместе со мной проходили курс по оказанию первой медицинской помощи, сегодня впервые пришлось надеть форму, вызвавшую немало непристойных шуточек и ехидных замечаний. Коричневые комбинезоны с желтой эмблемой Сил гражданской обороны на нагрудном кармане шили по единому стандарту, и они редко оказывались впору: некоторым были настолько велики, что задняя часть брюк свисала чуть ли не до колен. Я от души сочувствовала моим знакомым, особенно красивым и стройным женщинам, которые вынуждены были расхаживать в этих мешковатых костюмах.

Взвыли сирены – надрывный плач страдающей души, мы заняли свои позиции, чувствуя одновременно раздражение и смущение. Мне действительно казалось чрезвычайно глупым лежать плашмя на тротуаре и притворяться жертвой налета. Однако по сравнению с остальными ролями моя была не самой трудной: тем, кто оказывал первую медицинскую помощь или работал в диспетчерской городской ратуши, приходилось намного сложнее. Сама я прошла подготовку в обеих службах.

Миссис Фрит, обеспокоенная судьбой какого-то особого блюда, которое она оставила в духовке, была убеждена, что мы занимаемся ерундой и лишь попусту теряем время. Она держала на руках Вики, мою таксу. Мистеру Полю де Ласло, нашему командиру, миссис Фрит заявила, что если собака не может оставаться в укрытии вместе с людьми, то и ей тут делать нечего. Ультиматум, с которым командующий не готов был спорить. Он понятия не имел, будут ли собак и кошек пускать в бомбоубежища, если дойдет до дела. Однако на замечание миссис Фрит, что никакого убежища пока и в помине нет и потому такса имеет полное право стоять на этом участке тротуара, у мистера Поля де Ласло не нашлось возражений. Ходили слухи, что посмотреть на наши учения прибыло много именитых гостей, в том числе министр внутренних дел сэр Джон Андерсон, региональный комиссар по гражданской обороне сэр Джон Гауэрс и комиссар полиции мистер Гарольд Скотт. Все участники мероприятия понимали свою ответственность и были на высоте!

Подали сигнал. Я распласталась на земле, ожидая, когда мной займутся волонтеры из бригады первой медицинской помощи. Лежа на тротуаре, я смотрела на афишную тумбу, вновь и вновь пробегая глазами укрепленный на ней плакат. После бесконечного ожидания текст намертво врезался мне в память.

«Несмотря на наши расхождения во взглядах по многим политическим вопросам, мы объединились, чтобы обратиться к вам с призывом: вступайте в ряды волонтеров – учитесь защищать себя и своих соседей». Обращение было выпущено совместно Коммунистической, Лейбористской и Консервативной партиями, Советом профсоюзов и Партией муниципальных реформ Челси.

Плакат с этим прекрасным призывом, доказывающим, что сила гражданского общества заключается в единстве, был испоганен намалеванной на нем черной свастикой, взглянув на которую я криво усмехнулась. Чернорубашечники Освальда Мосли[7] шныряли по ночным улицам, рисуя везде где придется гитлеровскую эмблему. Несколько дней назад, отправившись на вечернюю прогулку с Вики, я столкнулась с одним из них. Молодой парень возил кистью по афишной тумбе, рядом с ним на асфальте стояла банка с краской. Поглощенный своим занятием рисовальщик не замечал ничего вокруг. Стараясь двигаться как можно тише, я быстро пересекла улицу, придерживая таксу на поводке, приблизилась к нему и ловко поддала банку ногой. Угольно-черная лужа растеклась по тротуару, а разлетевшиеся во все стороны брызги заляпали ботинки и брюки мазилы. Я рассыпалась в извинениях, сетуя на неловкость опрокинувшей краску собаки. Парень разразился проклятиями в мой адрес. Не дослушав, я зашагала дальше по улице. Чернорубашечник продолжал кричать мне в спину, причем, судя по крепким выражениям, речь шла явно не о политике. «Эй, сматывайся, патруль идет!» – обернулась я. Из-за угла действительно показались двое полицейских. Парень исчез, оставив перевернутую банку с краской посреди дороги. Позже я видела из окна моей студии, как стражи порядка стояли над разлитой краской и изучали нарисованную на афише свастику. Затем оба извлекли служебные блокноты и сделали соответствующие пометки.

Английские фашисты иногда устраивали свои митинги в верхней части Челси – на Челси-Мэнор-стрит возле кофейни. Я любила подходить к собранию и перебивать оратора неуместными репликами. Манера речи чернорубашечников напоминала манеру их немецких собратьев в коричневых рубашках. Однако вступать с ними в перепалку было безопаснее, имея при себе спутника-мужчину, поскольку последователи Мосли, как и фанаты Гитлера, не особенно-то жаловали представительниц прекрасного пола.

Я лежала на тротуаре, смотрела на свастику и думала, что непременно закрашу ее белой краской. Куплю банку дешевых белил и замажу. Меня трудно было назвать патриоткой, но я прекрасно знала, что за идеология стоит за свастикой, и видела, каких бед эти люди натворили в Германии. Миссис Фрит и Вики продолжали терпеливо стоять в воображаемом бомбоубежище. Такса находилась в крайнем возбуждении: вид хозяйки, валяющейся посреди улицы, внушал ей, мягко говоря, опасения. Прибыл отряд первой медицинской помощи. На мою ногу (сломанную в двух местах) наложили шину, раны перевязали и велели ждать карету скорой. Лечение не обошлось без шуточек и подтруниваний с обеих сторон. Когда меня начали обматывать бинтами, Вики пришла в настоящее исступление, она так рвалась с поводка, что миссис Фрит решила: благоразумнее будет отвести собаку домой. Но стоило ей сделать шаг, как раздался окрик одного из дежурных: «Оставайтесь на месте! Налет еще не закончился!»

Миссис Фрит и Вики повиновались. Вскоре раздалось завывание сирены скорой помощи, свистки полицейских, грохот и скрежет – примчавшиеся пожарные начали раскатывать шланги и доставать оборудование. Однако я ничего толком не могла рассмотреть: из-за повязки на голове у меня оставался свободным только один глаз, да к тому же приходилось лежать на земле – и то и другое просто сводило с ума.

Бурная деятельность спасателей разворачивалась в тишине опустевших улиц. Со всех сторон доносились реплики – насмешливые, недоуменные и откровенно сердитые: «Полный идиотизм! Зачем нужны эти глупые игры!» Мои товарищи по несчастью, «раненые» и забинтованные, тоже ворчали. Им вторили те, кто томился неподалеку в несуществующих бомбоубежищах. Все они произносили вслух то, что думали многие наши сограждане – те, кто верил, во что хотел верить: «Никаких бомбардировок Англии не будет! Это просто немыслимо». Бабушка с Парадиз-Уок покинула свою позицию и направилась к дому. «Учения не закончены! Вернитесь на место!» – закричал дежурный. «Зов природы, – откликнулась пожилая леди. – Учения учениями, а с этим ничего не поделаешь». Нарушительница дисциплины решительно зашагала прочь. Наконец прозвучал долгий, похожий на протяжное пение флейты сигнал – отбой тревоги. Учения завершились. Все вздохнули с облегчением и, продолжая бурчать себе под нос, разошлись по домам.

На следующий день мы узнали из газет, что учения по гражданской обороне прошли с большим успехом. Все подразделения работали слаженно и четко. Челси хвалили наперебой за предусмотрительность и ставили в пример другим районам. Столь высокая оценка наших упражнений несколько смягчила раздражение обитателей района, негодовавших из-за частых визитов уполномоченных, которые составляли списки жильцов. Нас возмущало вторжение в частную жизнь, поскольку принято считать, что дом англичанина – его крепость!

Теплым солнечным днем в середине июня мы с моей соседкой Кэтлин возвращались на Чейн-Плейс. Кэтлин Маршман жила в квартире этажом выше. Она была вдовой с двумя детьми. Старшая дочь Энн работала в Сити, а дома ее дожидалась младшая Пенти и два силихем-терьера. Пенти слушала пластинки с песнями своего любимца Джорджа Формби. Девочка с веселым нравом и покладистым характером была умственно отсталой. Это означало, что Пенти никогда не сможет обеспечивать себя, но я учила ее расписывать красками матерчатые абажуры и деревянные подносы, чтобы она могла хоть бы немного заработать на карманные расходы. Девочка проявляла живой интерес и большие способности к ремеслу. После изматывающих тренировок нам с Кэтлин требовалась передышка (она тоже изображала жертву бомбежки), мы выпили по бокалу вина у меня в студии и вволю посмеялись, вспоминая, как все утро валялись на асфальте.

Наш сосед из дома напротив – художник Эллиот Ходжкин – тоже вернулся с учений. Однажды он тренировался вместе со мной в отряде первой медицинской помощи. И хотя левая рука у него была искалечена, к моему удивлению, Эллиот прекрасно справлялся с бинтами и шинами, гораздо проворнее меня. Как художник он был известен своими изысканными цветочными композициями.

Кэтлин нужно было вернуться на работу, она работала в ремесленной мастерской для инвалидов войны. Недавно я начала разрабатывать дизайн росписи набивных тканей, благодаря которым мастерская приобрела популярность. Кэтлин пришла в восторг, когда я показала ей эскизы.

– Ты же не думаешь, что действительно начнется война? – спросила она с тревогой. Кэтлин приходилось иметь дело с калеками, изуродованными войной 1914 года, и я понимала ее ужас перед новой бойней, но, взглянув на Зеленого Кота, не нашлась что ответить и промолчала.

Зеленый Кот был восемнадцати дюймов в высоту, он аккуратно сидел на прямоугольной лакированной подставке. Фигурка, сделанная из полупрозрачного камня цвета морской волны, была необычайно красива. Это был не просто кот, это был КОТ! И всякий раз, глядя на него, я вспоминала мой поспешный отъезд из Китая в июне 1937 года, когда японцы уже наступали вовсю[8]. Тогда же я впервые увидела беженцев: вереницы устало бредущих людей, женщины с младенцами, примотанными куском ткани к спине, рядом цепляющиеся за матерей дети постарше.

Незадолго до начала военных действий я с большим трудом добралась до Пекина и с помощью китайских друзей приобрела статуэтку Зеленого Кота в обмен на мою камеру «лейку». А затем британцам велели немедленно покинуть страну и переехать в Гонконг. Путешествие было сущим кошмаром, и не в последнюю очередь из-за Кота. Маленький китаец А Ли, который продал мне статуэтку, предупредил, что Кот является Хранителем Дома. До тех пор пока к нему относятся с почтением, моему дому обеспечены процветание и безопасность. С немалыми трудностями, доставив массу беспокойства себе и окружающим, я все же довезла статуэтку в целости и сохранности. С тех пор Зеленый Кот был моим самым прекрасным и самым ценным достоянием. Докажет ли он, что действительно является надежным Хранителем Дома?

Я смотрела на изящную фигурку на подоконнике студии и вспоминала толпы несчастных беженцев. Это случилось в Китае, это же случилось в Испании[9]. И разве врач, читавший нам лекцию по оказанию первой медицинской помощи, не предупреждал, с чем придется столкнуться во время войны? Какими бы ужасающе яркими ни были нарисованные им образы, как бы ни хотелось поскорее выкинуть их из головы, они стояли у меня перед глазами. Некоторые фразы врача навсегда врезались в память: «Когда дойдет до дела, в вашем распоряжении не окажется ни стерильных бинтов, ни горячей воды. Раненые не выбирают место – бомбы и снаряды сами выбирают их, это может произойти где угодно и когда угодно. Вы должны быть готовы ко всему».

Позже, в одной из лекций, он предупредил нас о грязи: «Не шарахайтесь от смрада и нечистот – и то и другое вы встретите в избытке. Кровь, гной, разодранная плоть и вывалившиеся внутренности – крайне неприглядное зрелище, леди и джентльмены, – и все это ПАХНЕТ. Но вам придется привыкнуть. Если вы наткнетесь на пострадавшего со вспоротым животом и торчащими наружу кишками, вы должны без колебаний засунуть их обратно и, если у вас не будет иного способа остановить кровотечение, зажать рану руками. Неприглядный вид и запах могут внушать отвращение, но, поверьте, этому человеку очень нужны его кишки. Позаботьтесь о его внутренностях, пока не подоспеет профессиональная медицинская помощь». Если бы я не видела тех китайских и испанских беженцев, многие из которых были сильно покалечены, возможно, слова врача не врезались бы мне в память настолько сильно.

Я смотрела из окна на Суон-Уок, ведущую к Темзе, и представляла, как выглядела бы Ройял-Хоспитал-роуд и прилегающие к ней улочки, если бы сцены, разыгранные нами на учениях, происходили на самом деле и если бы весь тот ужас, который наш доктор повидал на войне в Испании, случился здесь, в Челси. Образы, один ярче другого, проплывали у меня перед глазами: огни пожарищ, рушащиеся здания, грохот орудий, гул вражеских самолетов над головой. Настоящий кошмар! Но все же он разворачивался только в моем воображении, а оно у меня всегда было слишком бурным. Я вздрогнула и вернулась к реальности. В мире всё осталось по-прежнему: на небе сияло солнце, река лениво поблескивала в его лучах, кроны деревьев в Аптекарском саду Ханса Слоуна[10] кишели шумными птицами, ветви растений были усыпаны цветами. Ботанический сад находится тут с 1673 года, напомнила я себе, а дом на углу Суон-Уок – и того дольше. На Ройял-Хоспитал-роуд полно прохожих: у кого-то перерыв на обед, кто-то возвращается на работу. Это Челси – Англия, а не Испания и не Китай. «Иди перекуси, давно пора, – позвала меня миссис Фрит. – Полдня угрохали на эти треклятые учения».

Лето стояло жаркое и душное, воздух был недвижим, казалось, каждый новый день только увеличивает напряжение. Мне все труднее было сосредоточиться на работе, хотя я трудилась сразу над двумя портретами. Моими моделями были две молоденькие девушки из Южной Африки. Это был их первый летний сезон в Лондоне. Мы познакомились на одной из светских вечеринок. Очаровательные юные леди, работа над их портретами приносила мне истинное наслаждение. Однако они все больше нервничали, поскольку с каждой почтой получали все более тревожные письма из дома с призывами прервать путешествие и вернуться в Кейптаун. Я понимала: вероятность, что моим моделям действительно придется срочно покинуть Лондон, достаточно высока и нужно постараться закончить портреты до их отъезда.

Мои друзья Леон и Мэри Андервуд[11] зашли взглянуть на картины. Леон дал мне несколько советов, как обычно бесценных. Я всегда восхищалась его талантом скульптора, художника и писателя, однако убеждена, что как педагогу Леону нет равных. Он обладал редким даром – пробуждать в учениках подлинный энтузиазм, но, главное, Леон Андервуд умел заразить их присущей ему самому решимостью во что бы то ни стало идти к намеченной цели. Считаю, мне повезло, что я имела честь учиться у этого человека. Леон, которого отличало еще одно умение – быть честным перед самим собой, не питал ни малейших иллюзий по поводу разворачивающихся событий: война будет! Сам Леон прошел Первую мировую, а его сын Гарт находился в призывном возрасте: стоит начаться новой бойне, и он немедленно окажется на фронте. Думаю, я научилась у Леона смотреть правде в глаза и не бежать от проблем.

Леон любил кошек и неизменно восхищался моим Зеленым Котом. Я завидовала умению моего старшего товарища полностью сосредоточиться на работе: будет война или нет, а портреты следует закончить.

Наконец 24 августа 1939 года парламентом был принят Закон о чрезвычайных полномочиях правительства. В тот же вечер по радио выступил лорд Галифакс; министр иностранных дел сообщил, что в случае войны исполнительная власть получает право принимать особые меры для обеспечения общественной безопасности. А 26 августа премьер-министр Франции Эдуар Даладье сделал заявление, касающееся конфликта в Данциге[12], и подчеркнул, что Британия безоговорочно поддерживает целостность и независимость Польши.

К тому моменту мы уже понимали, что война неизбежна. В воскресенье 27 августа, очередным томительно жарким днем уходящего лета, потоки автомобилей устремились прочь из Лондона, а в городе люди начали скупать товары. Улицы Челси, особенно в районе казарм герцога Йоркского, окрасились в цвет хаки: повсюду было полно солдат, которые двигались поодиночке и целыми группами. Две мои южноафриканские модели явились на сеанс в крайне возбужденном состоянии: утром они получили телеграмму из дома с приказом немедленно вернуться на родину. Но теперь сделать это оказалось не так-то просто. Тысячи путешественников, таких же, как они, внезапно решили покинуть Англию, в результате ни на один корабль невозможно было попасть. Девушки находились в отчаянии, я от души сочувствовала им, но помочь ничем не могла. Многие семьи начали вывозить детей из города. На дорогах можно было увидеть забитые вещами машины – тюки, коляски, игрушки, клетки с птицами, котами и собаками; все это увязано и запихнуто в салон или балансирует на крышах. Наблюдая за этим великим переселением, я испытывала странное чувство: жара, духота и суматоха напоминали напряжение, которое мы пережили в период Мюнхена, но теперь оно стало намного острее. К тому моменту, когда девушкам удалось найти место на пароходе, я успела закончить один из портретов. Второй по-прежнему требовал внимания, но теперь радость, которую я испытывала, работая над ним, куда-то улетучилась.

В августе у нас прошли еще одни полномасштабные учения по гражданской обороне, на этот раз ночные. Челси вновь подвергся воображаемой бомбежке. Конечно, выступление актеров и актрис оказалось менее эффектным, чем при свете дня, к тому же разыгрывать спектакль впотьмах было намного опаснее. Люди чувствовали себя неуверенно, произошло несколько мелких столкновений, к счастью, все закончилось шутками и общим хохотом. Мне дали новую роль – телефонистки в диспетчерском центре. Мы сидели в глубоком подвале, хорошо укрепленном и заложенном мешками с песком. Руководил занятиями мистер Кейн, инспектор городского совета, волонтеры учились получать и обрабатывать сообщения. Перед нами находилась карта, на которой было отмечено расположение всех служб гражданской обороны. Занятия больше напоминали настольную игру, нечто вроде «уголков» или китайских шашек: каждая бригада стоит на изготовке, ожидая своего хода. Мистер Кейн был суровым учителем, который безжалостно требовал от нас максимальной собранности и скорости, точности ведения записей и разборчивого почерка. Последнее оказалось для меня самым сложным: я сама порой с трудом разбирала написанные моей рукой каракули, так что приходилось аккуратно вычерчивать каждое слово печатными буквами. Но поскольку я была всего лишь волонтером, мистер Кейн оставил меня в команде. Вероятно, быстрота моих реакций все же соответствовала его стандартам, да и соображала я неплохо. Профессионалы тоже участвовали в ночных тренировках. Среди нас было несколько женщин-телефонисток, отлично справлявшихся с задачей, в том числе две девушки из Шотландии, Крис и Шейла, с которыми я подружилась.

Сама работа была увлекательной: сидеть в помещении, обложенном мешками с песком, и принимать звонки от дежурных на улице. Они сообщали, куда следует прислать скорую или пожарных, а где требуется помощь спасателей. Мы помнили названия всех площадей, улиц и переулков Челси. Мистер Кейн, особенно строгий в этом отношении, не уставал повторять, что порой спасение жизни пострадавших зависит от того, насколько хорошо мы знакомы с планом района и как быстро сумеем выслать нужную бригаду. Я помню его язвительные замечания на мой счет, когда выяснилось, что я не имею представления, где именно находится Иксворт-Плейс. С тех пор благодаря мистеру Кейну я могу с закрытыми глазами найти любой адрес в Челси.

Все это выглядело таким нелепым, когда мы получали воображаемые сообщения о пожарах и разрушениях и высылали на место воображаемых спасателей. И оказалось поистине захватывающим, когда начались общие учения и в диспетчерскую действительно стали поступать звонки от дежурных. Но в то время мало кто из нас думал, что однажды нам придется иметь дело с настоящими налетами, бомбежками и пострадавшими.

Глава вторая

У меня было несколько друзей из Германии и Австрии, бежавших в Англию от нацистского режима. Они не переставали названивать мне по телефону, и чем тревожнее становились новости, тем больший ужас охватывал людей. Мои друзья недоумевали, почему мы недостаточно серьезно относимся к угрозе, исходящей от страны, которая вынудила их стать беженцами. Одной из таких знакомых была Рут. Муж развелся с ней на основании закона «О гражданах Третьего рейха», регулировавшего браки между арийцами и евреями. Рут перебралась в Великобританию вместе с маленькой дочерью Карлой. Женщина еще не до конца оправилась от кошмара нацистских «чисток», когда вся ее родительская семья сгинула в концентрационном лагере, теперь же, читая сообщения в газетах и слушая новости по радио, она и вовсе находилась на грани нервного срыва. Рут не только звонила мне по несколько раз в день, но и писала длинные письма. Я стала опасаться знакомых толстых конвертов с адресом, выведенным фиолетовыми чернилами, и старалась не обращать внимания на настойчивую трель телефона. Больше всего Рут боялась, что, когда Британия вступит в войну, ее как немецкую беженку отправят в концлагерь.

Убеждать Рут, что в Англии нет лагерей, было бесполезно. Она твердила свое: во время Первой войны всех немцев держали за колючей проволокой где-то на островах в самой дикой части Британии. Никакие доводы не могли переубедить несчастную женщину. Рут снова и снова повторяла, что, поддерживая дружбу с другими беженцами, я подвергаю опасности ее и Карлу, поскольку кое-кто из них может оказаться нацистским шпионом. Моя знакомая становилась все более истеричной и навязчивой. И хотя мне было безумно жаль бедняжку, общение с ней стало тяготить меня. В начале недели Невилл Чемберлен вернулся из Шотландии[13]. Премьер созвал совещание Кабинета министров, где было принято решение привести в боевую готовность отдельные подразделения армии, флота и служб противовоздушной обороны, а также был объявлен призыв гражданского резерва медицинских сестер.

Я задавалась вопросом, было ли совпадением то, что все немецкие девушки, нанятые моими друзьями в качестве помощниц по хозяйству, вернулись в Германию под предлогом летних каникул. Еще несколько моих знакомых немок уехали в Балтийские страны, которые также могли поддержать Германию. Рут буквально захлебывалась от волнения: «Их всех отозвало начальство, – настаивала она. – Поинтересуйся у любого знакомого тебе немца, ездит ли он в отпуск в Германию или Балтию».

Откуда Рут было известно о таких вещах? Но тем не менее она знала об этом. Полагаю, среди переселенцев из Германии действовало нечто вроде сарафанного радио, как и среди беженцев с Востока. «Будет война, – совершенно обезумев от ужаса, восклицала Рут. – А мне некуда идти. Я не могу вернуться в Германию, там меня ждет концлагерь, если останусь – нас тоже отправят в лагерь. Ты должна помочь мне. ДОЛЖНА!»

Таких, как она, были тысячи. Переубедить этих людей было невозможно. Я никак не могла понять истерический страх Рут и ее товарищей по несчастью. Неужели с ними может произойти что-то хуже, чем уже произошло? Мне трудно было поставить себя на их место, потому что я не хотела думать о таких ужасах. Будучи в Германии, я однажды присутствовала на съезде нацистской партии в Нюрнберге[14]. Это был самый кошмарный опыт, который мне когда-либо довелось пережить: огромная масса загипнотизированных людей, собранных на гигантской площади, залитой ослепительным светом прожекторов, колыхалась и гудела. Эта монолитная толпа излучала невероятную мощь, которая буквально парализовала меня. Они походили на свору псов, готовых броситься в атаку по мановению руки фюрера.

В четверг 31 августа мистер Эллиот, министр здравоохранения, сделал заявление о решении правительства эвакуировать из Лондона детей младшего возраста вместе с их матерями, а также беременных женщин, слепых и инвалидов. Газеты печатали списки, от чтения которых щемило сердце: перечень вещей, необходимых для отправляющихся в эвакуацию. Старших школьников сопровождали учителя и волонтеры, они доставляли своих подопечных в более безопасные районы в глубине страны и размещали в семьях, выразивших готовность принять эвакуированных. Родителям настоятельно советовали не отказываться от отправки детей и обещали сообщить об их местонахождении, как только группа доберется до места.

Во время первой мюнхенской паники уже были составлены списки учащихся. Теперь же предстояло вывезти около 500 тысяч детей из почти тысячи городских школ. Я, как и сотни волонтеров, отправилась на вокзал Чаринг-Кросс, чтобы принять участие в этом мероприятии.

Решение правительства вызвало панику среди родителей, чьим детям предстояло на следующий день явиться в школу с маленьким чемоданчиком и уехать в неизвестном направлении. Многие малыши и подростки впервые в своей юной жизни оказывались вдали от родных.

Учителя, многие – совсем молоденькие девушки, проявляли чудеса находчивости и терпения, общаясь с встревоженными матерями и взволнованными отцами. Здесь же я стала свидетелем великолепной работы Женских добровольческих отрядов. Казалось, эти дамы способны решить любую проблему – от «у малышки Дорис понос» до «наш Томми боится спать один в комнате». Они разбирались с потерянным багажом, забытыми пакетами с едой, отводили детей в туалет и выполняли еще тысячу разных дел, оставаясь при этом спокойными и доброжелательными.

Маленький мальчик из моей группы оказался совсем один – никто не провожал его на вокзал. Он сидел на лавке в углу вагона с круглыми, как блюдца, глазами, по его щекам катились крупные слезы. Сперва я подумала, что ребенок переживает из-за разлуки с родителями, но оказалось, мальчик съел выданные ему на дорогу припасы, поскольку утром, перед уходом из дома, мать не накормила его завтраком, и теперь с тоской наблюдал, как остальные дети с гордостью демонстрируют свои свертки с провизией. «Что мне делать? – разрыдался мальчик. – У меня не осталось еды». Сопровождавшая нашу группу женщина помогла решить и эту задачу. Волонтеры успевали везде и справлялись со всем: с плачущими детьми, с хохочущими детьми и с теми, на чьих белых как полотно лицах застыла храбрая улыбка, – и тех и других было полно на платформах. На вокзале Чаринг-Кросс постоянно звучали объявления о задержке пассажирских поездов, которые пришлось отложить из-за масштабной эвакуации, и просьбы к жителям Лондона воздержаться от поездок без крайней необходимости.

Странно было стоять на перроне, после того как очередной набитый детьми поезд исчезал из вида. Острая тишина, приходившая на смену детскому гомону, оглушала. Мы смотрели вслед составам, мысленно прощаясь с тысячами маленьких горожан, – для меня это прощание выглядело гораздо более зловещим, чем все тревожные новости, приходившие с континента. Я вернулась в Челси совершенно разбитая. Небольшие стайки детей, которые еще не успели уехать, играли на улицах, поскольку школы были закрыты. Город окутало непривычное затишье.

В Лондоне была объявлена полная светомаскировка – от заката и до рассвета никаких огней, за соблюдением приказа должны были следить полиция и служба гражданской обороны. Повсюду на окнах появились темные полотнища – старые ковры и одежда зачастую превращались в занавески. Однажды я застала миссис Фрит завешивающей высокие окна моей мастерской нарядными индийскими шторами с широкой темно-коричневой окантовкой. Также она обклеила стекла вдоль рамы черной бумагой, а остальное залепила полосками скотча.

На рабочем столе у меня лежала свежая, только что выпущенная правительственная брошюра «Как вести себя при воздушном налете». У миссис Фрит было двое сыновей – пятнадцатилетние близнецы Джеки и Ронни. Старшие дети, дочь и сын, давно обзавелись своими семьями. Однако, глядя на эту крохотную миловидную женщину с волосами цвета желтой карамели, трудно было поверить, что она уже бабушка.

Теплым солнечным утром 1 сентября 1939 года по радио объявили, что сегодня на рассвете, в 5 часов 30 минут, немецкие войска пересекли границу Польши. И в тот же день Данциг – главная причина раздора с поляками – вошел в состав рейха. Об этом заявил герр Форстер, гауляйтер Данцига, на зданиях которого теперь красовалась фашистская свастика.

Из новостей мы узнали, что Польша отважно сопротивляется вторжению. В своем волнующем обращении к нации президент Мосицкий призвал соотечественников бороться с захватчиками. Казалось невероятным, что в такой тихий ясный день мы слышим по радио сообщения о событиях, масштаб которых пока не поддавался осознанию и которые полностью перевернули наш мир. Трудно было также представить, как во время Первой мировой люди обходились без радио, полагаясь лишь на газеты и заметки военных корреспондентов. Теперь, когда ситуация, державшая нас в напряжении в течение минувшего года, достигла своего драматического апогея, люди ждали передач Би-би-си с таким нетерпением, что порой казалось, будто время исчисляется не часами и минутами, а промежутками между очередными сводками новостей.

Мы уже знали, что совместная нота протеста[15] Англии и Франции о немедленном выводе войск с территории Польши осталась без ответа. Тех из нас, кто втайне надеялся, что этот последний политический рывок приведет к желаемому результату, ждало горькое разочарование. Окончательно стало понятно, что надежда рухнула, когда воскресным утром 3 сентября в одиннадцать часов пятнадцать минут Невилл Чемберлен выступил по радио с обращением к нации: Англия объявляет войну Германии. Но едва премьер-министр закончил свое короткое, полное драматизма выступление, как на слушателей обрушилось другое, гораздо более устрашающее предупреждение: в 11:30 завыла сирена воздушной тревоги.

Я слушала речь Чемберлена у себя в студии вместе с несколькими приятелями, к нам присоединились миссис Фрит и все семейство Маршманов. Воздушная тревога обязывала людей впопыхах бежать в недостроенные бомбоубежища или временные укрытия, к которым они были приписаны. Мы смотрели из окна на улицу, погруженную в ленивую негу воскресного дня. Похоже, предупреждение о налете оказалось для всех настолько неожиданным, что даже дежурные из отрядов гражданской обороны не успели занять свои посты – во всяком случае, никого из них не было видно.

У владельца нашего дома имелся «роллс-ройс», который он держал в гараже в задней части здания. В квартире над гаражом жил шофер со своей семьей. Вход в гараж располагался под бетонной аркой, там же находился вход в мою двухэтажную студию. Таким образом, одна из стен холла и гостиной в моей квартире граничила со стеной арки, а огромная мастерская на втором этаже занимала пространство над ней. В прошлом году во время мюнхенской паники домовладелец привез столько мешков с песком, что их с лихвой хватило, чтобы заложить оба арочных проема. В результате получилось прекрасное убежище для жильцов дома. Однако когда страх прошел и все решили, что опасность миновала, домовладелец – человек пожилой, которому трудно было передвигаться без машины, – снова захотел пользоваться «роллс-ройсом». Арку освободили, но для нас соорудили небольшое бомбоубежище на заднем дворе. Туда-то мы и отправились вместе с друзьями, едва только появившиеся дежурные начали обходить улицы, крича, чтобы все спустились в укрытия.

Все происходящее казалось совершенно нереальным – над головой сияло чистое голубое небо, город окутывала тишина воскресного утра, которую нарушали лишь крики дежурных. Большинство жителей решили, что произошло какое-то досадное недоразумение либо случился сбой в системе оповещения. Позже выяснилось, что тревога действительно была ложной – спортивный самолет приняли за вражеский, однако в тот момент мы ничего не знали и терялись в догадках. Когда я все же решила, что мне следует явиться к месту моей волонтерской службы – в пункт первой медицинской помощи, – прозвучал отбой тревоги. Люди стали выбираться из укрытий, собираться небольшими группками и обсуждать случившееся. Я видела, как соседи, которые никогда прежде не общались, оживленно болтали и делились впечатлениями. В тот момент никто из нас даже не догадывался, с какой надеждой и облегчением в недалеком будущем мы будем встречать протяжную песнь сирены, оповещавшую об окончании налета.

Во второй половине дня мы с подругой отправились на прогулку в Баттерси-парк. В безоблачном небе покачивались аэростаты, весело поблескивая на солнце серебристыми боками. Медлительные и неуклюжие, они плыли над Темзой, словно пьяные рыбы. Челси мог похвастаться двумя аэростатами, которые получили ласковые прозвища Флосси и Блоссом[16]. Трудно сказать, почему оба шара нарекли женскими именами. Или все дело в том, что ими управляли мужчины?

Швартовочная площадка Блоссом находилась всего в паре сотен ярдов от нашей улицы на поле для игры в крикет Бертон-Корт, а Флосси была привязана на лужайке возле Королевского госпиталя.

Глядя в направлении Вестминстера, я насчитала в небе над Лондоном более восьмидесяти аэростатов – пылающий серебристым огнем заградительный вал, призванный защищать нас от низколетящих вражеских самолетов. Но в настоящий момент все вокруг дышало спокойствием и миром: люди неспешно прогуливались по дорожкам парка и вдоль набережной Темзы, матери катили детские коляски, старики вели своих собачек на поводке. Тихая, размеренная жизнь. Невозможно было поверить, что блестящие штуки, висящие у нас над головой, – знак начавшейся войны. Само слово «война» казалось настолько далеким и архаичным, что разум отказывался вмещать стоящее за ним событие.

На одной из аллей мы повстречали мою норвежскую приятельницу Асту Ланге в сопровождении ее пса по кличке Пер Гюнт. Пер Гюнт – терьер с черно-белой жесткой шерстью, чье происхождение окутывала густая тайна, – был такой же интеллигентный, как его хозяйка, знакомству с которой я обязана нежной привязанности пса к моей маленькой таксе. Аста была взволнована последними новостями. Гуляя по парку, мы обсуждали события в Польше. Моя приятельница считала, что излюбленные разглагольствования Гитлера насчет «Лебенсраум»[17] имеют непосредственное отношение и к Норвегии с Данией. «Он положил глаз на наши луга и молочные фермы. В конце концов, ему же нужно чем-то кормить полчища своих убийц. Помяните мое слово, скоро мы сами в этом убедимся!» Аста – небольшого роста, уже немолодая, но чрезвычайно живая и подвижная – была из тех милых людей, которые вызывают доверие: что бы ни случилось, вы всегда можете на них рассчитывать. Твердость характера, решительность и какая-то поразительная жизнестойкость привлекали меня к Асте точно так же, как мою Вики привлекал ее крепкий жилистый терьер. Аста жила неподалеку, на Чейни-Гарденс. Мы часто встречались, гуляя с нашими питомцами на просторной лужайке возле Королевского госпиталя – излюбленном месте игр детей и собак.

Теперь всех тревожила лишь одна мысль: каким образом война повлияет на нашу жизнь? Кэтлин Маршман, работавшая в мастерской для инвалидов, задавалась другим вопросом: как долго они смогут продержаться на плаву. Вдова морского офицера Кэтлин как никто понимала, что означает начавшаяся война: вскоре им станет трудно доставать материалы для поделок, и в результате солдаты, искалеченные прошлой войной, лишатся источника дохода, их мир, построенный с таким трудом, рухнет под натиском новой беды. А вместе с ним пошатнется и без того хрупкое душевное равновесие этих людей. Всего несколькими неделями раньше королева посетила выставку-продажу поделок инвалидов войны в «Кларидже»[18]. Среди организаторов выставки было немало представителей аристократических семейств, в том числе две девушки, чьи портреты я писала. Кэтлин и ее старшая дочь Энн принимали участие в подборе экспонатов.

Благодаря интересу ее величества торговля на выставке шла бойко. Мастерская Кэтлин получила достаточно заказов, чтобы на некоторое время занять людей. Но это пока, а что дальше? Кэтлин Маршман обладала редким даром – умением превращать самое незначительное событие в праздник. Чрезвычайно радушная и щедрая, она любила гостей. Квартира Кэтлин, как и моя, была постоянно переполнена визитерами. При этом каждого из пришедших хозяйка встречала так, словно он единственный, кого она по-настоящему ждала. Дочь Кэтлин, Энн, последнее время выглядела печальной. Вскоре я узнала, что девушка переживает из-за несчастной любви – ее неудачный роман недавно закончился разрывом. На самом деле Энн была по натуре веселой и на удивление бескорыстной. Невероятно трогательной выглядела ее нежная забота о младшей сестре Пенти. Если учесть, насколько привлекательной была сама Энн и каким вниманием она пользовалась у молодых людей, полагаю, многих из ее поклонников смущало присутствие рядом с предметом их страсти умственно отсталой девочки.

Энн обожала танцы, в настоящее время главным ее увлечением была чечетка. Я часто слышала, как она репетирует у себя на кухне, которая находилась как раз над моей спальней. Иногда Энн спускалась ко мне – потанцевать в огромной студии с паркетным полом – и заставляла вместе с ней разучивать новые па. Я дружила с семьей Маршманов с первого дня, как только переехала в дом № 33 по Чейн-Плейс. Но теперь, после объявления войны, все мы инстинктивно жались друг к другу. Жизнь Кэтлин Маршман во многих отношениях была непростой, однако сейчас больше всего ее беспокоила судьба маленькой Пенти.

Глава третья

Первые дни войны были на удивление тихими. Погода в начале сентября тоже стояла тихая и солнечная. Как будто и природа, и люди погрузились в какую-то странную задумчивость. Однако Королевские ВВС отнюдь не бездействовали: бомбардировщики совершили первые налеты на Вильгельмсхафен и Киль[19]. Кроме того, наши самолеты сбрасывали антивоенные листовки на немецкие города. Королевский флот начал блокаду Германии со стороны моря. Последовали ответные действия – подводная лодка противника атаковала британское торговое судно.

Пятого сентября нас потрясло известие о нападении на трансатлантический лайнер «Атения», следовавший в Нью-Йорк. Гражданское судно было торпедировано без всякого предупреждения и затонуло в 250 милях от Донегола. На борту находилось 1400 человек, триста из них были американцами. Большинство пассажиров подобрали британские эсминцы, однако 128 человек утонули.

Думаю, что гибель «Атении» заставила нас очнуться и в полной мере ощутить реальность войны. Ведь жертвами этого жестокого нападения стали ни в чем не повинные мирные граждане, такие же, как и мы. Моих юных натурщиц из Южной Африки, дожидавшихся своего парохода в Кейптаун, охватила настоящая паника. Я вздохнула с облегчением, проводив их наконец на вокзал, откуда специальный поезд доставлял пассажиров в порт. Там девушек ждал корабль, название которого они узнают, только когда окажутся на борту. Мы прощались на перроне, окутанные полумраком, поскольку из-за светомаскировки огни едва теплились. Это был печальный финал их первого светского сезона в Лондоне.

И все же мы оставались в Англии, приближаясь к зиме и ужасам войны, всё отчетливее нависавшим над нами, в то время как они уплывали к свету и солнцу в страну, где налеты вражеской авиации были маловероятны. Я смотрела в окно вагона на их прекрасные свежие лица до тех пор, пока поезд не тронулся с места. Вместе с ними из моей жизни уходило что-то живое и яркое, оставляя меня стоять в одиночестве посреди темной, унылой и холодной станции. Меня охватило чувство пустоты, похожее на то, что я испытала, когда мы провожали эшелоны с детьми, которые отчаянно махали своим растерянным родителям. Портрет Мэг не был закончен, он все еще стоял на мольберте у меня в мастерской. Вернувшись с вокзала, я долго смотрела на него: юная девушка в бледно-розовом платье – наряд, в котором представленная ко двору Мэг делала свой реверанс перед королем и королевой, – но теперь картина казалась лишь трагическим напоминанием об ушедшем мирном лете. Лето, которое превратилось для дебютантки в сплошную череду веселых вечеринок, танцев, в посещение оперы, балетных спектаклей и театральных постановок, на многие из которых я ходила вместе с ней.

Моих друзей, мужчин и женщин, призывали на службу. У нас прошло немало прощальных вечеринок, где царило лихорадочное веселье. Ночная жизнь города пока оставалась бурной, а пробираться по темным улицам к театру или клубу было даже забавно. Мюзикл Айвора Новелло «Танцующие годы» собирал полные залы, многие молодые люди выбирали его в качестве последнего визита в театр перед уходом на фронт. Спектакль «Я и моя девушка» со знаменитым хитом «Прогулка по Лэмберту» шел на сцене в Вест-Энде в тысячный раз, но от зрителей по-прежнему не было отбоя. Я тоже несколько раз смотрела его вместе с друзьями.

Мой приятель-художник, которого призвали в Артистс-Рифлз[20], пригласил меня в «Глобус» на потрясающий спектакль «Как важно быть серьезным» со звездным составом – Джон Гулгид, Эдит Эванс, Гвен Франкон Дейвис, Пегги Эшкрофт, Джек Хокинс и Маргарет Резерфорд. Мне так понравилась пьеса, что я взялась перечитывать другие произведения Оскара Уайльда, включая сказки, сюжеты которых прочно осели у меня в памяти. Я часто вспоминала их во время скучных тренировок по оказанию первой медицинской помощи. Это было намного интереснее, чем бинтовать пациентов, тем более что я никак не могла освоить перевязки. Помню, Эллиот Ходжкин вечно подтрунивал над моей неуклюжестью. Мы часто работали с Эллиотом в паре, и я злилась, что мужчина гораздо проворнее меня управляется с бинтами.

В Калькутте я какое-то время работала в городской больнице, потому что хотела поближе познакомиться с жизнью индийцев. Но мне мало что позволяли делать, потому что я была англичанкой, а всю черную работу должны выполнять «неприкасаемые». Медсестры из Европы в моей помощи не нуждались, поскольку я была плохо подготовлена. В конечном итоге моими скромными знаниями об уходе за больными я обязана сестрам из Азии. Доктор Рудольф Треу – я жила у него в доме какое-то время – научил меня читать рентгенограммы. Он был одним из лучших рентгенологов Индии. Он же показал, как делать инъекции – искусство, к которому, по словам доктора, у меня было истинное призвание.

Теперь помимо постоянных занятий в медицинском пункте, где мы в основном тренировались перевязывать раны и накладывать шины, нас направляли в различные больницы для получения необходимого сестринского опыта. Сначала меня определили в женский госпиталь на Мэриленбон-роуд. Здесь никто не собирался лишать меня возможности выполнять самую черную работу. Собственно, это была основная моя обязанность. Тот день, когда мне удалось опустошить восемьдесят четыре подкладных судна и при этом меня ни разу не вывернуло наизнанку, стал днем настоящего триумфа. Хотя и тут я оказалась недостаточно ловкой: пару раз пострадала моя одежда.

Я всегда любила общаться с людьми, а люди в больничных палатах вызывали у меня живой интерес. Одна из них, миссис М., очень полная женщина, восстанавливалась после тяжелой операции. Ее муж торговал цветами, поэтому он буквально засыпал жену дорогими, изысканно подобранным букетами, которые красовались повсюду, на зависть соседкам по палате. Однако сама миссис М., вынужденная из-за болезни сидеть на молочной диете, даже не замечала подарков мужа. Женщине безумно хотелось креветок, и единственное, что ее волновало, – где достать заветное лакомство.

«Вот, сестричка, – ласково обратилась она ко мне однажды вечером, – я отдам вам эти чертовы цветы, если вы принесете мне немного креветок. Всего дюжину, милая. Каждый раз, когда Альберт является с очередным букетом, я умоляю его купить креветок. Твержу, что мне нужны креветки. Но Альберт боится старшей сестры. Но ведь вы, дорогая, не боитесь ее, верно?»

Но я боялась, просто каменела от ужаса. А стоило старшей сестре приблизиться или даже взглянуть в мою сторону, у меня все валилось из рук. Однако миссис М. не сдавалась: она должна получить свои креветки, ничто другое не может принести ей радость, а цветы – она ненавидит их. «Мне кажется, что я уже померла, а вокруг лежат похоронные венки», – жаловалась страдалица. Бедняга Альберт, бойкий говорун-кокни, все никак не мог взять в толк, почему жена так злится из-за его подарков. Когда миссис М., доведенная до бешенства, перестала разговаривать с мужем, он окончательно впал в уныние.

«Сестра, объясните же ей, что я не могу нарушать правила, – в отчаянии ломая руки, обратился он ко мне. – А то жена не верит. Думает, я упрямлюсь».

Однажды я увидела его в больничном коридоре. Он рыдал, не скрывая слез. «Врачи говорят, она совсем плоха, – всхлипнул Альберт. – Не знаю, что и делать: она ни разу в жизни ничем серьезным не болела. Сестра, как думаете, может, принести ей креветок, раз уж она так просит? Если моей жене суждено уйти, почему бы не удовлетворить ее просьбу?»

Я прекрасно знала – пациентке нельзя ничего, кроме того, что разрешил врач. Но если женщина, по словам мужа, умирает, почему бы не дать ей то, чего она так страстно желает? В конце концов, как пишут в книгах и как гласят законы в реальной жизни, у приговоренного к смерти есть право выбрать любимое блюдо для последней трапезы. К тому же вынести по-собачьи умоляющий взгляд Альберта было выше моих сил. «Вам решать, – сдалась я. – Если вы придете во время моего дежурства, я притворюсь, что у меня, как у адмирала Нельсона, только один глаз, и ничего не замечу. Но на отделении есть старшая сестра, а у нее два глаза и отличное зрение».

– Я принесу креветок сегодня же вечером, – сказал Альберт. – Если смогу достать. Теперь мне есть чем занять себя. Отправлюсь на поиски креветок для жены, – он заметно повеселел и поспешил к выходу.

В часы посещений медсестрам положено держаться подальше от палат и не мешать посетителям. Но в тот вечер я стояла в коридоре. Выходя из палаты, Альберт прошел мимо и украдкой подмигнул: мы, словно два заговорщика, поняли друг друга без слов.

Я не спала всю ночь, терзаясь мыслями о миссис М. и ее креветках. А что, если утром выяснится, что она умерла в жуткой агонии? Я буду виновата в том, что помогла прикончить пациентку. С другой стороны, если бедняжка все равно при смерти, почему бы не позволить ей насладиться желанной едой. Когда на следующий день я с замирающим сердцем прокралась в палату к миссис М., она лежала на своем месте, подпертая с обеих сторон подушками.

– Мне гораздо лучше, дорогая! – воскликнула больная, едва завидев меня. – И все благодаря вашей заботе. Слышите, старшая сестра? – миссис М. обернулась к моей начальнице. – Это ее работа. Все она! – женщина расплылась в улыбке и хитро подмигнула мне.

– Не знаю, в чем причина, но вам действительно лучше, – изрекла старшая сестра.

Позже я улучила момент и снова заглянула в палату.

– Так, значит, вы получили свои креветки? – понизив голос, спросила я.

– Да. Вы не могли бы вынести панцири? – прошептала миссис М. и сунула мне в руку комок коричневой оберточной бумаги, остро пахнущий рыбой. Я запихнула его в карман фартука, но он подозрительно выпирал. Пришлось бочком выбираться из палаты, прикрывая запретную ношу перекинутым через руку полотенцем и отчаянно молясь, чтобы не попасться по дороге на глаза старшей сестре. Миссис М. продолжала поправляться, а ее муж принес мне великолепный букет. Когда я рассказала моему другу, хирургу мистеру Року Карлингу (теперь сэр Рок Карлинг), историю с креветками, он хохотал до слез, а потом заметил, что в любом случае лечащий врач оказался бы неправ. Если бы пациентка умерла из-за нарушения режима, сказали бы, что всему виной неудачная операция. Если бы она умерла, не получив своих креветок, муж винил бы врача за то, что тот не позволил исполнить последнее желание умирающей. А теперь, когда больная выздоровела, никто не припишет ее выздоровление мастерству хирурга. Нет, вся слава достанется креветкам!

Здесь же, в Женском госпитале, я получила первый опыт пребывания рядом с угасающим человеком. Одна пациентка лежала в углу палаты, отгороженная от остальных ширмой. Старшая сестра велела мне сесть рядом и время от времени смачивать губы больной куском влажной салфетки. Это была молодая женщина. Уходила она трудно. Наблюдать за ней было подлинной мукой. Когда сестра вернулась, она застала меня в слезах. «Если вы хотите быть полезной в качестве сиделки, – сказала моя начальница, – вам придется научиться держать чувства при себе. Гораздо лучше для самого пациента, если сиделка не проявляет лишних эмоций и занимается исключительно своей работой».

– Но ведь она умирает, – выдавила я. – Такая молодая, немногим старше меня.

– Так помогите ей спокойно умереть, – отрезала сестра. – В этом, собственно, состоит ваша задача.

Итак, я часами сидела возле постели больной, наблюдая, как женщина с посеревшим лицом уходит в полном одиночестве в набитой людьми палате. Тогда я впервые по-настоящему задумалась о жизни и смерти.

Мне нравилась старшая сестра: строгая и даже суровая, она приучила меня к дисциплине за то недолгое время, что я работала под ее началом. За это я всегда была благодарна ей.

В больнице Святого Луки, куда меня перевели позже, все было иначе. Сестра Гриффитс, старшая сестра отделения (сейчас она возглавляет сестринскую службу больницы), относилась к волонтерам с большим сочувствием, понимая, что им, как правило, приходится выполнять самую тяжелую и грязную работу. Она позволяла мне разносить еду пациентам и присматривать за порядком в палатах. Она же научила меня, как правильно укутать одеялом лежачего больного и как подложить подушки, чтобы обеспечить человеку максимальный комфорт. Мне очень нравилось работать у нее на отделении. К тому же больница находилась в Челси, совсем рядом с моим домом, поэтому я могла проводить там гораздо больше времени, чем отпущенные нам часы. А поскольку я привыкла подолгу стоять у мольберта, для меня не составляло труда провести весь день на ногах. Я всей душой полюбила сестринское дело и решила попытаться поступить на курсы, чтобы стать штатной медсестрой.

Интересно было обмениваться впечатлениями с другими волонтерами службы первой медицинской помощи. Счастливчиками считались те, кого направили в детскую больницу Святой Виктории. Мисс Уайт, администратор, в чьи обязанности входило составление графиков ротации, пестовала нас как могла. Большинство детских больниц эвакуировали из Лондона, поэтому «Виктория» в основном занималась амбулаторным приемом маленьких пациентов.

Путь домой по затемненным улицам превращался в настоящее приключение. Порой в темноте попадались компании гуляк, чьи веселые голоса и смех заранее предупреждали об их приближении. Но случались и неожиданные столкновения с одинокими прохожими. Мы извинялись, обменивались шутками, желали друг другу доброй ночи, и я продолжала свой стигийский путь[21], иногда с улыбкой на губах, если мой случайный собеседник оказывался достаточно мил и предлагал проводить меня до дома. Темнота и заваленные мешками с песком арки привлекали влюбленных. Однажды миссис Фрит с возмущением рассказывала, как наткнулась на парочку возле наших ворот, застав их в положении, по ее словам, «чрезвычайно компрометирующем». Однако, учитывая, что на мужчине была военная форма, добрая женщина отнеслась к ним с должной долей снисходительности.

Муниципалитет в очередной раз составлял списки жильцов. К нам пришли двое проверяющих – юноша и девушка, оба немцы. Нам это показалось странным, но молодые люди рассказали, что бежали от фашистского режима и горели желанием послужить приютившей их стране. Девушка – белокурая и приветливая – призналась, что мечтает поступить в одно из подразделений Женской добровольческой службы[22]. Юноша сказал, что, если его не возьмут в действующую армию, попытается попасть в интендантские войска или записаться в пожарный отряд. Я сочувствовала этим молодым немцам, оказавшимся на чужбине в таком шатком положении. Как и Рут, они были смущены и напуганы. Сама Рут все больше и больше впадала в отчаяние, а миссис Фрит становилась все более и более изобретательной, отвечая на ее истеричные телефонные звонки.

Четвертого сентября иностранные граждане, проживающие на территории Великобритании, должны были встать на учет в полиции. Я отправилась в участок вместе с Рут, поскольку она была на грани нервного срыва и едва не теряла сознание от страха. Некоторые люди начали косо посматривать на своих знакомых из Германии и Австрии, а ватага мальчишек на улице однажды бежала следом за мной и Вики, обзывая мою собаку «немецкой колбасой». Вскоре, к моей величайшей радости, я прочитала в «Таймс» горячее воззвание в защиту таксы – породы, выбранной во время Первой мировой войны символом тевтонского духа. Великой английской королеве, в честь которой была названа моя Виктория, нравились таксы, она получила нескольких щенков в качестве свадебного подарка в день своего бракосочетания. Мистер Мюррей, автор статьи, справедливо заметил, что, если на то пошло, немецкий дог и немецкая овчарка гораздо более «германские», нежели маленькая, упрямая и такая милая такса[23].

Все это время продолжались массированные бомбардировки Варшавы. В новостях по радио нам рассказывали о бесчисленных страданиях жителей города. Рассказы придавали некий элемент мрачной реальности нашим нескончаемым тренировкам, в которых мы инсценировали спасательные работы, причем медсестрам чаще всего отводилась роль жертвы. Нас опускали в глубокие тесные ямы, вырытые специально для того, чтобы спасатели могли практиковать навыки извлечения пострадавших из-под завалов. Иногда мы оказывались действительно в тяжелых условиях. Хуже всего приходилось в тех случаях, когда наши спасатели отвлекались от работы, чтобы уточнить какие-либо спорные моменты в технологии оказания помощи, надолго оставляя нас сидеть в этих сырых норах. Минуты тянулись мучительно. Порой «жертвы» не выдерживали и принимались кричать, словно попавшие в западню люди, что на самом деле было недалеко от истины, поскольку самостоятельно выбраться из ямы никто не мог. Мы ненавидели эти упражнения – холод, грязь и ужасная скука.

Девятнадцатого сентября в газетах появились сообщения о гибели крейсера «Корейджес»[24]. Корабль был атакован в ночь на воскресенье 17 сентября, всего через две недели после нападения на гражданское судно «Атения». Из 1260 членов экипажа спасся лишь 681 человек, в том числе пятнадцатилетний юнга. Последнее особенно потрясло меня – мало кто из нас мог представить, что таких мальчишек, почти детей, берут служить на военные корабли. С официальным заявлением о гибели крейсера выступил Уинстон Черчилль, первый лорд адмиралтейства.

Я выросла в Плимуте[25], моя мать до сих пор жила там. В письме, которое она прислала, упоминались имена двух ее друзей детства, погибших на «Корейджес». Письмо было полно грусти. Мама писала, что в ее памяти свежи воспоминания о событиях минувшей войны и теперь, видя страшные списки погибших, она словно бы переживает их заново. Мама говорила о моих дядях и двоюродных братьях, отдавших свои жизни в той бойне. «Какой в этом смысл, – писала она, – если мы пришли к новой войне с Германией?»

Новости о бомбардировках Варшавы повергали меня в ужас, ничего страшнее я в жизни не слышала. И тем ужаснее казалось, что сама я в этот момент нахожусь в полной безопасности: сижу возле приемника в уютной, красиво обставленной гостиной, а в столовой меня ждет вкусный обед. Но я не могла проглотить ни куска, словно от постоянного напряжения горло свело судорогой.

Я посмотрела на изящные фигурки китайских лошадок, окружавшие моего Зеленого Кота. Продавец сказал, что Кот затоскует, если рядом не будет предметов с его родины. В Варшаве ели лошадей. Людям в городе приходилось есть лошадей! Здесь, в Англии, мы все еще могли ездить верхом. Я часто отправлялась в парк отдыха в Патни, чтобы покататься часок между сменами в больнице. Чем страшнее становились вести из Варшавы, тем сумрачнее делались лица прохожих на лондонских улицах. Невозможно было без слез слушать сводки новостей по радио, сердце сжималось при мысли о том, какие страдания выпали на долю мужественного народа Польши. Для нас воздушные тревоги означали очередную тренировку, для них – реальную бомбежку, несущую разрушения и смерть.

Итак, тот памятный сентябрь 1939 года закончился падением Варшавы, а 29-го числа сэр Джон Саймон[26] сообщил нам о принятии правительством нового военного бюджета, а также ошарашил еще одной новостью: подоходный налог поднимается с 5 шиллингов 6 пенсов до 7 шиллингов 6 пенсов. Кроме того, была объявлена всеобщая перепись. В этот день, 29 сентября 1939 года, каждый глава семьи обязан был заполнить заранее высланные анкеты, указав имена людей, находящихся в данный момент под его крышей. Как нам объяснили, это делалось для того, чтобы выдать гражданам удостоверение личности и продовольственные книжки. Многих возмутило подобное вмешательство в их частную жизнь.

Мистер Фереби, хозяин небольшой бакалейной лавки, расположенной на противоположной стороне улицы, предупреждал всех своих покупателей, что грядут времена дефицита. Думаю, бакалейщику никто не верил. Представить, что в его уютном магазине, где, как нам казалось, можно купить всё на свете, вдруг опустеют полки, – да как такое возможно?! Однако мистер Фереби, как и Кэтлин, пережил прошлую войну и прекрасно знал, о чем говорил. В октябре, который начался с объявленного королем Дня всеобщей молитвы, из магазинов начали исчезать шерстяные вещи. Люди думали о надвигающейся зиме, когда топлива будет не хватать, а ткацкие фабрики перейдут на производство военной формы, и лихорадочно закупали теплую одежду.

Вышло еще одно постановление: отныне ни один листок бумаги нельзя было просто выбросить, муниципалитетам поручили организовать специальные места сбора макулатуры, которая в дальнейшем пойдет на переработку и изготовление упаковочных материалов для товаров, необходимых для снабжения армии.

Сразу после объявления войны были введены ограничения на бензин. По всей стране заговорили о том, что лошадь вновь становится основной тягловой силой. Газеты запестрели фотографиями старых двуколок и повозок, которые жители извлекали из пыльных сараев. Велосипед снова вошел в моду.

Лондон заполонили мужчины и женщины в военной форме, а на железнодорожных станциях повсюду появились плакаты, призывающие отказаться от поездок, поскольку поезда нужны для переброски войск. Многих из моих друзей призвали в армию, вместе со своими полками они уехали во Францию. Некоторые театры и мюзик-холлы начали закрываться, хотя публика требовала, чтобы они продолжали работать.

Режим светомаскировки наполнил город завораживающими образами: яркие огни больше не размывали очертания зданий, их темные силуэты четко вырисовывались на фоне залитой лунным светом реки. Днем мы радовались отсутствию пробок на улицах, которые вдруг превратились в приятное место для прогулок. Теперь я ездила на велосипеде вместе с Вики, важно восседавшей в укрепленной на руле корзине.

Меж тем напряжение в отношениях между Финляндией и Советским Союзом нарастало точно так же, как до этого между Польшей и Германией.

Многие жители британских городов были эвакуированы в сельские районы, а по всей стране усиливались меры противовоздушной обороны.

Шестнадцатого октября пришла новость о гибели «Ройял Оук» – сухое сообщение, без каких-либо подробностей: корабль затонул 14 октября, погибло более 800 человек, 24 из них – офицеры. Однако нас ждало настоящее потрясение, когда 18 октября Черчилль выступил с обзором положения на театре военных действий. Он сказал, что линкор стоял на якоре в бухте Скапа-Флоу, и особо подчеркнул дерзость и мастерство нападавших: это предупреждение нам всем, мы должны отдавать себе отчет, с каким умелым противником имеем дело[27].

Известие о том, что немцы потопили один из наших кораблей, стоявших на нашей базе в наших внутренних водах, повергло нас в шок. Хотя непонятно почему. Ведь в конце концов, нам регулярно сообщали по радио, что самолеты Королевских ВВС успешно бомбят флот противника в немецких гаванях. Так отчего же нападение на британский линкор вызвало такую бурю эмоций? Оттого, что угроза стала реальностью. Потому что до сих пор сама мысль, что враг может хозяйничать на нашей территории, казалась столь же безумной, как и то, что отныне любой человек в форме дежурного отряда гражданской обороны может зайти в наш дом без всякого приглашения. Наши дома, как и наша страна, считались неприкосновенными. И тем не менее это случилось – в первый же месяц войны.

Кэтлин, вдова морского офицера, и я, выросшая в Плимуте на побережье Ла-Манша, были потрясены до глубины души. На следующий день бабушка с Парадиз-Уок стояла на набережной Темзы, с тревогой наблюдая за ползущими по реке баржами. «Кто-то должен сопровождать торговые суда, – сказала пожилая леди, щуря свои по-стариковски блеклые глаза. – Никто даже не присмотрит за ними, – она напряженно сканировала взглядом поверхность воды, словно ожидая, что в любой момент посреди Темзы вынырнет вражеская подлодка. Кэтлин решила отправить Пенти к родственникам в деревню. Теперь, когда началась война, младшая дочь стала предметом дополнительного беспокойства и для матери, и для ее старшей сестры.

В середине октября начались концерты в Национальной галерее. Все экспонаты были эвакуированы, и опустевшие залы музея превратились в весьма оригинальные концертные площадки. Я пошла на один из первых, который давала Джелли д’Араньи, и устроилась прямо на полу среди остальной довольно разношерстной публики, собравшейся послушать известную скрипачку. Я с интересом наблюдала за суровыми на вид военными, которые, примостившись на хрупких позолоченных стульях, были полностью поглощены музыкой. Те, кому достались раскладные брезентовые кресла, казалось, чувствовали себя в них неловко. Пол оставался для тех, кто не сумел найти сидячие места. Но никто не жаловался: музыка была настолько завораживающей, что это просто не имело значения.

После падения Варшавы по всей Англии вновь прошли масштабные учения служб гражданской обороны. Мы в Челси тоже не стали исключением. Кроме того, нас всех обязали посетить лекцию по правилам поведения во время газовой атаки. Правительство сообщало, что индивидуальные бомбоубежища теперь можно купить по цене 7 фунтов за штуку, в стоимость была включена доставка, но не сборка. Многие обитатели Челси устанавливали у себя на заднем дворе либо в палисаднике перед домом сооружение из гофрированного железа, получившее название «убежище Андерсона» в честь сэра Джона Андерсона, главного спонсора проекта. Конструкцию вкапывали в почву, сверху присыпали землей и маскировали дерном. По воскресеньям частенько можно было видеть мужчин, которые помогали соседям «поставить Андерсона». После гибели линкора «Ройял Оук» мы уже не были так уверены, что немецкие бомбардировщики не появятся в небе над Англией.

Глава четвертая

Самые заметные перемены, последовавшие после объявления войны, произошли в отношениях между людьми. Опустившийся занавес цензуры отсек связь с теми, кто находился за границей: телефонные контакты прервались мгновенно, письма, над которыми поработали цензоры, часто выглядели совершенно бессмысленными. В близком круге друзей также возникало скрытое недоверие и настороженность к любому, в ком была хоть капля «иностранной» крови. «Ты не чистокровный британец, я не знаю, каковы твои истинные чувства и кому ты симпатизируешь на самом деле, поэтому мне следует быть осмотрительным» – таков был основной ход мысли. Особенно ярко это проявлялось среди тех, кто работал в государственных ведомствах, и эти же люди вскоре оказались во главе различных комитетов и комиссий. Таким образом, множество иностранцев, всю жизнь проживших в Британии, вдруг почувствовали себя чужаками, столкнувшись с подозрительностью даже со стороны тех, кто знал их многие годы.

Кое-кто из моих знакомых не сумел найти в себе достаточно сил, чтобы выдержать натиск войны, и незаметно покинул страну. Они уезжали тихо, не попрощавшись, и лишь впоследствии писали, что находятся в Америке или Канаде – в зависимости от обстоятельств. Их поступок лишний раз доказывал, что нам не дано знать другого до конца, даже если это наш самый близкий друг. Мы можем думать и предполагать одно, а чрезвычайная ситуация покажет совершенно обратное. Немцы, австрийцы, чехи – все они работали вместе с нами, все хотели внести свой вклад в общее дело. Однажды я познакомилась с очаровательной женщиной, голландкой по национальности, вдовой титулованного немецкого ученого, беженца из Германии. Я ходила обедать в прекрасную служебную столовую, которая находилась в городской ратуше Челси. Дженни – так она обычно представлялась, поскольку ее голландское имя было труднопроизносимым, – работала там официанткой. Однажды Дженни поделилась со мной своими переживаниями: горе, вызванное недавней потерей мужа, усугубилось чувством отверженности, которое возникло у нее из-за воинственного настроя британцев. Поскольку я некоторое время жила в Нидерландах и свободно говорила по-голландски, мы подружились. Пока муж Дженни был жив, они много путешествовали, хотя из-за его еврейского происхождения отношение к нему на родине было не самым доброжелательным. Хорошо образованная и начитанная Дженни, несмотря на переживания, оставалась на удивление спокойной и уравновешенной, в отличие от Рут, которая буквально сходила с ума от одного упоминания о нацистах.

Дженни довольно давно покинула Голландию, дома никого из родных у нее осталось, поэтому после смерти мужа женщина решила осесть в Англии – стране, давшей им политическое убежище. Очень скоро Дженни стала частым гостем у меня на Чейн-Плейс. Кумари – другая моя любимая подруга родом из Индии – записалась в отряд первой медицинской помощи, а ее брат Индай решил поступить в одно из подразделений Королевских ВВС. Так или иначе, большинство моих друзей сразу же оказались вовлечены в волонтерскую работу, поскольку весь минувший год после событий в Мюнхене они проходили подготовку в различных службах гражданской обороны.

Трудно сосредоточиться на живописи, когда вокруг происходит столько политических потрясений. Однако минули первые месяцы войны, и рутина начала брать свое. Жизнь текла однообразно, за исключением тех случаев, когда нас отправляли на подмогу в различные городские больницы, чего, конечно, не скажешь о британцах, которых отправили воевать на континент, – там скучать не приходилось. Светская жизнь заметно оскудела, но званые обеды и коктейльные вечеринки случались. А еще было очень много свадеб.

Каждый день в окне студии напротив я видела Эллиота Ходжкина: мой сосед трудился не покладая рук. Его профессиональная дисциплинированность поражала меня. В тот момент я писала портрет маленького мальчика. Ребенок оказался ужасно вредным и при всяком удобном случае норовил ткнуть булавкой мою бедную Вики. Мальчик настолько мне не нравился, что ничего, кроме неприятной стороны его натуры, я не смогла изобразить. Само собой, заказчица – мать парнишки – портрет не одобрила. Я была рада, когда она решила уехать из Лондона. На этом сеансы с ее сыном подошли к концу.

Зеленый Кот регулярно привлекал посетителей в мою студию, поскольку восседал на подоконнике и был хорошо виден с улицы. Однажды, вскоре после того как я переехала на Чейн-Плейс, миссис Фрит поднялась ко мне в мастерскую и сообщила, что возле двери стоит джентльмен, чью фамилию она не в состоянии произнести, и просит позволения взглянуть на Кота. Посетителем оказался пожилой мужчина. Он извинился за вторжение, сославшись на интерес к статуэтке. Мужчина спросил, откуда она у меня и можно ли рассмотреть ее поближе. Я поведала ему историю моей встречи с китайцем А Ли в Пекине и призналась, что отдала за Кота отличную «лейку» – так мне хотелось заполучить статуэтку. Гость спросил, не возникло ли у меня желания продать Зеленого Кота. «Ни за что на свете, – ответила я. – Один взгляд на него доставляет огромное удовольствие». Мужчина похвалил меня за хороший вкус и сказал, что чувствует то же. «Вот моя визитка, – гость улыбнулся и положил карточку на край стола. – На случай, если вдруг передумаете». Он заметил на столе еще несколько фарфоровых фигурок, которые я привезла из Китая и Японии. Мужчина подробно рассказал мне о каждой из них и посоветовал несколько познавательных книг по истории китайского искусства.

Гость оказался чрезвычайно интересным человеком, мне приятно было побеседовать с ним. Когда он ушел, я взглянула на карточку: Джордж Евморфопулос – так его звали. Позже выяснилось, что Леон Андервуд прекрасно знает это имя – Джордж Аристидес Евморфопулос оказался известным британским коллекционером греческого происхождения. Мой рассказ о нашей встрече изрядно позабавил Леона.

Однажды серым октябрьским днем в дверь нашего дома позвонил другой прохожий и попросил показать Кота. Это была мисс Этель Уокер[28] из Королевской академии художеств, которая жила чуть выше по Чейни-Уок. Мы были давно знакомы, однако до сих пор мисс Уокер не удостаивала меня визитом. Когда миссис Фрит провела гостью в мастерскую, там ее ждал сюрприз: оказалось, Зеленый Кот принадлежит мне. Статуэтка, по словам мисс Уокер, привела ее в восторг. Однако мои работы вызвали у посетительницы совершенно противоположные чувства. Не спросив разрешения, она обошла мастерскую, пристально разглядывая каждый холст. Мисс Уокер спросила, где я училась и не желаю ли стать художником-портретистом. «Это просто кошмар, – заявила дама, остановившись перед портретом маленького мальчика. – Вам стоит взять у меня несколько уроков. Приходите завтра утром».

Я обрадовалась и на следующее утро, отложив все дела, явилась к ней в мастерскую на набережной Темзы. Мисс Уокер выглядела ужасно старой, и собаки у нее тоже были очень старые. Она держала двух жесткошерстных терьеров, которых звали Дэвид и Ангел. Я прихватила с собой Вики. Присутствие таксы вызвало неодобрение мисс Уокер.

– Не люблю этих маленьких немецких собачек, – сморщилась она, когда оба ее пса с оглушительным лаем выскочили нам навстречу. – Как видите, Дэвид и Ангел тоже не в восторге. Зачем пожаловали?

– Вы сами велели прийти к вам утром, – смутившись, пробормотала я. – Вчера у меня в мастерской вы сказали, что готовы дать несколько уроков.

– А, ну ладно, – кивнула она с таким видом, словно начисто позабыла о своем приглашении. – Натурщицы сегодня нет, но вы можете посмотреть кое-что из моих работ. И возьмите эту вашу «колбасу» на руки, или я не отвечаю за моих собак.

Хозяйка провела меня в мастерскую с огромными эркерными окнами, за которыми открывался великолепный вид на реку. Комната была заставлена холстами. Мисс Уокер обычно усаживала своих натурщиц спиной к окну, против света. На мой взгляд, писать таким образом было чрезвычайно сложно. Однако мисс Уокер обладала удивительной способностью: она умела заставить сам воздух, наполняющий пространство ее полотен, мерцать и светиться.

– Я могу сказать, что не так с вашими портретами, – резко бросила она. – Вы беретесь делать фон после того, как написали часть головы, верно? Но какой смысл изображать голову в пустоте? А после того как вы задали основной тон задника, приходится менять оттенки на лице, я права? – Возражать ей или говорить, что я стараюсь делать и то и другое одновременно, было бесполезно. – Если натурщица придет завтра утром, можете присоединиться ко мне. Посмотрите, как я работаю, – завершила свою речь мисс Уокер.

Я поменялась утренними сменами в больнице, чтобы ближайшие несколько дней иметь возможность ходить в мастерскую к моей новой наставнице. Натурщицей была прекрасная молодая женщина с азиатским типом лица. Но мне трудно было работать, когда модель сидит на фоне окна, за которым видна Темза.

– Не приходите сюда в этой уродливой униформе, – сказала однажды мисс Уокер, наблюдая, как я натягиваю длинный темно-синий плащ волонтера службы первой медицинской помощи и надеваю круглую приплюснутую фуражку. – Она вам не идет. Оставьте свой Красный Крест да сосредоточьтесь на живописи, вам явно есть над чем поработать.

Мы не виделись несколько недель, а затем, возвращаясь днем после ланча в кафе, я столкнулась с мисс Уокер на набережной.

– Какая хорошенька шляпка! – воскликнула пожилая женщина. – Просто чудесная! Я хотела бы написать вас в этой шляпке. Кто вы, моя дорогая, как вас зовут?

– Но, мисс Уокер, – пробормотала я, совершенно сбитая с толку, – мы же знакомы. Я живу по соседству, на Чейн-Плейс. Помните, вы заходили ко мне – посмотреть Зеленого Кота, статуэтку у меня на подоконнике?

– О да, конечно, – рассмеялась мисс Уокер. – Но вы вечно рядились в эту отвратительную синюю униформу. Немудрено, что я не узнала вас в такой восхитительной шляпке. Вы непременно должны позировать у меня, хорошо?

Мы договорились о нескольких сеансах. Все шло отлично до тех пор, пока Вики не сжевала мою восхитительную шляпку. На следующий день я явилась к мисс Уокер без нее. Пожилая женщина ужасно рассердилась. Когда же я рассказала, что виновницей ее гибели была моя такса, она пришла в ярость.

– Вы должны достать новую, – заявила мисс Уокер. – Меня в вашем образе привлекла именно шляпка, она основной лейтмотив картины. Идите и немедленно купите точно такую же!

Я пошла в магазин и поведала о своей беде. Нет ли у них другой такой же шляпки? Увы, это был авторский экземпляр, другой нет. А могут ли они сделать на заказ еще одну? Я получила ответ, к которому всем нам вскоре пришлось привыкнуть: «В военное время, мадам? Это было бы несколько затруднительно». Но неужели вы не можете подобрать что-нибудь в таком же духе? Они не могли. Менеджеры искали, куда-то звонили – тщетно.

И все же несколько дней спустя магазин раздобыл для меня головой убор, очень похожий на тот, что сжевала Вики. Только цветы на тулье были не фиолетовые, а белые, но их без труда заменили. Теперь новую шляпку невозможно было отличить от прежней, лишь искушенный глаз заметил бы разницу. Пожилая женщина нехотя процедила, что эта не такая, но тоже сойдет, и наши сеансы продолжились. По поводу поведения Вики мисс Уокер сделала единственно возможный вывод: «А что еще можно ожидать от немецкой собаки!»

Когда портрет был готов, я купила его. Хотя я и не видела на нем себя, полотно мне понравилось – как произведение живописи. В тот же период я приобрела небольшой холст лорда Метьюэна с изображением обнаженной натуры и рисунок Огастеса Джона. Этель Уокер также продала мне кое-что из своих рисунков. У Леона я купила несколько гравюр и маленькую картину из его «мексиканского» периода, которая мне очень нравилась. Живя в Индии, я неплохо заработала, рисуя портреты людей, бдительно следивших за тем, чтобы все их мыслимые и немыслимые награды были изображены с особой точностью, и чтобы каждое украшение на их пальцах было на месте, и чтобы самих пальцев было ровно десять. Теперь, когда у меня появилась возможность покупать произведения других художников, это доставляло удовольствие и отчасти служило компенсацией за то, что в Индии мне приходилось заниматься нудной работой, чуждой моему творческому духу.

Последние недели перед Рождеством были заполнены лекциями по оказанию первой медицинской помощи и правилам поведения во время газовой атаки, которые перемежались короткими сменами в больнице, где мы до бесконечности тренировались перевязывать раны и накладывать шины «пострадавшим» во время бомбежки. Продолжались учения спасателей: мы по-прежнему изображали людей, попавших под завал, нас спускали в глубокие ямы, а затем извлекали из них. На праздник мы устраивали самодеятельные рождественские концерты, на которых волонтеры блистали своими талантами. Состоялось несколько визитов разного рода именитых гостей. Двадцать четвертого декабря нашу больницу посетила миссис Чемберлен. Специально для супруги премьер-министра сотрудники Красного Креста провели показательные учения.

Старшая сестра отделения придирчиво осмотрела нашу форму – медицинские платья и фартуки – и убедилась, что все в идеальном порядке. Ее сопровождал доктор Саймс, санитарный инспектор Челси. Встречали высокую гостью доктор Керр и Бетти Комптон, комендант больницы. Бетти выглядела слишком молодой и слишком красивой для человека, носящего столь важный титул. Она была обворожительна в своем красном форменном платье и белом фартуке. Бетти и Рут Малькольм, наши замечательные начальницы, всегда были на нашей стороне, какие бы казусы ни случались с волонтерами, делавшими первые шаги на новом поприще.

Миссис Чемберлен задавала массу вопросов, проявляя интерес к различным деталям. В какой-то момент она спросила, для чего нужна эта цепочка на огнетушителе. И, прежде чем кто-либо успел ответить, потянула за нее. Механизм сработал, огнетушитель выдал мощную струю песка. Больше всего пострадала шляпка жены премьер-министра, зато напряженную атмосферу официального визита как рукой сняло.

Осень была долгой и солнечной, после начала войны погода стояла на редкость хорошая, но затем резко похолодало. Выяснилось, что мое хлопчатобумажное медицинское платье недостаточно теплое, зато у нас имелись форменные плащи на ярко-красной подкладке: по крайней мере, цвет создавал неожиданно согревающий эффект. В это время немецкие войска были сосредоточены вдоль линии Зигфрида[29] – укрепления противника, породившего множество карикатур и забавных музыкальных куплетов.

Внезапно красавцы-аэростаты, к которым мы так привыкли, исчезли. Небо над Челси опустело. Исчезновение породило массу слухов. Затем, в начале ноября, аэростаты вернулись, только теперь они были грязно-зелеными. Огромные шары выглядели всё так же величественно, однако их облик не шел ни в какое сравнение с прежними серебристыми великанами. Управлять ими было не так-то просто. Наша Блоссом, припаркованная на Бертон-Корт, частенько парила в вертикальном положении, а ее торчащие в стороны хвостовые лопасти напоминали слоновьи уши.

День Гая Фокса[30] прошел тихо, из-за режима светомаскировки фейерверки были запрещены. Я сочувствовала детям, которые привыкли к яркому празднеству, но некоторым ребятишкам повезло – дома они утешались бенгальскими огнями. Тем же, кто непременно желал развести костер на улице, пришлось делать это до наступления темноты. Зато к обычным обязанностям дежурных наблюдателей в тот вечер прибавилась дополнительная забота – гасить угли.

Я продолжала учиться на курсах медсестер, поэтому всем, кто оказывался у меня в доме, приходилось изображать раненых, чтобы я могла лишний раз попрактиковаться. С этой же целью мы иногда собирались с волонтерами из других групп. На курсах диспетчеров нас обучали не только принимать вызов, но и определять точное место, откуда он поступает.

Несколько моих индийских друзей вернулись к себе на родину. Они торопились покинуть Англию, поскольку опасались, что в дальнейшем уехать будет намного сложнее. Жизнь все больше напоминала пересыльный лагерь: у меня в доме то и дело появлялись самые неожиданные люди, они просились на ночлег, чтобы на следующее утро снова двинуться в путь. Некоторые знали, куда направляются, но чаще конечная точка маршрута оставалось неизвестной. Гитлер выступал с какими-то зловещими намеками по поводу дальнейшей судьбы Норвегии, Дании и Бельгии. «Малые нации, – заявлял фюрер, – должны приспосабливаться к своим более крупным и более могущественным соседям, по крайней мере в экономической сфере». Далее следовала обычная болтовня о «Лебенсраум» – жизненном пространстве. Среди волонтеров фраза стала привычной шуткой: когда в перевязочную набивалось слишком много народу, мы просили друг друга «предоставить жизненное пространство».

Рождественские дни прошли в тишине. Многие дети снова были с родителями – тысячи вернулись из эвакуации, поскольку авианалетов, которых все так боялись, не случилось. У нас в больнице нарядили елку, во многих службах гражданской обороны прошли праздничные вечеринки. Король выступил по радио из Сандрингемского дворца в Норфолке. Сначала он обратился к детям, которые все еще находились вдали от дома. Меня всегда поражало, с какой настойчивостью король Георг пытается справиться со своей речевой проблемой, мешавшей ему свободно говорить на публике. Поскольку мой отец тоже страдал заиканием, я очень хорошо представляла, каких усилий это требует. Финальные слова его выступления мало походили на официальную речь монарха, простота и искренность, с которой они были произнесены, не оставляли сомнений в подлинной вере говорящего: «Пусть строки стихотворения станут для нас поддержкой: „И я сказал тому, кто стоял при дверях года: «Дай же мне свет, чтобы я мог спокойно войти в Неизвестность». И тот ответил: «Ступай во тьму, только положи руку свою в Руку Господа. Для тебя это будет лучше, чем свет, и надежнее, чем проторенная дорога»”»[31].

И по сей день я слышу голос короля Георга, цитирующего эти строки. Они значили для меня гораздо больше, чем все проповеди, прозвучавшие с церковных кафедр.

Глава пятая

К весне напряжение только усилилось, поскольку ситуация на фронтах становилась все более тревожной. Челси изменился до неузнаваемости. Бомбоубежища достроили, теперь они были повсюду. Темные шторы на окнах – требование светомаскировки – придавали району особенно печальный вид, который дополняли качающиеся в небе аэростаты, лежащие штабелями мешки с песком, траншеи с колючей проволокой и люди в военной форме. Но больше всего поражал вид перекопанных грядками аккуратных лужаек Королевского госпиталя: как и остальные газоны в центре города, они по указу правительства превратились в огороды. Окидывая взглядом Ройял-авеню с появившимися на ней постами дежурных и непременными пирамидами из мешков, я часто думала, что сказал бы Карл II, если бы увидел, во что превратилась дорога, специально проложенная от королевского дворца к дому его фаворитки Нелл Гвин.

«Убежища Андерсона», к которым многие поначалу отнеслись довольно скептически, как и к противогазам, выданным в период мюнхенской паники, нынче стали неотъемлемой частью садового ландшафта. Их железные крыши, надежно присыпанные землей, также превращались в грядки; осенью некоторые горожане вырастили отличный урожай кабачков, а по весне засеяли крыши редисом, морковью и салатом, хотя кое-кто отдал предпочтение красивым плетистым розам. Мы с Кэтлин обдумывали, какие растения выбрать для огородика, который разбили на плоской крыше нашего дома № 33 по Чейн-Плейс. Нам советовали остановиться на кресс-салате, горчице и латуке. В ящиках на подоконнике у нас взошли чудесные томаты, и мы решили высадить их в почву. В стране начались проблемы с продовольствием, так что собственные овощи не помешали бы. Все старались обзавестись велосипедами. Мы прикрепляли к ним большие корзины для покупок и использовали как основное средство передвижения.

Несмотря на политику нейтралитета, заявленную правительствами Швеции, Норвегии, Дании и Голландии, торпедные атаки Германии на корабли этих стран не предвещали ничего хорошего. И все же для нас стало настоящим потрясением известие, пришедшее ранним утром 9 апреля: на рассвете механизированные колонны немецких войск пересекли границу земли Шлезвиг-Гольштейн возле города Фленсбург и в течение нескольких часов оккупировали Данию, не встретив на своем пути серьезного сопротивления. Одновременно была произведена высадка с моря в районе Копенгагена, Нюборга и в других местах. К 8 утра Копенгаген, прекрасный мирный город Ханса Андерсена, где я так часто гуляла и делала наброски на набережной, возле знаменитой Русалочки, оказался в руках нацистов. Норвегия отвергла ультиматум Германии, решив сопротивляться, и в то же утро 9 апреля части вермахта высадилась в Бергене, Ставангере, Тронхейме и Нарвике. Король и правительство переместились в Хамар – город неподалеку от границы со Швецией, и через несколько часов Осло был занят войсками Гитлера. Первым делом немцы захватили столичную радиостанцию.

Услышав новость, я тут же поспешила к Асте Ланге. Моя приятельница была в гневе и ужасе. По Би-би-си передавали сообщение: правительство заявило, что Великобритания готова принять в своих портах норвежские и датские корабли и оказать им всяческую поддержку.

Пока мы слушали радио, Пер Гюнт с грустным видом сидел у ног своей хозяйки. Видя, в каком она состоянии, верный пес тоже чувствовал себя несчастным. Я же понятия не имела, что сказать подруге, чья страна подверглась такому варварскому насилию и, судя по всему, готова разделить судьбу Польши, Дании и Финляндии. Если бы такое случилось с Англией? Каким образом Аста могла бы утешить меня? Но сама Аста, как и многие ее земляки, была решительной и жесткой. «Мы будем сражаться! – заявила она. – Им не удастся сломить нас так же легко, как они сломили датчан».

И она оказалась права. Норвежцы отчаянно сопротивлялись, чиня всевозможные препятствия на пути захватчиков, которые подтягивали все новые и новые части, пытаясь сокрушить маленькую отважную страну. Пятнадцатого апреля британские войска были переброшены на помощь Норвегии.

В мае 1940 «Странная война», как мы называли этот долгий и неестественно спокойный период, когда, вопреки формальному вступлению Великобритании в войну, никаких реальных боевых действий не происходило, закончилась событием, потрясшим страну: недовольство тори лидером своей партии вылилось в отставку Невилла Чемберлена. Все только и обсуждали что бунт консерваторов. Беспрецедентное свержение премьер-министра серьезно пошатнуло представление британцев о лояльности. Однако по большому счету это событие стало выражением всеобщего недовольства бездействием власти перед лицом растущей опасности.

Тринадцатого мая новый премьер посетил палату общин. В отличие от своего предшественника, проповедавшего «бескровную» войну, он придерживался совершенно иных взглядов. В период «Странной войны» политика правительства часто приводила нас в замешательство. Новый лидер не оставил места сомнениям – Уинстон Черчилль точно знал, по какому пути пойдет Британия. «Мне нечего вам предложить, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота», – заявил он. Это обещание больше походило на общепринятое представление о войне, напоминая лекции, которые читал нам на курсах медсестер доктор, в избытке повидавший в Испании и то и другое. «Вы спрашиваете, каков наш курс? Я отвечу: вести войну на море, на земле и в воздухе со всей нашей силой и мощью».

Нашлись те, кого резкое заявление Черчилля привело в ужас. Среди них оказались не только сторонники ушедшего в отставку Чемберлена, которых все еще было немало, но также представители коммунистов и английские фашисты. Среди моих знакомых художников было несколько пацифистов. Понятно, что для художника сама идея насилия отвратительна вдвойне. Однако большинство испытывали чувство омерзения, наблюдая за тем, как полчища нацистов маршируют по Европе, и одновременно тревогу за будущее нашей страны. Поэтому четкое и ясное заявление нового лидера принесло нам желанное облегчение после долгого периода неопределенности и напряженного ожидания. «Вы спросите, какова наша цель? – сказал в той же речи Уинстон Черчилль. – Я отвечу одним словом: ПОБЕДА».

Голос человека, взявшего на себя руководство страной, звучал настолько твердо и уверенно, что всех нас охватил небывалый энтузиазм.

«Кровь, пот, слезы и тяжкий труд» – слова сами собой притягивали внимание, апеллируя к чувствам слушателей. В дальнейшем фразу употребляли постоянно и на все лады – в шутку, с саркастической усмешкой, а кто-то – с мрачной серьезностью. Но одно-единственное слово «ПОБЕДА» давало людям простую и ясную цель и рождало надежду. Именно на такой эффект и рассчитывал наш гениальный лидер.

Дженни вечно твердила, что в Голландии полно нацистов. Но это плохо вязалось с моим представлением о стране, где я прожила почти два с половиной года, и ее жителях – добрых и терпеливых людях. Десятого мая нас ждало новое потрясение, на этот раз еще более сильное, поскольку теперь стало ясно – война вплотную приблизилась к порогу нашего дома: немцы без всякого предупреждения нанесли воздушный и наземный удар по Нидерландам, Люксембургу и Бельгии, а также по городам Франции. Бельгийские и голландские войска оказали ожесточенное сопротивление, и в то же время правительства этих стран обратились к Великобритании с просьбой о помощи.

Следующие несколько дней были сплошным кошмаром. Мы слушали военные сводки по Би-би-си, в которых сообщалось о страданиях невинных граждан. Роттердам – цветущий город, где я писала портреты голландских детей и где у меня до сих пор оставалось немало друзей, – подвергся массированным бомбардировкам, продолжавшимся круглосуточно; кульминацией стало 14 мая – день, когда он был практически стерт с лица земли.

Сидеть возле радиоприемника у себя в мастерской, смотреть на Темзу, невозмутимо несущую свои воды, и слушать новости о варварских авианалетах – все это казалось какой-то фантасмагорией. Роттердам, Гаага, Амстердам, Лейден – такие знакомые названия, тихие уютные городки с их сонной атмосферой, мирными пейзажами и плоскими крышами средневековых зданий – отныне они находятся под пятой нацистов! Это было настолько ужасно, что походило на ночной кошмар, от которого мы вот-вот должны проснуться. Но никакого пробуждения не наступало, точнее, мы просыпались, чтобы услышать еще более страшные вести: выступление по радио генерала Винкельмана[32], заявившего, что война – он не использовал слово «вторжение» – закончилась полной капитуляцией Голландии. К тому моменту королева Вильгельмина с дочерью Юлианой, принцем Бернхардом и двумя юными принцессами уже покинули страну и прибыли в Англию. Вскоре за ними последовал и кабинет министров. Беженцы из Европы прибывали и прибывали на всевозможных судах, рыболовных траулерах, катерах, небольших рыбацких лодках и любых доступных плавсредствах. Во всех портах – голландских и бельгийских – их безжалостно бомбили и обстреливали из артиллерийских орудий.

В Челси начали готовиться к приему беженцев, хлынувших в страну из Нидерландов. У нас уже жили чешские, австрийские и немецкие беженцы, но многие горожане предпочли эвакуироваться из Лондона в сельскую местность, поэтому сотни квартир и домов пустовали. Я услышала, что срочно требуются переводчики, и отправилась в мэрию предложить свои услуги. Однако очаровательная барышня, записывающая сведения о волонтерах, сказала, что мой фламандский – язык, который я указала как один из возможных, – бесполезен, им нужен бельгийский!

Однако же, несмотря на заявление регистратора, на следующий день мне позвонили из Уайтхолла и спросили, смогу ли я в ближайшее время приступить к работе – предстояло переводить с голландского и фламандского (оба языка похожи, но на последнем говорят в Бельгии). Однако сначала пришлось собрать массу всяких разрешений и допусков, а также пройти собеседование. При этом никому не пришло в голову выяснить, насколько хорошо я знаю язык! Мои слова принимались на веру. Всё, в чем они действительно желали убедиться, – мое стопроцентное британское происхождение.

На основании Закона о защите Королевства Дувр[33] был объявлен закрытой зоной. Отныне район представлял собой мрачное пространство, обнесенное колючей проволокой, совершенно не похожее на то приветливое место, так хорошо известное многим путешественникам и любимое британцами: солнечный берег, сияющие белизной меловые холмы, поднимающиеся над морем утесы и замок – столь близкий сердцу каждого англичанина символ дома. Поездка в Дувр вместе с отрядом Женской добровольческой службы стала для меня чем-то вроде откровения: на протяжении всего пути мы не встретили ни одного дорожного указателя или таблички с названием поселения – тщательность, с которой они были убраны, поражала воображение. Однако погода стояла прекрасная, после угрюмых лондонских улиц путешествие по сельским просторам казалось приятным разнообразием. Но сам Дувр выглядел чужим и суровым, особенно когда на въезде в город нас попросили сдать документы и выдали пропуска.

Женская добровольческая служба и Красный Крест уже были на месте и делали свое дело. Когда беженцы приставали к берегу на моторках и рыбацких лодках – грязные, усталые и напуганные, не зная, какой прием их ждет, – их встречали эти потрясающие женщины, помогали пройти полицейский досмотр, таможню и справиться с остальной бюрократической волокитой – печальной приметой военного времени. Я хорошо помнила длинные таможенные ангары: в прошлом мне частенько приходилось стоять здесь в очереди, дожидаясь дотошного пограничного досмотра. Сейчас в них развернулись временные пункты приема беженцев: людей немедленно поили горячим чаем, предоставляли теплую одежду и одеяла, а тем, кто приезжал слишком поздно, чтобы в тот же день продолжить путь, давали возможность переночевать. Мы работали сутками напролет, переживать или предаваться отчаянию было некогда: беженцы шли сплошным потоком, каждая новая партия – новая проблема, которую необходимо решить, прежде чем людей можно будет отправить в наспех сооруженные для них общежития.

До сих пор мне приходилось видеть беженцев лишь издали – в Китае на вокзалах и в вагонах поездов. Но теперь мы стали непосредственными свидетелями человеческих страданий и боли, и эту реальность невозможно было игнорировать – война открыто показала нам свой лик, предупреждая всех нас о своем приближении.

«Что с нами сделают? Где мы будем жить? Мы останемся в Лондоне? А у вас бывают воздушные налеты? Как нам жить без денег?» И непрекращающийся вопль тоски по тем, с кем разлучила судьба. Почти в каждой семье кто-то из ее членов потерялся в пути. Многие не хотели покидать порт в надежде, что отставшие найдутся на судах, которые постоянно прибывали в Дувр. В основном на борту были женщины, дети, пожилые мужчины либо мужчины, непригодные к военной службе. Молодых призвали в армию, жены и матери понятия не имели, где сейчас находятся их мужья и сыновья. Обезумев от ужаса перед немецкими полчищами, которые надвигались, словно безжалостная слепая сила, сметающая все на своем пути, женщины бежали в порты и умоляли взять их на борт любой посудины, способной передвигаться по воде. «Как вам повезло, что у вас есть море! – говорили они. – У нас не было никакой преграды, которая могла бы остановить фашистов». Всю дорогу беженцев укачивало, они мерзли, тряслись от страха, скорчившись на дне лодки, когда над головой проносились вражеские самолеты. «Очень много судов затонуло, – рассказывали они. – Тысячи и тысячи людей остались на той стороне, потому что в лодках больше не было мест».

Гнев – чувство, всецело завладевшее мною, – жгучая ярость. Я проклинала немцев на их языке и на своем. Но какой смысл в этих проклятиях, кроме возможности выплеснуть бушующие внутри эмоции? В одной семье была маленькая сирота – Агнесса, жертва Гражданской войны в Испании. Девочку удочерила французская пара, и вот теперь малышка снова, второй раз за свою короткую жизнь, лишилась родины. Были в то время люди, которых нацистский режим не коснулся напрямую, и потому они не испытывали ненависти к фашистам. Но были и другие, охваченные горем за судьбу своей страны; с посеревшими лицами и плотно сжатыми губами, они молча принимали страдания.

Теперь и у нас в Челси хлопот прибавилось. Беженцы направлялись в Лондон, их всех нужно было принять и обустроить. Колледж Святого Марка превратили в пересылочный пункт. Оттуда нуждающихся во врачебной помощи отправляли в Чейн-госпиталь – бывшую детскую больницу на набережной Темзы, где в настоящий момент разместился пункт первой медицинской помощи, которым заведовала Аделаида Лаббок. Большинство беженцев страдали от пережитого шока, психического и физического истощения, а также от ран и болезней. Однажды меня попросили явиться туда в качестве переводчика. Выяснилось, что мне предстоит работать с пациентом доктора Элис Пеннелл. Сестру Элис – знаменитую Корнелию Сорбаджи, королевского адвоката – я прекрасно знала: мы познакомились и подружились в Бомбее. Сестры принадлежали к небольшой этнической группе «парсы», выходцам из Ирана. Как и ее сестра, доктор Элис была выдающимся человеком, общение с ней доставляло огромное удовольствие. Она носила красивые сари, обладала восхитительным чувством юмора, острым умом и широким кругозором, обогащенным путешествиями и научными занятиями.

В том же госпитале я встретила еще одну мою знакомую из Индии, леди Бентхолл, с ней последний раз мы виделись в Калькутте. Она занималась оформлением документов для беженцев, у нее имелся даже свой небольшой офис в больничной администрации. Сын Рут Бентхолл, Майкл, – с ним мы тоже подружились в Индии – был танцором балета, но сейчас собирался в армию. Необходимость идти на фронт ничуть не смущала его, единственное, о чем беспокоился Майкл, – не повредит ли его ногам долгое ношение солдатских сапог. Ноги артиста балета – подлинное сокровище, и к ним следует относиться с должным вниманием. Рут, маленькая и хрупкая на вид, на удивление эффективно справлялась с работой. Казалось, эту женщину ничто не может смутить или вывести из себя. Я завидовала ее спокойной уверенности и хладнокровию, с которым она решала порой непростые задачи, связанные с огромным наплывом беженцев. Рут не пасовала ни перед чем, она просто шла вперед и добивалась результата. Странно было вспоминать Калькутту с блестящими вечеринками, балами, скачками и нескончаемым водоворотом светских развлечений. Какими невообразимо далекими казались нам эти дни теперь, когда мы сидели в офисе Рут посреди переполненной лондонской больницы. Словно минули годы и прежний мир бесследно исчез вместе с его беззаботными радостями. А еще я узнала, что именно Рут Бентхолл попросила направить меня в госпиталь в качестве переводчика, она сама обращалась к командиру моего подразделения медицинской службы.

Маленькие пациенты детского госпиталя на Чейни-Уок уехали в эвакуацию. Прогуливаясь по набережной, я больше не видела ребятишек, прильнувших к высоким больничным окнам, или тех, кому позволили выйти на балкон и посмотреть на проходящие по реке катера. Для людей, потерявших дом и вынужденных покинуть родину, пребывание в госпитале было мучительным: палаты и длинные коридоры казались им неприветливыми и холодными. Лишенные привычного уюта, который так ценят бельгийцы, они чувствовали себя несчастными. Мы всячески поддерживали наших подопечных и уверяли, что вскоре их переселят туда, где они смогут вести более нормальную жизнь.

Жители Челси откликнулись на призыв о помощи и взялись собирать для беженцев одежду, посуду и мебель. Одежду раскладывали на длинных столах в Большом зале Кросби-холла[34], где в прошлом находилось общежитие для иностранных стипендиатов. Разбирать и сортировать вещи помогала Элизабет Фицджеральд, сестра Денизы, с которой мы вместе работали в диспетчерской ратуши.

Пункт выдачи одежды напоминал церковный рождественский базар. Высокие арочные своды Кросби-холла только усиливали впечатление праздничной распродажи. Некоторые наряды, которые жертвователи сочли подходящими для беженцев, поистине приводили в изумление. Цилиндры, фраки, бальные платья, веера, старинные гамаши, экстравагантное нижнее белье. Порой начинало казаться, что жители Челси постоянно расхаживают в маскарадных костюмах, хотя на самом деле люди просто избавлялись от ненужного хлама. Многие затем запирали дома и уезжали подальше от Лондона.

Элизабет отвечала за несколько столов, на которых были разложены эти странные облачения. Она и ее помощник, молодой веселый парень, смешили окружающих, примеряя их. Среди кучи тряпья они отыскали ночную рубашку из шерстяного шетландского кружева, которую кто-то неудачно постирал, так что рубаха растянулась от одного конца стола до другого.

Подбор одежды для каждой семьи был серьезным делом и осуществлялся в соответствии с особым перечнем. Однако шляпки не входили в список вещей первой необходимости, поэтому доступ к ним не был ограничен. Женщины, задыхаясь от восторга, набрасывались на груды модных головных уборов, выхватывая самые причудливые и кокетливые, при этом почему-то совершенно не обращали внимания на вполне практичные предметы одежды, наваленные ворохом на столе с табличкой «рейтузы для верховой езды».

Некоторые с откровенным недоумением разглядывали старинные облачения и признавались, что в жизни не видели ничего подобного. Пожалуй, если смотреть непредвзято, нам следовало бы согласиться – трудно поверить, что когда-то люди могли носить такое!

Элизабет с поразительным терпением демонстрировала один наряд за другим. Мне казалось, у моей подруги обнаружился несомненный талант продавца. Я стояла рядом, наблюдала за тем, как она искусно подчеркивает достоинство каждого предмета, и аккуратно переводила слова Элизабет на фламандский.

Некоторые волонтеры вызвались убирать помещения, предназначенные для беженцев. Здесь я вновь встретилась с Элизабет и ее младшим братом-подростком. Они работали в паре. Нас снабдили ведрами, мылом, щетками, посадили в микроавтобус и развезли по домам, пообещав забрать в конце дня. Они делали это не потому, что мы уставали и к концу дня едва держались на ногах, – нет, организаторы желали убедиться, что все моющие средства благополучно вернулись на склад. Иногда нам часами приходилось ждать обещанного фургона. Уборка домов – тяжелая грязная работа, но нам нравилось трудиться сообща. В больнице я научилась отлично мыть пол. В палате должно быть чисто как в операционной – таков был стандарт, установленный старшей сестрой, за соблюдением которого она строго следила. Теперь в этих домах, пустовавших с сентября прошлого года, закопченных и пыльных, мои навыки поломойки пришлись как нельзя более кстати. Миссис Фрит со свойственным ей энтузиазмом настояла на том, чтобы помогать мне. Вдвоем мы отлично справлялись.

Однажды Элизабет и Пол пригласили нас к себе домой, в Королевский госпиталь, где их отец Морис Фицджеральд работал секретарем, а мама, Сюзанна, переводчиком среди франкоязычных беженцев. Сюзанна была наполовину бельгийкой, так что в их семье свободно говорили на двух языках – английском и французском.

Меня всегда очаровывало прекрасное здание Королевского госпиталя. Основанный в 1684 году госпиталь приобрел всемирную известность благодаря своим обитателям – знаменитым пансионерам Челси в форменных алых мундирах, – а также проводимой здесь ежегодной выставке цветов. История госпиталя завораживает, а красота творения архитектора Кристофера Рена не перестает восхищать и по сей день. Кое-кто из жильцов пансиона частенько заглядывал ко мне в мастерскую по воскресным дням после службы в церкви выпить пива и поболтать. Некоторых я просила позировать. Старики с удовольствием соглашались. Им нравилось сидеть неподвижно, важно глядя в пространство; кроме того, они были не прочь получить несколько шиллингов за сеанс. Прогуливаясь по набережной Темзы, я непременно останавливалась перед Королевским госпиталем, чтобы полюбоваться его изящным фасадом. Однако внутри оказалась впервые. Вскоре я стала постоянным гостем у Фицджеральдов, квартира которых находилась в левом крыле Королевского госпиталя.

В мой первый визит меня провели в библиотеку, где я познакомилась с Сюзанной Фицджеральд. Библиотека – самая совершенная комната, какую мне когда-либо доводилось видеть: оформленная в стиле неоклассицизма «братьев Адам» с настенными панелями мягкого яблочно-зеленого цвета и камином изысканных пропорций, она словно подчеркивала теплоту и обаяние хозяйки дома. Я немедленно влюбилась в Сюзанну и в остальных членов этой приветливой и дружной семьи. Старший сын, Морис Фицджеральд, в то время находился со своим полком на Дальнем Востоке.

В тот первый визит Морис-старший провел меня и в ту часть здания, где жили пансионеры, я получила возможность взглянуть на поражающие своим убранством парадные помещения – прежде всего Большой зал, часовню и столовую, а также небольшие кабинки, где обитатели пансиона при желании могли поесть отдельно от остальных. Внутренние интерьеры сохранились в своем первозданном виде. Удивительно было стоять перед колоннадой Королевского госпиталя и читать венчающую ее латинскую надпись: «In Subsidium et Levamen emeritorum Senio Belloque Fractorum, condidit Carolus Secundus auxit Jacobus Secundus, perfecere Gulielmus et Maria, Rex et Regina, Anno Domini MDCXCII»[35], представляя, что, возможно, на этом самом месте некогда стояла Нелл Гвин и наблюдала за тем, как ее мечта – построить приют для старых солдат, «сломленных возрастом и войнами», – воплощается в жизнь. Вероятно, рядом с ней стоял и сам король, который начал строительство, чтобы доставить удовольствие своей возлюбленной. Карл II пригласил лучшего архитектора тех времен, Кристофера Рена, а тот с присущим ему рвением взялся за дело. Прославенный зодчий превзошел самого себя, создавая это величественное и благородное здание.

Во время Первой мировой войны Королевский госпиталь подвергся бомбардировке с борта германского цепеллина. Об этом событии напоминает специальная табличка. В 1940 году старые солдаты горько сожалели, что не могут воевать в составе регулярной армии, однако многие пытались записаться в добровольческие отряды. Меня познакомили со стариком лет восьмидесяти, который, получив отказ, написал в министерство авиации. В своем послании пожилой вояка сообщал, что не сможет сесть за штурвал самолета, поскольку никогда не учился летному делу, но вполне может сидеть на хвосте аэроплана, нажимать на гандшпуг и сбрасывать бомбы. Он получил потрясающий ответ из министерства, в котором солдата сердечно поблагодарили и заверили, что, если его услуги понадобятся, с ним немедленно свяжутся. Старик с величайшей гордостью продемонстрировал документ мне. Кем бы ни был автор этого письма, он, безусловно, был понимающим человеком.

Часовня госпиталя была подлинной жемчужиной архитектуры. Лучи предзакатного солнца пронизывали ее, наполняя пространство мягким золотистым светом. Здесь царил глубокий покой, даже несмотря на видимые признаки войны снаружи – висящий в небе аэростат, мешки с песком, заграждения из колючей проволоки и перекопанные овощными грядками цветники, – ничто не могло разрушить атмосферу тихого умиротворения. Королевский госпиталь был местом, где усталые воины могли провести последние годы жизни в праздности и комфорте, хотя они частенько ворчали из-за разных мелочей – законная привилегия старых солдат.

Сюзанна и я входили в Женский комитет помощи беженцам. Наши собрания проходили в доме Уистлера[36] на Чейни-Уок. Однако мне трудно было сосредоточиться на обсуждении, часто переходящем в бурные споры, которые вели мои коллеги. Само пребывание в этом месте казалось мне сказкой, я была настолько очарована красотой дома, что хотелось рассмотреть каждую деталь. Здесь Уистлер жил и работал. А здесь, стоя перед окном, писал вид на свою любимую Темзу. Я поймала себя на том, что постоянно представляю этого невысокого энергичного человека: вот он взбегает по лестнице, вот заходит в гостиную, садится на кушетку. Вместо того чтобы слушать дрязги комитетских женщин, я думала о беспокойной, полной событий жизни художника, о его победах и поражениях. В конце концов решено было, что каждый член комитета возьмет под свою опеку несколько домов в нашем районе, в которых поселили беженцев, и станет для них чем-то вроде marraine[37]. Мне достались участки на Тедуорт-сквер и Ройял-авеню – там жили бельгийцы, говорившие на фламандском.

Большую часть времени я проводила со своими подопечными, при необходимости меня также вызывали на работу в пункт первой медицинской помощи и в диспетчерскую ратуши. Марджери Скотт, журналист и радиоведущая, поначалу помогала в больнице доктору Элис Пеннелл, но затем ее перевели в ратушу, где она занималась устройством беженцев, а в дальнейшем и жителей Лондона, чьи дома разбомбили. Кроме того, она вела передачу на радио, в которой рассказывала о жизни беженцев, оказавшихся в Англии.

Капитуляция короля Леопольда 28 мая 1940 года вызвала волну возмущения среди бельгийцев. Им, похоже, и в голову не приходило, что король мало что мог сделать, оставшись в захваченном Брюсселе, да и собственное их массовое бегство не улучшило ситуацию. Политические новости стали причиной ожесточенных споров, переходивших порой в серьезные потасовки, между этими людьми. Мне дважды пришлось звонить в больницу на Чейни-Уок и вызывать скорую помощь пострадавшим. Меж тем нас самих все больше тревожила безопасность Британского экспедиционного корпуса, переброшенного в Бельгию в составе союзных войск. Что, если они попадут в ловушку и не сумеют вовремя покинуть страну, которая вот-вот будет полностью оккупирована, как это уже произошло с Данией и Голландией?

Глава шестая

В то время как судьба Франции висела на волоске, многие британские семьи томились в мучительном ожидании вестей от своих мужей, отцов и сыновей. Мэри Андервуд беспокоилась о Гарте, от которого давно не было писем. Он находился во Франции уже почти полгода. Несколько месяцев назад я получила от него пару писем, но из них ничего невозможно было толком понять, ясно было только то, что они стоят лагерем в каком-то лесу. Леон, находясь в Лемингтон-Спа, занимался камуфляжной росписью военных объектов – правительство наняло большую группу художников для этой работы. Стояли теплые летние дни – точно такие мы пережили в начале войны во время событий в Мюнхене, – и, как и тогда, все замерли в напряжении, которое разрешилось известием, что началась эвакуация британских войск из Бельгии.

Моя подруга Салли Клэпкотт, чей отец был мэром Челси, недавно вышла замуж за молодого офицера. После их свадьбы прошло ровно три дня, когда ее мужа призвали в Британский экспедиционный корпус. Я встретила их накануне отъезда: оба совсем юные, почти дети, они шли по Слоун-сквер, крепко держась за руки, словно боялись расцепить пальцы. От одного взгляда на них сжималось сердец: двое молодых людей, совсем недавно светившихся от счастья, теперь медленно брели по площади с бледными испуганными лицами, полные тоски пред предстоящей разлукой. Я подумала – какое счастье, что мужчина, за которого я собираюсь замуж, пока остается в Англии.

Первого июня в газетах появились фотографии – британские военные возвращаются с полей сражений. Следом за ними уходили также и некоторые французские части. Однако семьи, чьи близкие служили в Экспедиционном корпусе, по-прежнему волновались: окажутся ли среди вернувшихся их мужья и сыновья? Вместе с войсками к берегам Англии прибывали все новые и новые беженцы. Меня снова командировали в Дувр в качестве переводчика.

В порту мы застали удивительную картину: гавань была забита судами настолько плотно, что ее без труда можно было бы пересечь, просто переходя с одной палубы на другую. Берег превратилось в сплошную людскую массу цвета хаки: повсюду прямо на земле в изнеможении спали военные. На вокзале также было полно солдат, которые лежали вповалку на полу и не реагировали, даже когда пассажиры переступали через них. Среди военнослужащих попадались французские, но эти не спали: встревоженные и напряженные, они то и дело поглядывали наверх – не вынырнет ли из облаков немецкий бомбардировщик. Зрелище огромного скопления кораблей в порту Дувра впечатляло, но катера и лодки были отличной мишенью для вражеских самолетов. Что касается беженцев, многие из которых получили пулевые и осколочные ранения, они мечтали лишь об одном: поскорее найти укрытие – для них оставаться под открытым небом было мучительно. Но британские солдаты так устали, что валились на землю где попало. В отличие от перепуганных иностранцев, на их лицах застыло безучастное выражение.

Я провела долгие томительные часы, помогая беженцам пройти пограничный контроль, пока к вечеру следующего дня меня не сменил другой переводчик. Страдания людей, которых судьба вынудила покинуть дома и отправиться в неизвестность, вызывали горечь и сострадание. И все же я не могла не испытывать радости, глядя на наших солдат с посеревшими истомленными лицами, которые выбрались из пекла под непрекращающимися бомбежками и артобстрелами, а также благодарности летчикам Королевских ВВС, прикрывавшим отход войск. Несомненно, было настоящим чудом, что наши мальчики благополучно добрались до родных берегов. После пережитого солдаты научились хранить молчание, чего не скажешь о гражданских. Эти трещали без умолку, вываливая на меня бесконечные рассказы о мессершмиттах и хейнкелях, атаковавших их на пути в Англию, и о том, как британские истребители сбивали фашистов. Увы, далеко не все наши летчики вернулись домой.

Когда я приехала в Лондон, мне позвонила Мэри и взволнованно сообщила, что получила известие от Гарта: он в Англии, цел и невредим, скоро будет дома. На переправе в его корабль угодила торпеда, но все обошлось. На конверте стоял штемпель Плимута.

Три дня спустя Гарт Андервуд (в настоящее время профессор биологии Университета Вест-Индии, Ямайка) появился на пороге моей студии, бледный и исхудавший, но в остальном прежний Гарт. Для меня он по-прежнему оставался юношей-старшеклассником, который частенько забегал к нам в гости вместе со своей младшей сестрой Джин, чтобы поболтать и выпить чаю со сладкими булочками. Гарт обожал булочки и поглощал их в неимоверном количестве.

Сидя, как обычно, верхом на стуле и жуя свои любимые булочки, он поведал мне жуткую историю своего отъезда из Франции. Гарт выглядел таким юным. Несмотря на военную форму, трудно было поверить, что этот мальчик только что вернулся из ада войны.

После жуткого путешествия из Бретани к побережью Атлантики они добрались наконец до «Ланкастрии»[38], которая стояла в заливе возле Сен-Назера. Судно принимало на борт многотысячное войско, когда налетел хейнкель и сбросил четыре бомбы. Одна угодила в палубные постройки, другая снесла носовую часть. Началась паника. На судне находилось более 5 тысяч военных и всего 2 тысячи спасательных жилетов. История последовавшей затем давки при вопиющем отсутствии командования – одна из самых кошмарных, какие мне когда-либо доводилось слышать.

Гарт умел плавать, хоть и не очень хорошо, но все же ему удалось добраться до тральщика, который находился примерно в миле от него. В самой бухте было немало судов, однако, похоже, никто из них не спешил подбирать людей с «Ланкастрии», которая накренилась на один борт и начала быстро погружаться; среди пассажиров, военных и гражданских, многие не умели плавать. «Стоял прекрасный солнечный день, – рассказывал Гарт, – отчего все происходящее походило на какую-то страшную фантасмагорию. Когда я подплыл к тральщику, корма „Ланкастрии“ исчезла под водой, судно перевернулось и ушло на дно. Его палубы были забиты людьми; пока корабль тонул, они продолжали петь „Roll Out the Barrel “[39]. Волны уже сомкнулись над „Ланкастрией“, а спасательные шлюпки так и не были высланы. Все, кто хоть как-то мог держаться на поверхности, как и я, поплыли к другим кораблям». Сразу по горячим следам я записала рассказ Гарта Андервуда. Это постыдная история, которая не делает чести людям, находившимся в тот момент у власти.

Гарт был студентом-биологом. Обладая цепким взглядом ученого, он привык подмечать мельчайшие детали. К тому же ученого прежде всего интересуют факты, а не эмоции. Даже перед лицом смертельной опасности Гарт обратил внимание на оглушенных взрывом мелких рыбешек, которые всплыли кверху брюхом и покачивались вокруг него на волнах. Когда траулер прибыл в Плимут, он вспомнил, что хордовые ланцетники впервые были обнаружены именно в том районе возле Эдистонских скал. История Гарта, изложенная в его невозмутимой мальчишеской манере, настолько потрясла меня, что несколько дней я не могла думать ни о чем другом. Меня преследовало видение обреченной «Ланкастрии», уходящей на дно вместе с молодыми солдатами: они стояли на палубе и распевали задорную песенку до тех пор, пока их не смыло в море.

Примерно в это же время вернулся молодой муж Салли Клэпкотт, история которого оказалась не менее ужасной: в их корабль попала торпеда. К счастью, ему, как и Гарту, удалось выжить. Но самое страшное – мы все знали, что и ему, и Гарту вскоре предстоит вернуться в свою часть и их снова отправят воевать на континент.

Жизнь в Челси, если не считать нехватки продовольствия, затемнения, заграждений из колючей проволоки, мешков с песком и выросших повсюду бомбоубежищ, не сильно изменилась. Я отправила матери в Плимут письмо, описав тот кошмар, который довелось пережить Гарту. Он с особой теплотой отзывался о гостеприимстве жителей моего родного города, щедро распахнувших двери, чтобы принять у себя полуодетых, усталых и голодных солдат. Позже мы узнали, что четыре пятых Британского экспедиционного корпуса удалось спасти и вывезти с материка. Но я не могла перестать думать о несчастных парнях с «Ланкастрии» и не могла больше выносить популярный мотив «Roll Out the Barrel», звучащий на каждом углу.

В те напряженные, полные тревоги дни, когда шла эвакуация войск из Дюнкерка, нам приходилось заниматься подготовкой к эвакуации юных лондонцев. Более шестисот тысяч детей были вывезены из города осенью 1939 года, однако затем многие приехали обратно. Авианалетов, которых все опасались, так и не было, а малыши и родители соскучились друг по другу и начали потихоньку возвращаться домой. Адмиралтейство сообщило, что 228 британских военно-морских кораблей и 625 гражданских судов, участвовавших в операции по спасению в Дюнкерке, перевезли более 335 тысяч человек и что шесть эсминцев и двадцать четыре малых боевых корабля были потеряны. Операция завершилась 5 июня 1940 года, а несколько дней спустя «Таймс» опубликовала длинные списки погибших и пропавших без вести. Воскресным днем 9 июня я прогуливалась по набережной вместе с моим женихом Ричардом и старшей дочерью Кэтлин – Энн. Нас обогнал мужчина, с которым мы познакомились на волонтерских учениях, он служил в пожарной бригаде. Завидев меня, мужчина крикнул на ходу: «Они скоро будут здесь! Встретим их как полагается!»

– Кого? – крикнула я в ответ.

– Лодки! Один из наших пожарных катеров тоже был в Дюнкерке.

Новость быстро облетела всю округу, и мы поспешили к Вестминстерскому мосту. Там уже собралась большая толпа. И вот на реке появились маленькие потрепанные лодчонки с грязными облупившимися боками, словно невзрачные креветки на лотке у торговки. Я видела их скопление в гавани Дувра. Сейчас они растянулись по всей Темзе. Толпа взорвалась возгласами ликования. Героев приветствовали на всех мостах.

Лодки шли небольшими группами, по две-три, их тянули за собой буксиры. Прекрасное зрелище, от которого перехватывало горло, а к глазам подступали слезы. Я помнила, как они стояли в переполненной Дуврской гавани – отличная мишень для вражеской авиации, – а теперь наблюдала за их скромным, почти незаметным, возвращением к родным причалам после всех опасностей, которым они подверглись, чтобы доставить наших мальчиков домой. Я поделилась впечатлениями с Томом Бейнсом, увидев на следующий день, как он чистит свое суденышко возле пристани.

– А чего вы ожидали? – пожал плечами Том. – Победные флаги нынче вывешивать нельзя – война. Откровенно говоря, нам, как и нашим мальчишкам, хотелось одного: поскорее добраться до дома и завалиться спать.

Глава седьмая

Июнь, обычно самый веселый и светлый месяц, начавшийся в этом году с трагедии в Дюнкерке, завершился событием, о котором я уже упоминала и в котором виделись еще более мрачные предзнаменования: была объявлена новая эвакуация детей, продолжавшаяся почти неделю. На вокзалах вновь можно было наблюдать знакомую картину: толпы маленьких пассажиров, отважно улыбающихся и горько плачущих, отходящие поезда и машущие вслед родители. Но на этот раз настроение было гораздо тревожнее: угроза, нависавшая над нами черной тенью, омрачала сердца тех, кто еще полгода назад посмеивался над принимаемыми мерами; теперь все с беспокойством задавались вопросом, к чему приведет стремительное продвижение гитлеровских войск в Европе? А что, если Франция падет? Немцы пойдут на Англию? Нет, это немыслимо, Франция никогда не отступит. Разве французы не победили Германию в минувшей войне? Разве не были они самой воинственно настроенной нацией?

Прибытие в Великобританию короля Норвегии Хокона с наследным принцем Улафом и норвежским кабинетом министров в качестве правительства только увеличило наши опасения. Споры среди волонтеров службы первой медицинской помощи вспыхивали всякий раз, когда у нас выпадала свободная минута. Мы были молодыми и горячими и бойко рассуждали о том, что правильно и неправильно, переходя порой к серьезным словесным баталиям. Одна из старших сестер отделения была замужем за членом Британского союза фашистов, ее взгляды, хоть и вполне лояльные по отношению к стране, все же существенно отличались от наших. Иногда Рут и Бетти, коменданты больницы, вмешивались в перепалки и, чтобы положить им конец, давали какое-нибудь задание или заставляли штудировать курс по уходу за больными, который читала волонтерам доктор Керр, молодая энергичная женщина. Мобильные медицинские бригады формировались, как правило, из более опытных сестер, а волонтеры работали под присмотром врачей в больнице, многие были этим недовольны и мечтали поскорее оказаться в гуще событий. Кое-кто даже завидовал, что меня пригласили в комитет помощи беженцам, они считали – мне повезло. Я же не была в этом уверена. На дежурствах в пункте первой помощи у вас всегда оставалось достаточно свободного времени. Большинство девушек занимались вязанием, но я совершенно не умела держать спицы в руках и предпочитала читать или рисовать. Теперь же вдруг выяснилось, что у меня вообще не остается свободного времени, поскольку я занимаюсь только одним: добываю необходимые вещи для беженцев. С утра до ночи мне приходилось носиться по городу, проявляя чудеса изобретательности, но что бы я ни делала, этого всегда оказывалось недостаточно. Беженцы были требовательны и капризны. И если до сих пор я придерживалась убеждения, что люди, которым помогают, обычно проявляют благодарность, то вскоре оно улетучилось.

Дома, отведенные семьям переселенцев, были крайне скудно обставлены старой разномастной мебелью, которую люди отдавали за ненадобностью. В них было пусто, уныло и неуютно. В Бельгии и Голландии мне довелось побывать во многих жилищах местных жителей, и я прекрасно знала, с какой любовью они украшают их яркими картинками, кружевными занавесками, всевозможными статуэтками и цветочными горшками. Я взялась обходить друзей и знакомых, выклянчивая разные полезные вещицы. Удивительно, каких только «сокровищ» не обнаружили они у себя на чердаках и в кладовках: фарфоровые китайские собачки, керамические игрушки, бумажные цветы, красочные гравюры, пыльные, давно позабытые викторианские картинки и ярды старомодных кружев. Все это я радостно сгребала в охапку и несла своим подопечным. Для меня вскоре стало очевидным, что тем из них, кто говорит только на фламандском – а таких оказалось немало, – в первую очередь нужно заняться английским. Многие англичане говорят по-французски, но на фламандском – почти никто. А поскольку правительство надеялось, что переселенцы вскоре начнут работать на фабриках, занимающихся производством военной продукции, начальное знание языка было необходимо.

Марджери Скотт, которая могла найти все что угодно, раздобыла грифельную доску, а я прихватила свои мелки для рисования. Итак, у нас состоялся первый урок английского языка – для взрослых и детей. Взрослые учились с большим трудом, многие и на родном языке едва могли читать и писать. И не потому, что их этому не учили, просто они были рыбаками и не имели нужды ни в том, ни в другом. Зато дети схватывали буквально на лету. Я пообещала, что первого из ребят, кто сможет гладко и без ошибок произнести целое английское предложение, приглашу на чай в свою мастерскую. Предложение было крайне заманчивым, поскольку кроме угощения в мастерской их ждала всеобщая любимица Вики. Я научила таксу вставать на задние лапы и по команде «хайль Гитлер» вскидывать переднюю лапу в нацистском приветствии, а затем по команде «умереть за Англию» падать на спину и притворяться бездыханной. Вики с удовольствием исполняла свой цирковой номер, неизменно срывая аплодисменты публики и получая в награду кусочек шоколада.

Однажды днем, вернувшись со смены в больнице, я обнаружила под дверями мастерской целую ватагу ребятишек. Посетители ждали обещанного чая. Миссис Фрит сказала, что поверила моим ученикам на слово и всех пустила внутрь, а сама предусмотрительно сбегала к мистеру Фереби в лавку напротив – купила несколько бисквитов и большой торт. Я проверила домашнее задание у каждого гостя. Все как один без запинки произнесли короткую английскую фразу, кроме одной робкой восьмилетней девочки, у которой были проблемы с дикцией. «Она не знает предложения! Отправьте ее домой, marraine», – с детской жестокостью закричали ее товарищи. Однако наблюдавшая за нами миссис Фрит наклонилась к малышке и быстро шепнула: «Я люблю Вики». Испуганное личико девочки залилось краской, она повторила фразу и погладила подбежавшую к ней собаку.

Миссис Фрит, которая никогда в жизни не выезжала за пределы Англии и которая была самой настоящей кокни, вскоре доказала, что языковой барьер отнюдь не является препятствием для дружбы, а понимание менталитета представителей другой страны вовсе не обязательное условие для того, чтобы помогать людям, оказавшимся в беде. Она быстро перезнакомилась со всеми моими подопечными, знала их имена, возраст и особенности характера гораздо лучше меня. Когда бы они ни появлялись у дверей нашего дома – а они появлялись регулярно, – миссис Фрит прекрасно справлялась со всеми их нуждами. Если посетительнице требовалось что-либо из домашней утвари, она проводила ее на кухню, и та указывала пальцем, что именно ей нужно. Если же речь шла о душевных страданиях – к примеру, визитер заламывал руки и заливался потоками горючих слез, – добрая женщина усаживала его в кресло, наливала чашку чая или предлагала вместе с ней заняться какой-нибудь мелкой работой по хозяйству, дожидаясь моего возвращения.

Беженцев нужно было сопровождать повсюду – получать удостоверения личности, продовольственные книжки, а некоторых – в полицейский участок, особенно мужчин, где специально выделенный сотрудник задавал им кучу вопросов. Внимание и терпение, с которым служащие полиции относились к этим людям, поражали меня, как и страх, в который повергала беженцев сама мысль, что им придется переступить порог государственного учреждения. Иногда мы с офицером от души смеялись над анкетой, составленной в результате его вопросов и моего перевода.

– Женаты? – спрашивает он мужчину. – А, да-да, вижу, тут указано. Ваша жена прибыла вместе с вами?

– Нет, – энергично мотает головой человек. – Осталась дома.

– О, вот как, – вздыхает офицер, заполняя соответствующую графу. – Сочувствую.

– Да ничего страшного, – с невозмутимым видом отвечает мужчина. – Просто она добилась, чего хотела. Теперь найду себе новую.

– То есть жена сама решила остаться?

– Нет, – снова качает головой мужчина. – Это я сделал все, чтобы у нее отпала всякая охота ехать со мной.

Одна женщина, которую спросили, где сейчас находится ее муж, воскликнула в ярости: «А мне почем знать?! В ту ночь, когда мы собирались отплыть, он пошел в „Кафе дю Порт” – попрощаться с очередной шлюхой. Надеюсь, они там до сих пор прощаются под немцами. Грязная свинья!»

Те же, кто оказался разлучен с близкими не по своей воле, ужасно страдали, снедаемые тревогой за оставшихся на родине и не имея надежды получить от них весточку. И вновь тактичность полицейских поражала меня. Это были совсем молодые офицеры, ожидавшие призыва; вскоре на их место предстояло заступить пожилым сотрудникам, многие из которых уже были в отставке. То же самое происходило и в остальных отраслях экономики, постепенно становясь приметой военного времени.

Почти все беженцы жаловались на проблемы со здоровьем. В мои обязанности входило доставлять их в амбулаторное отделение больницы Святого Луки. Однажды ко мне пришла женщина средних лет и сказала, что не может удержаться от кражи в магазине. Милая замужняя дама, двое ее сыновей и муж бежали из Бельгии вместе с ней. «Увижу какой-нибудь предмет на полке, – сокрушалась она, – носовой платок, чайную ложку, фарфоровую безделушку, и тут же хочется заполучить ее. Совершенно непреодолимое желание! Помню, когда была беременна, точно так же сходила с ума по артишокам. Не важно, что не сезон, – подай артишоки, и все тут!» Вскоре после того, как женщина поведала мне свою историю, она оказалась в универсальном магазине, на глаза ей попалась небольшая кастрюлька, и бедняга не совладала с собой: схватив кастрюльку, она выскочила из магазина и опрометью бросилась ко мне на Чейн-Плейс. «Marraine, так больше продолжаться не может! Вы должны отвести меня к врачу», – взмолилась она.

Мы отправились в амбулаторию. Молодой доктор, работавший с нашими подопечными, всегда с большим вниманием относился к проблемам беженцев. История об украденной кастрюльке изрядно позабавила его. «Скорее всего, ей нужна помощь психиатра, – сказал он, давясь от смеха. – Но у нас сейчас нет возможности пригласить специалиста. Врачей везде не хватает. Скажите, что я дам специальные таблетки. Всякий раз, когда у нее возникнет желание стащить что-нибудь, пускай подумает о тюремном сроке и примет одну пилюлю. Она должна постоянно носить их с собой в сумочке». Женщина была в восторге. Некоторое время спустя я снова оказалась в больнице с очередным пациентом. Молодой доктор поинтересовался, как поживает наша клептоманка.

– Отлично, – заверила я его. – Говорит, ваше лекарство творит чудеса: как только ее одолевает очередной приступ клептомании, она принимает одну таблетку, и все моментально проходит. Полиция хотела бы знать, что это за препарат, а то у них немало клиентов, которым ваши пилюли не помешали бы.

– Препарат называется «аспирин», – расхохотался доктор. – Скорее всего, мысль о тюрьме оказалась более действенной, чем мое снадобье.

– Нет-нет, она уверяет, что все дело в чудо-лекарстве.

Для беженцев была организована столовая в цокольном этаже дома на Сент-Леонард-Террас. Их пайки поступали в общий котел, женщины по очереди готовили обед. Некоторые оказывались отменными кулинарками, другие – менее искусными. Из-за этого случались неприятные сцены, когда мужчины принимались ворчать и жаловаться, что не в состоянии есть такую бурду.

Была среди них одна пожилая женщина, натура яркая и самобытная, которая приехала без семьи и взяла на себя обязанности стряпухи, поскольку возраст не позволял ей работать на фабрике. Женщину звали Серафиной. Серафина обладала железным характером, непреклонной волей и умела приструнить любого ворчуна, заставив того буквально дрожать от страха. Несколько дам из нашего комитета также вызвались помогать закупать продукты и готовить. Сюзанна, которая была чрезвычайно практичной и привыкла вести большое хозяйство, с головой погрузилась в «кухонные» проблемы беженцев.

Предполагалось, что все возникающие сложности мы будем обсуждать на общих собраниях комитета, которые проходили всё в том же доме Уистлера на Чейни-Уок под председательством мисс Эвелин Кэмпбелл Грэй, носившей титул леди-мэра, и Марджери Скотт. Некоторые проблемы требовали неординарных решений, возникали споры, и в результате наши собрания превращались в череду бесконечных препирательств.

Я все еще числилась диспетчером в службе спасения. В те дни, когда у штатных работников был выходной, нас, волонтеров, вызывали на дежурство. Для меня эти вызовы становились чем-то вроде короткой передышки среди круговерти забот о беженцах. Крис и Шейла – телефонистки, с которыми я познакомились в ратуше, – вскоре стали завсегдатаями на Чейн-Плейс. Миссис Фрит прониклась симпатией к девушкам и приняла их как членов семьи. Элен Колеман, музыкант и композитор, также работала диспетчером-волонтером в ратуше, она часто приглашала меня в свой прекрасный дом на Малберри-Уок. Я любила слушать ее игру, сидя в уютной гостиной, выходящей окнами в небольшой внутренний садик. Иногда Элен ставила для меня пластинки с записями своих музыкальных сочинений, и тогда нам обеим казалось, что груз повседневных тревог становился чуть легче. Одна из наших телефонисток в мае вышла замуж. Мы все гуляли на свадьбе. Но молодожены провели вместе всего три дня, а затем мужа призвали в армию и отправили во Францию. Наша подруга вернулась на работу. Теперь это была молодая, раздавленная горем вдова – ее муж был одним из тех, кто погиб в Дюнкерке.

Известие о вступлении в войну Италии спровоцировало всплеск шовинистических настроений. Особенно дикие сцены произошли в Сохо: полиция провела облавы на итальянцев, многие из которых давным-давно жили в Лондоне и держали национальные ресторанчики и пиццерии. Помню, еще в годы учебы в Школе искусств я познакомилась с семейством Калетты, чье заведение на Кингс-роуд стало нашим любимым местом встреч. Муж госпожи Калетты попал в облаву, и его увезли в полицейский участок.

Не знаю, оказались ли жители Челси большими интернационалистами, но события в Сохо вызвали у нас возмущение и сочувствие к пострадавшим. Мы были потрясены: каким образом человек, которого мы знали и любили и который столько лет был частью нашей общины, вдруг превращается в чужака, чье пребывание в стране нежелательно? И все лишь потому, что господин Калетта родом из Италии. Я отправилась к его жене и нашла госпожу Калетту совершенно обескураженной, однако горечи или озлобления, которых можно было бы ожидать, не заметила. К счастью, женщину не интернировали – власти сочли, что только мужчины-итальянцы представляют опасность для Англии. В Глазго прокатилась волна погромов: толпа крушила витрины итальянских магазинов и кафе, а их владельцев оскорбляли и забрасывали камнями. Все это звучало пугающе. По словам госпожи Калетты, кое-кто из ее знакомых в Лондоне тоже пережил нападения. «Когда мужа задержали, полиция вела себя корректно, – добавила она, – а вот прохожие – агрессивно». Похоже, война выявила в людях как лучшие, так и самые худшие стороны.

Между беженцами шли постоянные ссоры. Я уже начала привыкать к тому, что полицейский чуть ли не каждый день звонит в мою дверь и просит уладить очередное недоразумение. Этим людям нечем было занять себя – ни имущества, ни хозяйства, даже питались они в общей столовой, – так что взаимные препирательства и ругань стали для них единственным способом выразить раздирающую их тоску. В одном из домов на моем участке поселилась семья рыбака. Мужчина огромного роста с крайне неуживчивым характером постоянно выступал с мрачными прогнозами об исходе войны, сея то, что власти называли «тревогой и унынием» и от чего нас настойчиво предостерегали. Жена рыбака была почти такой же рослой и жилистой, как ее супруг. Зато дочка у них была маленькой и худенькой, более хрупкого ребенка мне еще не доводилось встречать. Казалось, эти два могучих человека забыли поделиться с девочкой своей жизненной силой. Вести из Франции становились все печальнее – началась «битва за Париж». А у меня начались серьезные неприятности с моим подопечным, которого я прозвала Великаном. Помимо выдающихся физических данных, рыбак оказался еще и хулиганом, который постоянно третировал всех вокруг.

Я сама побаивалась этого грубого субъекта, который обращался ко мне в шутливо-снисходительной манере, неизменно считая своим долгом сообщить, что с каждым днем мы становимся на шаг ближе к тому, чтобы превратиться в немецкую колонию. «Эй, Гитлер на подходе! Просто нужно немного подождать, marraine, и он явится сюда точно так же, как явился в Бельгию, Голландию, а теперь и во Францию!»

Жена, которая боялась супруга как огня, всячески поощряла его в запугивании соседей, пока те не впали в настоящую истерику. При этом оба души не чаяли в своей маленькой хрупкой дочери. Бедная девочка казалась испуганной и несчастной. И неудивительно, после столь ужасного путешествия, когда на глазах у ребенка расстреливали лодки, в которых сидели ее друзья. Баркас Великана не пострадал, он благополучно привел его в Дувр, чем ужасно гордился. Сейчас посудина находилась в Хаверфордуэсте, в юго-западной части Уэльса. Позже, когда власти закончат официальную проверку прибывших, Великану, как и тем из его товарищей, кому удалось прийти на своих судах, будет позволено присоединиться к рыболовецкому флоту Великобритании.

Я испытывала огромную симпатию к бельгийским рыбакам, которым хотелось поскорее вернуться к своему занятию. И не могла понять, почему их отправили именно в Лондон. Конечно, все прибрежные города были объявлены закрытыми зонами, и прежде чем позволить прибывшим свободно передвигаться там, куда не могли попасть даже мы, жители Англии, необходимо было провести проверку, но мне трудно было объяснить этим людям бесконечные задержки и бюрократическую волокиту. Я часто натыкалась на моих подопечных на набережной Темзы – рыбаки с тоской провожали глазами проходящие по реке лодки и буксиры. Когда начинался прилив, они поднимали голову и жадно втягивали ноздрями воздух. «Пахнет морем», – улыбались мужчины, далее следовал безнадежный вздох и пожатие плечами, красноречиво выражавшие печаль и чувство разочарования.

К середине июня схватка за Париж достигла своего апогея. Мы с Кэтлин и Энн слушали сводки новостей из столицы Франции, сражающейся с оккупантами. Сам факт, что речь идет о городе, где я училась живописи, где полно мест, горячо любимых всеми путешественниками, причинял мне нестерпимую боль. Немцы пытались взять Париж в кольцо. Великобритания в срочном порядке направила войска на помощь французской армии.

Тринадцатого июня мы, волонтеры, вновь провожали школьников, на этот раз с вокзала Паддингтон. Поезда следовали на запад Англии. Как не похоже было настроение родителей, отправлявших своих детей в глубь страны, на мрачные пророчества Великана. «До встречи, дорогая! Вы скоро вернетесь, цыплятки! Мы победим, вот увидите. Не вешай нос, детка. Мама приедет навестить тебя…» Но, с другой стороны, они не видели всего того, что довелось повидать семье Великана.

Пятнадцатого июня газеты сообщили, что Париж пал. И в то же время страницы запестрели снимками, на которых были изображены направляющиеся во Францию солдаты Британского экспедиционного корпуса: ясные улыбающиеся лица молодых парней. Они ехали сражаться за Париж, объявленный открытым городом[40], население которого в панике бежало прочь. Никто не отдавал жителям приказа об эвакуации, люди просто грузили свои пожитки в машины, телеги, детские коляски, привязывали к багажнику велосипеда – любое средство передвижения подойдет – и обезумевшим человеческим потоком растекались по дорогам, блокируя проезд и мешая войскам продвигаться к столице. Британия бросала в бой свежие силы, шотландские полки демонстрировали чудеса героизма. Нас не покидало ощущение фантасмагории, когда мы читали в газетах о двух вещах, происходивших одновременно: британские войска рвутся в Париж, а парижане бегут без оглядки.

Следующие несколько дней все ходили с мрачными лицами, в воздухе висело тяжелое напряжение. Станет ли битва за Париж новым Дюнкерком для нашей армии? В воскресенье 16 июня председатель правительства Франции маршал Петен обратился к Германии с просьбой о перемирии[41].

Премьер-министр Черчилль выступил с речью. Он заявил, что мы должны встать на защиту нашего острова вместе с Британским содружеством наций и вести непримиримую борьбу до тех пор, пока проклятие гитлеризма не будет уничтожено.

Его выступление пришлось как нельзя более вовремя. Мы все были подавлены и напуганы событиями во Франции. Неужели ни одной стране не удастся сдержать это грозное и неумолимое продвижение нацистских полчищ? Казалось, по Европе вновь катится волна гуннов под предводительством Аттилы, сметающая на своем пути все живое. Тягучий, размеренный и негромкий голос Уинстона Черчилля производил гораздо более мощный эффект, чем истеричные крики Гитлера или Геббельса и бред, который они несли в эфире немецкого радио. Голос премьер-министра звучал медленно, но в самой этой неспешности ощущались уверенность и обнадеживающая решимость – ничто не остановит его на пути к намеченной цели: положить конец безумной похоти человека, засевшего в рейхстаге. Это были как раз те слова, которых мы все так ждали.

Во вторник 18 июня я планировала небольшую вечеринку с коктейлями. Но когда утром начали поступать сообщения об окончательном разгроме Франции, мне уже было не до развлечений. Однако миссис Фрит все приготовила и заверила меня, что люди обожают обсуждать катастрофы даже больше, чем светские скандалы и сплетни. Моя экономка оказалась права. Вечеринка с коктейлями переросла в ожесточенную дискуссию, насколько оправданной была капитуляция Франции. Моя французская подруга Марианна Дюкруа, возмущенная критикой в адрес ее страны, разразилась гневными слезами и стала кричать, что все мы враги Франции и потакаем фашистам своим пессимизмом и что нас волнует лишь безопасность нашего острова и судьба Британского корпуса, а на французов нам плевать.

Я попыталась неуклюже извиниться, но сделала только хуже. В результате Марианна покинула вечеринку в сильном раздражении, из-за чего я ужасно расстроилась. Один из случайных гостей, пришедший с кем-то из моих знакомых, оказался ярым фашистом и буквально упивался разразившимся скандалом. Я вступила с ним в перепалку и некоторое время бурно спорила, пока не сообразила, что он пьян. Однако в отличие от Марианны скандалист не ушел, а завалился на диван в студии и уснул, крепко прижимая к себе Вики, которая была равнодушна к политике и неожиданно прониклась симпатией к поклоннику Освальда Мосли. Придя в себя на следующее утро, оратор впал в слезливое настроение: уткнувшись в шелковистую макушку таксы, он рыдал над «глупостью» Британии, идущей, по его мнению, к своей погибели. Вид у страдальца был довольно жалкий.

Доктор Элис Пеннелл, одетая в изумительное красное сари с золотой каймой, с интересом рассматривала портрет Кумари, моей юной подруги из Индии, которая теперь училась на медсестру. Ее брат Индай, удивительно красивый юноша, также присутствовал на вечеринке. Он прибыл в Лондон, чтобы пройти обучение в Королевских ВВС в составе специальной эскадрильи низама Хайдарабада[42].

Дженни находилась в мрачном настроении – ее страшила судьба оккупированной Голландии. И только Аста сохраняла бодрость духа. «Норвегия сражается, – храбро заявила она. – Да, король Хокон прибыл в Великобританию в качестве главы правительства в изгнании, но норвежцы не сдались». Ее оптимизм поддерживал нас и вселял надежду. Аста подняла свой бокал и провозгласила тост за короля и победу. Мы присоединились к ней. Но ни у кого из нас не хватило духу выпить за Францию: недавняя вспышка Марианны оказалась слишком болезненной для всех собравшихся.

Это была самая неприятная вечеринка в моей жизни. Генерал де Голль, о котором мало кто из нас слышал до того дня, выступал теперь как лидер французов, организовавших Сопротивление. В своей речи по радио он заявил, что еще не все потеряно и Франция продолжит сражаться. Прекрасные слова де Голля несколько смягчили общую горечь, однако образ разгневанной и обиженной Марианны, дружбой с которой я чрезвычайно дорожила, по-прежнему стоял у меня перед глазами. Как только выдалась возможность, я позвонила ей. Но никто не снял трубку, ответом на мои звонки было глухое молчание.

На лекциях по гражданской обороне нам рассказали о массированных налетах на Париж. Это происходило как раз в тот период, когда разворачивались события в Дюнкерке. Однако противовоздушная оборона действовала слаженно, главное – в городе не возникло паники. Мы также узнали об опыте работы французских спасателей: несколько бомб упало на школы, среди детей были пострадавшие. И вновь в Челси прошли масштабные учения. Для большинства из нас они уже стали привычны, но поскольку многие волонтеры были заняты в своих подразделениях, не все смогли принять участие в тренировках.

Первые сирены воздушной тревоги прозвучали над побережьем Англии в районах Суссекса, Кента и Суррея, однако истребители Королевских ВВС, сражавшиеся на Западном фронте, успешно отражали налеты вражеской авиации.

В мае, когда наступление на Париж было в самом разгаре, французы сражались с невероятным мужеством. И все же мы слушали военные сводки с тем же чувством обреченности, с каким слушали их во время наступления на Польшу и Финляндию. В каком-то смысле эти частые бюллетени по радио только увеличивали напряжение, поскольку бдительная цензура не позволяла нам получать информацию в полном масштабе, а те факты, которые поначалу не разглашали, всплывали позже и, как правило, были ужасающими. Так, к примеру, новость о гибели «Ланкастрии» у побережья Франции 17 июля пришла к нам много позже, чем мы узнали о ней от Гарта Андервуда.

Глава восьмая

Рут, и без того напуганная, теперь просто сходила с ума. Она звонила постоянно, и с каждым разом в ее голосе звучали все более и более истеричные ноты. Непрекращающиеся телефонные звонки и письма превратились в настоящее преследование. К сожалению, не в моих силах было изменить обстоятельства, породившие проблемы Рут.

Благодаря дипломатическим способностям миссис Фрит, которая научилась успокаивать взволнованную женщину, беседуя с ней по телефону, накануне ей удалось убедить мою приятельницу не приходить на вечеринку. Но на следующее утро Рут явилась довольно рано. Я была потрясена тем, как сильно она изменилась. Огромные глаза на бледном как мел лице, остановившийся затравленный взгляд и монотонный голос, лишенный каких-либо интонаций. Прежде Рут была красивой женщиной – до того, как муж столь жестоко обошелся с ней. Бедняжка изложила обычную свою историю «преследования», называя воображаемых соглядатаев «они». Они прослушивают ее телефонные звонки, простукивают стены в квартире, следят на улице за каждым ее шагом. Спорить или переубеждать Рут не имело смысла – она оставалась глуха к словам. Ее дочь Карла училась в монастырской школе. Школу эвакуировали, но часть учащихся и преподавателей остались в Челси. Карла – прелестная девочка с мягкими светлыми локонами – явно пошла в своего отца-арийца. Рут, напротив, была жгучей брюнеткой. Она все твердила, что нынче в Германии опасно иметь слишком темные глаза и волосы.

Рут стояла посреди комнаты, не обращая внимания на кофе, приготовленный для нее миссис Фрит, заламывала руки и говорила, говорила, говорила ровным монотонным голосом, который так тревожил меня.

«Это все бесполезно, совершенно бесполезно. Меня интернируют. Вы слышали, что сказал сэр Джон Андерсон? Все австрийцы и немцы будут интернированы. Они преследуют меня. Я чувствую их присутствие. Я вижу их повсюду. В каждой лавке, в каждом автобусе, даже если я беру такси – они рядом. Скоро я лишусь работы. Они взглянут на мой паспорт и скажут: „О, так вы немка? Извините, сейчас военное время, все немцы под подозрением“. Мне приходится отмечаться в полиции! Мне, которая находится в Англии с тех пор, как в Германии прошли первые чистки! Я привезла мою Карлу в Лондон, когда девочке едва исполнилось шесть… – Рут замолчала, уставившись на меня невидящим взглядом. – Вы должны мне помочь! Вы обязаны! Вам так повезло родиться англичанкой. Я пыталась получить британское гражданство. Мне почти удалось, но тут разразилась война. Теперь они откажут. Но вы должны убедить их. У вас ведь есть друзья в министерстве внутренних дел».

Объяснять ей, что во время войны документы о натурализации не рассматриваются, было бесполезно. Женщина взглянула на меня влажными, полными скорби глазами и произнесла жестким от напряжения голосом: «Вы не пригласили меня на вечеринку. Это потому, что я немка. Вам было неловко перед вашими гостями». На это мне тоже нечего было ответить. Я молча смотрела на нее. И тут Рут разразилась горькой тирадой, обвиняя весь мир, который настроен против нее, а она-то надеялась, что по крайней мере ее подруга не такая.

Рут неохотно поднялась, когда в начале одиннадцатого я сказала, что должна уйти по делам. Я понимала, что не следует оставлять несчастную женщину одну – вид у Рут был совершенно потерянный, – но в тот день мне предстояло отвезти моего подопечного в больницу Святого Луки, а затем я собиралась на дневной спектакль, чувствуя, что иногда должна отложить заботы о беженцах и просто перевести дух. И хотя интуиция подсказывала, что лучше перенести дела и посидеть с Рут, я этого не сделала. Пару недель назад я консультировалась с доктором Элис Пеннелл по поводу состояния Рут. Доктор сказала, что моя подруга нуждается в медикаментозном лечении и никакие другие методы ей не помогут.

Подходя к двери, Рут обернулась и сказала: «Вы такая же, как и все остальные».

Время приближалось к половине одиннадцатого, в больнице нас ждали в одиннадцать. Я не стала переодеваться в медицинскую форму и поспешила за своим подопечным месье М.

В амбулатории дежурил незнакомый доктор, чрезвычайно нетерпеливый и грубоватый. Бедный месье М. поморщился от его резкого тона. Доктор оказался одним из тех, кто полагал, что, если достаточно громко орать, любой не говорящий по-английски рано или поздно поймет. В результате месье М. отказался иметь с ним дело, и мне стоило немалых усилий убедить пациента пройти обследование, коль скоро мы приехали в больницу.

Наконец с этим было покончено. У меня оставалось пятнадцать минут, чтобы заскочить домой перекусить и отправляться в театр. Однако в тот день мне не суждено было попасть на «Дорогого осьминога». На пороге студии меня встретила миссис Фрит, вид у нее был встревоженный. «Позвоните мисс Карле, пожалуйста. И как можно скорее. У них там несчастье».

Карла была довольно спокойна, учитывая произошедшее. Девочка вернулась домой после школы, позвонила в квартиру, но ей не открыли. Заглянув под коврик, нашла ключ от входной двери – они с матерью всегда его там оставляли – и вошла. Едва переступив порог, Карла почувствовала сильный запах газа. Кашляя и задыхаясь, девочка побежала на кухню. Но дверь была заперта. Она заглянула в другие комнаты – никого. Карла снова бросилась на кухню, понимая, что мать, скорее всего, там, и попыталась сломать задвижку, но у нее ничего не вышло. Девочка побежала вниз к портье. Но того не оказалось на месте – он ушел на ланч. Карла стала звать на помощь соседей, и вновь никто не откликнулся – днем все были на работе. Наконец Карле удалось найти на улице полицейского. Они поднялись в квартиру, и тот выбил запертую дверь. Рут лежала на полу. Она тщательно законопатила все щели подушками и одеялами и включила газ на полную мощность. Полицейский попытался сделать искусственное дыхание, но Рут не приходила в себя. Тогда он вызвал скорую. Пострадавшую увезли, а полицейский остался с девочкой дожидаться меня. Поговорив с Карлой по телефону, я вызвала такси и бросилась к ним, прихватив с собой Вики – я надеялась, что присутствие собаки поможет утешить несчастного ребенка. Сама я была в шоке.

Карла встретила меня на лестнице, бледная как полотно и спокойная, на ее юном лице застыло выражение суровой покорности. Девочке не хотелось снова заходить в квартиру. «Полицейский все еще там?» – спросила я. Карла молча кивнула. Полицейский оказался немолодым и по-отечески заботливым человеком.

– Как думаете, она выкарабкается? – спросила я.

Мужчина с сомнением качнул головой.

– Она была в коме, – сказал он. – Мне не удалось привести ее в чувство. Должно быть, сильно надышалась газом, пока дочка бегала за помощью и мы взламывали дверь.

Я спросила, оставила ли Рут письмо или записку. Ничего. Вообще ни слова. «Вероятно, распрощавшись со мной, она прямиком направилась домой, заперлась на кухне и включила газ». Я снова и снова вспоминала наш утренний разговор. Мне следовало проявить больше терпения? Да, но мне так хотелось поскорее покончить с неприятной беседой – ведь меня ждал театр. Наверное, я не проявила должного сочувствия? Я часто говорю не подумав. Что я сказала Рут? Она была в ужасном состоянии, особенно из-за слов сэра Джона Андерсона[43], прозвучавших после оккупации Франции.

Мы с Карлой сели в такси и поехали в больницу, где нам сказали, что Рут по-прежнему без сознания, и не пустили к ней. Я собрала самые необходимые вещи девочки, и мы вернулись на Чейн-Плейс. Позади мастерской у меня имелась небольшая свободная комната, вполне достаточная для ребенка. К нашему приезду миссис Фрит навела там порядок, поставила цветы на окне и несколько глиняных фигурок животных из моей коллекции.

«Я ждала вас», – сказала экономка, ласково обнимая ребенка. Карла молчала. Она не проронила ни слова до самого вечера. Зайдя к ней перед сном, чтобы пожелать спокойной ночи, я застала девочку сидящей на краю постели, распущенные волосы падали ей на лицо.

«Мама не должна была так поступать со мной. Это было так отвратительно – найти ее на полу в таком состоянии, она была ярко-красной, словно ее сварили в кипятке. Это так гадко с ее стороны. А если бы она умерла? Что стало бы со мной?» – выдохнула девочка и захлебнулась в страшных рыданиях.

Карла жила у меня несколько недель. Приходившие к нам дети беженцев с удовольствием играли с ней. Неожиданно выяснилось, что Карла понимает некоторые фламандские слова, мало чем отличавшиеся от немецких, и открытие привело ее в восторг. Когда я впервые сообщила ей, что пригласила в гости ребят из Бельгии и Франции, Карла залилась краской и попросила: «Не могли бы вы сказать, что я из Чехии. Многие чехи говорят на немецком. Думаю, так я им больше понравлюсь».

Рут поправлялась медленно. Ей не был присвоен статус пациента с суицидальными наклонностями, однако больную пришлось поместить в специальную клинику.

В монастырской школе, которую посещала Карла, все были очень добры к ней. Монахини говорили, что скоро переберутся в сельскую местность, куда уже вывезли часть учеников. Настоятельница считала, что для Карлы будет лучше поехать с ними, в деревне ребенок сможет окончательно оправиться и забыть пережитый кошмар.

Я проводила девочку на вокзал и посадила в поезд вместе с монахинями, пообещав писать и навестить в самое ближайшее время. Карла была взволнована тем, что теперь будет жить в пансионе, и призналась, что всегда хотела поступить в такое учебное заведение.

Недавно на одной из выставок совершенно неожиданно нашелся покупатель на две мои картины, а монастырь запросил столь скромную сумму за содержание Карлы, что этого внезапно свалившегося на меня богатства хватило, чтобы оплатить ее учебу за целый год.

Рут была далеко не единственной беженкой, пытавшейся покончить с собой. Пожилой полицейский сказал, что таких случаев было очень много. Страдания, страх и горечь интернированных в лагеря немцев и австрийцев, с которыми на родине точно так же обходились нацисты, были настолько велики, что епископ Кентерберийский обратился к министру внутренних дел, призывая обратить внимание на тяжелое положение этих людей. Возмущение выражали и многие члены парламента.

18 июня 1940 года, после катастрофы, постигшей Бельгию, Голландию и Францию, министерство информации распространило памятку, которую опубликовали все крупные издания. Миссис Фрит с нескрываемой насмешкой показала мне вырезку из газеты. Заголовок гласил: «Как следует вести себя при высадке вражеского десанта».

1. Если немцы высадятся с самолетов или кораблей, не поддавайтесь панике и оставайтесь на месте (немцы могут использовать население для распространения ложных слухов).

2. Сами не верьте слухам и не распространяйте их. Если вы получили приказ об эвакуации, убедитесь, что он не является ложным. Большинство из вас знают в лицо своих полицейских и начальников подразделений гражданской обороны, которым вы можете доверять. Сохраняя спокойствие и здравый смысл, вы всегда сможете определить, кто перед вами – законный представитель власти или самозванец. Если у вас появились сомнения, обратитесь для получения уточняющей информации в полицию или штаб гражданской обороны. Будьте собранны, внимательны и расторопны.

3. Будьте начеку. Если заметите что-нибудь подозрительное, внимательно отметьте детали и сообщите ближайшему полицейскому или военному. Не спешите делиться сомнительными слухами с окружающими. Когда вражеские парашютисты оказываются в незнакомой местности, они чувствуют себя не очень уверенно. Диверсанту неизвестно, где именно он находится, а также где находятся остальные члены его группы. У них нет продовольствия, и они потребуют, чтобы вы снабдили их провизией, транспортом и картой местности. А также попытаются выяснить расположение наших войск.

4. Ничего не давайте немцам, ни о чем не информируйте их. Спрячьте продукты и велосипеды. Если у вас есть автомобиль или мотоцикл, выведите его из строя. И проследите за тем, чтобы врагу не достался бензин.

Кэтлин показала напечатанный в «Таймс» рисунок, на котором был изображен вражеский диверсант: свирепого вида громила, вооруженный до зубов. Каким образом домохозяйки могут не позволить такому чудовищу завладеть вещами, перечисленными в министерском списке?

Мужчин призвали в армию, в большинстве семей остались женщины и старики, а оружие гражданским запрещено иметь. Так что же мы можем противопоставить крутым парням, свалившимся на нас с небес? Или в министерстве считают, что, если мы заявим с милой улыбкой, что нам не велено делиться с врагом продуктами, велосипедами и картами, они возьмут под козырек, щелкнут каблуками и отправятся восвояси?

Все понимали – главной целью инструкции было не допустить паники и массового бегства, как это случилось в Бельгии и Франции, но в результате неуклюжие формулировки вызвали такое бурное веселье, что теперь ни одно шоу не обходилось без пародий на тему «прибытие парашютистов». В больнице мы острили, закидывая друг друга цитатами, вроде «если заметишь что-нибудь подозрительное», а девиз «будьте собранны, внимательны и расторопны» стал нашей дежурной шуткой.

Возможно, сама идея создания министерства информации[44] оказалась чужда людям, которые привыкли жить в мире свободной прессы. Во всяком случае, все, что делало новое ведомство, выглядело чрезвычайно комичным. Мы, британцы, не любим, когда нам раздают советы в рекламных буклетах. Нам нравится читать их в газете, которую мы сами выбираем. Я повесила брошюрку на стену и забавлялась всякий раз, глядя на нее, особенно когда на душе становилось тошно.

Утром 25 июня Франция прекратила сопротивление. В тот же день мы услышали сигнал воздушной тревоги – первый после ложного сигнала, прозвучавшего в сентябре минувшего года. Мы привели в боевую готовность наш медицинский пункт и были несколько разочарованы, когда через некоторое время дали отбой, а нам так и не довелось поработать. Объявление тревоги означало, что мы должны держать наготове носилки, бинты, шины и прочие инструменты. Хотя у нас на рабочем месте и так всегда был идеальный порядок, однако напряжение заставляло всех собраться.

Думаю, мы все приободрились, когда после жестоких воздушных налетов на Джерси и Гернси в газетах появились фотографии многочисленных отрядов канадцев и австралийцев, прибывающих в Великобританию. Ранее подразделения армии Канады были выведены из Франции – отступление, которое вызвало большое недовольство и разочарование среди этих военнослужащих.

Падение Франции заставило правительство ускорить эвакуацию детей в доминионы. Решено было, что сразу двадцать тысяч должны покинуть Британию. В первой группе находились дети в возрасте от пяти до шестнадцати лет. Десять тысяч направлялись в Канаду, пять – в Австралию и еще пять – в Новую Зеландию и Южную Африку. Они ехали в сопровождении взрослых, но без родителей. Многие мои друзья, у которых имелись родственники в Америке или Канаде, находились в раздумьях, следует ли им отправлять туда своих детей. Две девушки из Южной Африки, чьи портреты я писала летом прошлого года, горячо предлагали принять у себя моих юных племянников из Бристоля. Но мои сестры отказались: они считали, что в трудные времена семья должна держаться вместе.

Мы в Челси снова принимали беженцев. Поток их не прекращался: к нам ехали чехи, французы, голландцы, бельгийцы, к которым теперь присоединились тысячи польских военных – солдат и офицеров, и это вдобавок к тем, кто перебирался с островов Джерси и Гернси. Мы очень расстроились, когда узнали о решении правительства отказаться от защиты Нормандских островов. Эти чудесные места, куда многие из нас ездили отдыхать, были брошены на произвол судьбы. Двадцать пять тысяч мирных жителей, а также войска с техникой и снаряжением уже прибыли в Великобританию. Все, что могло представлять хоть какую-то ценность, также было вывезено, включая урожай картофеля и томатов.

Всеобщее негодование вызвало опубликованное 1 июня сообщение министерства информации об отключении телеграфных линий и телефонной связи с островами Джерси и Гернси, на которых высадились немецкие войска.

Злорадству Великана не было предела. Он становился просто невыносим. Когда я вошла в класс, где собрались мои ученики на очередной урок английского, этот дебошир приветствовал меня громогласным возгласом: «Я же говорил, marraine! – Великан горестно воздел руки к небу. – France phui! Вот и пришел конец вашим маленьким Нормандским островам. И это лишь начало оккупации Британии. Теперь-то вы понимаете? Пролив Гитлеру не помеха. Подождите, совсем скоро он будет здесь!»

Я велела ему заткнуться, выбрав для этого имеющееся во фламандском языке чрезвычайно яркое и грубое выражение. Великан очень удивился, услышав от меня столь вульгарную фразу, но мне было все равно. Его загорелая ухмыляющаяся физиономия приводила в бешенство: человек откровенно насмехается над решимостью британцев отстоять свою страну, в то время как он и его семья сидят тут на всем готовом, пользуясь нашим гостеприимством.

Одна из молоденьких учениц поднялась со своего места, подошла к Великану и грозно заявила: «Если ты сейчас же не заткнешься, мы тебя заставим». Малышка и присоединившийся к ней юноша лет шестнадцати встали над ним, пока двое других мужчин постарше начали закатывать рукава. Жена громилы завопила, чтобы ее мужа оставили в покое, и залепила девушке звонкую пощечину. Та не осталась в долгу: дернула обидчицу за волосы и стала науськивать на нее других женщин. Завязалась драка: мужчины лупили Великана, а женщины – его жену. А все началось с того, что я купилась на дурацкие подначки и позволила себе ответную грубость, в результате словесная перепалка превратилась в омерзительную потасовку. В окно гостиной, где разворачивалось побоище, я заметила проходящего по улице полицейского – Молодого Бобби (так прозвали его беженцы, чтобы отличить от Старого Бобби). Я отчаянно замахала руками, призывая его на помощь.

– Тебе ничего не нужно делать, – сказала я, когда полицейский появился у двери, – одного твоего вида будет достаточно, чтобы приструнить хулигана.

– Того самого, который вечно донимает соседей? – улыбнулся страж порядка. Он приосанился, напустил на себя строгое выражение и ступил в гостиную, где шла битва не на жизнь, а на смерть.

Наглядные пособия, приготовленные для урока, разлетелись по всей комнате. А поскольку сегодня я принесла овощи и фрукты, на полу образовалась невообразимая каша. Картинки попадали со стен. Носы были расквашены в кровь, волосы всклокочены, красные разъяренные лица исцарапаны.

– Так, что тут происходит?! – рявкнул Молодой Бобби. В комнате мгновенно воцарилась мертвая тишина. Пока полицейский переводил суровый взгляд с одного бойца на другого, они приглаживали вихры и поправляли одежду. – Скажите им всем – пусть расходятся, – прорычал полицейский. – И чтобы больше я ни звука не слышал из этого дома!

Драчуны, смущенные и пристыженные, рассыпались по углам, а я, оставив их, ушла вместе с полицейским.

– Видать, мне частенько придется наведываться, если ваши ученики так ведут себя на занятиях, – рассмеялся он, пока мы вместе шагали к Тедуорт-сквер.

Однако не успели мы пройти и пары кварталов, как нас нагнал Великан. Он едва не плакал от отчаяния: соотечественники накинулись на него с обвинениями – из-за его выходки у них пропал урок английского.

– Вернитесь, marraine, пожалуйста, – умолял он. – Обещаю, мы будем смирные, как овечки.

Последнюю фразу, включая «пожалуйста», Великан произнес на английском, старательно выговаривая каждое слово, с такой покаянно-обворожительной улыбкой, что отказать ему было невозможно.

– Я бы на вашем месте обзавелся полицейским свистком, с такими-то драчунами, – прокомментировал Молодой Бобби, весело отсалютовал мне и удалился. А я вернулась в класс вместе с Великаном.

Комната была аккуратно прибрана, стулья расставлены ровными рядами. Но грифельная доска лежала на полу, поскольку подставка, на которой она крепилась, оказалась сломана в пылу битвы. Мы установили доску на каминной полке, а мужчины обещали починить подставку, если я одолжу им молоток и немного гвоздей.

«Сегодня первое июля, – аккуратно написала я на доске. – Немцы высадились на Нормандских островах».

Я повернулась к Великану:

– Переведите, пожалуйста, на фламандский.

Он перевел фразу на родной язык и добавил: «Будь они прокляты, прокляты, прокляты!»

– Не ругайся при дамах, – укоризненным тоном произнесла его жена. Глаза у бедняжки покраснели от слез, а на щеке красовалась длинная царапина.

Наш урок продолжался до самого вечера, и самым прилежным учеником в тот день был Великан.

Глава девятая

Оккупированную территорию завоеватели использовали в качестве плацдарма для нападения на бывшего союзника Франции – Великобританию. Авианалеты на южное и восточное побережье заметно усилились, ведь теперь немецким бомбардировщикам, несущим на своем борту смертоносный груз, уже не приходилось проделывать путь от самой Германии, в результате возросла не только частота бомбардировок, но и их разрушительная сила. Снимки лежащих в руинах европейских городов, сделанные с воздуха истребителями Королевских ВВС, в том числе Роттердама, повергали в ужас и уныние. Газетные заголовки пестрели цифрами сбитых вражеских самолетов. Однако матери, жены и невесты первым делом искали другие цифры, набранные мелким шрифтом, – количество потерь. Бархатные голоса дикторов Би-би-си Брюса Белфреджа и Альвара Лиддела (после захвата голландской радиостанции фашистами дикторы представлялись в эфире, чтобы слушатели понимали, с кем имеют дело) рассказывали нам о грандиозных воздушных сражениях, не скупясь на восторженные эпитеты. Они сообщали о сбитых вражеских самолетах, затем следовала пауза и понижение тона. Вскоре мы привыкли к тому, что звучало после паузы: «Один из наших самолетов пропал без вести» или «восемь боевых машин не вернулись». На этом очередная сводка завершалась.

Настоящая буря разразилась по поводу отправки детей в США и доминионы. Правительство отложило начало эвакуации, поскольку необходимо было организовать военно-морской конвой для сопровождения кораблей. Само собой, в стране нашлось немало людей, у которых имелось достаточно средств и связей, чтобы вывезти своих детей в частном прядке. Известие, что лайнер «Вашингтон» доставил несколько сотен маленьких пассажиров к берегам Америки, вызвало общественное негодование.

Зарубежная Лига и Союз англоязычных граждан предложили собрать средства для детей из бедных семей, но правительство не хотело отправлять несколько тысяч детей без должного сопровождения.

Чувства людей, принадлежащих к разным социальным группам, приобрели особую остроту после введения продовольственных книжек и системы нормирования товаров, что привело к выравниванию стандартов для всех граждан страны. «Они не могут получить больше, чем я» – эта простая мысль служила утешением для тех, кто уже давно жил на хлебе и маргарине. «Если даже принцесс не отправляют в Штаты[45], то почему должны ехать дети бедняков?» стало аргументом для других.

Всё больше и больше женщин, до сих пор занимавшихся исключительно домашним хозяйством, шли работать на военные заводы и фабрики, обретая тем самым независимость. Тысячи молодых девушек записывались в отряды Женского территориального корпуса или во Вспомогательные женские военно-воздушные силы[46]. Количество домашней прислуги перед войной и так значительно сократилось, теперь же этот род деятельности и вовсе исчез. Многие владельцы крупных особняков закрывали свои дома и переезжали в отели. Однако в ресторанах по-прежнему можно было прилично поесть, не лимитируя свой выбор рационом продовольственной книжки. Известие о том, что по приказу лорда Вултона[47] с середины июля клиент может заказать только одно блюдо – рыбу, мясо или дичь, – встретило горячее одобрение домохозяек, которым приходилось выкручиваться, рассчитывая на нормы ежемесячного пайка. Нормирование чая, последовавшее вскоре после инцидента в Оране[48], вызвало огромный резонанс. Две унции в неделю на человека – явно недостаточно для нации, состоящей из адептов этого напитка: кто же при таких ограничениях успеет обсудить за чашкой чая все горести, обиды и сплетни?

Каждый вечер мы начинали с англоязычной передачи германского радио, которую вел Уильям Джойс[49], прозванный Лордом Хо-Хо, чьи выступления не столько пугали слушателей, сколько превращались в источник неудержимого веселья. По словам этого ярого последователя Гитлера, Британия раздавлена морально и рушится под могучим натиском немцев, а вдобавок Джойс выдавал длиннющие перечни тех вещей, которых отныне лишены британцы. Как бы там ни было, его жеманная манера речи и нелепые домыслы давали богатую пищу для острот во всевозможных комедийных шоу, а каждая новая несуразица превращалась в шутку дня.

В немецких новостях также чувствовались отчаянные потуги выдать желаемое за действительное. К потоку угроз и оскорблений, лившихся из уст главного пропагандиста доктора Геббельса, примешивалось очевидное стремление убедить население Третьего рейха – а возможно, и себя самого – в разумности того, что они делали. Однажды вечером, когда я слушала радио возле открытого окна, в дверь постучали. Явился дежурный отряда гражданской обороны. Я решила, что причина визита – нарушение правил светомаскировки, однако дежурный пришел выяснить, почему я слушаю «вражеское радио». Правительство всячески старалось предотвратить панические настроения в обществе, а также уныние и отчаяние. Стало известно, что нескольких человек привлекли к ответственности за выступления в подобном духе. Если бы моим ночным посетителем оказался дежурный нашего района, с которым мы были хорошо знакомы, проблем не возникло бы. Но этого человека я видела впервые. Он попросил показать удостоверение личности. Я ответила, что нам советуют проявлять бдительность и сперва убедиться, что перед нами настоящий дежурный, а не самозванец, и в подтверждение указала на брошюрку о «прибытии парашютистов», красовавшуюся на стене моей мастерской. Человек был крайне возмущен и не сразу сообразил, что над ним подшутили. Наконец я призналась, что слушаю радио Германии, поскольку их фантазии забавляют меня. Дежурный, казалось, успокоился, согласился пропустить стаканчик виски с содовой, а затем мирно удалился.

Два дня спустя мы узнали, что корабль «Арандора Стар», следовавший к берегам Канады, был потоплен немецкой подводной лодкой. На борту находились большое количество иностранцев, которых везли в лагеря для интернированных; среди 470 итальянцев оказался и Джозеф Калетта, хозяин ресторана на Кингс-роуд. Я немедленно отправилась к его жене, как только подтвердилось, что Джозеф пропал без вести. Госпожа Калетта, как обычно невозмутимая и величественная, сидела у себя в кабинете за рабочим столом. Она с достоинством несла утрату, не выказывая ни обиды, ни горечи. «Это война, – сказала хозяйка ресторана, беспомощно разводя руками. – Никто не виноват в случившемся».

«Арандора Стар» была небольшим круизным лайнером, я однажды путешествовала на нем вокруг греческих островов. В голове не укладывалось, что этот красивый корабль превратили в средство для перевозки людей, чье пребывание в Британии сочли нежелательным, причем некоторые из них были знаменитыми рестораторами Вест-Энда, чьи имена публика знала как модные бренды. Случившееся возмутило многих. К тому же выходило, что немцы пустили на дно корабль, перевозивший не только немцев, но и итальянцев, считавшихся союзниками Германии.

В спокойствии, с которым госпожа Калетта воспринимала эту иронию судьбы, было что-то от высокого благородства стоиков. Когда я выразила свое возмущение по поводу ситуации в целом, она сказала: «Думаю, гораздо хуже пришлось матерям тех мальчиков, которые не вернулись из Дюнкерка. У молодых людей вся жизнь была впереди. А мой муж прожил хорошую долгую жизнь. Мы много и честно работали и были счастливы. И у меня остались его дети».

Когда я обрушила свое негодование на немцев, совершивших зверское нападение на гражданское судно, моя экономка, миссис Фрит, напомнила мне, что немецкие матери, чьи сыновья были высланы из Англии и также погибли на «Арандора Стар», страдают ничуть не меньше остальных матерей. У самой миссис Фрит было трое сыновей.

Когда стали известны подробности крушения, рассказанные выжившими пассажирами, мы пришли в ужас. Пока подбитый корабль шел ко дну, на его палубах разыгралась настоящая трагедия: люди в панике рвались к спасательным шлюпкам, отталкивая друг друга. Большинство были полуодеты, поскольку торпедная атака случилась в шесть утра. И все в один голос проклинали немецкую подлодку, но никто не усердствовал в своих проклятиях больше самих немцев.

Среди моих подопечных была девятнадцатилетняя девушка по имени Катрин. Она приехала совершенно одна. В документах было указано, что Катрин работала прислугой в Брюсселе. Многие из наших комитетских дам не отказались бы иметь у себя в Челси горничную из Бельгии.

Я спросила Катрин, не хочет ли она взяться за дело, но, к моему удивлению, девушка не спешила соглашаться. А затем внезапно разрыдалась: «У меня будет ребенок, разве вы не видите?»

Теперь, когда она сама сказала об этом, мне стало очевидно ее положение. Со всем терпением и тактом, на какие только была способна, я заставила девушку разговориться. Сирота Катрин с детства жила у старой тетушки, а едва окончив школу, поступила на службу к богатому лавочнику. На мой взгляд, работала она на износ за более чем скромную плату, а времени на отдых и развлечения почти не оставалось. В восемнадцать Катрин познакомилась с механиком из соседней автомастерской. Молодые люди полюбили друг друга и собирались пожениться, когда девушке исполнится девятнадцать, – до этого возраста тетка считала ее слишком юной для замужества. Но едва немцы вторглись в Бельгию, жениха Катрин призвали в армию. Они решили пожениться до его отъезда и пошли к бургомистру. Но девушка не могла представить свидетельство о рождении, а без этой бумаги регистрация невозможна. Катрин родилась в Англии, когда во время Первой мировой войны ее мать стала беженкой. Сейчас, почти двадцать лет спустя, та же судьба постигла ее дочь. Бургомистр направил запрос в соответствующий муниципалитет Великобритании. Но прежде чем пришел ответ, жениха отправили на фронт. И вот теперь во всей этой неразберихе Катрин понятия не имела, где находится отец ее будущего ребенка. Однажды утром, когда немецкие войска уже обосновались на подступах к Брюсселю, девушка, как обычно, пришла на работу и обнаружила, что лавка заперта, ставни опущены, а в дверях воткнута записка от хозяина: «Катрин, я уехал в деревню и тебе советую сделать то же.

Она вернулась к тетке. «Отправляйся на побережье, – сказала пожилая женщина. – Садись на любое судно и постарайся добраться до Англии. Твои родители бежали туда в 1914-м, там ты и появилась на свет. Если останешься здесь и из твоих документов выяснится, что ты родилась в Англии, немцы от тебя не отстанут. Уезжай, и как можно скорее. За меня не волнуйся, со мной все будет в порядке».

Перед отъездом Катрин помогла старухе закопать в глубине сада все ее ценности, остальные вещи они перетащили на чердак.

Вскоре Катрин влилась поток людей, устремившихся со своими узлами и тележками в Остенде. Среди беженцев она случайно повстречала старую школьную подругу Матильду. Девушки держались вместе на протяжении всего кошмарного путешествия. Людей на дорогах бомбили и обстреливали с самолетов, во время налетов подруги прятались в канавах и живых изгородях. Многие шли с маленькими детьми, что было непросто в такой огромной толпе. Бомбили постоянно. Иногда под обстрелами погибали целые семьи. Многие получали ранения. Но человеческий поток тянулся и тянулся, словно гигантская гусеница, ползущая к побережью. Я спросила, что они делали с убитыми и ранеными. Катрин уставилась в пространство невидящим взглядом. «А что мы могли сделать? – произнесла она наконец и пожала плечами. – Оставляли лежать на обочине».

Хотя физически Катрин была крепкой, но из-за беременности чувствовала себя больной и разбитой. В пути ей не раз казалось, что силы иссякли и больше она не сможет сделать ни шагу. Но Матильда не позволяла подруге упасть духом, всячески подбадривала ее и заставляла идти вперед. Они были уже на подступах к Остенде, вдали виднелся порт и мачты кораблей. Но тут случился очередной налет. Хейнкель промчался на бреющем полете и сбросил бомбу, которая угодила прямо в придорожную канаву, куда нырнули подруги. Когда облако дыма рассеялось, Катрин увидела, что Матильда мертва. «Она просто лежала там, без головы», – произнесла девушка безжизненно.

Покидающие Бельгию британские части грузились в Остенде на военные корабли, кроме них здесь стояло немало рыболовецких траулеров и лодок. Никто из бельгийцев не захотел взять девушку, у них имелись свои семьи, друзья и знакомые, которым едва хватало места на борту. Одно британское судно согласилось перевезти Катрин и нескольких ее спутниц, но предупредили, что на военном корабле они подвергаются гораздо большей опасности, поскольку на них охотятся не только вражеские самолеты, но и подлодки. Однако к тому моменту женщинам уже было все равно, они с радостью приняли помощь военных. На выходе из гавани налетел хейнкель, сброшенная бомба разнесла судно в куски. Катрин очутилась в воде. Она держалась на плаву, цепляясь за обломок доски, пока ее не подобрала небольшая рыболовная шхуна, хозяин которой проявил чудеса отваги: несмотря обстрел, он бросился спасать уцелевших пассажиров. Им удалось благополучно уйти от места крушения, хотя некоторое время шхуну преследовали немецкие самолеты. «Но затем появились истребители Королевских ВВС и отогнали преследователей. Многих подбили, мы видели, как они загорались и падали в море, – закончила Катрин. – Уже темнело, когда шхуна вошла в бухту Дувра. На берегу нас встретили волонтеры и напоили горячим чаем».

Надежда на то, что падение после взрыва и долгое пребывание в воде лишит ее ребенка, не оправдалась. «Нет, я по-прежнему беременна, – с горькой усмешкой произнесла Катрин, – и младенец будет незаконнорожденным». Бедняжка ужасно переживала по этому поводу. Я знала еще нескольких девушек, попавших в такую же ситуацию, но они относились к этому факту на удивление спокойно, принимая его как неизбежную данность войны. «В Бельгии, – снова разрыдалась Катрин, – в свидетельстве напишут Bastard[50]». Я ушам своим не поверила и поспешила успокоить ее – в Англии так не делают, в любом случае ее ребенок будет гражданином Великобритании, как и его мать. Я пообещала немедленно послать запрос на выдачу ее свидетельства о рождении, и сдержала слово.

На следующий день я отвезла Катрин в клинику на осмотр, где нам сказали, что, если не считать анемии, с будущей матерью все в порядке, – обнадеживающее заключение с учетом того, что ей пришлось пережить. Ребенок должен появиться на свет в начале октября. Мое обещание присмотреть за ней несколько успокоило напуганную девушку. Я добилась перевода Катрин из дома, в котором разместились Великан и его взбалмошная жена, в другой, также находившийся под моим патронажем. Здесь жила одна очень добрая женщина с мужем и двумя детьми. После того как я рассказала историю девушки, сомневаться не приходилось – мадам Р. окружит Катрин вниманием и заботой. Эта семья и сама мадам Р. были одними из самых приятных моих подопечных.

Мне было жаль бельгийских ребятишек, которые не могли ходить в школу. Все лондонские школы закрылись, так что кроме моих уроков английского они ничему не обучались. Их собирались принять во Французский лицей[51], но заведение эвакуировали на север страны.

Король Бельгии Леопольд не последовал за своим правительством в эмиграцию, но, как говорили, жил в полной изоляции во дворце в Лакене[52] вместе с королевой-матерью Елизаветой, в то время как трое его детей находились во Франции. Беженцы по-прежнему горячо обсуждали решение Леопольда III. По всей видимости, некоторые из них не желали и слышать никаких оправданий поступку короля или хотя бы позволить себе усомниться в неблагородстве его намерений.

Великан вбил себе в голову, что, если он будет свободно говорить по-английски, его шансы выйти в море под флагом Британского рыболовного флота значительно вырастут. Он истово взялся за учебу, так что теперь его несчастной жене приходилось до изнеможения слушать, как муженек целыми днями зубрит иностранные слова. На уроках их маленькая дочка постоянно поправляла обоих родителей. Однажды я спросила Великана, в чем причина его столь активного неприятия короля Леопольда. Похоже, мужчина растерялся и не знал, что ответить.

– Вы коммунист? – предположила я.

Смуглое лицо рыбака налилось кровью.

– Я?! – завопил он, яростно ударяя себя кулаком в могучую грудь, обтянутую синим джемпером, в котором он прибыл в Англию и носил не снимая. – Я – коммунист? Да это просто смешно! Я могу сердиться из-за того, что король угробил свою жену, ведь это он сидел за рулем[53], – такая красавица была, и женщина замечательная, – но пусть кто-нибудь посмеет тронуть короля Леопольда, я буду сражаться за нашего монарха до последней капли крови.

Я не стала напоминать крикуну, что в данный момент он находится далековато от Бельгии, чтобы сражаться за своего короля до последней капли крови.

Однако Великан стал одним из самых прилежных моих учеников. Мне удалось раздобыть немного шерсти, я отдала пряжу его жене, чтобы она связала мужу новый свитер, поскольку среди одежды в Кросби-холл так и не нашлось подходящей ему по размеру, а синий рыбацкий джемпер явно требовал стирки. Теперь женщину можно было видеть со спицами и гигантским куском вязаного полотнища – будущей обновкой Великана, который страшно кичился своими габаритами и презирал всех малорослых, расхаживая среди обычных людей, как Гулливер среди лилипутов.

Глава десятая

Моя сестра жила на юго-западном побережье Англии. Ей первой в нашей семье довелось узнать, что такое авианалет. Рассказ сестры об атаке на Уэймут и Портленд 11 августа 1940 года был ярким и пугающим. Она работала на военном заводе, который и стал главной целью врага. В воздушном бою истребителям Королевских ВВС удалось сбить большую часть немецких бомбардировщиков, однако и с нашей стороны не обошлось без потерь. И все же, несмотря на пережитый кошмар, сестра была скорее взбудораженной, чем напуганной. Маленькая и хрупкая, она всегда отличалась необычайной храбростью и решимостью – качества, которым я искренне завидовала.

Сестра с восторгом описывала, как слаженно и четко работали службы гражданской обороны и пожарные расчеты. Она сказала, что было много пострадавших, но никто не знал, сколько именно. Эта неизвестность сопровождала нас в течение всей войны. По соображениям военной цензуры нам никогда не сообщали названия мест, подвергшихся бомбардировке, а также количество погибших. Все сведения становились доступны гораздо позже, когда событие оставалось далеко позади.

Начали прибывать беженцы с Мальты. Теперь нас, волонтеров, отправляли парами на дежурства в общежития, где разместили новеньких. Эти люди оказались менее флегматичными и рассудительными, нежели бельгийцы, скорее их следовало назвать темпераментными и взбалмошными, хоть и очень приветливыми. С ними непросто было иметь дело и трудно помочь советом, но среди них попадались удивительные типажи, послужившие мне моделями для многочисленных набросков. Люди возмущались, что их сорвали с насиженных мест и эвакуировали в Лондон. Бесполезно было объяснять, что это вынужденная мера, поскольку Мальта стала одним из оборонительных плацдармов в Средиземноморском бассейне и ее следовало отстоять любой ценой.

К середине августа я уже валилась с ног от усталости. В Лондоне было жарко, душно и грязно. Ветер гонял по улицам песок из лопнувших мешков, а сами улицы уже не убирали как прежде. Опустевшие дома с грязными окнами и закрытыми ставнями производили гнетущее впечатление. Я вдруг поняла, что больше не в состоянии встретиться ни с одним беженцем или выслушать очередную жалобу. Мое и без того мрачное настроение превратилось в настоящую депрессию, когда три больницы отказали мне в обучении на курсах медицинских сестер из-за некоторых проблем со здоровьем.

Я отправилась в Плимут на уик-энд – навестить свою маму. Путешествие превратилось в настоящую пытку. Поезд был забит военными, так что в коридорах было не протолкнуться. Кроме того, многие родители ехали проведать своих детей, эвакуированных на запад страны.

Плимут военного времени сильно отличался от того Плимута, каким я видела его в последний мой визит. Мол Хоу, с которого открывался живописный вид на бухту со знаменитым каменным волнорезом и на гору Эджкамб, был изрезан изгородями из колючей проволоки, а некоторые участки и вовсе закрыты для публики. Повсюду громоздились пирамиды из мешков с песком. Днем на улицах было полно солдат и матросов, а по ночам погруженный в кромешную тьму без малейших проблесков огней город казался чужим и неприветливым.

Все друзья и знакомые моей мамы поступили на службу в Женский территориальный корпус либо записались в подразделения Красного Креста. Мать сердилась, что из-за своей хромоты не может присоединиться ни к одному из отрядов, ей оставалось лишь посещать кружки, организованные различными благотворительными организациями, да самостоятельно вязать теплые вещи для распродажи. Большую часть времени я проводила в Дартмуте, где мы жили до смерти отца. Вересковые пустоши остались прежними – огромные пространства, неподвластные времени; в тех местах, где вереск и низкорослые кустики оказывались не столь густыми, на поверхность выступали голые серые камни и земляные проплешины. Сейчас там развернулось активное строительство – судя по всему, сооружали аэродром и прочие технические объекты, однако даже такая стройка не могла серьезно изменить облик этих обширных равнин. Я совершала долгие прогулки, наслаждаясь величием и тишиной Дартмута. Обычно, если не сворачивать в маленькие деревушки или лощины, где на склонах ютятся домики фермеров, утопающие в яркой растительности, столь резко контрастирующей с унынием и однообразием пустошей, вы можете прошагать так целый день, не встретив ни единой живой души, кроме местных пони, пасущихся на просторных выгулах. Но на этот раз, в середине августа, я встретила всадников Конного ополчения, собранного из членов местного клуба охоты на лис, которые патрулировали болота. Они выглядели великолепно на своих породистых лошадях, двигаясь среди вереска и внимательно оглядывая окрестности в поисках вражеских диверсантов-парашютистов или иных подозрительных незнакомцев.

Возле одной из ферм до меня долетели пронзительные детские крики, я сразу узнала характерный лондонский выговор. Детям отвечала женщина, она произносила слова мягким голосом с тягучим девонширским акцентом. Подойдя ближе, я увидела группу городских ребятишек, которых фермер и его жена приютили у себя. Слышать речь кокни здесь, в деревенской глуши Дартмута, было непривычно. Я поинтересовалась у женщины, удается ли ей ладить с детьми, поскольку волонтеры знали немало печальных историй, когда у тех, кого эвакуировали, и у тех, кто зачастую против собственной воли вынужден был принимать переселенцев, возникали проблемы. Жена фермера, пухлая розовощекая женщина, откровенно заявила, что «дети были ужасно невежественны: овцу от поросенка отличить не могли», но теперь помаленьку осваиваются, а мальчики даже помогают мужу с работой на ферме. Она полюбила городских озорников, несмотря на дополнительные хлопоты, которые они ей доставили. Я спросила троих мальчиков, нравится ли им в деревне. Те дружно закивали. Однако стоявшие рядом две маленькие девочки молчали. «Девчонки скучают по магазинам», – презрительно захихикали парнишки. Вскоре выяснилось, что вся компания родом из Челси! Я пообещала малышам, что, как только вернусь в город, загляну к их родителям, передам привет и скажу, что ребята здоровы и счастливы. Путь домой был менее утомительным. Нынче люди предпочитали двигаться в обратном направлении, стремясь уехать как можно дальше от Лондона.

По возвращении я обнаружила, что у беженцев возникли новые проблемы, прежде всего речь шла о столовой. Серафине, взявшей на себя обязанности кухарки, так и не удалось удовлетворить вкусы всего общежития, особенно мужской его части. В результате был составлен новый график: теперь работали по очереди – две женщины готовили в течение недели, затем пары менялись; таким образом, каждый мужчина получал стряпню своей жены плюс блюдо, приготовленное ее напарницей. Сюзанна ловко справилась с задачей, как справлялась с множеством других проблем, возникавших среди франкоязычных бельгийцев, поскольку ее подопечные были не менее капризны, чем мои фламандцы, разве что не такие драчливые. Однако их требования порой оказывались еще более причудливыми, поскольку касались деликатных вопросов этического плана, которые Сюзанна решала с изяществом, достойным восхищения.

Катрин, проводившая большую часть времени в компании миссис Фрит, вздохнула с облегчением, когда я вернулась домой. Я застала обеих на кухне. Катрин разделывала кролика: положив тушку на доску, она с остервенением молотила по ней топориком для мяса. Злобное выражение на лице девушки озадачило меня. Я поинтересовалась, зачем она рубит кролика.

– Потому что ей так нравится, – ответила миссис Фрит.

– Я представляю, что этот кролик – Гитлер, – подала голос Катрин. – Вот что я хотела бы сделать с ним, – прорычала она, вонзая топорик в отвратительное багровое месиво.

Столь кровавое занятие показалось мне не совсем подходящим для будущей матери, но, вспомнив, что пришлось пережить Катрин во время бегства из Брюсселя, я промолчала. Внезапно голова у меня закружилась, к горлу подступила тошнота, я опрометью бросилась в туалет.

Я никогда не любила блюда из кроликов – отчасти потому, что мне нравились эти милые пушистые зверьки, отчасти мое неприятие было связано с тем, что отец считал кроликов вредителями. Как бы там ни было, но после представления, устроенного Катрин, я больше не могла заставить себя есть кроличье мясо, даже позже, когда продуктов стало катастрофически не хватать, – ухудшение, которое мы с каждым днем чувствовали все острее.

У нас в Челси появились военнослужащие из Канады. Интендант обходил квартал за кварталом и просил взять на постой одного-двух человек. Найти для них место оказалось непросто, поскольку многие жители покинули Лондон и дома стояли запертыми. Я согласилась принять одного солдата, выделив ему маленькую комнату для гостей либо диван в мастерской, предупредив, однако, что не смогу долго держать постояльца, поскольку скоро выхожу замуж. Было решено, что канадец поживет у меня временно, пока позволяют обстоятельства. Кэтлин также пустила к себе одного служащего: ему нашлось место в комнате младшей дочери, которая теперь жила в деревне. Кэтлин, обеспокоенная тем, что заказов на поделки инвалидов войны становилось все меньше, арендовала помещение на первом этаже в доме напротив – там же, где размещалась студия Эллиота Ходжкина, – и устроила небольшой магазинчик, нечто вроде модного бутика. Кэтлин обладала несравненным талантом – она умела красиво носить вещи и знала, как выигрышно одеть других людей. Предпринимательница нашла толкового закройщика и начала собственное дело, которое довольно успешно развивалось: спрос на продукцию бутика среди модниц и модников Челси оказался велик, и вскоре у Кэтлин образовался широкий круг клиентов.

Теперь я каждый день работала в больнице, поскольку летом многие волонтеры уехали из города. Смены длились по четыре часа, и мы с Кэтлин часто обедали вместе. Днем наши канадские постояльцы питались в своей армейской столовой, а утром и вечером мы приглашали их к столу.

Молодой человек, поселившийся у меня в гостевой комнате, оказался не канадцем, но американцем, который поступил добровольцем в Королевский военный корпус Канады. Звали его Ларри. Он был милейшим парнем огромного роста, при этом застенчивым, как мальчишка, и слегка замкнутым. Его родители жили в Сент-Луисе. В чужой стране, вдали от родных и друзей, Ларри чувствовал себя одиноким. Нам с миссис Фрит хотелось продемонстрировать, насколько сильно мы благодарны людям вроде Ларри за то, что в трудную минуту они решили прийти нам на помощь. С первого дня мы приняли нашего постояльца как члена семьи.

Вскоре Ларри стал сопровождать меня во время визитов к беженцам и мгновенно подружился с многочисленными ребятишками. В карманах у него всегда имелись наготове сладости. Дети обожали Ларри, а он умел находить с ними общий язык. Мы брали ребят по очереди в увлекательные походы по магазинам, позволяя каждому малышу выбрать себе игрушку.

Постоялец Кэтлин, служивший в одном подразделении с Ларри, был еще крупнее своего товарища – выше шести футов ростом – и такой же застенчивый. Фамилия моего американца была Лоуренс, но он предпочитал, чтобы к нему обращались по имени – формальности британского этикета мало беспокоили Ларри. Сесил Стейнтон – так звали канадца Кэтлин – высокий и широкоплечий, двигался на удивление легко и беззвучно: прежде чем поступить в армию, Сесил занимался охотой на побережье Гудзона. Мне нравились эти молодые сильные мужчины, в них чувствовалось что-то живое и подлинное.

Радиопередачи Марджери Скотт о жизни беженцев и ее письма друзьям в Канаду не остались без ответа: мы получили большую партию посылок. Хорошо продуманные и тщательно упакованные, собранные со вниманием и заботой: одеяла, пушистые и мягкие, а не потертые, отслужившие свой век покрывала, которые отдают, чтобы не выбрасывать на помойку; трикотажные изделия, пальто, носки, обувь – всё самого лучшего качества, всевозможные свитера и кофты с вложенными в карманы плитками шоколада и масса мелких туалетных принадлежностей – всё, что может понадобиться беженцу. Хотя порой эти посылки становились не только поводом для радости, но и источником проблем. Те, кому поначалу достались поношенные вещи, снова являлись в Кросби-холл с просьбой обменять старую одежду на новую. Мы называли такие сделки «вернуть перегоревшую лампочку». Однако поток благотворительной помощи из Канады не прекращался, и вскоре у всех наших подопечных появились обновки.

Временное затишье, наступившее после событий в Европе, закончилось. Последующие месяцы авианалеты, особенно в прибрежных городах Англии, стали неотъемлемой частью жизни горожан. В конце июля противник предпринял массированную атаку на Дувр. В воздух поднялись десятки наших истребителей, и в небе завязался ожесточенный бой, о напряженности которого можно судить уже по тому, что за тридцать минут сражения было уничтожено семнадцать вражеских самолетов. Говорили, что перед нападением немцы провели масштабную разведку, воспользовавшись при этом самолетами Красного Креста. Оставалось лишь благодарить судьбу за то, что по какой-то неведомой нам причине гитлеровцы не напали в жаркие июньские дни, когда бухта Дувра была под завязку забита баркасами и шлюпками беженцев, прибывающих из Голландии и Бельгии. Я хорошо помню французских солдат, как они с опаской поглядывали в безоблачное небо, а также женщин с детьми, которые, едва ступив на берег, стремились спрятаться под любым навесом, лишь бы не оставаться на открытой местности.

Часть вторая

Представление

Глава первая

В конце августа Ричарду дали небольшой отпуск. Мы решили выбраться на недельку из Лондона и отправились в Ньюлендс-Корнер – полюбоваться красотами Даунса[54]. Отель, в котором мы остановились, раньше был частным домом. Гостям разрешалось пользоваться огромной библиотекой, для нас с Ричардом, заядлых любителей чтения, это стало еще одним удовольствием, как и долгие прогулки в восхитительных садах, окружавших поместье. Перед отъездом из Лондона нам пришлось пережить несколько объявлений воздушной тревоги; к счастью, оповещения были совсем короткими.

В те дни я работала в диспетчерской ратуши, подменяя одну из ушедших в отпуск телефонисток. Для оповещения использовалась система цветовых сигналов. Фиолетовый предупреждал, что береговые наблюдатели заметили приближение вражеских самолетов. Затем следовал желтый – сигнал готовности всем службам противовоздушной обороны. И наконец, красный – звуковая тревога для граждан. Все посты гражданской обороны имели телефонную связь с центральной диспетчерской, куда передавали сведения о происшествиях и запросы на оказание помощи спасателей и медиков. Думаю, и волонтеры, и штатные сотрудники испытывали невероятное напряжение: мы понимали, что красный сигнал тревоги больше не является учебным – все происходит по-настоящему, и с волнением ждали, когда настанет пора взяться за дело. После стольких тренировок мы не могли подвести нашего неутомимого наставника, мистера Кейна. Диспетчеры были настроены решительно, готовясь с максимальной эффективностью выполнить свою работу. Но затем пришел белый сигнал – отбой тревоги. Мы вздохнули с облегчением, смешанным с некоторой долей разочарования: нам не довелось продемонстрировать мастерство и доказать, что мистер Кейн не напрасно потратил столько времени и сил на наше обучение.

Мы с Ричардом отправились в дорогу 24 августа. Миссис Фрит обещала присмотреть за нашим постояльцем, а Кэтлин предложила Ларри завтракать и ужинать у нее вместе с Сесилом.

Местность в районе Хогс-Бэка, в северной части Даунса, была на редкость живописной, погода стояла замечательная – солнечная и теплая, идеально подходящая для неспешных прогулок. Друг Ричарда, также работавший в кабинете министров, Делвис Моулсворт, которого мы прозвали Моли, приехал к нам в гости вместе с женой Евой. Первые несколько дней были просто великолепны: мы прошагали многие мили, следуя за изгибами старых пастушеских троп в холмах Хогс-Бэка, с их гребней перед нами открывались захватывающие виды, ландшафт внизу напоминал пеструю географическую карту. А затем до нас стали долетать отдаленные завывания сирен воздушной тревоги. Но на открытой местности трудно было понять, откуда именно они доносятся. На наши расспросы в отеле никто не мог толком ничего ответить, редкие путники, попадавшиеся на дороге, казалось, и вовсе не обращали внимания на далекие звуки.

Мы не раз становились свидетелями воздушных боев. Однако служащий отеля сказал нам, что столкновения начались еще во времена Дюнкерка. Теперь, в конце августа, мы своими глазами видели, как наши спитфайры гоняются за мессершмиттами, слышали стрекот пулеметных очередей и наблюдали, как парашютисты выбрасываются из подбитых самолетов и как падают сами самолеты, объятые жарким пламенем.

Поначалу трудно было поверить, что перед нами разворачивается настоящая смертельная схватка, а не шоу, которое демонстрируют публике на авиасалоне в Хендоне. Но, даже понимая это, невозможно было отделаться от тошнотворного чувства азарта, словно мы всё еще продолжали смотреть показательные выступление асов – правда, ни на одном авиасалоне вам не удастся увидеть столь виртуозную технику пилотажа! Боевые машины закладывали крутые виражи, ныряли то вверх, то вниз и переворачивались в воздухе, их сверкающие на солнце силуэты были хорошо видны на фоне чистого голубого неба. Орудия выплевывали ослепительные огненные вспышки, пока наконец один из противников не устремлялся прямиком на другого, после чего тот уходил в роковое пике, оставляя за собой длинный шлейф черного дыма; часто, прежде чем следовал финальный удар о землю, от гибнущего самолета успевал отделиться прозрачный купол парашюта, похожий на маленький игрушечный зонтик.

Ужасающее зрелище! Но этот ужас таил в себе странное притяжение, которому невозможно было сопротивляться. Когда все заканчивалось и я опускала устремленный в небо взгляд, мне оставалось только стряхнуть с себя оцепенение и принять тот факт, что это не тренировочный бой, но реальное сражение – подлинная война! И тогда внутри поднималось еще более странное ощущение, от которого холодело в животе, – страх перед надвигающейся неизвестностью и тревога за наше будущее. Думаю, в то время многие мои сограждане испытывали нечто подобное. В такие моменты я была особенно благодарна судьбе за то, что рядом со мной Ричард. Он прошел через кошмар войны 1914–1918 годов, будучи во Франции, и не питал никаких иллюзий по поводу того, с чем нам предстоит столкнуться в грядущей войне. Тогда же мне пришла в голову еще одна мысль: ничто не имеет значения, если рядом с тобой тот, с кем ты хочешь быть. Масштаб любого события следует соотносить с тем, что для тебя по-настоящему важно. Только так мы сумеем найти в себе силы и преодолеть трудности, о которых предупреждал нас Черчилль.

Однажды немецкий самолет пролетел совсем низко над нашими головами и засыпал Даунс листовками. Я собрала целый ворох бумаг. Это были два памфлета, оба – выдержки из выступлений Гитлера в рейхстаге. Один озаглавлен «Последний призыв к разуму», второй просто – «Из речи фюрера». У меня уже имелся образчик подобной пропаганды, который прислала мне сестра, тот назывался «Битва за Атлантику проиграна». Но сейчас я впервые оказалась в ситуации, когда листовки буквально швырнули мне в лицо.

Ричард сказал, что наши самолеты тоже рассыпают листовки по всей Голландии, Франции, Бельгии, Норвегии, Дании. Бумажная война казалась мне занятием довольно странным. Хотя, с другой стороны, мы имели возможность убедиться: пропаганда – оружие опасное и эффективное.

Бои в небе продолжались весь день. В одном особенно ожесточенном сражении немецкий самолет сделал разворот и пошел низко над землей – даже ниже, чем тот, что забросал нас листовками, – поливая гребень холма длинными пулеметными очередями. Казалось, он движется прямо к тому месту, где мы стояли и, задрав головы, наблюдали за воздушной битвой. Ричард схватил меня за руку и потащил к ближайшим кустам. Вики в этот момент с упоением рылась в кроличьей норе, так что наружу торчали только задние лапы и хвост. Я испугалась, что собаку подстрелят, и бросилась вытаскивать ее из норы. Ричард ужасно разозлился и поволок нас обеих в укрытие. Получив тяжелое ранение в войне 1914 года, он гораздо лучше меня знал, чем может обернуться такой обстрел. Когда самолет улетел, мы долго рыскали по округе в поисках тех, за кем охотился немец, но так никого и не нашли. На больших открытых пространствах Хогс-Бэка трудно точно определить расстояние, но судя по тому, с какой настойчивостью пилот палил в нашу сторону, логично было предположить, что его цель находилась где-то неподалеку. Происшествие было довольно неприятным и опасным, но у меня оно не вызвало ничего, кроме возмущения. Начало смеркаться, когда налетела еще одна волна вражеских самолетов, они двигались в направлении Кройдона. Мы видели городок с вершины холма.

В ту ночь вой сирен разбудил наш маленький отель. Постояльцев попросили спуститься в сад, где было построено укрытие, которое с трудом можно было назвать бомбоубежищем. Вражеские самолеты сбрасывали зажигательные снаряды. Ричард предложил мужчинам разделиться на несколько групп и отправиться тушить зажигалки. Среди постояльцев был морской офицер, Ричард попросил его возглавить одну из групп. К всеобщему удивлению, тот наотрез отказался не только командовать отрядом, но вообще покидать убежище. Зато управляющий отелем оказался настоящим храбрецом, как и его подчиненные – молодые горничные и официантки. Девушки частенько отсутствовали на рабочем месте, отлучаясь в близлежащий городок, где были расквартированы канадские военные. Управляющий называл их походы «скачками ради победы». Они только что вернулись из своего вояжа и с готовностью присоединились к пожарному отряду.

Я тоже не могла оставаться в убежище: под открытым небом я чувствовала себя гораздо спокойнее. Рыскать впотьмах в поисках зажигалок, а затем тушить их при помощи песка и ручного насоса – занятие на редкость увлекательное. Нас всех учили пользоваться пожарным оборудованием, но бросаться на снаряд с насосом было забавно: зажигалки оказались небольшими, и мы легко справлялись. Однако вдалеке, в районе Кройдона, мы видели зарево настоящего пожара, а это означало, что полыхает на подступах к Лондону. Мысль, что врагу удается проникать вглубь страны, прорывая оборону наших отважных спитфайеров, наполняла душу горечью и яростью. Погода последние недели стояла сухая и жаркая, поэтому вереск вспыхивал мгновенно. Мы сбивали пламя ветками, растянувшись цепью, как нас учили на занятиях по гражданской обороне. И хотя вид поднимающегося над холмами огненного зарева расстроил всех, победа над огненными языками у нас под ногами вселяла надежду и приносила некоторое облегчение.

Наконец прозвучал сигнал отбоя тревоги, мы вернулись в отель, управляющий угостил постояльцев напитками, и мы уселись в холле читать вражеские листовки, которые я собрала сегодня днем. Чтение немало позабавило нас: стало ясно, как сильно немецкая пропаганда заблуждается в своих оценках британского менталитета. Утром мы позвонили Кэтлин – у нее были ключи от нашей квартиры на случай пожара – и узнали, что в Челси теперь каждую ночь объявляют воздушную тревогу. Прошлой ночью налет был особенно долгим, они слышали гул самолетов и разрывы бомб. Все в городе встревожены и подавлены. Однако сама Кэтлин казалась невозмутимой. Она сказала, что минувшую ночь пришлось провести в убежище, но ей там не понравилось – слишком тесно и ужасные сквозняки.

На следующий день большинство гостей покинули отель. В конце концов, они, как и мы, ехали отдохнуть в спокойное место, каким, как мы все надеялись, окажется Ньюлендс-Корнер. Погода по-прежнему стояла ясная и тихая. Днем несколько раз объявляли тревогу, а над головой по-прежнему разворачивались сражения, правда уже не так часто. Вскоре после наступления темноты вновь завыла сирена, а затем послышалось ровное гудение, словно на нас надвигался огромный пчелиный рой, – звук, которому в ближайшие месяцы суждено было стать привычным. В небе произошла ужасающая битва. Жутко было наблюдать за обреченными самолетами: сбитые машины стремительно неслись к земле, оставляя за собой огненный шлейф, отчетливо видимый в ночном небе. И снова мы заметили зарево в той стороне, где находился Лондон. Большую часть ночи мы провели на улице, созерцая это безумное пламенное шоу. Утром я первым делом позвонила Кэтлин. Ее голос звучал уже не столь безмятежно. Тревоги объявляли всё чаще, теперь не только ночью, но и днем. Минувший ночной налет был ужасен: самолеты беспрестанно кружили над городом, а бомбы рвались совсем рядом. Кэтлин до утра не сомкнула глаз. «Зато Сесил и Энн спали как младенцы», – добавила она. Молочник сказал, что бомбы упали на Хаммерсмит, там много разрушений и есть пострадавшие. Кэтлин говорила торопливо и сбивчиво. Затем сказала, что опять объявили тревогу, и вскользь упомянула неразорвавшийся снаряд, но я не уловила подробностей.

Мы решили немедленно вернуться в Лондон. По пути нам пришла в голову мысль заскочить на рынок в Гилфорд: миссис Фрит не ждала нас раньше следующей недели и наверняка в доме пусто. В Гилфорде я нашла утку – настоящее сокровище, поскольку дичь не входила в список нормируемых продуктов. Вдобавок мы купили зеленый горошек и яблоки и собрались устроить вечером настоящее пиршество. Питание в отеле, как и везде теперь, было крайне скудным, поэтому мы постоянно ходили полуголодные.

В поезде только и разговоров было что о бомбардировках Кройдона и Хаммерсмита. Люди до бесконечности пересказывали друг другу новости, словно не могли до конца поверить, что это происходит на самом деле. На вокзале Ватерлоо мы встретили Моли, но не стали спрашивать, что он тут делает. У нас уже образовалась привычка военного времени – не задавать лишних вопросов. Завеса секретности стремительно опускалась на жителей Британии.

Однако сам Моли рассказал, что обстановка в Лондоне накалилась, последние несколько суток постоянно звучали сигналы воздушной тревоги, нарушая покой спящего города, люди утомлены и подавлены. Бомбардировка Хаммерсмита была сильной, но службы гражданской обороны сработали на отлично – это в первую очередь волновало его министерство.

Мы пригласили Моли на ужин, соблазнив уткой, которую я собиралась приготовить с горошком и яблоками: «Блиц» не «Блиц», а от хорошего ужина никто не откажется. Поскольку Ева была в отъезде, Моли с радостью принял наше приглашение. Однако когда мы добрались до Ройял-Хоспитал-роуд, стало понятно, что с уткой придется повременить. К величайшему нашему изумлению, Чейн-Плейс оказалась перегорожена полицейским кордоном именно в той ее части, где находился дом № 33. Когда я собралась проскользнуть под лентой, к нам подошел полицейский и сказал, что неподалеку нашли неразорвавшуюся бомбу и поэтому приказано эвакуировать жильцов окрестных улиц.

В начале войны нам велели иметь наготове «тревожный чемоданчик». Я собрала самое необходимое, но время шло, ничего не происходило, и я начала постепенно выуживать из него вещи, одну за другой; так продолжалось до тех пор, пока чемоданчик не опустел.

Я спросила, можно ли мне зайти в дом – прихватить кое-какую одежду. Полицейский замялся, вид у него был несколько растерянный. Когда же мы стали допытываться, где именно находится бомба, выяснилось, что страж порядка сам толком ничего не знает, ему просто приказали стоять здесь и предупреждать жильцов, что возможна эвакуация. На мой взгляд, если кто и подвергался опасности, так это полицейский, топтавшийся посреди улицы. К нам подошел дежурный гражданской обороны. Оказалось, что и он не знает, где упала проклятая бомба, но нам лучше послушаться полицейского и не рисковать. Затем появился майор Хардинг Ньюман – заместитель начальника штаба противовоздушной обороны, с которым мы были хорошо знакомы. Я обратилась к нему с тем же вопросом. «Вон там, – сказал он, указывая в направлении Бертон-Корт, – где-то у них на территории. Признаться, вашей улице вряд ли что-либо угрожает. Просто мера предосторожности, поскольку между Бертон-Корт и Чейн-Плейс есть открытое пространство».

Полицейский сказал, что мы можем пройти в дом на свой страх и риск. Мы послушались и поспешили нырнуть за ограждение. В квартире царил идеальный порядок. Кэтлин спустилась к нам вместе с Энн. Обе наперебой рассказывали о событиях минувшей ночи. Наши постояльцы, Сесил и Ларри, получили приказ покинуть Чейн-Плейс до тех пор, пока бомбу не обезвредят. Армия не желала понапрасну рисковать жизнью своих служащих. Когда Энн ушла наверх и мы с Кэтлин остались вдвоем, я спросила, как у них дела с Сесилом. «Похоже, парень ей нравится, – призналась мать. – Они проводят много времени вместе. Энн учит его танцевать».

Судя по тону, Кэтлин была не в восторге от этой дружбы. Я понимала – она находит канадца неотесанным дикарем. Для нее имели значение такие вещи, как хорошие манеры, умение вести себя за столом и прочие тонкости, которые, как я успела понять за время моих долгих путешествий, на самом деле мало что значат. Но Кэтлин выросла в мире, где на это обращали внимание. Мне Сесил нравился, и я была рада, что они с Энн поладили. Несчастная первая любовь принесла девочке столько страданий; если Сесил поможет ей преодолеть боль и разочарование – я их отношения только приветствую. Кэтлин сказала, что последние несколько ночей они спали в убежище позади дома, однако, если я намерена ночевать в квартире, она тоже останется.

Наша чудесная утка все еще ждала своего часа, но не успела я взяться за приготовление ужина, как завыла сирена. Было около шести вечера, когда начался налет, с неба донеслось то же зловещее гудение, какое мы слышали в Ньюлендс-Корнер, словно наша троица никуда и не уезжала: точно так же, как в отеле, Ричард и Моли высматривали зажигалки. Позже мы поднялись на плоскую крышу дома – понаблюдать за воздушным боем.

Ничего вкуснее той утки никто из нас в жизни не пробовал. Мы намерены были сполна насладиться ужином, и никакая бомбежка не могла помешать нам. Последнее время Ричард жил у себя в Гвардейском клубе, но там было слишком многолюдно, а кормили крайне скудно. Мы набросились на утку и разделались с ней в два счета, оставив лишь горстку обглоданных костей. Спать мы улеглись в столовой и в холле, посчитав их самыми безопасными помещениями, поскольку общая несущая стена была сделана из прочного железобетона, а другие граничили с арочным проемом. Из-за гула самолетов было довольно шумно, часть ночи мы по очереди дежурили возле дома и на крыше – тушили сыпавшиеся с неба зажигалки. Работали мы с тем же веселым азартом, что и на отдыхе в Ньюлендс-Корнер. Энн занятие тоже показалось забавным. Она сообщила нам, что армейский устав запрещает Ларри и Сесилу помогать пожарным службам, то же относилось и к военным, размещенным неподалеку в казармах герцога Йоркского. Запрет приводил в бешенство руководителей отрядов гражданской обороны: они видели толпы здоровых молодых парней в форме цвета хаки и не имели возможности подключить их к делу. И сами солдаты негодовали: обидно стоять в стороне и смотреть на происходящее. Впрочем, заверила нас Энн, канадцы нашли способ обойти устав: они переодевались в штатское и, выдавая себя за обычных жителей Челси, участвовали в тушении зажигалок. Слушая щебетание Энн, я уже предвидела, что наши постояльцы непременно попросят одолжить им что-нибудь из одежды Ричарда, который был таким же высоким и статным, как они.

Утром миссис Фрит прибыла как обычно, минута в минуту. Я была поражена, увидев нашу экономку, и спросила, каким образом ей удалось миновать заграждение и войти в дом. «Боже, тоже мне – препятствие, – рассмеялась миссис Фрит. – Да это заграждение натянуто там уже несколько дней, оно мне не помеха. Дежурный полицейский появляется только в восемь, а я прихожу в половине седьмого». Она рассказала, что минувшая ночка у нее в Вестминстере выдалась беспокойной, но, судя по всему, миссис Фрит была не столько напугана налетами, сколько взбудоражена из-за нарушения привычного хода жизни.

Беженцы со страхом рассказывали мне о ночных атаках вражеской авиации. Некоторых завывания сирен повергали в ужас, другие, вроде Катрин, воспринимали их спокойно. Те, кому уже довелось побывать под обстрелами на пути из Бельгии, знали, что рано или поздно это повторится, и стоически переживали происходящее. Я поняла, что у тех, кто бился в истерике и требовал, чтобы их немедленно вывезли из Лондона, за плечами было гораздо меньше трудностей, чем у терпеливых молчунов. Великан, перемежавший нытье с проклятиями в адрес всех и вся, оказался одним из самых отчаянных жалобщиков. Бесполезно было напоминать рассерженному мужчине, что он мог бы оставаться у себя на родине, как это сделали миллионы его сограждан. Великан заявил, что Британия вечно кичилась своей неприступностью и они посчитали, что здесь будут в безопасности. Он ужасно разозлил меня, но спорить с таким человеком – только попусту терять время, и я отступила. Жена Великана выглядела еще более угрюмой, чем обычно, а их дочка – еще более щуплой и бледной. Я убедилась, что все мои подопечные знают, где находится бомбоубежище, и готовы при первых звуках сирены прихватить свои «тревожные чемоданчики» и отправиться в безопасное место. Беженцы с огромным уважением относились к миссис Рид, возглавлявшей отряд гражданской обороны, который следил за порядком в их квартале. Однако порой «прихватить» превращалось у них в попытку перетащить в укрытие весь свой нехитрый скарб. В результате получалась тюки внушительных размеров, которые трудно было разместить в ограниченном пространстве бомбоубежища.

Жизнь в нашем пункте первой медицинской помощи шла своим чередом. Уезжавшие в отпуск сотрудники вернулись. Я рассказала коллегам о налетах в Хогс-Бэк и показала немецкие брошюры, которыми нас засыпали с воздуха. Позже я сдала листовки в городскую ратушу. Две дочки Бетти Комптон теперь жили в деревне, как и большинство маленьких лондонцев. Я подумала, что детей бельгийских беженцев тоже неплохо было бы эвакуировать из столицы, и поделилась своими соображениями с Марджери Скотт. Она согласилась со мной, но осуществить эту затею было непросто, поскольку власти не позволяли беженцам покидать Лондон до окончания всех проверок, а родители ни за что не согласились бы отправить детей одних – малыши и так натерпелись по пути в Англию. Да и найти жилье за пределами Лондона было не так-то просто: непрекращающиеся налеты вынудили тысячи горожан бежать куда глаза глядят, в любые городки и деревни, где для них находилось место. Поговаривали, что вскоре к нам в больницу начнут поступать пациенты из Ист-Энда[55].

Катрин выглядела неважно и явно чувствовала себя несчастной. Девушка не боялась налетов. Она сама признавалась, что ей без разницы, погибнет ли она под бомбежкой или умрет каким-то иным образом. Но я видела, что по характеру Катрин была открытым и жизнерадостным человеком. Если ей случалось ненадолго отвлечься от своих несчастий или увлечься чем-нибудь, девушка принималась весело болтать со мной или шутить с миссис Фрит и мгновенно преображалась – глаза блестели, а на щеках проступали симпатичные ямочки. Судя по мелким морщинкам возле глаз, Катрин была из тех людей, кто умеет легко и беззаботно смеяться. Но по мере приближения срока родов она становилась все более молчаливой и мрачной. Как ни пыталась я успокоить будущую мать, повторяя вновь и вновь, что ее ребенок ничем не отличается от остальных детей, Катрин стояла на своем: младенец будет считаться незаконнорожденным, – и вбила себе в голову, что ее жених непременно погибнет, а возможно, уже мертв.

Я рассказала Ричарду о Катрин, а также призналась, что чувствую себя ответственной за нее. Почему – я не могла объяснить, но это была правда. Кроме того, на мне лежала ответственность за Карлу, которая училась в монастырской школе и была там абсолютно счастлива. Я навещала девочку всякий раз, когда у меня появлялась такая возможность. Одна из школьных подруг Карлы пригласила ее к себе – погостить на летних каникулах в доме родителей. Так что весь август она провела в большой дружной семье с очень милыми людьми. Рут по-прежнему находилась в клинике, где лечилась от тяжелого психического расстройства. Я же теперь заботилась и о Карле, и о Катрин. Дочь Рут крепко привязалась ко мне, писала длинные трогательные письма, в которых подробно рассказывала о событиях в школе.

Бомбу вывезли на следующий день. К счастью, обошлось без неприятных сюрпризов. Я поделилась новостью со всей нашей колонией – так мы называли тот небольшой квартал на Ройял-Хоспитал-роуд, где находились моя студия, бакалейная лавка мистера Фереби, аптека миссис Чандлер, табачная лавка Салли и почтовое отделение на углу Оукшот и Тайт-стрит. Обитателям колонии также было о чем рассказать мне. События последних ночей никого не оставили равнодушным: снаряд на крикетном поле был «нашей первой бомбой», упавшей в Челси. Все были если не напуганы, то как минимум встревожены. Атмосфера на Кингс-роуд, куда я обычно ходила за покупками, тоже заметно накалилась. Да и вообще за то короткое время, что нас не было в Лондоне, обстановка в городе стала совершенно иной. После разрушительных бомбардировок Хаммерсмита и Кройдона от прежнего легкомысленного отношения к воздушным тревогам не осталось и следа. Все больше людей при первых звуках сирены торопились спуститься в убежища, а прохожие на улицах стали с опаской поглядывать в небо: я хорошо запомнила – точно так вели себя французские солдаты, которых высадили в порту Дувра.

Бомбу обезвредили, и наши постояльцы вернулись домой. Оба кипели от негодования: их отправили в казармы, а женщины остались вблизи от опасного места. Я от всей души сочувствовала Сесилу и Ларри – не так-то просто понять логику армейских уставов. Ричард же заявил, что уставы просто дурацкие. Как я и думала, канадцы первым делом спросили, нет ли у него старого ненужного плаща или куртки.

Во второй половине дня 7 сентября раздался сигнал воздушной тревоги, и мы услышали нарастающий гул множества самолетов. В районе Челси в тот раз не упало ни одного снаряда, но дальше, вниз по Темзе, мы слышали мощную серию взрывов. Вскоре прозвучал отбой. А в шесть вечера вновь завыли сирены, и почти сразу заполыхали пожары. Мы увидели расползающееся по небу красное зарево. Дежурные гражданской обороны, следившие за порядком в бомбоубежище, рассказывали, что доки подверглись сильной бомбардировке и туда были вызваны десятки пожарных расчетов. Вместо темноты, приходящей после захода солнца, Лондон окутало странное оранжево-желтое свечение, словно закат мгновенно сменился восходом. Мы поднялись на крышу, и перед нашим взором открылось ужасающее зрелище! За рекой полыхал чудовищный костер, отблески пламени, отражаясь от гладкой поверхности воды, наполняли город призрачным сиянием. С наступлением ночи бомбы посыпались со всех сторон, их свист смешивался со зловещим гудением самолетов.

Это была кошмарная ночь! Воздух наполнился грозным шипением, за которым следовали тяжелые глухие удары, сотрясавшие дома, а затем раздалось несколько особенно раскатистых взрывов, сотрясших саму землю у нас под ногами. Все больше и больше самолетов проносилось над головой, казалось, они кружат над Лондоном, словно стая черных воронов. Немецкие бомбардировщики улетали и возвращались, чтобы сбросить новую порцию снарядов в то адское пекло, которое пожирало доки за рекой. С нашей же стороны не прозвучало ни единого ответного выстрела зенитных орудий, способных разогнать эту кровожадную стаю. Оранжевое зарево пожарищ было настолько ярким, что при их свете можно было читать. Фонарики, которые мы прихватили с собой на крышу, оказались не нужны. Снова и снова мы пригибались, когда на нас надвигалась очередная шеренга вражеских самолетов, и слышали протяжный свист падающих бомб, чтобы затем окунуться в короткое затишье и увидеть новые языки пламени, расползающиеся на горизонте. Вскоре область, охваченная красно-оранжевым светом, стала настолько обширной, что наш первоначальный ужас перерос в чувство полного бессилия перед величиной и мощью этого монстра: костер вздымался к самому небу, а мы ощущали себя лилипутами, наблюдающими за буйством разъяренного Гулливера.

По лицу Кэтлин бежали слезы, она отвернулась, не в силах больше смотреть на это ужасное зрелище. Меня же охватила ярость – такой дикой клокочущей ярости я сама от себя не ожидала. Я поняла, что дрожу всем телом от какого-то доселе неведомого мне чувства. Нечто похожее я пережила, слушая рассказ Катрин о том, как мессеры расстреливали движущуюся по дороге колонну беженцев. С крыши мы видели вереницу пожарных машин, мчавшихся в сторону доков. Я позвонила в пункт первой медицинской помощи – узнать, не нужны ли дополнительные рабочие руки. Они сказали, что полностью укомплектованы, но на всякий случай велели оставаться на связи, хотя официально я все еще считалась в отпуске. В диспетчерской ратуши помощь волонтеров тоже пока не требовалась.

Отбой тревоги прозвучал лишь в пять утра. А вскоре стало известно, что в небе над городом развернулось ожесточенное сражение, в результате которого нашим истребителям удалось сбить восемнадцать вражеских самолетов. Люди были ошеломлены размахом налета и количеством бомбардировщиков, нескончаемой чередой шедших на Лондон. Отныне жители столицы не питали иллюзий: давно обещанная операция «Блиц», которой беспрестанно грозили по немецкому радио, началась.

Рано утром на следующий день, в воскресенье, стали доходить подробности об огромных разрушениях в доках. Пожарные боролись с огнем больше суток, и работа все еще продолжалась, поскольку едва им удавалось справиться, как очередная волна самолетов люфтваффе накатывала на город и вновь разжигала пламя. По всей видимости, основной целью врага был Арсенал в Вулвиче, затем бомбили Тауэрский мост, Поплар, Бермондси и Вест-Хэм – здесь их целями стали доки Ост-Индии и Суррейские коммерческие доки. Все небольшие жилые дома, находившиеся поблизости, были просто сметены. Огонь не успели потушить до наступления темноты, а немецкие самолеты всё летели и летели, теперь полыхающие руины стали для них отличным ориентиром. Весь Ист-Энд был охвачен пламенем – страшное и завораживающее сияние, которое мы видели с крыши нашего дома в Челси.

На тушение огня направили расчеты со всего города. Позже несколько наших местных пожарных рассказывали, что они увидели, когда примчались в доки: на складах горели чай, сахар и мука, полыхали также бензин, мазут, бумага и древесина – всё вместе превратилось в один адский котел.

Я отправилась к моим подопечным – узнать, как они пережили страшную ночь. Беженцы вели себя гораздо тише, чем я ожидала. Они до утра просидели в бомбоубежище, куда их проводила дежурная Хильда Рид. Некоторые были ужасно расстроены: после всех тягот пути из оккупированной Европы оказаться в Лондоне, в самом эпицентре «Блица». В целом я поняла, что, в отличие от мужчин, женщины с большим смирением относятся к ситуации. Мужчины говорили, что чувствуют себя вдвойне ответственными: ведь это они принимали решение перевезти семью в Англию, полагая, что здесь их близкие будут в безопасности, а теперь что же – выходит, попали из огня да в полымя в буквальном смысле слова.

Минувшей ночью в районе Челси упали несколько бомб. Эхо близких взрывов беженцы слышали в убежище, а мы – стоя на крыше дома. Великан выглядел на удивление смирным. Он был потрясен, но не столько налетами, сколько поведением людей в бомбоубежище. Некоторые из них, жаловался Великан, вели себя чрезвычайно грубо по отношению к бельгийцам, называя их немцами. На что мой ученик, к тому моменту довольно сносно говоривший по-английски, прореагировал в привычной для себя манере: сжал кулаки и заорал, что, если кто-нибудь посмеет еще раз обозвать его немцем, ему не поздоровится. Поднялся невообразимый шум, так что пришлось вмешаться дежурным и утихомирить спорщиков. Позже Катрин поделилась со мной впечатлениями о пребывании в убежище: многие горожане возмущались, почему вокруг столько иностранцев. «Это было не особенно приятно, – призналась девушка, – так же как теснота, духота и антисанитария». А другая семья сказала, что они чувствовали себя в безопасности только на станции метро «Кингсбридж», и попросили официально прикрепить их к этому убежищу. Я заметила, что станция находится далеко от их дома. Однако беженцы в один голос заявили, что ради возможности провести ночь в спокойной обстановке готовы немного прогуляться, и заверили, что будут отправляться в убежище перед наступлением темноты, не дожидаясь сигнала воздушной тревоги. В садах Ранели, примыкающих к Королевскому госпиталю, которому, без сомнения, суждено было стать одной из главных мишеней в Челси, упала бомба, но не разорвалась. Квартал немедленно оцепили и стали дожидаться приезда саперов. Вскоре мы познакомились с замечательными людьми из инженерно-саперной службы: невзирая на риск, они обезвреживали бомбы, или, как мы писали в диспетчерских сводках, «неразорвавшиеся боеприпасы». Если же бомбу не удавалось обезвредить на месте, ее грузили в специальную машину ярко-красного цвета с маркировкой на кузове ИСО – инженерно-саперный отряд – и везли по опустевшим улицам в сопровождении полицейского конвоя за город.

Моя мастерская не пострадала, если не считать ковра, слегка обсыпанного штукатуркой. Падение тяжелой бомбы в садах Ранели и за рекой в районе Суон-Уок никак не отразилось на Зеленом Коте: он по-прежнему невозмутимо сидел на своем лакированном пьедестале. Освещенный лучами осеннего солнца Кот с молчаливым презрением наблюдал за суетой на улице. Домашние умоляли меня перенести статуэтку в подвал, туда же, куда перекочевали некоторые из моих полотен. Но я не стала трогать Кота. Разве он не Хранитель Дома? А к Хранителю следует относиться с уважением – его место в доме, а не в подземелье под ним. Но, глядя на Зеленого Кота, безмятежно восседающего на подоконнике, я думала, докажет ли он правоту слов маленького китайца А Ли: «Пока Кот цел, он будет охранять твой дом и все, что в нем находится».

Глава вторая

После нескольких дней «Блица» мы с негодованием и одновременно покорностью осознали – этот ужас пришел и никуда не уйдет, нам не под силу разогнать полчища вражеских самолетов, несущих на борту свой чудовищный груз и кружащих над нашими головами, словно рой смертоносных шершней. Рев моторов, свист бомб, грохот взрывов – безумие, приводившее в ярость: как такое возможно у нас, в нашей столице! Однако мой гнев забавлял Ричарда, он говорил, что я понапрасну трачу драгоценную энергию, проклиная нацистов. В конец концов, после нескольких отчаянных вспышек, я поняла, что он прав. Какой смысл сыпать проклятиями? Бомбардировщики люфтваффе здесь, в небе над Лондоном они являются, когда им вздумается, – только немецкие летчики знают расписание своих вылетов. Но у всех горожан на устах был один-единственный вопрос: а где же наши зенитные орудия?

Те первые кошмарные дни были полны драматизма. Но дежурные отрядов гражданской обороны, чья дотошность частенько раздражала и становилась предметом насмешек, показали, на что они способны! Волонтеры в Челси работали великолепно! Они первыми выходили на улицу, едва только звучал сигнал воздушной тревоги, и призывали жителей своего участка спускаться в убежища, а затем сами спешили туда, чтобы отметить прибывших, после чего вновь обходили дома и поторапливали отстающих. А после окончания налета они проверяли тех, кто предпочел остаться в квартире, – все ли у них в порядке. Они первыми находили неразорвавшиеся снаряды и сообщали в центральную диспетчерскую, и они же встречали саперов, которых диспетчеры высылали к месту «инцидента» (служебный термин, к которому мы все скоро привыкли). Именно дежурные успокаивали плачущих, утешали раненых и умирающих. Они несли детей и стариков, тащили связки одеял и узлы с пожитками, порой довольно странными, которые некоторые чудаки хотели непременно захватить с собой в бомбоубежище. Они будили тех, кто слишком крепко спал и не слышал тревоги, шутили и подбадривали ворчунов, благодарили оптимистично настроенных и готовых помочь и являли поистине чудеса дипломатии, поддерживая порядок в убежищах в те первые, самые страшные недели «Блица», когда разворачивалась битва за Лондон. В разгар одного из налетов я встретила Нони и Тиши Иредейл Смит – дежурных нашего района – в аккуратных костюмах и безукоризненно причесанных среди полуодетых и растрепанных волонтеров, бегущих со списками в руках собирать свою «паству» и отмечать галочками прибывших на место. Джордж Эванс – наш почтмейстер, уравновешенный и спокойный; майор Кристи; Конни Оудес на своем неизменном велосипеде: маленькая, симпатичная и деловитая, она ухитрялась справляться с рассерженными громилами и даже с буйными пьяницами.

Первой из крупномасштабных трагедий, случившейся в самом начале операции «Блиц», стало прямое попадание снаряда в убежище на Бофорт-стрит. Оно находилось в подвале многоэтажного дома. Погибло много народу, в том числе и дежурная – Джин Дарлинг. Первые жертвы, поступившие в наш медицинский пункт, вели себя неестественно спокойно: люди замкнулись, почти никто не хотел разговаривать. Думаю, основной причиной их подавленного состояния были шок и тревога за пропавших родных. Нас поразило тяжелое молчание пациентов и равнодушие к собственным травмам – глубоким порезам и ссадинам. Грязь, пыль и копоть, которые они приносили с собой, мгновенно свели на нет все наши усилия по наведению чистоты в приемном покое. На занятиях нас учили распознавать признаки шока, но, как выяснилось на практике, в разных случаях он проявлялся совершенно по-разному. Кроме того, возникало неприятное чувство, что убежища отнюдь не так безопасны, как мы полагали. Ведь останься эти люди дома, многие сейчас были бы живы. Но никто не мог ответить на наши сомнения, а являясь служащими подразделения гражданской обороны, мы обязаны были рекомендовать жителям пользоваться бомбоубежищами.

Разбор завалов на Бофорт-стрит продолжался до утра 9 сентября. В это утро вновь завыла сирена, прямо средь бела дня. Я как раз шла вместе с Вики в ратушу, чтобы узнать, когда мне следует заступать на дежурство. И почти сразу вслед за объявлением тревоги над головой раздался рев самолетов и в небе началось движение. Первые далекие разрывы прогремели, когда я была на углу Флад-стрит. Мимо меня торопливо прошли несколько дежурных, призывая людей спускаться в убежища. Однако лондонцы продолжали заниматься своими делами, похоже, никто не спешил следовать их призыву. Я продолжала путь, но немного ускорила шаг.

– Идите в укрытие! – строго скомандовал очередной дежурный, притормаживая возле тротуара свой велосипед.

– Мне нужно на службу, – ответила я.

– В таком случае поторопитесь. Либо переждите налет, а потом пойдете на службу, – не отступал он.

В этот момент неподалеку раздался ужасный взрыв. Я бросилась на землю, как нас учили, подминая под себя Вики. Когда все стихло, я поднялась на ноги, в воздухе висело густое облако пыли, а повсюду валялись осколки стекла. К горлу подкатила тошнота, однако моя такса вела себя так, словно никакого грохота и в помине не было. Не знай я, что у Вики отличный слух, решила бы, что собака глухая. Тем временем в небе разворачивалась погоня, причем все происходило на небольшой высоте: спитфайер преследовал немецкий самолет, который продолжал двигаться вдоль Кингс-роуд, методично сбрасывая бомбы. Я опрометью бросилась к ратуше, не обращая внимания на крики рассерженных дежурных: «Куда? В укрытие?!» Один нагнал меня и схватил за локоть, когда я уже почти добежала до Кингс-роуд.

– Почему не в бомбоубежище? – рявкнул он.

– С собаками не пускают, – сказала я. – К тому же мне надо на службу.

– А мне плевать, куда вам надо. Немедленно в укрытие… Ложись! – перебил он сам себя.

Я снова рухнула на тротуар. Оглушительный взрыв сотряс всю округу. Затем еще и еще. Теперь я перепугалась не на шутку. В конце концов нам с Вики удалось добраться до ратуши и укрыться за ее толстыми стенами в лабиринте извилистых коридоров. Такса по-прежнему не проявляла признаков беспокойства: похоже, грохот совершенно не тревожил ее. Я порадовалась, что не усыпила собаку, как сделали многие владельцы, опасаясь, что их питомцы не выдержат адского шума бомбежек. Мистер Брод, ветеринар, признался однажды, что с началом «Блица» только и делал, что уничтожал домашних животных – собак, кошек, птиц. Печальное занятие для ветеринарного врача, чье призвание спасать, а не губить, меж тем ему приходилось лишать жизни прекрасные, полные сил создания.

В диспетчерской кипела работа. Все были взбудоражены. Служащих пока хватало, но меня попросили остаться на случай, если позже понадобится помощь. Здесь я узнала, где именно упали бомбы. Первая – на Чейни-Уок, тот взрыв я слышала, когда бежала по набережной, – совсем рядом с домом Уистлера, где проходили собрания нашего комитета. Вторая – на Брамертон-стрит, затем – на Кингс-Корт-Норт (всего один квартал к западу от ратуши) и на Смит-стрит – это была последняя бомба, которую немец успел сбросить, прежде чем его настиг наш спитфайр в районе Сент-Леонард-Террас.

Отбой тревоги прозвучал довольно скоро. Рейд был стремительным, но недолгим. Охота за налетчиком началась еще на подступах к городу. Как мы успели убедиться, наблюдая за воздушными боями в Ньюлендс-Корнер, истребители Королевских ВВС всеми силами старались не пропускать немцев к столице.

Я заметила, что башенные часы на ратуше остановились ровно без десяти шесть. Все стихло, на небе по-прежнему сияло солнце, стоял красивый осенний день. Но беспорядок на улицах был ужасный. Все службы – пожарные, спасатели, скорые – выехали к местам разрушений. Вернуться назад оказалось непросто. Флад-стрит, Манор-стрит и Смит-стрит были перекрыты, как и Брамертон-стрит. Тротуары и проезжая часть были засыпаны осколками стекла. Витрины некоторых магазинов выбило полностью. Ни специальные сетки из проволоки, ни хваленая липкая лента и целлофан, которые правительство горячо рекомендовало использовать в качестве укрепления, не помогли. В домах не осталось почти ни одного целого окна. Беспокоясь о моих подопечных беженцах, я направилась проведать их. Мне удалось прошмыгнуть по Мэнор-стрит лишь потому, что я была одета в форму медсестры. В доме по левой стороне Суон-Корт снесло переднюю стену. Теперь здание напоминало кукольный домик с раздвижной панелью: интерьеры комнат предстали на всеобщее обозрение, словно макеты на выставке «Идеальный дом». Осколки валялись повсюду. Мне пришлось нести Вики на руках, иначе бы она порезала лапы. Я торопливо шагала в направлении Чейн-Плейс, вскоре мы благополучно добрались до места.

Кэтлин была в порядке, но волновалась за Энн, ожидая, что дочь появится с минуты на минуту, но та всё не шла. Точно так же я переживали за миссис Фрит – обычно после обеда экономка уходила к себе и возвращалась к шести вечера. Налет мог застать ее в пути. По словам Кэтлин, собаки – Паук и Сьюзен – были напуганы до полусмерти. Она решила отправить своих питомцев в деревню. Миссис Фрит наконец прибыла – такая же невозмутимая, как Вики, – и сообщила, что вокзал Виктория подвергся обстрелу. Я тут же позвонила в больницу – узнать, не нужна ли моя помощь. К нам в медицинский пункт поступили пострадавшие, но травмы не тяжелые, в основном порезы осколками стекла; они пока справляются. Поскольку ни в больнице, ни в ратуше мои услуги сегодня не требовались, я отправилась навестить беженцев. Узнав в диспетчерской, что бомба упала на Сент-Леонард-Террас, я встревожилась – общая столовая, где бельгийские женщины готовили обед, находилась неподалеку. К счастью, все обошлось, их всех отправили в укрытие. Однако рассерженные физиономии кухарок красноречиво свидетельствовали о том, что, по их мнению, налет нанес им урон. Как и остальные беженцы, которых Хильда Рид железной рукой согнала в бомбоубежище, женщины громогласно выражали свое возмущение: авианалеты должны происходить ночью, с какой это стати враги вздумали заявиться средь бела дня? Действительно, с чего вдруг люфтваффе взбрело в голову нарушать установленный порядок вещей? Если бы не Королевские ВВС, перехватившие большую часть самолетов в районе побережья, сегодня днем на наши головы просыпалось бы гораздо больше бомб.

Я спросила у коллег в медпункте, где сейчас находится доктор Ричард Кастилльо. Мне ответили, что он уехал вместе с мобильной бригадой больницы Святого Стефана. Когда я услышала от диспетчеров в ратуше, что на Брамертон-стрит серьезные разрушения, то первым делом испугалась за нашего доктора, жившего в тех краях. Одним из самых тяжелых испытаний для сотрудников центральной диспетчерской было получать и обрабатывать сообщения о разбомбленных домах, в которых жили их родные, друзья и знакомые. Но они продолжали методично выполнять свои обязанности – принимали сообщения об инцидентах, тщательно фиксируя место и время.

Накануне доктор Кастилльо несколько часов занимался пострадавшими из разрушенного убежища на Бофорт-стрит, а сегодня утром работал с двумя дежурными из отряда гражданской обороны – Бертом Торпом и Мэтью, – готовя тела погибших к вывозу. Сегодня, когда доктор отправился по очередному вызову, с его собственной семьей случилась беда. Как и с близкими Берта Торпа, который жил на Смит-стрит. Разбор завалов на месте, где стоял дом доктора, все еще продолжался, но его жену, младшую дочь и сына пока не нашли. В настоящий момент все трое считались погибшими.

Это была первая трагедия, произошедшая с человеком, которого мы знали лично. Доктор Кастилльо был хорошо известен не только как врач службы гражданской обороны, у него также имелась обширная частная практика в Челси. Пациенты, среди которых была и я, любили и ценили нашего замечательного доктора. Его коллега, доктор Элис Пеннелл, тоже жила на Брамертон-стрит, но в другом конце, ближе к Кингс-роуд. Ее дом уцелел, если не считать выбитых стекол. Сама доктор Элис не пострадала.

Раскопки на месте рухнувшего дома доктора Кастилльо стали нашей местной легендой времен «Блица». Первой на развалинах оказалась старшая дочь доктора, Джо Окман, и дежурный отряда гражданской обороны. Вскоре к ним присоединился преподобный Эроусмит вместе с викарием из ближайшей церкви. Вчетвером они принялись голыми руками растаскивать обломки. Внезапно из-под плит раздался голос. Как выяснилось, он принадлежал посыльному – семнадцатилетнему пареньку по имени Фокс. После неимоверных усилий с помощью еще двух дежурных им удалось наконец приподнять плиту и освободить пленника. Мальчишка выбрался цел и невредим, отделавшись синяками и ссадинами. Это было настоящее чудо! Вероятно, в тот момент, когда упала бомба, он находился позади здания.

Прибыли спасатели со специальным оборудованием. Они обследовали развалины, но снизу больше не доносилось ни звука. Похоже, Фокс был единственным выжившим. Дом, в котором жила счастливая семья, в мгновение ока исчез с лица земли, осталась лишь груда камней, под которыми были погребены жена и дети доктора, – мрачный курган, напоминавшей о том, что здесь пронеслась сама смерть.

Четыре дня спустя, когда спасатели всё еще продолжали разбирать обломки, они услышали слабый стон «мама» – голос шел откуда-то из глубины, из того места, где раньше находился подвал. Используя деревянные балки в качестве подпорок, спасатели проделали тоннель длиной около тридцати футов. Действуя с невероятным терпением и осторожностью, они протиснулись вниз. Через семь с половиной часов после того, как спасатели услышали зов о помощи, им удалось извлечь на поверхность двенадцатилетнюю дочь доктора Кастилльо, Милдред. Четверо суток эта отважная девочка провела под завалами, по шею засыпанная песком и щебнем, и большую часть времени она находилась в сознании. В Челси героизм Милдред стал притчей во языцех. Пока шла работа, спасатели поили девочку горячим чаем через пластмассовую трубочку и кормили печеньем. Она попросила дать ей четки, прежде чем начался мучительный путь к свободе, долгий и опасный путь, длившийся несколько часов: спасатели дюйм за дюймом продвигались по тоннелю, потребовалось все их упорство и мужество, чтобы проползти в узком проходе, вытягивая наверх свою драгоценную находку. Наконец Милдред была освобождена, девочка и трое спасателей благополучно выбрались наверх. Тела матери и младшего брата Милдред, Ричарда, позже были найдены под руинами.

В течение долгих часов, пока строился тоннель, обитатели Челси, затаив дыхание, наблюдали за его прокладкой, всей душой сочувствуя доктору Кастилльо: невозможно представить, что пережил за это время несчастный отец. Тем же, кто никогда не видел, как работают спасатели, трудно даже вообразить, сколько мужества потребовалось Джорджу Вудворту, Уолли Капону и Джорджу Питману, которые виртуозно справились со своей задачей. Одно неосторожное движение, малейший промах – и вся конструкция рухнет, похоронив под собой и спасателей, и девочку. А ведь им нужно было не только добраться до цели, но и проделать обратный путь – возвратиться из объятий смерти вместе с ребенком. Все трое были далеко не юноши, среди спасателей вообще редко попадались молодые люди. Те уходили на фронт, оставляя пожилых мужчин и женщин справляться с последствиями «Блица».

Эта история произвела на нас огромное впечатление. Ребенок – не особенно крепкий – пережил страшное испытание с невероятной стойкостью, сравнимой разве что со стойкостью ее отца, продолжавшего исполнять свой врачебный долг, несмотря на огромную личную потерю. Имена спасателей несколько недель были у всех на устах. Позже я разговаривала с Уолли Капоном, но тот лишь скромно пожал плечами: «Это наша работа. Если тебе случится застрять под руинами, мы в два счета тебя вытащим».

На Сент-Леонард-Террас упала фугасная бомба – ужасно неприятная штука. К счастью, ни один из самых красивых домов в этой исторической части Лондона не пострадал, как не пострадал и дом доктора Саймса – главного врача службы гражданской обороны, который отвечал за мобильные медицинские отряды и санитарные бригады. Погибших также не было. И все же вражеский самолет, удиравший от нашего спитфайра, оставил за собой немало разрушений.

Бомбежка повредила часть газовых и водяных магистралей. Давление газа в трубах упало, так что требовалась уйма времени, чтобы вскипятить чайник. Подозревая, что с этой проблемой мы будем сталкиваться регулярно, я первым делом отправилась в магазин и купила сразу два электрочайника. Мама рассказывала, как во время Первой войны они экономили на топливе: если поместить кастрюлю с только что приготовленной пищей в ящик, набитый сеном, еда долго не остывает. Мы с миссис Фрит соорудили такой утеплитель, воспользовавшись ящиком, любезно предоставленным нам хозяином бакалейной лавки мистером Фереби. В свою очередь, миссис Фереби чрезвычайно заинтересовалась нашим изобретением. Стало очевидным, что из-за отсутствия газа нам придется привыкнуть обходиться без горячих ванн. Кроме того, существовала и другая, гораздо более серьезная угроза, от одной мысли о которой меня бросало в дрожь: в дальнем углу моей студии находился высокий открытый камин; если взрывной волной содержимое дымохода выбросит в комнату, это будет настоящая катастрофа. Учитывая, что мы жили рядом с рекой – а люфтваффе прежде всего стремились разрушить электростанции и мосты через Темзу, – вероятность катастрофы была далеко не призрачной. Бомбы сыпались в воду как горох, каждое падение сопровождалось гулкими взрывами. Предвидя тактику противника, рядом с настоящими мостами, соединяющими Баттерси-парк и центральную набережную, заранее были построены временные переправы. К счастью, заряды летели мимо цели, пока ни один мост не пострадал.

В ночь на одиннадцатое сентября наши зенитные батареи открыли ураганный огонь по вражеским самолетам. Грохот стоял ужасающий, но жители встретили его с ликованием. Эффект был просто ошеломляющий! «Теперь-то мы им покажем! Наши зенитки сделают из них решето! Скоро визиты непрошеных гостей прекратятся…» Горожане радостно приветствовали гневный лай орудий, который смешивался с завыванием сирен и свистом падающих бомб, – эта оглушительная какофония обрушилась на Лондон и покатилась, словно океанская волна, охватывая одну часть города за другой. Теперь вдобавок к бомбам с неба сыпались осколки зенитных снарядов. В ту, первую, ночь сверкающий огневой вал был просто великолепен, и с каждой последующей ночью он только нарастал. Однако налеты не прекращались, теперь и днем объявления воздушной тревоги стали обычным делом, они могли застать нас в любой момент в любом месте. Поэтому люди были всегда наготове. Однажды я встретила Сюзанну, которая отправилась за покупками в ближайшую лавку, в армейской каске – более элегантной каски мне видеть не приходилось: казалось, ее сделали на заказ, как шляпку. Сюзанна призналась, что это французская каска времен Первой мировой, некогда принадлежавшая ее брату. Все жители обязаны были иметь при себе каски. Если во время налета защитный головой убор болтался у вас на локте, дежурный имел право сделать замечание и потребовать надеть его как полагается. Моя каска была ужасно тяжелой и не подходила по размеру. По долгу службы Ричарду часто приходилось сотрудничать с мистером Роком Карлингом – хирургом и специальным советником при министерстве внутренних дел. Мы подружились с этим симпатичным человеком. Тот решил, что, коль скоро из-за работы в больнице мне часто приходится бывать на улице в ночное время, нужно подобрать для меня что-то более достойное. Рокки – так у нас прозвали мистера Карлинга – раздобыл отличную каску, на которой я вывела свое имя и личный номер, как того требовали правила, а также добавила небольшую роспись масляной краской. Но даже после модификации моя каска не шла ни в какое сравнение с изящной французской каской Сюзанны – всё же французы знают толк в модных шляпках, пусть и железных!

Когда начинался очередной налет, магазины закрывались. Перед вашим носом могли захлопнуть дверь, оставив вас ни с чем. То же происходило на вокзалах и на автобусных станциях; что касается такси – по словам доктора Керр, таксисты, соглашавшиеся отвезти ее в больницу, требовали огромную сумму сверх положенного тарифа, ведь по инструкции после объявления тревоги все население должно было находиться в укрытии. Это была даже не инструкция, жесткий приказ. Однако власти не могли предвидеть, что налеты будут происходить и днем, и ночью и инструкции отпадут сами собой. Ведь людям нужно покупать еду, ходить на работу – жизнь продолжается, несмотря на бомбежки.

Доктор Керр отметила, что многие пациенты жалуются на общее недомогание, симптомы варьировались от «ноющая головная боль» до «не могу проглотить ни куска». Чаще всего она связывала это с бессонными ночами в бомбоубежищах и тревогой, ставшей постоянной спутницей многих обитателей Лондона. Издерганные люди отчаянно пытались приспособиться к новым условиям жизни. Многие сетовали на то, что постоянно приходится быть на глазах у других, зачастую наспех одетыми и неумытыми. И в то же время признавались, что не могут долго находиться в одиночестве – их охватывает страх, а среди людей они чувствуют себя гораздо спокойнее.

«Блиц» принес кое-что помимо бомбежек. Он заставил людей начать разговаривать друг с другом. Теперь люди в магазинах, в автобусах, на улицах часто обращались ко мне, удивительным образом открываясь в своих мыслях и чувствах, делясь тем, что и как они думают, и тем, что и почему ощущают. Всем нравилась форма медицинской сестры. Мои случайные собеседники восхищались медиками, пожарными, спасателями, дежурными отрядов гражданской обороны, но их раздражало, что приходится спать на узких лежанках в убежищах среди сотен незнакомцев. «Блиц» послужил толчком к еще одному процессу, медленному и трудному, начавшемуся до войны, – разрушению классовых барьеров в британском обществе.

И вновь в Челси от прямого попадания бомбы пострадало одно из крупных общественных убежищ, где скрывались жители многоквартирного дома и близлежащих коттеджей, расположенных на Флад-стрит. Это случилось рано утром 13 сентября. В результате удара разорвало водопроводные трубы. Пострадавшие, которых доставили к нам в пункт первой помощи, были покрыты грязью и промокли насквозь. Мы заворачивали их в одеяла и сажали отогревать ноги в тазах с горячей водой, пока волонтеры искали сухую одежду. Многие находились в состоянии шока, и у всех был серьезные ушибы и глубокие порезы. Судя по всему, большие убежища приобретали дурную славу. Попавшие под удар люди были убеждены, что эти конструкции видны с воздуха и представляют собой отличную мишень. В соседнем квартале на Полтонс-сквер жители остались без газа. Один из дежурных на улице погиб.

Рассказы о бомбардировках вообще, а также истории о конкретном налете, который человеку довелось пережить лично, стали предметом всеобщего интереса и главной темой бесед, предоставляя рассказчику возможность поразить своих слушателей. Однако налеты случались так часто, а истории плодились с такой невероятной скоростью, что теперь почти у каждого была своя собственная легенда, гораздо более захватывающая, чем у собеседника.

Четырнадцатое сентября – день, который мы вряд ли забудем. Во время дневного налета снова было поражено укрытие, на этот раз находившееся под церковью Святого Искупителя, старинным зданием с массивными каменными стенами. Я бывала там пару раз и видела укрытие, сооруженное в крипте собора. Некоторым из беженцев так понравилась сама идея прятаться от бомбежек в церкви, что они попросили перевести их туда, и я отправилась проверить, действительно ли оно надежное, – благо церковь находилась рядом с больницей. Хотя позже мы отговорили наших подопечных от этой затеи, поскольку от их дома до церкви путь был неблизкий. Однако среди жителей Челси убежище пользовалось популярностью: как и беженцы, люди считали, что под церковной крышей они будут в большей безопасности. В результате в тот момент, когда в собор угодила бомба, в крипте было полно народу.

Сообщение о взрыве в церкви Святого Искупителя на Аппер-Чейн-роуд поступило в диспетчерскую в 18:32, в нем говорилось, что в здании начался пожар, есть пострадавшие. Затем один за другим полетели запросы: выслать пожарные расчеты, нужна скорая, жертв много, требуются простыни – накрывать погибших.

Бомба влетела в здание под углом, пробила пол и взорвалась в крипте, где находились в основном женщины и дети. Один из наших коллег-волонтеров – Джордж Троп, которого мы звали Бертом, – погиб: он специально заглянул в убежище, чтобы успокоить и подбодрить людей. Берт знал, как сильно они нервничают во время налетов и нуждаются в словах поддержки. Он всегда так поступал, хотя визиты в бомбоубежище не входили в его обязанности. Берт отправил Джо Окман патрулировать улицы, а сам спустился в крипту собора, мгновение спустя ее разнесла бомба. Снаряд разорвался в самой людской гуще. Одна из бывших там женщин, которую я после навещала в больнице Святого Луки, сказала, что это было похоже на настоящую бойню – точнее, она сравнила увиденное с гравюрой «Резня в Канпуре», где изображено убийство британцев во время восстания сипаев в Индии. Искалеченные тела, оторванные конечности, кровь и плоть вперемешку со шляпками, пальто, туфлями, детскими игрушками и разными мелочами, которые люди считают нужным прихватить с собой в бомбоубежище. «Их буквально разодрало на куски. В центре крипты возвышалась груда трупов», – добавила женщина. Сама она была серьезно ранена, но в момент взрыва находилась за колонной, и это спасло ей жизнь.

Лен Лэнсделл и Джо Окман первыми примчались на место происшествия, вскоре прибыли спасатели и пожарные. Дежурным не сразу удалось попасть в крипту, поскольку дверь с другой стороны оказалась прижата телом тучной женщины. Каменный уголь, которым отапливали собор, был свален здесь же возле одной из стен. От взрыва уголь воспламенился, помещение заволокло дымом, в густых клубах ничего невозможно было разобрать. Джо и Лен принялись тушить его с помощью ручных насосов, пока церковь не превратилась в крематорий. Тело Берта лежало лицом вниз. Джо перевернула его. «Лучше бы я этого не делала», – призналась она позже. Лучше бы Джо запомнила Берта таким, каким видела его в последний раз, за несколько минут до гибели. Позже снаряжение Берта принесли на пост, оно было насквозь пропитано кровью.

Прибывшие спасатели творили настоящие чудеса! К девяти часам все раненые были извлечены из-под завалов и уложены на носилках в церковном зале под присмотром служащих отряда гражданской полиции и священника, отца Фали. Доктор Кастилльо, как всегда, потрудился на славу. К нам в пункт первой помощи также доставили пострадавших. Ими занималась доктор Грэм Керр, она показала нам несколько случаев редких переломов и прокомментировала свои действия. Волонтеры слушали ее открыв рот. Наблюдать за работой доктора Керр – быстрой, ловкой и аккуратной – само по себе было потрясающим уроком.

После таких налетов с большим количеством жертв возникала необходимость сделать одну крайне важную вещь, но наши начальники всячески противились тому, чтобы поручать ее выполнение волонтерам: помочь собрать расчлененные тела воедино и подготовить их к захоронению. Тяжелое и мрачное занятие. Тела, а точнее, куски тел хранились во временных моргах. Бетти Комптон считала, что мы слишком молоды и неопытны для подобной работы, однако кто-то должен был ее делать. Когда выхода не оставалось, нас отправляли в морг парами. Бетти спросила, согласна ли я помогать собирать тела, тем более что мне уже приходилось видеть трупы, когда в Художественной школе Слейда мы изучали анатомию. В первый раз меня отправили в паре с девушкой по имени Шейла, которую я не очень хорошо знала. Работа была не из приятных, но мы старались избегать лишних эмоций, действуя деловито и слаженно. Требовалось сформировать тело так, чтобы при погребении родственники (не видя покойного) могли думать, что их любимый человек более-менее цел. Задача порой оказывалась достаточно сложной, поскольку многих частей не хватало. «Настоящая головоломка, правда, мисс?» – сказал однажды работник морга. Зловоние – самое ужасное, с чем приходилось сталкиваться при решении этой головоломки, а еще осознание того, что лежащие на столе разрозненные ошметки плоти совсем недавно были живым дышащим человеком. Когда работать становилось совсем невмоготу, мы выходили во двор – выкурить сигарету. Однажды какой-то не в меру ретивый поборник порядка увидел Шейлу с сигаретой в руке и написал жалобу на медсестру, которая курит, находясь при исполнении служебных обязанностей. Бетти Комптон, неизменно защищавшая волонтеров, была возмущена кляузой, как и тем, что нас вообще отправляют собирать расчлененные трупы. Я была согласна с ней: на мой взгляд, этим следовало бы заниматься мясникам.

Преодолев первоначальное отвращение, я научилась сосредотачиваться на самой задаче, испытывая жутковатое удовлетворение от того, что тело полностью восстановлено. Правда если проявить излишнюю щедрость с одним, обнаружится печальная недостача с другими. И непременно находились части, которые странным образом не подходили ни одному из усопших. Как правило, в нашем распоряжении оказывалось слишком много ног.

Работа в морге требовала выдержки и крепкого желудка, стоит немного расслабиться – и тебя непременно вывернет наизнанку. Единственное, что помогало справиться с подступающей к горлу тошнотой, – это представить, что я снова нахожусь на уроке анатомии. Но там ноги и руки, на которых мы изучали строение мышц, были тщательно заспиртованы и хранились в специальных сосудах, так что они вообще не ассоциировались с частями человеческого тела. Думаю, после всего увиденного мое представление о ценности жизни сильно пошатнулось: как выяснилось, жизнь можно легко отнять, один взрыв – и человека разнесло в клочья; точно так же внезапно налетевший порыв ветра сметает дорожную пыль.

После каждой чудовищной бомбежки приходилось собирать тела погибших и готовить их для достойного христианского погребения, но каким же чудовищным казался сам факт, что эти живые существа превращены в отвратительное месиво другими живыми существами, так называемыми христианами, и что то же самое британские бомбардировщики делают на территории Германии. После каждого налета с сотнями жертв меня охватывал гнев, я не могла дышать от ярости – какие только способы не изобретают люди, чтобы убивать других людей!

Первый визит в морг подействовал на меня угнетающе. На следующий день, в воскресенье, Рокки Карлинг пришел к нам на ланч, а затем мы отправились на прогулку в Баттерси-парк. Рок с глубоким пониманием отнесся к тем вещам, которые так потрясли меня. После нашего разговора я почувствовала себя намного лучше. Он сказал, что они с Ричардом посещали морги в различных частях страны, поскольку в обязанности Рокки как хирурга и советника министерства внутренних дел входило изучение характера поражений при взрывах снарядов и бомб. Однажды, когда они были в морге Гиллингема, начался страшный налет. Ричард невозмутимо заметил, что, если им с Рокки суждено погибнуть, лучшего места не придумаешь.

Пятнадцатого сентября бомбили Букингемский дворец. Британцы были возмущены этим варварским актом, однако к возмущению примешивалось теплое чувство благодарности монарху, который вместе со своим народом разделяет испытания и тяготы, выпавшие на долю страны. В дворец попали две бомбы, и обе не разорвались.

Неразорвавшиеся снаряды были настоящим кошмаром. Иногда, просыпаясь утром, мы понимали, что оказались в западне: все окрестные улицы перекрыты, пока саперы не сделают свою работу, пройти невозможно. В другой раз неразорвавшаяся бомба лежала на Чейн-Корт, через несколько домов от нашего, и нам пришлось срочно эвакуироваться. Офицер инженерно-саперной службы – молодой и чрезвычайно энергичный – настаивал, чтобы мы находились на безопасном расстоянии, пока он разбирается с бомбой, при этом всячески презирал опасность, которой подвергался сам. Он доверительно сообщил мне, что буквально живет саперным делом и знает бомбы, как мать знает собственных детей. Мне стало интересно, знает ли его собственная мать, как рискует ее сын. Этот парень казался таким юным и полным жизни.

Я отправилась к Сюзанне и застала у нее целую делегацию бельгийцев с длинным списком претензий и бытовых жалоб. Однако я поражалась, с каким терпением беженцы принимали необходимость чуть ли не каждую ночь проводить в бомбоубежище. Когда я высказала свои мысли вслух, мадам С. усмехнулась: «Знаете, мы ужасно напуганы. И будь мы одни, наверняка поддались бы панике. Но вы, британцы, настолько сдержанные, что мы и пикнуть не смеем».

Лишь изредка в газетах публиковали списки объектов, подвергшихся бомбардировке. Утаивание этой информации от жителей Лондона, которые каждый день по пути на работу и с работы своими глазами видели зияющие провалы и унылые груды обломков там, где еще вчера стояли дома, выглядело смешным и нелепым. Нас убеждали, что сведения о нанесенном ущербе следует держать в секрете от врага, хотя, судя по сводкам германского радио, где подробно описывались разрушенные здания, немцы были прекрасно осведомлены о том, что именно они разбомбили.

В день нашего с Ричардом венчания случился очередной налет. В результате никто из приглашенных на церемонию не явился, но самое главное – не было ни одного из свидетелей. Мы вышли на пустынную улицу и отыскали двоих таксистов, которые относились к бомбежкам с философским спокойствием: мол, бомбы не бомбы, а заработок важнее. Какой смысл прятаться от смерти в убежище, если потом помрешь с голоду? Оба с большой охотой и чрезвычайной ответственностью исполнили роль свидетелей, а затем бросили жребий – кому везти новобрачных в клуб «Гардиан», где мы устраивали небольшой обед для близких друзей. По дороге в клуб прозвучал отбой тревоги. Большинство гостей сумели добраться вовремя, хотя некоторые опоздали, потому что дежурили в отрядах гражданской обороны. Энн отпросилась с работы и пришла вместе с Кэтлин, а миссис Фрит дожидалась дома. Они встретили нас вместе с Вики, на шее у таксы красовалась белая шелковая лента, а вся мастерская была украшена цветами. Мистер Фереби из бакалейной лавки напротив прислал несколько бутылок шампанского.

Вечером к нам еще заглянули друзья – поздравить и выпить за наше здоровье. Но вскоре завыли сирены воздушной тревоги, и им пришлось спешить на дежурство. Первую брачную ночь мы провели на крыше в компании Энн, Сесила и Ларри, сражаясь с зажигалками. Ларри больше не был моим постояльцем, но остался другом и желанным гостем в нашем доме. Борьба с фугасами – невероятно увлекательное занятие, особенно если в перерывах между тушением огня вы пьете шампанское. Наконец наступило затишье, и мы решили лечь спать. Одну из бутылок, подаренных мистером Фереби, мы открыли, но выпить не успели, однако успели оценить отменное качество французского шампанского, к тому же в теперешних условиях французские вина становились редкостью. Поэтому мы аккуратно заткнули ее пробкой и поставили в ведерко со льдом, собираясь выпить перед сном, но забыли.

Ранним утром нас разбудили громкий хлопок и шипение. Я подумала, что в окно влетела зажигалка – звук был очень похож на тот, который издавали эти маленькие верткие снаряды. Но никаких признаков фугаса не обнаружилось, лишь на кровати валялась пробка от шампанского, а весь потолок был залит вином. Разглядывая пятна на штукатурке, оставленные нашим свадебным подарком, мы поражались, на какую высоту способна взметнуться струя хорошего французского шампанского.

Девятнадцатого сентября Челси посетили король и королева. Это был неофициальный визит, но новость все равно просочилась, и люди высыпали на улицы. Выстроившаяся вдоль Кингс-роуд толпа встречала монархов приветственными криками. Им показали руины дома доктора Кастилльо и рассказали о чудесном спасении Милдред Кастилльо. Весь отряд спасателей был представлен высоким гостям. Король и королева пожали героям руки. Джордж Питман в подробностях описал детали операции по спасению девочки.

– Вы проделали грандиозную работу! – сказал король.

– Обычная смена, сэр, – развел руками Питман. – Оплата не зависит от объема работы.

Другой спасатель, Уолли Капон – на тот момент Уолли было пятьдесят четыре года, – позабавил королеву, сказав:

– Люди в наше время полагают, что старики ни на что не годятся, что главное слово за молодыми. Ничего-ничего, теперь старые зубры покажут, на что способны.

Дальше их величества прошли боковыми улочками к церкви Святого Искупителя на Аппер-Чейн-роуд. Здесь им рассказали о трагедии, случившейся в ночь на 14 сентября, когда погибли укрывшиеся в крипте люди, в том числе и наш Берт. И только тогда я узнала, что во время прошлой войны Берт был служащим Королевского медицинского корпуса и работал в больнице Святого Марка.

Чиновники и высокопоставленные лица местного муниципалитета выстроились в очередь, чтобы выразить свое почтение королю и королеве. Когда толпа собралась возле здания церкви, королева, оставив своих чиновников, подошла к стоявшим неподалеку дежурным отряда гражданской обороны, большую часть которого составляли женщины, и попросила познакомить ее с людьми. Джо Окман и Лен Лэнсделл тоже были там. Королева беседовала со всеми собравшимися. Разговор получился живым и непосредственным. Лэн, сапожник, невероятно жизнерадостный человек, обладал нескончаемым запасом шуток, словно герой американского вестерна. Беседа королевы и дежурных на улице возле руин старинной церкви особенно ярко врезалась мне в память. Несомненно, королева Елизавета прекрасно понимала, насколько велика роль этих простых людей, которые хоть и не являются «звездами» первой величины, но составляют подлинное ядро всей системы гражданской обороны. Без их самоотверженной работы невозможны были бы такие удивительные случаи, как спасение дочери доктора Кастилльо.

В тот день многие из нас видели монархов вблизи. Мы испытывали необычайное чувство общности, зная, что их дом в Лондоне тоже недавно подвергся бомбардировке, а также разделяли общую скорбь по погибшим. Везде, где появлялись король и королева, возникала атмосфера тепла и доверия. Королева Елизавета, изысканная и элегантная, была гораздо красивее, чем на любой из ее фотографий. Она улыбалась нам своей прекрасной открытой улыбкой. Король Георг выглядел измученным и напряженным, но с подкупающей искренностью говорил с теми, кто нес службу в различных подразделениях гражданской обороны, заставляя людей чувствовать, что монарх в полной мере понимает всю тяжесть обрушившихся на них страданий.

В следующее воскресенье, выступая по радио из Букингемского дворца, король отметил прекрасную работу служб гражданской обороны и объявил об учреждении медали Георга, которая по рангу будет стоять рядом с Крестом Виктории[56]. Его поддержка воодушевила людей, начавших падать духом при мысли о том, что рассчитывать на скорое окончание «Блица» не приходится и что в ближайшие зимние месяцы «сюрпризы», принесенные сентябрем, продолжатся. В том же выступлении король сообщил нам о гибели лайнера «Сити-оф-Бенарес», шедшего в Канаду, на борту которого находились девяносто эвакуированных детей. Немецкая подлодка торпедировала судно в открытом море в шестистах милях от побережья. В результате восемьдесят три ребенка погибли либо пропали без вести, также погибли семеро из девяти сопровождающих взрослых, в том числе полковник Болдуин Уэбб, член парламента. Большая часть команды и капитан ушли на дно вместе со своим кораблем.

Случившееся заставило большинство родителей, готовых отправить своих детей на другую сторону Атлантики, отказаться от участия в разработанной правительством программе эвакуации. Когда немногие выжившие смогли рассказать о том, что творилось на борту тонущего лайнера, по стране прокатилась волна возмущения. Трудно даже представить чувства несчастных родителей: они-то были уверены, что отсылают детей в безопасное место. В то время как их маленькие сверстники, эвакуированные в сельские районы Англии, Уэльса и Шотландии, живы и здоровы.

«Уничтожьте фашистов! Пустите их всех на дно!» – неслось отовсюду. Точно так же кричали люди, чьи близкие погибли под бомбежками: «Разбомбите их города! Сровняйте с землей!» Судя по военным сводкам, поступавшим с территории нейтральных стран, например из Швеции, именно этим мы и занимались. Преступления нацистов вызвали негодование и ненависть по всему миру. Двое моих маленьких кузенов, находившихся на борту «Сити-оф-Бенарес», погибли. Их мать долго сомневалась, стоит ли отправлять детей, но в конце концов уступила желанию мужа и согласилась расстаться с сыновьями.

Глава третья

Теперь, когда беженцы были так или иначе устроены, бывшая детская больница на Чейни-Уок начала принимать людей, оставшихся без крова в результате бомбежек. В начале «Блица» к нам поступали жители из районов, прилегающих к докам, затем – из Сити и Ист-Энда и больше всего из Бермондси, где разрушения оказались особенно сильными. Некоторые из поступивших были очень грязными, настолько грязными, что другие пациенты отказывались находиться с ними в одной палате, жалуясь на ужасающее зловоние. Санитарный инспектор приказал отмыть «грязнуль», но многие обитатели Ист-Энда за всю жизнь не то что не принимали ванну, но даже не знали, как она выглядит. По большей части речь шла о глубоких стариках. Нам, волонтерам, выпала миссия купать этих людей, зачастую вопреки их желанию. Порой знакомство с ними становилось для нас своего рода открытием: неужели в наше время в нашем большом городе люди могут существовать в таких условиях! Однажды нам с Пегги Роулз (ныне миссис Джеймс Даудалл), с которой мы часто дежурили в паре, пришлось мыть старуху, чье тело в буквальном смысле слова напоминало заскорузлый ствол дерева – настолько толстой и плотной была въевшаяся в кожу корка грязи. Старуха была возмущена безобразием, которые учинили над ней «девчонки» – так она презрительно называла нас с Пегги. Лишь после того, как я объяснила, что ей предстоит принять особую лечебную ванну, которая благотворно скажется на ее ревматизме, наша подопечная несколько успокоилась и позволила приступить к процедуре. Заставить старуху погрузиться в воду было непросто, но еще труднее оказалось отскрести с нее грязь. Чтобы справится с задачей, понадобилось несколько щеток и мочалок. К тому моменту, когда это крайне неприятное дело было сделано и пожилая женщина смогла наконец облачиться в чистую одежду из Кросби-холла, мы сами вспотели и вымокли до нитки. Затем следовала еще одна не менее отвратительная процедура – обработать волосы пациентов от вшей и гнид. Порой нам приходилось часами сидеть в крошечной санитарной комнате с прекрасным видом на Темзу и возиться с их завшивленными головами. Одна женщина, чьи длинные густые волосы буквально кишели насекомыми, спросила – неужели мне нравится такая работа? Я ответила, что такая работа никому не может нравиться. «Сколько же вам за это платят?» – поинтересовалась она. Узнав, что я волонтер и ничего не получаю за свой труд, женщина презрительно фыркнула: «Так почему бы вам не оставить этих чертовых тварей в покое? Если даже я не имею ничего против, с какой стати вам беспокоиться?» Действительно, с какой стати?

Вечером, когда я возвращалась домой, миссис Фрит настаивала, чтобы все мои вещи были обработаны карболкой. Экономка не переставала ворчать и удивляться, почему нельзя просто окуривать дымом этих вшивых людей – и дело с концом!

Многие жители Ист-Энда и в мирное время привыкли ложиться спать в том же, в чем ходили днем, а после начала «Блица» и вовсе перестали менять одежду. Но были и те, кто, несмотря на трудности, старались содержать себя в чистоте и возмущались замарашками-соседями. Еще одним откровением для нас стал низкий уровень санитарии, точнее, полная антисанитария, характерная для обитателей разбомбленных трущоб. Похоже, в убежищах, где им приходилось отсиживаться, люди приспособились справлять нужду в ведра или прямо на пол. Привычка сохранилась, только теперь, вместо того чтобы пробираться в уборную по темным больничным коридорам, они стали использовать для этой цели пожарные ведра с песком. Можно только догадываться, какова была реакция дежурных, которые тушили песком зажигалки и натыкались на «подарки», оставленные обитателями Ист-Энда. Если же мы пытались объяснить им, что не стоит так делать, люди выдвигали встречное требование – обеспечьте нас ночными горшками. На мой взгляд, стоило удовлетворить их требование хотя бы ради того, чтобы прекратить порчу пожарного оборудования.

И я, как обычно, отправилась в ратушу – к Марджери Скотт. Она сказала, что у нее на складе есть целый ящик фаянсовых ночных горшков, но нет транспорта, чтобы доставить их в больницу. Однако вопрос гигиены казался мне настолько важным, что я решила сама прихватить хотя бы дюжину этих штук. Я вышла из ратуши, держа перед собой высокую пирамиду из составленных друг на друга ночных горшков. Конструкция получилась громоздкой и довольно шаткой. Упаковочная бумага к тому моменту уже была редкостью, так что, если не считать нескольких газетных листов, которыми мы кое-как обернули мою ношу, фаянсовые посудины оставались открытыми и уязвимыми. Я брела по Шоуфилд-стрит. К несчастью, день выдался ветреный, несколько сильных порывов – и от тонкой газетной обертки не осталось и следа. Я подумала: не хватает только, чтобы сейчас начался налет, с первой же упавшей бомбой рухнет и моя «пизанская» башня. К тому же идти было ужасно неудобно: я могла видеть лишь небольшой участок дороги поверх пирамиды, но не тротуар у себя под ногами. Да и сам груз с каждым шагом почему-то становился все тяжелее и тяжелее. Я понимала – рано или поздно придется поставить горшки и передохнуть, иначе случится катастрофа. И вот настал момент, когда двигаться дальше стало невозможно! Я слышала у себя за спиной чьи-то торопливые шаги, но обернуться и посмотреть на догоняющего меня прохожего тоже не могла. Остановившись возле дома, фундамент которого был обложен мешками с песком, я попыталась пристроить на них горшки, так чтобы они не раскатились во все стороны. И тут позади меня раздался знакомый голос: «Садись на крыльцо. Я возьму горшки». Я начала опускаться на ступеньку, но не рассчитала расстояния и покачнулась, едва не уронив драгоценную ношу. Однако твердая рука поддержала меня и вовремя выхватила груду фаянса из моих ноющих рук. Я с облегчением плюхнулась на крыльцо и подняла глаза на моего спасителя. Передо мной предстал стройный мужчина, затянутый в форму цвета хаки. Рекс Уистлер (это он создал фреску на стене в ресторане галереи Тейт)[57]! Прядь светлых волос привычно падала ему на лоб. Рекс был одет в мундир валлийских гвардейцев. Давясь от смеха, он пересчитывал ночные горшки, которые аккуратно поставил на землю.

– Ради всего святого, что ты тут делаешь с этими непристойными предметами? – расхохотался Рекс. – Жаль, у меня нет при себе карандаша и бумаги. Ты не представляешь, какая это была сцена!

Но я отлично представляла, как именно это выглядело со стороны. Ветер сердито трепал мне челку. Впрочем, прическе Рекса тоже досталось. Я удивилась, что у него все еще довольно длинные волосы: Ричард говорил, что у гвардейских строгие правила насчет внешнего вида военнослужащих. Что касается моего внешнего вида, он оставлял желать лучшего: красное разгоряченное лицо и сбившаяся на затылок приплюснутая шапочка медсестры, которая мне ужасно не шла.

– Кошмарная? – полувопросительно произнесла я.

– Кошмарная? Да ты была просто восхитительна! Редко кому посчастливится увидеть посреди улицы девушку, балансирующую стопкой ночных горшков.

Рекс снова принялся заразительно хохотать. Я тоже не удержалась. Он всегда умел рассмешить меня. Рекс обладал удивительной способностью сохранять мальчишеский задор, будучи при этом человеком вполне взрослым и зрелым.

Мы сидели на каменных ступенях в окружении белоснежных ночных горшков, курили сигареты и делились новостями. Я не знала, что Рекс теперь в армии, а он понятия не имел, что я стала волонтером Красного Креста. Ему захотелось взглянуть, куда в конечном итоге поступит партия фаянсовых изделий, и он настоял на том, чтобы проводить меня до больницы. Несмотря на свой элегантный внешний вид и мундир валлийского гвардейца, Рекс вызвался помочь нести «непристойный» груз. Всю дорогу мы хихикали и пытались изображать жонглеров в цирке, играющих с хрупкими предметами, в результате несколько раз были близки к тому, чтобы нанести непоправимый ущерб драгоценной ноше.

– И часто ты совершаешь такие экстравагантные вылазки? – спросил Рекс, когда мы приближались к месту назначения.

Я рассказала ему о жителях Ист-Энда, о том, как нам приходится купать их и дезинфицировать, и о старухе, чье заскорузлое тело было похоже на кору старого дерева. Рекс слушал с огромным интересом: как художнику, ему всегда нравились необычные модели. Он был впечатлен тем, с какой благодарностью люди принимали доставленные нами «подарки». Я познакомила его с некоторыми из наших подопечных. Затем Рекс отправился вместе со мной на Чейн-Плейс и отведал один из знаменитых сырных омлетов миссис Фрит, а я поведала ему еще несколько захватывающих историй из моей нынешней медицинской практики.

Рекс сказал, что его армейское подразделение дислоцируется «в районе побережья» – таинственная фраза, прозвучавшая забавно. Да, он поступил на службу, но продолжает рисовать. Моя тетя знала мать Рекса, когда их семья жила в Эбботс-Лэнгли, а сам Рекс и его брат Лоуренс были еще детьми. Позже мы оба учились живописи у профессора Генри Тонкса и оба обожали нашего наставника.

Рекс всячески поощрял меня не оставлять занятий: рисовать понемногу каждый день, пусть даже это будут короткие наброски. Он сказал, что я могла бы получить разрешение в министерстве труда делать зарисовки разбомбленных зданий, это была бы отличная практика.

Вечер, проведенный за беседой в обществе этого удивительного, яркого, ни на кого не похожего человека, был поистине глотком свежего воздуха. Когда пришла пора прощаться, Рекс с большой неохотой выпустил из объятий прильнувшую к нему мисс Гитлер – так теперь все звали Вики – и протянул мне шестипенсовик. «Я должен, неужели забыла?» – сказал он. Я действительно забыла, как несколько лет назад одолжила ему шесть пенсов после вечеринки, на которую он явился без гроша в кармане. При этом Рекс наотрез отказался взять больше, чем стоимость поездки на такси до дома. И в этом был весь Рекс Уистлер.

Несколько дней спустя по почте пришла открытка: на обороте была изображена я, балансирующая пирамидой из ночных горшков, – сцена, так позабавившая Рекса при нашей неожиданной встрече на улице. Нам с Ричардом очень понравился рисунок, как и всем нашим друзьям, которым мы демонстрировали его с неизменным успехом. На открытке не было почтового штемпеля – военная цензура запрещала упоминать названия городов, расположенных вдоль побережья Британии, но по отдельным репликам, оброненным Рексом во время разговора, я сделала вывод, что он находится где-то в районе Брайтона.

Теперь, когда начались уже регулярные авианалеты, волонтерам приходилось дежурить в больнице днем и ночью. Наши подопечные – особенно жители Бермондси, Поплара и Вест-Хэма, – пережившие ужасные страдания, соперничали друг с другом в изложении кошмарных подробностей бомбежек, оставивших их без имущества и крыши над головой. Эти люди впадали в панику, особенно пожилые, стоило им заслышать рев вражеских самолетов и грохот близких взрывов. К несчастью, это случалось все чаще и чаще, поскольку больница находилась возле реки, и, следовательно, бомбы, предназначенные для мостов и электростанций, щедро сыпались в непосредственной близости от нас. Больше всего волонтеры ненавидели ночные дежурства, когда налеты становились особенно интенсивными и нам приходилось иметь дело с перепуганными стариками.

Однажды Пегги заступила на дежурство в паре с другим волонтером, Элизабет Мейсон. Так вышло, что в ту ночь старшей медсестры на отделении не было, а бомбежка выдалась особенно сильной. У стариков началась настоящая истерика. Не зная, как их успокоить, Пегги всем дала снотворное. Позже, делая обход, она обнаружила, что ее подопечные крепко спят: ни свист бомб, ни грохот зениток их не тревожили. Утром перед уходом с дежурства Пегги еще раз обошла палаты и увидела, что некоторые пациенты так и не проснулись. И тут ее словно током ударило: а что, если они умерли от передозировки снотворного? Предположим, это случилось? И что тогда? Что будет с самой Пегги, ведь она действовала по собственной инициативе, выдавая им таблетки. Выждав еще немного, Пегги стала ходить от кровати к кровати и будить спящих, одновременно с ужасом прислушиваясь, бьется ли у них сердце. Но все оказалось в порядке, старики проснулись, а одна пожилая женщина даже сказала Пегги: «Ах, сестра, я спала как младенец. Такой прекрасной ночи у меня не было с самого начала „Блица”».

У Асты Ланге была приятельница, которая каждый вечер просто напивалась до беспамятства – благо у нее имелся приличный запас бренди. Однажды вечером, когда началась бомбежка, она оступилась на лестнице у себя в доме и благополучно скатилась на первый этаж, где и пролежала до утра, безучастная к творящемуся снаружи безумию. Асту тревожило лишь одно: хватит ли у ее подруги бренди до окончания «Блица» и не пристрастится ли она к алкоголю настолько, что потом не сможет обходиться без выпивки.

Существовали и иные способы бегства от действительности. Для меня таким способом стала музыка. После того как мне впервые пришлось собирать из ошметков плоти тела, некогда принадлежавшие моим согражданам, я вернулась домой, поставила пластинку с Патетической симфонией Чайковского и погрузилась в острую тоску и бесконечную жалость к себе.

Возможно, все дело было в вопросе, остающемся без ответа: «Почему? Почему? Почему?» – вопрос, который неизбежно вставал перед каждым, кому приходилось заниматься тем, чем занималась я. Жестокость и насилие с их ужасающими последствиями не укладывались в голове и будили в душе одно-единственное звенящее «почему?», наплывавшее на меня вместе со звуками великой музыки.

Премьер-министр Черчилль не обещал нам ничего, кроме крови, слез, пота и тяжелой работы, и все это мы имели в избытке. Но, похоже, некоторым из нас «Блиц» также принес опыт соприкосновения с грязной стороной жизни. Когда я позволяла себе остановиться и задуматься о тех отвратительных вещах, которыми приходится заниматься и которые означали для меня само понятие «война», в душе вспыхивала буря протеста и рождались сомнения: а так ли на самом деле мне подходит роль Флоренс Найтингейл? Ведь я всегда была жизнерадостной, любила вечеринки и развлечения, в семье меня считали легкомысленной. Случались дни, когда я понимала, что больше не могу видеть ни одного беженца с их бесконечными проблемами и больше не желаю иметь дело с пострадавшими от бомбежек, хотя, безусловно, я сочувствовала и тем и другим всей душой; больше не хочу переступать порог больницы или погружаться в зловоние очередного бомбоубежища. В иные дни, когда Ричарду приходилось уезжать по делам – а такое происходило довольно часто, – меня охватывал дикий страх, когда же во время налета меня вызывали в госпиталь или в диспетчерскую ратуши, я чувствовала, что просто не могу заставить себя выйти из дома. Но я выглядывала в окно и видела, как дежурные, мужчины и женщины, спешат на свои посты – кто-то бежит, кто-то накручивает педали велосипеда, – вспоминала о докторе Кастилльо и докторе Филлипсе, разъезжающих по городу в составе бригад скорой помощи. И тогда я надевала каску, старательно мыла щеткой руки, зная, что вскоре вновь предстоит погрузиться в грязь и кровь, и отправлялась в путь, со вздохом прощаясь с быстро гаснущими воспоминаниями о тех временах, когда мы наслаждались чудесными путешествиями по всему миру, до тех пор пока Гитлер не перевернул его.

Мне стало интересно, чувствуют ли мои коллеги нечто похожее. Я спросила. «Да, боже мой, конечно!» – воскликнул один, в чьем мужестве мы не раз имели возможность убедиться. «Иногда меня разбирает такой страх, что приходится чуть ли не пинками гнать себя на улицу, – призналась другая, чье потрясающее хладнокровие в моменты опасности неизменно вызывало во мне восхищение и зависть. – А порой приходится в буквальном смысле слова цепляться за перила лестницы, чтобы не повернуть назад и не сбежать». Кто бы мог подумать, что эта отважная женщина переживает такое, теперь я вдвойне была благодарна ей за откровенность. Я никогда не замечала в Ричарде ни малейшего намека на страх. Он с невероятным спокойствием говорил об опасных переделках, в которые они с Роком Карлингом частенько попадали во время деловых поездок по разбомбленным прибрежным городкам. Когда же мы оба оказывались дома и мне не нужно было идти на ночное дежурство, Ричард невозмутимо считал упавшие бомбы или спал крепким сном младенца.

Мы никогда не ночевали в бомбоубежище. Несколько раз мне приходилось дежурить там, подменяя местных медсестер, но смены были короткими – не на всю ночь. Дома мы с Ричардом чувствовали себя гораздо спокойнее. В убежищах часто случались неприятные сцены: подвыпившие мужчины шумели и мешали спать остальным, а порой в спорах из-за места доходило до драк. Миниатюрная Конни Оудес умела утихомиривать дебоширов, но далеко не все дежурные обладали талантом Конни, так что приходилось вызывать полицию. Пьяные любили затянуть песню – впрочем, большинство собравшихся в убежище не прочь были немного попеть, – но не всю же ночь напролет. Один из дежурных, чей пост находился на станции метро «Найтсбридж», поделился со мной своими ощущениями: «Иногда мне кажется, я работаю воспитателем в огромном школьном классе для взрослых – нужно следить за порядком, утешать обиженных, успокаивать напуганных, улаживать ссоры и склоки рассерженных. Единственное, чего мне не хватает, – со смехом добавил мой собеседник, – так это старой доброй розги».

Несколько ночей прошли тихо. Налеты прекратились, но я считала, что Карле опасно пока приезжать в Лондон на рождественские каникулы. Однако девочка продолжала писать: неужели ей придется остаться в школе, когда все дети разъедутся по домам, одной-одинешеньке в компании с монахинями; неужели нельзя погостить у вас хотя бы несколько дней? Кроме того, Карле нужна была новая одежда, она выросла, а ее юбки и так несколько раз приходилось перешивать и удлинять. Настроение девочки тревожило меня: похоже, она решила, что я собираюсь удочерить ее. В каждом письме она касалась этой темы и ни разу не спросила, как чувствует себя Рут, она вообще не упоминала о матери. Бесполезно было объяснять, что война может продлиться еще не один год и что, даже если ее мама останется психически нездоровой, не следует забывать и об отце. На это девочка ответила без колебаний: «Надеюсь, его уже нет в живых – либо погиб на фронте, либо убило бомбой. Это ему за то, что он помог убить всех родственников мамы. А что касается братьев – я не считаю их братьями. Все они фанатики из гитлерюгенда и обзывали маму грязными словами». После таких признаний разумнее было позволить Карле думать, что мы удочерим ее, если представится такая возможность, и в любом случае заверить девочку, что я всегда буду заботиться о ней. Монахини хвалили свою воспитанницу, отмечали ее острый ум, прямоту и реалистичный взгляд на жизнь. По словам Карлы, кроме отца и братьев, оставшихся в Германии, других родственников в Европе у нее нет. Однако несколько раз она упоминала тетку, которую очень любила и которая в настоящий момент жила в Бразилии. Мне стоило немалых хлопот отыскать адрес этой женщины, я написала ей о болезни Рут и о бедственном положении ее племянницы.

В начале октября женщин с детьми дошкольного возраста эвакуировали из Лондона на запад страны. Для членов женских добровольческих отрядов и служб Красного Креста это означало дополнительную работу, но я была рада, что они уезжают. Мне приходилось видеть малышей, беззаботно играющих в песочницах во время налетов или выглядывающих из коляски, оставленной без присмотра возле дома. Маленькие дети были вечной головной болью для дежурных в бомбоубежищах, и без того измотанных до предела. Конечно, далеко не все женщины согласились уехать, оставив мужей без присмотра, хотя правительство заявило о своем намерении организовать коммунальные столовые, где соломенные вдовцы могли бы получать горячее питание.

Октябрь оказался крайне тяжелым месяцем для Челси, почти таким же тяжелым, как сентябрь. В ночь на 14-е была одна из самых сильных бомбежек. На нас обрушился настоящий град из сотен и сотен зажигательных снарядов, на борьбу с ними вышли все – жители, домовладельцы, добровольческие пожарные отряды и профессиональные бригады пожарных. На следующую ночь бомба упала на больницу Святого Стефана, здание сильно пострадало, погибли несколько медсестер. На Фулхэм-роуд образовалась внушительных размеров воронка, на которую мы все ходили смотреть. Газ, электричество и вода были отключены. Повреждение хозяйственных коммуникаций оказалось одной из серьезных проблем. К сожалению, предвидеть, где именно это случится, было невозможно, однако скорость, с которой ремонтные бригады и помогавшие им военные из Королевского инженерного корпуса справлялись с починкой, поражала воображение.

Судя по всему, Королевский госпиталь, как и во время войны 1914 года, представлял желанную цель для люфтваффе. Ночь за ночью бомбы сыпались и на само здание, и на территорию больницы – часть оставалась неразорвавшимися, а часть оказывалась снарядами замедленного действия. Пансионеры настаивали: Гитлер знает – заведение находится в ведении военного министерства и намеренно бомбит его. Очевидной причиной упорных атак на Королевский госпиталь было его местоположение – возле Темзы между двумя крупными мостами, однако старики предпочитали свою версию. Они всячески подчеркивали, что по-прежнему остаются солдатами и, само собой, являются мишенью для врага. К сожалению, пансионеры не принимали во внимание тот факт, что три бомбы, упавшие на главный корпус, убили и ранили ухаживающих за ними медсестер. В дальнейшем разбомбленный Королевский госпиталь приведут в порядок в поразительно короткое время. По всему Челси возвышались груды мусора и щебня, они росли по мере того, как рушились дома на улицах и площадях. Однако в Королевском госпитале руины быстро разбирали, прорехи в крышах латали, а каждый кирпич, камень и черепицу этого исторического и всеми любимого комплекса бережно сохраняли для будущей реставрации.

Когда случались особенно тяжелые ночные налеты, утром я частенько заглядывала к Сюзанне Фицджеральд и находила всю семью в огромной кухне, расположенной в цокольном этаже. Там всегда было тепло и уютно, поскольку кухня обогревалась большой старинной плитой. После бессонной ночи мы все чувствовали себя разбитыми и на следующий день ужасно мерзли. У Фицджеральдов мне предлагали кашу и чай – или кофе, не важно, любой напиток годился, лишь бы погорячее, – мы сидели на уютной кухне и обсуждали события минувшей ночи. Морис, который работал теперь сутками напролет – на нем лежала ответственность за благополучие пансионеров, – выглядел усталым: серое осунувшееся лицо и синяки под глазами, однако ничто не могло подорвать его бодрый дух и лишить чувства юмора. Морис и его напарник капитан Таунсенд были неутомимы!

Во время одного из налетов осколочно-фугасный снаряд повредил старое кладбище на Олд-Бромтон-роуд. Друзья позвонили нам и предложили прийти посмотреть, как выглядит Воскресение! Хотя мне показалось, что открывшаяся перед нами картина мало походила на сюжет кисти Стэнли Спенсера[58]. Зрелище было поистине ужасающим! В маленьком церковном дворике возле часовни Королевского госпиталя также были обнаружены древние захоронения, бесцеремонно поднятые на поверхность взрывом бомбы. Еще более кошмарный инцидент случился на Лоу-Слоан-стрит. В подвале полуразрушенного дома дежурные нашли несколько трупов. Они вызвали специальный фургон для перевозки тел. Однако добавили, что у покойников необычно «мирный» вид, нет специфических повреждений, характерных при гибели от снаряда. После медицинского осмотра выяснилось, что это забальзамированные трупы. В доме находилась контора гробовщика, а подвал он использовал для хранения тел, ожидавших транспортировки за границу для захоронения родственниками. Увы, по всей видимости, ждать им придется долго, поскольку в настоящий момент ни по морю, ни по воздуху попасть на континент было невозможно.

Октябрьские дни стояли солнечными и яркими, парк и лужайки возле Королевского госпиталя, расцвеченные осенними красками, были необычайно красивы, но ночи, полные тревоги и страха, не приносили желанного покоя. Люди проводили долгие часы в бомбоубежище, а утром оказывалось, что их ждут малоприятные сюрпризы. Например, как это произошло в ночь на 16 октября, когда на Челси упало семь бомб, которые повредили водопроводные трубы, в результате чего на Милманс-стрит и Ситон-стрит случилось настоящее наводнение. Несчастных жителей, выходящих из убежищ в предрассветный час, встречали полицейские и отряды гражданской обороны – их задачей было помочь всем эвакуироваться из затопленных домов в муниципальные приюты. Теперь для нас стали привычным зрелищем процессии, состоящие из сонных людей, напуганных и сбитых с толку, целыми семьями вышагивающих по улице ранним утром следом за дежурным. Они тащили в руках узлы, чемоданы, младенцев, домашних питомцев, кастрюли, сковородки и прочий скарб, без которого невозможно – во всяком случае, переселенцы так считали – обойтись на новом месте. Дежурные отрядов гражданской обороны, подвергавшиеся презрительным насмешкам в период «Странной войны», отныне стали едва ли не самыми желанными работниками социальных служб для попавших в беду лондонцев.

Сердце замирало от грома зенитных орудий и тяжкого гула, сопровождающего каждый разрыв снаряда, многих людей эта изматывающая какофония тревожила больше, чем немецкие самолеты и сыплющиеся с неба бомбы. К середине осени Райли-стрит была полностью уничтожена – трущобы, долгое время мозолившие глаза всей округе, исчезли сами собой. Поскольку жителей давно эвакуировали, исчезновение улицы стало настоящим благословением. Когда-то я жила неподалеку в небольшом коттедже на Аполло-Плейс. Помню, как удивлял меня опрятный вид детей, играющих на Райли-стрит, – уму непостижимо, как им удавалось выходить чистыми из этих халуп.

На Ситон-стрит было много раненых и одиннадцать убитых. Разрушения приводили в ужас. Одну из жертв так и не удалось отыскать. Возле того места, где, вероятнее всего, она находилась в момент взрыва, отслужили короткую панихиду. Фред Превер, дежурный отряда гражданской обороны, погиб на своем посту на Полтонс-сквер, его коллега Роберт Джон Хансон – на Пелхам-Корт в ночь на 13 октября. Работа волонтеров, выходящих на улицы во время налетов, была опасной. Заявление правительства, в котором говорилось, что отныне пострадавшим работникам служб гражданской обороны будут выплачивать полное жалованье в течение трех с половиной месяцев вместо двух недель, как это было раньше, служило слабым утешением. Как и субсидия в размере 7 фунтов 10 шиллингов, обещанная родственникам тех, кто погиб при исполнении служебных обязанностей. Но мы старались подбадривать друг друга и шутили, что правительство обеспечит нам достойное погребение за 7 фунтов и 10 шиллингов. Правда, никто не рассчитывал, что в эту сумму войдет похоронный венок.

В середине октября Бернард Ньюмен[59] выступил у нас в Челси с интересной лекцией, посвященной так называемому секретному оружию Гитлера – тема, в то время волновавшая многих. В передачах немецкого радио постоянно твердили об этом грозном оружии, которое уничтожит нас всех! В своей лекции Бернард Ньюмен говорил, что в арсенале Гитлера нет более сильного оружия, чем паника. Он собственными глазами видел его сокрушительное действие в Польше, Бельгии, Франции. «Эти сражения были проиграны не военными, но гражданскими. Слухи порождают панику!» Далее писатель добавил, что именно устрашающие слухи заставили французов обратиться в бегство, за несколько месяцев до немецкого наступления их боевой дух уже был подорван. Однако в Британии такое невозможно. Мы настолько сильны духом, что нет ни малейших сомнений в исходе битвы.

Для нас, жителей Челси, не было нужды подчеркивать опасность паники, мы каждый день видели ее последствия на примере наших многочисленных беженцев. Я вспомнила рассказ Катрин о толпах на дорогах: бегущие от войны люди мешали войскам продвигаться к линии фронта. Враг бомбил и расстреливал их из пулеметов, но они, переждав налет, выбирались из придорожных канав и вновь нескончаемым потоком устремлялись к побережью. Другая лекция Ньюмена была поистине захватывающей, она называлась «Шпионы: факты и вымыслы». Наслушавшись писательских рассказов о диверсантах, мы потом долго развлекались на дежурствах в больнице: делали вид, будто с подозрением наблюдаем за действиями друг друга.

Также не стоило предупреждать нас и о том, насколько важно сохранять спокойствие. Мне приходилось видеть, как в разгар налета люди продолжали разгуливать по улицам, словно ничего особенного не происходило. Если же дежурный принуждал пешехода спуститься в бомбоубежище, тот неспешным шагом направлялся к ближайшему укрытию. Сами дежурные также не выказывали ни малейших признаков страха. В условиях величайшей опасности они сохраняли невероятную выдержку. Двое наших санитаров, Десмонд и Майкл, дожидаясь машины скорой помощи, прохаживались по тротуару с таким видом, будто ждут автобуса, в то время как вокруг со свистом летели снаряды. Когда же скорая приезжала, Десмонд и Майкл грузили носилки с пострадавшими так аккуратно и неторопливо, словно усаживали в такси гостей, которых вышли проводить после вечеринки. Не знаю, на самом ли деле они ощущали себя такими крутыми парнями, но основное правило «делай вид, что тебе плевать на опасность» соблюдалось неукоснительно. Хотя скорее в то время в моду вошло поведение в стиле «кисмет»[60]. Как выразилась однажды миссис Фрит, «если твой личный номер написан на бомбе, она непременно достанет тебя». Или как говорила бабушка с Парадиз-Уок: «Если нам суждено встретиться, наша встреча произойдет, и я ничего не могу с этим поделать».

Октябрь принес боль и страдания не только жителям Лондона, в других городах тоже было немало жертв и разрушений. Согласно сводке, опубликованной министерством безопасности в конце месяца, в результате воздушных налетов погибли 6334 человека, ранено 8695.

Думаю, примерно в тот период у меня появилась уверенность, что мой номер окажется на одной из бомб. Как ни пытался Ричард убедить меня, что вероятность подобного совпадения – одна на миллион, это не имело значения. В своей речи в палате общин 8 октября 1940 года Уинстон Черчилль сказал: «Почему же Гитлер до сих пор не реализовал свой план по вторжению, которым угрожает нам уже несколько месяцев подряд, с начала июля? Думаю, не стоит тешить себя надеждой, будто опасность миновала». Разговоры о вторжении начались после событий в Дюнкерке, а затем возникали снова и снова. Но нам постоянно напоминали: не стоит верить слухам и самим распространять ложную информацию. Поэтому, если знакомые, живущие на побережье, писали, что видели или слышали нечто подозрительное, мы просто пропускали их слова мимо ушей и не говорили об этом никому, кроме самых близких друзей. Теперь же премьер-министр сам произнес вслух слово «вторжение» и, более того, задал вопрос – где же оно?

Военные обзоры Черчилля времен «Блица», как когда-то обзоры морских сражений, которые он делал, будучи первым лордом адмиралтейства[61], вдохновляли нас и вселяли мужество. Их принимали с одобрением, кроме разве что нескольких самых непримиримых критиков премьер-министра. Так, в октябрьском выступлении он рассказал, как старается посещать пострадавшие от бомбежек районы, и добавил: «Еще нигде меня не встречали так радушно, как в этих разгромленных и сожженных дотла кварталах! Люди, лишившиеся всего, смотрели на меня с такой теплотой, будто я принес им огромное благо, а не „кровь, слезы, тяжкий труд и пот”, как я всегда обещал. Эти несчастные без конца повторяли: „Мы справимся!” Многие добавляли: „Мы отомстим!”» И в завершение он обратился к нации, заверив нас, что Британия будет сражаться, напрягая все силы, с усердием и непреклонной решимостью.

Эта речь Черчилля, прозвучавшая вскоре после выступления короля Георга, в котором он отметил великолепную работу служб гражданской обороны, как всегда, стала живительным эликсиром для утомленных, напуганных, находящихся на грани отчаяния людей. Слова премьер-министра неизменно оказывали на меня поразительное воздействие, силу которого мне трудно описать. Тогда же мы узнали из газетных сообщений нейтральных стран, что в Берлине началась эвакуация школьников – детей отправляли в Австрию и Восточную Пруссию; эти известия еще больше укрепили наш дух и подтвердили заявление Черчилля о том, что мы бьем немцев.

Что касается немецкой пропаганды, она крайне слабо разбиралась в национальном менталитете и характере британцев. Подтверждением тому были передачи Лорда Хо-Хо. Этот запутавшийся, сбившийся с пути человек почему-то предпочитал обращаться со своими угрозами к жителям Лидса. Он объявлял, что их разбомбят ближайшей ночью, им вот-вот придет конец, а стрелки часов на городской башне, которые в данный момент показывают такое-то время, отсчитывают последние часы их жизни. Создавалось впечатление, будто Лидс наводнен германскими шпионами или, по крайней мере, у Лорда Хо-Хо имеется свой таинственный источник информации. Манчестер – еще один излюбленный город пропагандиста, которому он адресовал свои тирады. Мне же Лорд Хо-Хо напоминал последователей Освальда Мосли, только те были менее комичными и не такими изобретательными.

Немецкое информационное агентство новостей сообщило, что Гамбург сильно пострадал от налетов Королевских ВВС, рабочий район полностью уничтожен. Кроме Гамбурга ежедневным бомбардировкам подвергаются Хамм, Кёльн, Дортмунд и Берлин. Эти сообщения поддерживали нас, когда в небе над Лондоном появлялись самолеты люфтваффе. Однако, думалось мне, в Германии наверняка есть немало детей, стариков, больных и немощных людей, которые страдают так же, как страдаем мы в Англии. Некоторые раненые, с которыми мы беседовали, тоже думали об этом, отнюдь не все злорадствовали по поводу сокрушительных рейдов ВВС Британии. «Страдают не те люди, – сказала мне одна пожилая женщина, которую мы выкопали из-под развалин. – Этот Гитлер, почему он сам не на фронте, рядом со своими солдатами? Ведь это он устроил войну. Обоим моим сыновьям пришлось уехать подальше от бомб, они находятся в деревне, в полной безопасности, а все бомбы достались их старой матушке».

Моего кузена, бригадного генерала, отправили служить в Северную Ирландию. Его жена осталась в Ричмонде. Их усиленно бомбили, но она, как и многие жители города, почти не обращала внимания на ночные налеты. Вскоре после начала «Блица» кузен ненадолго вернулся в Ричмонд и пришел в ужас, когда завыли сирены и с неба посыпались бомбы. Равнодушное отношение жены к происходящему привело генерала в восторг. Находясь на фронте, он ни разу не слышал воя сирен и не видел бомбежек, и с тем и с другим ему довелось познакомиться только дома, на побывке.

Одним ясным солнечным утром миссис Фрит протирала пыльное окно в моей студии. Она открыла створку и перегнулась через подоконник, чтобы стряхнуть тряпку. Несколькими минутами ранее прозвучал сигнал воздушной тревоги, однако ничего существенного не произошло, если не считать раскатов отдаленной канонады. И вдруг на нас обрушился рев самолетных двигателей, а затем один из самолетов пролетел так низко, что его тень скользнула по освещенной солнцем стене комнаты. «Это немец! Немец! – закричала взволнованная экономка. – Видели черные кресты у него на крыльях?!» И в тот же миг застрекотали пулеметы и в воздухе зачиркали пули. «Закройте окно! Скорее!» – крикнула я. Но миссис Фрит только еще дальше высунулась наружу и, вывернув шею, уставилась в небо, словно увидела там внезапно поднявшуюся радугу. Надо признать, меня тоже одолевало любопытство; не в силах совладать с собой, я присоединилась к экономке. Вдруг внизу показалась машина, она неслась, вихляя из стороны в сторону, затем раздался пронзительный визг тормозов, автомобиль сделал резкий поворот и нырнул под арку нашего дома.

«Смотрите, всю крышу изрешетило пулями, и лобовое стекло разбито!» – воскликнула миссис Фрит.

Раздался звонок в дверь. Мы пошли открывать. На пороге стояли капрал – это он был за рулем армейского автомобиля – и молоденький капитан, его пассажир. Ричард велел им зайти, а миссис Фрит без лишних слов отправилась на кухню, принесла бренди и вложила стакан в трясущиеся руки капитана. Молодого военного била дрожь, он не сразу смог заговорить. Придя немного в себя, капитан поинтересовался, всегда ли у нас в Лондоне так опасно и шумно.

– Бог мой, – всплеснула руками миссис Фрит, – да у нас почти каждый день так!

Но мы тут же поспешили заверить капитана, что это впервые вражеский самолет шныряет над Челси так низко. И рассказали, как в сентябре наш спитфайр преследовал немца до самой Кингс-роуд. Но обстрел улицы из пулемета – такого еще не бывало. Позже мы узнали, что самолет сбили недалеко от вокзала Виктория. Пилот успел катапультироваться, однако публика, встретившая его на земле, была настроена не особенно дружелюбно. Молодой капитан сказал, что до сих пор служил в очень тихой части страны и его только что перевели в Лондон. Неудивительно, что он хотел знать, часто ли на жителей столицы нападают подобным образом средь бела дня!

Глава четвертая

Одной октябрьской ночью в самый разгар бомбежки позвонила Катрин. Она сказала, что ребенок на подходе, и попросила меня поехать вместе с ней в больницу. Сирены начали завывать, едва стемнело, неподалеку то и дело ухали взрывы. Катрин сказала, что скорая вот-вот приедет. «Не могли бы вы поторопиться?» – произнесла она умоляющим тоном. Я торопилась, как могла. В районе Чейни-Уок было оживленно: дежурные перекрывали проходы по улицам, направляя людей в убежища, пожарные машины и кареты скорой помощи мчались на вызовы, а вокруг все гремело и грохотало. Придерживая рукой каску, я пустилась бежать.

Внешне Катрин выглядела спокойной, но плотно сжатые губы и окаменевшее лицо говорили сами за себя. Бомбежка мало ее беспокоила, впрочем, как и всегда, единственное, что волновало будущую мать, – удастся ли вовремя добраться до больницы. Нынче немногие столичные клиники принимали рожениц. Катрин направили в больницу Сент-Мэри-Эббот. Я проводила ее до палаты и помогла улечься в постель. Принимавшая нас сестра сказала, что в родильный зал идти пока рановато, но любезно позволила мне остаться, хотя на мне не было медицинской формы: убегая из дома, я не успела переодеться. Она добавила, что я смогу навещать Катрин, когда захочу, если на мне будет форма сестры Красного Креста. Эта женщина действовала быстро и четко и относилась к пациенткам с большой теплотой. Я не сомневалась – Катрин в надежных руках. Если не считать нарастающей бомбежки, с ней все будет в порядке. Кое-кто из соседок по палате попросил разрешения спрятаться под кроватью. Я поинтересовалась у сестры, как роженицы чувствуют себя в такой обстановке. Она сказала, что большинство справляется, но попадаются женщины, которые начинают паниковать. «А для них это опасно, – нахмурилась она. – Тогда нам приходится вести себя построже. Нельзя потакать их страху». Сестра повесила на спинку кровати карточку с данными пациентки и вышла из палаты. Едва она скрылась за дверью, как Катрин бросила взгляд на карточку и разразилась слезами.

– Как мило, правда? – сказала я, не понимая причину внезапных слез: там было указано лишь ее имя. Но затем поняла, в чем дело: перед ним стояло «миссис». Это маленькое добавление и вызвало столь бурную реакцию.

– Теперь никто не узнает, что я не замужем, – всхлипывала она.

Для Катрин эта тема по-прежнему была чрезвычайно болезненной. Вскоре у нее начались схватки. Пришли две сестры, чтобы забрать молодую женщину в родильный зал. Бедняжка прижалась ко мне и тихо заплакала. Я знала: во время родов она будет до крови кусать губы, но не издаст ни звука. Катрин была одной из самых храбрых девушек, которых я когда-либо встречала. Ей всегда приходилось самой справляться с трудностями, и ни бомбы, ни грохот зениток не могли напугать эту отважную душу. Единственное, что страшило Катрин, – осуждение соотечественников, таких же, как она, беженцев, их высокомерные и глупые намеки по поводу ее положения. Свидетельство о рождении Катрин, которое мы запрашивали, прибыло, что привело его обладательницу в восторг, она мечтала поскорее присоединиться к одной из волонтерских служб – теперь Катрин стала британкой и хотела сражаться за Британию. Я покинула Сент-Мэри-Эббот глубокой ночью. Сестры обещали позвонить, когда родится ребенок. Ричарда дома не было: он отправился в очередную поездку по делам министерства. Миссис Фрит спала на раскладушке в кухне. Она услышала, что я вернулась, и вышла спросить, как там Катрин.

Я настолько устала, что, насчитав всего двадцать три бомбы, заснула. Удивительно, как крепко я спала во времена «Блица», хотя раньше засыпала с трудом. Теперь же стоило опустить голову на подушку, и я проваливалась в сон. Иногда мне приходила мысль, что, если дом разбомбят, я даже не узнаю об этом и никогда не проснусь. А ведь именно так погибли многие люди. Я видела, как их выкапывали из-под руин, в ночной одежде, с тихими лицами; они выглядели умиротворенными. Жутко становилось, только когда трупы складывали на тротуаре, на виду у всех. Они лежали, обратив лица к небу, и, казалось, ждали, чтобы их поскорее накрыли простыней, защитив от посторонних взглядов.

Мы всегда могли судить об интенсивности ночной бомбежки по времени прибытия молочника и разносчика газет. Последний был на удивление пунктуален вне зависимости от событий минувшей ночи. Хлебный фургон, который приезжал к нам со стороны Кингс-роуд, также служил надежным ориентиром. Молочник, как обычно, был в курсе всего происходящего.

Новость, что на территории Королевского госпиталя находятся три неразорвавшихся снаряда, я узнала раньше прибытия молочника – по телефону от Сюзанны Фицджеральд. Еще она сказала, что пострадала церковь Святой Марии на Кадоган-стрит, где в основном молились наши беженцы. Молочнику с его тележкой пришлось проделать длинный обходной путь, чтобы добраться до нас, поскольку многие улицы были перекрыты всё по той же причине – неразорвавшиеся бомбы. Он как раз начал рассказывать о пабе «Шесть колоколов» на Кингс-роуд, в который угодил снаряд, когда пекарь, явившийся чуть раньше, перебил его.

– Это случилось позапрошлой ночью, – сказал он.

– Простите, бар разнесли этой ночью, – вежливо возразил молочник. – Вчера, когда я проходил там, здание было на месте.

– Нет, его разбомбили позавчера, – настаивал его оппонент. – От нас до «Шести колоколов» всего полквартала. Неужели вы полагаете, мы в пекарне не услышали бы, как прилетела эта чертова бомба?

Ни один из спорщиков не хотел отступать. Оба разошлись не на шутку. Я знала, что пекарь прав: осколочно-фугасный снаряд угодил в «Шесть колоколов» позавчера. Но они так орали друг на друга, что не давали вставить ни слова. А ведь речь шла всего лишь о точной дате падения бомбы. Удивительно, как люди могли разгорячиться из-за такой мелочи, забыв о главном: мы пережили еще одну ужасную ночь. В разгар перепалки раздался телефонный звонок. Звонили из Сент-Мэри-Эббот: у Катрин родилась дочь. Молодая мать чувствовала себя неплохо, хотя у врачей оставались некоторые сомнения по поводу ее состояния. Сестра сказала – я могу навестить Катрин в любое время. Я была благодарна им за добрую весть и рада, что никто не пострадал при налете, поскольку слышала от диспетчеров о больших разрушениях в районе Кенсингтона. А молочник и вовсе заявил, что в больницу угодила бомба, чем страшно растревожил миссис Фрит. Однако пекарь поспешил успокоить нас заверением, что молочник – настоящий упырь, вечно все преувеличивает, а то и от себя прибавит.

К сожалению, насчет больницы молочник оказался прав. Придя в клинику, я нашла Катрин в другой палате, поскольку в той, где она лежала накануне, были выбиты окна. Это случилось как раз в тот момент, когда ее привезли из родильного отделения. Кругом валялись осколки стекла и куски обвалившейся штукатурки, но Катрин была так измучена родами, что уже ни на что не обращала внимания. Мне бросился в глаза царящий вокруг беспорядок – пыль, грязь, усталые сестры, хмурые пациенты. Но больше всего мне не нравилось, как выглядит сама Катрин и ее апатичное отношение к ребенку.

– Она даже не хочет взглянуть на младенца, – сказала сестра, – он ее не интересует.

Я решила, что Катрин пережила слишком большой стресс и ужасно устала.

– Думаю, ей нужно время, чтобы прийти в себя, – поделилась я своими соображениями с сестрой. – Ночь выдалась тяжелой.

Мне показали малышку. Девочка была восхитительна. Большинство новорожденных кажутся красивыми только их матерям, но ребенок Катрин действительно был прекрасен – словно нежный розовый бутон.

– Она чудесная, – сказала я, подкладывая девочку под бок матери. – Хотела бы я иметь такую замечательную малышку.

– Можете забрать ее себе, – не поворачивая головы, бросила Катрин.

Вечером я снова забежала в больницу. Молодая мать лежала в лихорадке, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами. И по-прежнему отказывалась кормить малышку и даже прикасаться к ней. Пальцы Катрин, которыми она сжимала мои запястья, были сухими и горячими, а речь – сбивчивой, больше похожей на бред. Я не могла дольше задерживаться, поскольку находилась на дежурстве, а также нужно было заглянуть к беженцам, но пообещала вернуться на следующий день и принести кое-какие вещи, о которых просила Катрин. Но на следующий день к вечеру у нее началась послеродовая горячка, и больную перевели в инфекционный госпиталь.

Мне никогда не нравилось ездить в машинах скорой помощи. Сидя внутри, ты чувствуешь себя неуютно, словно оказался запертым в темнице. Не понимаю, почему в кузове медицинского автомобиля не делают окон. Неприятно, когда ты лишен возможности видеть, что происходит снаружи, особенно если машина мчится сквозь буйную ночь под грохот орудий, как мчались мы, торопясь поскорее доставить метавшуюся в лихорадке Катрин. В бреду она непрестанно выкликала имя своего жениха, но не как человек, который зовет любимого, нет – Катрин осыпала его проклятиями за все, что ей пришлось пережить. Это было особенно ужасно, потому что за все прошедшие месяцы с ее губ не сорвалось ни единой жалобы. Девушка стойко принимала свою участь и даже заявила, что ответственность за случившееся лежит и на ней тоже: никто не соблазнял ее, она сама охотно предавалась любовным утехам. Именно эта прямота и откровенность нравились мне в характере моей подопечной. Гораздо проще было бы разыграть из себя наивную жертву коварного соблазнителя, ведь на тот момент Катрин едва исполнилось восемнадцать. Но она с самого начала подчеркивала, что знала, чем все может обернуться. Однако ни Катрин, ни ее жених не могли знать, что немцы оккупируют Бельгию и что им не удастся заключить брак.

Я думала об этом, сидя в машине скорой рядом с закутанной в одеяло Катрин и держа на руках ее ребенка. Мы ехали по темным улицам на другой конец Лондона, прислушиваясь к непрекращающейся пальбе и глухим разрывам. Наконец автомобиль подкатил к воротам госпиталя. Нас направили через сад к инфекционному отделению. Я с тревогой увидела, что это одноэтажное строение, больше похожее на армейский барак. Место было довольно открытое, что создавало дополнительную опасность при авианалетах. Но отступать было поздно, больную уже выгрузили из машины и внесли в приемный покой. Катрин продолжала цепляться за мою руку, так что мне пришлось разжать ее пальцы, когда явились сестры, чтобы забрать пациентку в палату. Молодая мать в отчаянии закричала: она находилась в бреду и явно не осознавала, что происходит вокруг. Бедняжка застряла в каком-то своем пугающем мире: утопая в нем, она чувствовала единственную потребность – крепко держаться за знакомого человека. Я с неохотой передала новорожденную девочку медсестрам – крошечный комочек новой жизни, который я всю дорогу бережно покачивала на руках. Сестры подхватили сверток и заворковали над ним.

Следующие две недели Катрин боролась за жизнь, а я разрывалась между работой у себя в больнице и визитами в инфекционный госпиталь, пренебрегая при этом нуждами остальных беженцев, за исключением уроков английского. Многие роптали, кое-кто поговаривал, что девчонку постигло возмездие за грех, а некоторые, видя мое отношение к ней, даже высказывали сомнения по поводу морального облика британцев. Сюзанну это очень позабавило. Она поделилась со мной своей историей о «Белоснежке и семи гномах». Белоснежкой окрестили одну француженку, которая взяла к себе на постой семерых волонтеров из отряда гражданской обороны. Добрая женщина звала их «моя семерка», отсюда и возникло прозвище Белоснежка. Она объясняла свой поступок тем, что поднимает моральный дух героев заботой о них. «Ну, поднимался ли у них моральный дух – это другой вопрос», – со смехом добавила Сюзанна. Еще одна симпатичная французская беженка так восхищалась служащими Королевских ВВС, которые присматривали за Блоссом – аэростатом на Бертон-Корт, – что никакая сила не могла помешать ей пролезть через ограждение из колючей проволоки, чтобы предложить героям свою заботу и утешение. Жалобы на нарушения со стороны наших подопечных поступали к Сюзанне. Разбираться с ними было непросто, но благодаря потрясающему чувству юмора и галльскому здравому смыслу ей удавалось проявлять чудеса дипломатии и улаживать конфликты. Всякий раз, когда у меня возникали подобного рода недоразумения, я обращалась за помощью к Сюзанне.

Однажды вечером мне показалось, что Катрин узнала меня. Она была бледнее обычного, но вдруг затихла и перестала метаться в бреду.

– Я умираю? – слабым голосом произнесла она.

– Нет, напротив, ты поправляешься.

– Мне все равно. Если умру, заберите ребенка себе. Я собиралась назвать ее в вашу честь. Вчера приходил священник, но я слишком устала, у меня не было сил говорить с ним. Он сказал, что девочку надо крестить, а мне следует исповедаться. Я не захотела, и сестра отослала его.

– Не думай пока ни о чем. Сейчас для тебя главное – поправиться, – сказала я Катрин.

Однако в тот вечер налет был таким сильным, что я сомневалась, доживем ли мы все до утра. Больные перепугались, и старшая сестра инфекционного отделения, опасаясь паники, взялась развлекать их. Она и две другие сестры маршировали взад-вперед по палате в противогазах, напялив на голову ночные горшки вместо касок. Старшая сестра была маленькой хрупкой женщиной, но обладала отвагой львицы. Через несколько минут после начала представления пациенты помирали со смеху.

– Давай с нами, – позвала она меня. – Развеемся, пока есть время.

Неподалеку ухнула огромная бомба, стекла угрожающе задребезжали.

– Ну же, присоединяйся! – позвала меня старшая сестра.

– Я умею только плясать вприсядку и крутить колесо, – сказала я, выходя на сцену. Заправив за пояс полы моего форменного платья медсестры Красного Креста, я прошлась колесом по палате и пустилась в пляс. А мои коллеги пели и стучали по ночным горшкам, отбивая ритм.

Радостно было слышать хохот пациентов, к тому же, если ты ходишь колесом по палате, невозможно думать ни о чем другом. Когда стихли аплодисменты, затих и гул моторов над нами – самолеты отправились бомбить другую часть Лондона.

– Тебе лучше уйти, пока они не вернулись, – шепнула старшая сестра.

Я посмотрела на спящую Катрин. Она была похожая на маленькую усталую девочку с волосами, заплетенными в две косички. Ребенок тоже крепко спал в колыбели у изножья кровати.

Я спустилась в метро. Повсюду на платформах спали люди, массы людей – совсем как в Дувре после эвакуации из Дюнкерка. Мне нужно было сделать пересадку на Пиккадилли, здесь белая линия отделяла узкий кусок перрона, предназначенный для пассажиров. Вонь на станции стояла ужасающая: запах мочи, экскрементов и пота, исходивший от сотен немытых тел, смешивался с густым запахом карболки. Я перекинулась несколькими словами с дежурными медсестрами, восхищаясь их выносливостью и мужеством. Сомневаюсь, что смогла бы продержаться в таких условиях нескончаемо длинную ночь. Но дежурные сестры – свежие, подтянутые, деловитые и внимательные – спокойно выполняли свои обязанности, приходя на помощь тем, кто нуждался в их внимании и заботе. Мы в Челси ненавидели, когда нас отправляли на дежурство в бомбоубежища, притом что небольшие укрытия у нас в районе не шли ни в какое сравнение с огромными подземными убежищами на станциях метро. Девушки, работающие там постоянно, были настоящими героинями.

Возвращаясь однажды поздно вечером после очередного визита в инфекционный госпиталь, я решила срезать путь и пройти переулками. Поскольку транспорт не работал, добраться до Чейн-Плейс можно было только пешком. Авианалет начался как обычно, но, когда я уходила от Катрин, наступила небольшая пауза, лишь отдаленные выстрелы нарушали тишину ночного Лондона. Проходя по одной из улиц, я заметила группу людей, склонившихся над чем-то вроде дыры в фундаменте разбомбленного дома. На лобовом стекле припаркованного рядом автомобиля виднелась табличка «доктор». Было темно, но я сумела разглядеть троих мужчин и женщину. Женщина была одета в форму медсестры.

Когда я поравнялась с ними, она о чем-то быстро посовещалась с мужчинами, а затем обернулась ко мне и позвала: «Сестра!» Я подошла. Склонившийся над провалом человек выпрямился, но я не смотрела в его лицо – все мое внимание было сосредоточено на звуке, который шел из-под развалин: внизу кто-то ужасно страдал. Женщина в медицинской форме – высокая и крупная – спросила меня резким тоном: «Какой у вас размер бедер?» Мне пришлось повысить голос, чтобы заглушить доносящиеся из черного провала душераздирающие вопли: «Тридцать четыре дюйма». Мужчина взял обломок деревянной рейки и, воспользовавшись ею как линейкой, измерил мои плечи и бедра, а затем приложил рейку к дыре, над которой они все стояли. «Пройдет без проблем, еще остается по дюйму с каждой стороны», – заметил он.

– Вы позволите опустить вас туда? – спросил второй мужчина. – Надо помочь этому несчастному. Никто из нас не пролезет – отверстие слишком маленькое, а расширять его до приезда спасателей рискованно, все может обрушиться.

– Что я должна делать? – испуганно спросила я. После долгого дня у меня подкашивались ноги, да и отверстие в земле выглядело пугающе.

– Просто следуйте нашим указаниям, – сказала сестра.

Я согласилась.

– Снимите пальто, – скомандовал доктор.

Я сняла пальто.

– И платье, – добавил он. – Подол может запутаться в обломках и обрушить стенку.

Я снова повиновалась.

– Отлично, – коротко бросил доктор, когда я оказалась в одних «блэкаутах» – черных панталонах, которые большинство из нас носили под форменным медицинским платьем. – Придется спускаться вниз головой. Мы будем держать вас за ноги. Сначала опуститесь с фонарем – посмотрите, удастся ли сделать ему инъекцию морфия. Хотя я не уверен, что это возможно. Готовы?

– Да, – пискнула я, чувствуя, как охвативший меня ужас нарастает с каждым мгновением.

– Руки нужно плотно прижать к бокам. Поэтому фонарь придется зажать в зубах, – продолжил доктор. – Сумеете удержать его?

Я кивнула, не в силах отделаться от ощущения, что нахожусь в кошмарном сне, от которого вот-вот очнусь, и все закончится.

«Приготовились!» – двое мужчин – дежурных отряда гражданской обороны – подняли меня, перевернули вниз головой и поднесли к страшной расщелине.

– Старайтесь не шевелиться, – сказал доктор.

– Не бойтесь, – подхватила медсестра. – Мы вас крепко держим. Мне самой следовало бы спуститься туда, но я слишком крупная.

Исходящий из дыры звук действовал на нервы. Казалось, там воет угодивший в ловушку дикий зверь. Мне уже приходилось слышать нечто подобное в Индии от детей, больных менингитом, – непрекращающийся протяжный вопль, будто кричит бьющийся в силках кролик. Но в криках того, кто находился под нами, слышалось страдание агонии. В неровном свете фонаря я увидела, что обломком бетонной стены человеку придавило обе руки, а грудь смята в кровавое месиво, тяжелая балка лежала на нижней части тела, лицо изрезано так, что трудно понять, где находится нос, а где рот – все превратилось в одну сплошную зияющую рану.

Оттого что меня держали вверх ногами, кровь прилила к голове. По счастью, в юности я занималась акробатическими танцами – там тебя неистово крутят и переворачивают во все стороны. Я привыкла к таким вещам и могла бы еще долго висеть вниз головой, если бы не поднимающийся из ямы смрад, да и сам вид кровавой каши вызывал рвотные позывы. Я испугалась, что меня сейчас вывернет наизнанку. Верхняя часть прохода была узкой, но затем он расширялся, давая возможность свободно шевелить руками. Вытащив изо рта фонарик, я заговорила с раздавленным, в котором трудно было узнать человеческое существо. Он слышал меня, потому что, когда я начала произносить фразы так, как нас учили на курсах обращаться с оказавшимися под завалом людьми – «Постарайтесь сохранять спокойствие. Мы делаем все возможное, чтобы вытащить вас. Скоро все будет хорошо. Скоро мы освободим вас», – ужасный крик прекратился. Несчастный попытался что-то сказать, однако звуки, вылетавшие из щели, оставшейся на месте рта, были такими неразборчивыми, что я не поняла ни слова.

«Поднимайте!» – крикнула я, сунула фонарик в рот и плотно прижала руки к бокам. Они вытащили меня и поставили на ноги. Я больше не могла сдерживать подкатившую тошноту. Дежурные отступили, а меня рвало снова и снова. Доктор дождался, пока все закончится, выудил из кармана огромный носовой платок и протянул его мне. «Вам лучше?» – спросил он. Мне было очень стыдно, я извинилась и рассказала о том, что увидела внизу.

– Нужно дать хлороформ, – сказал доктор. – Вы знаете, как сделать это с помощью тканевой маски?

Я кивнула.

Доктор достал из своего чемоданчика стеклянный флакон с пипеткой-дозатором и марлевую салфетку.

– Придется держать и флакон, и марлю во рту, – сказала я. – Но там, внизу, места достаточно. Если вы посветите фонариком в проем, я справлюсь.

Снизу снова раздался душераздирающий вопль. Единственное, что мне хотелось сделать, – поскорее прекратить эти крики.

– Сколько капель? – спросила я.

– Весь флакон, – мрачно буркнул доктор. – Поднесите марлю к его лицу, к тому месту, где, по-вашему, должен находиться нос. При этом сами старайтесь не дышать. Действуйте как можно проворнее.

Я зажала в зубах маску и небольшой флакон с хлороформом. Медсестра легла на живот возле проема. Я подумала, что это опасно: одно неверное движение – и шаткая конструкция обрушится, окончательно погребя под собой человека и погасив тот слабый огонек жизни, который еще теплился в нем. Однако крупная женщина действовала крайне осторожно: она взяла фонарик, чтобы освещать мне путь, и замерла.

«Готовы?» – спросили двое рослых дежурных в рабочих комбинезонах. Я кивнула. Они подхватили меня, перевернули вниз головой и, крепко держа за ноги, снова опустили в темноту.

– Вот видите, я вернулась к вам, – сказала я несчастному измученному существу, лежащему на дне ямы. – Доктор дал мне лекарство, оно снимет боль. Скоро здесь будут спасатели, они вытащат вас, – я продолжала говорить и одновременно крепко смочила хлороформом марлевую салфетку. – Вдохните как можно глубже. Сумеете? – В ответ последовал невнятный звук, больше похожий на хрип раненого животного. Я держала марлю над размозженным лицом человека. – Дышите глубоко… глубоко… глубоко, – послышался судорожный всхлип, затем еще один, более слабый. И все стихло. Хлороформ подействовал. Но он начал действовать и на меня. – Всё! – единственное, что я сумела крикнуть, и они вытянули меня наверх.

Я снова опозорилась – меня опять рвало, на этот раз рвота была усилена парами хлороформа и зловонием, исходившим от трупов, которые также находились на дне ямы – я видела разодранные в клочья куски мертвых тел. Медсестра придержала мою голову, затем быстро натянула на меня платье и застегнула пальто на все пуговицы.

– Все в порядке? – доктор профессиональным жестом подхватил мое запястье и сосчитал пульс. – Дышите глубже. Давайте – несколько глубоких вдохов.

Я быстро пришла в себя и сказала, что, пожалуй, пойду: уже поздно, меня ждут дома.

– Я подвез бы вас на машине, но у нас еще один вызов. А этот бедняга пока поспит до приезда спасателей, а там уж я сам им займусь. Спасибо, сестра. Вы отлично справились.

Я кивнула, мечтая поскорее уйти – к горлу снова подступала тошнота, и мне не хотелось в очередной раз позориться перед ними.

– Бегите, пока затишье, – подбодрил меня один из дежурных.

Я отправилась домой, но бежать вряд ли смогла бы – всю дорогу меня периодически выворачивало наизнанку. Миссис Фрит – благослови ее Господь – ждала меня на кухне. Едва я переступила порог, она взглянула на мое бледное лицо и проворно налила рюмку бренди.

– О нет, – выдохнула я, уловив запах спиртного. – Чаю, пожалуйста.

– Да, конечно, но сперва – бренди. Как Катрин? – с тревогой спросила миссис Фрит. – Это ведь не из-за нее на вас нет лица? С ней все в порядке?

– Катрин? Все то же, без изменений.

Внезапно меня охватил страшный озноб. Я тряслась, как в лихорадке, и не могла остановиться. Никогда в жизни я не видела такого кошмара, который открылся мне на дне той черной ямы. Комментарий миссис Фрит по поводу моего приключения был лаконичен и сводился к тому, что я позволила себе раздеться на улице до нижнего белья. Моя экономка считала, что пострадавший мог бы подождать, пока приедут спасатели. Но она не слышала его жутких криков – они до сих пор стояли у меня в ушах.

Я лежала в постели и думала о наших бесконечных тренировках, когда нас, волонтеров, запихивали в ямы и щели, чтобы спасатели могли научиться извлекать людей из-под завалов. Я вспомнила о нашем с сестрой безумном увлечении акробатическими танцами, где тебя хватают за лодыжки и держат вниз головой. Кто бы мог подумать, что все эти вещи окажутся такими полезными? Или что однажды мое знание фламандского сослужит такую хорошую службу?

Зенитки ухали из темноты короткими одиночными выстрелами. Что-то тяжелое упало на мостовую неподалеку от нашего дома.

– Сейчас их прогонят, – раздался спокойный голос миссис Фрит. Экономка спала на кухне, друг от друга нас отделял только холл. – Они всегда так стреляют, когда налет подходит к концу.

– Знаете, – отозвалась я, – а ведь вы сгодились бы для этой работы гораздо лучше меня. Вы ведь крошечная, прошли бы в расщелину между плитами без труда.

– Только не в платье. А раздеваться на улице до панталон я не намерена, – отрезала миссис Фрит.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, я прижала к себе теплое тельце Вики и уснула.

В тот день, когда Катрин с малышкой должна была выйти из больницы, миссис Фрит и мадам Р. скребли, мыли и чистили приготовленную для них комнату. Мы украсили ее цветами, разожгли огонь в камине и распаковали огромный сверток с детскими вещами, который прибыл из Канады, потому что чуть раньше Марджери Скотт рассказала об истории Катрин, и эти щедрые люди прислали все, что может понадобиться новорожденному на первых порах. А один из наших соседей подарил чудесную колыбель, которая стояла теперь в углу комнаты.

Достать автомобиль оказалось непросто. Ограничения на бензин были настолько жесткими, что такси в городе стали редкостью, а машины скорой разрешалось использовать только для перевозки раненых и тяжелых больных. Катрин пошла на поправку, но после нескольких недель лихорадки все еще чувствовала сильную слабость, к тому же с нами был маленький ребенок. Я надеялась поймать такси возле госпиталя – увы, безуспешно. Дежурная сестра попыталась вызвать машину по телефону – тоже тщетно. Пока мы ждали в приемном покое, к нам подошел доктор:

– Если вас не смутит присутствие психиатрического пациента, мы могли бы отвезти вас на скорой. Но сперва нужно доставить ее, а потом – к вам.

Я спросила, куда именно они направляются. Выяснилось, что место находится неподалеку от Челси – это небольшой приют для престарелых. Женщина останется там до тех пор, пока семья не решит, что делать дальше. Дежурная сестра заметила мои колебания.

– Не волнуйтесь, она тихая. Проблем не будет. Просто мы не можем больше держать ее в госпитале, коек и так не хватает.

Итак, Катрин, малышка и я оказались в одной машине с сумасшедшей. Молодая женщина – полагаю, до болезни ее можно было назвать хорошенькой, но теперь бледная, с одутловатым лицом, она выглядела изможденной – лежала в полузабытьи на носилках, надежно пристегнутая к ним ремнями. Я с некоторым опасением покосилась на ремни, но меня заверили, что это лишь для того, чтобы пациентка не скатилась с носилок. На самом деле она смирная и опасности не представляет.

Тем не менее наше путешествие трудно было назвать приятным: вскоре после полудня начался налет. Завывание сирен растревожило женщину. Она очнулась и начала подвывать – низкий протяжный звук, от которого кровь стыла в жилах. Ребенок Катрин тоже проснулся и заплакал. Вой и рев слились в какую-то дикую какофонию. Мы с Катрин не могли удержаться и залились глупым беспомощным хихиканьем. Машина остановилась. Водитель распахнул заднюю дверцу и спросил, с тревогой поглядывая на небо: «Эти мерзавцы опять затеяли свои игры. Что будем делать? Закинуть вас в бомбоубежище?»

– А с ней как? – я указала на привязанную к носилкам женщину. – Мы не сможем занести ее в убежище.

– Полежит в машине, – пожал плечами водитель. – Она все равно не понимает, что творится снаружи.

– Очень даже понимает. Она воет с тех пор, как завыли сирены.

– Ну ладно, – равнодушно качнул головой водитель. – Вы уж решайте, я не могу тут вечно стоять. Там дальше по улице есть убежище…

Катрин, крепко прижимавшая к себе малышку с той самой секунды, как начался налет, стиснула ребенка еще крепче и на мой вопрос, стоит ли нам послушать водителя, твердо заявила:

– Нет, пожалуйста, давайте поедем дальше.

Подошел дежурный и заглянул в кузов скорой.

– Советую спуститься в убежище, – сказал он. – Тут оставаться небезопасно.

Я снова указала на больную.

– Но мы же не можем взять ее с собой.

– Почему нет? У нее же не чума?

Водитель многозначительно постучал указательным пальцем себе по лбу.

– У нее с головой непорядок. Странно, что она вообще оказалась в нашей больнице.

Дежурный выглядел озадаченным, но его замешательство длилось недолго.

– Можете поставить машину вон под теми деревьями, – предложил он. – Или припаркуйтесь немного дальше, под мостом.

– Ага, чтобы этот чертов мост обрушился на нас? Ну уж нет, спасибо, – фыркнул водитель. – Если пассажиры не возражают, мы поедем дальше. Что скажете, сестра? Мамочка, вы как, согласны?

Катрин залилась краской, услышав обращение «мамочка», но в следующий миг, когда женщина на носилках снова завыла, а ребенок разразился неистовым плачем, расхохоталась.

– Дело ваше, но учтите – на свой страх и риск, – дежурный окинул нас неодобрительным взглядом.

– Так какого дьявола прикажете, когда у меня в машине психопатка и новорожденный? Сомневаюсь, что в убежище нас примут с распростертыми объятиями, – выпалил водитель.

– Пожалуйста, давайте просто поедем дальше, – сказала я.

В начале «Блица», едва только раздавался сигнал воздушной тревоги, движение замирало, все спешили в укрытия. Теперь же сирены звучали почти постоянно, и мало кто обращал на них внимание, если только полиция или дежурные не останавливали транспорт, требуя очистить улицу.

– Не возражаю, – кивнул водитель. – Мне без разницы, крутить баранку этой колымаги под проливным дождем или когда сверху сыплются бомбы.

Дверь захлопнулась, и мы тронулись в путь.

– Я ехала в больницу во время налета. Я родила под грохот бомбежки. И домой я еду под завывание сирен, – сказала Катрин и снова захихикала. – Девочку следовало бы назвать Рейдой[62], – она крепко прижимала к себе ребенка, а я пыталась успокоить лежащую на носилках молодую женщину: в ее протяжных криках слышались тоска и страдание.

Когда мы подъехали к приюту, находившемуся неподалеку от Кингс-роуд, выяснилось, что новую пациентку никто не ждал. Возникла пауза. Я с тревогой поглядывала на Катрин, которая выглядела бледной и усталой. Мне хотелось поскорее доставить ее домой. Наконец пришел санитар. Ворча и чертыхаясь, вместе с водителем они вытащили носилки из машины и унесли воющую женщину в приемный покой. Вскоре водитель вернулся.

– Святые угодники, наконец-то мы избавились от нее, – выдохнул он, вытирая вспотевший лоб. – Эти вопли действовали мне на нервы. Хуже, чем вой сирен. Те хотя бы замолкают, когда кончается налет.

Миссис Фрит и мадам Р. ждали нас. Обе женщины принялись хлопотать вокруг младенца. Надвигались сумерки. «А что делать, когда начнется налет?» – встревожилась мадам Р. Как правило, беженцы ночевали в убежище, но все понимали – Катрин с ребенком там не место. Мадам Р. готова была взять на себя обязанности няньки и остаться рядом, но знала – муж ей не позволит. Я предвидела, что первые несколько дней именно мне придется помогать молодой матери, пока не найдется какое-то решение проблемы. Ричарду это не нравилось, хотя он с невероятным терпением относился к тому, что к нам в любое время дня и ночи могут заявиться беженцы либо заглянуть мои коллеги из больницы или друзья из диспетчерской службы. Я всегда держала дом открытым, и после замужества все осталось по-прежнему.

Теперь, когда погода стояла холодная, мы с миссис Фрит взяли за правило – всегда держать на плите кастрюлю горячего супа. Чай выдавали по талонам, кофе пили далеко не все, а вот суп пользовался спросом – любой, кто заходил к нам в дом, мог рассчитывать на полную тарелку, а суп миссис Фрит был исключительно хорош. Продукты для него она покупала по дороге ко мне, умудряясь раздобыть все необходимое, не выходя за рамки бюджета.

Бабушка с Парадиз-Уок ежедневно являлась за своей порцией супа. Каждое утро ее муж отправлялся в Ковент-Гарден на старой телеге, запряженной лошадью по имени Красотка, и привозил овощи. Мы звали эту пожилую женщину бабушкой, и она действительно многократно была бабушкой, но сама не знала ни своего возраста, ни дня рождения. Однако настали тяжелые времена, они с мужем оба состарились, и бабушка с Парадиз-Уок стала мечтать о пенсии, для назначения которой требовалось предъявить свидетельство о рождении. Но ни у бабушки, ни у ее мужа нужных бумаг не оказалось.

У бабушки было удивительное лицо, иначе как светящимся я не могла бы его назвать: бледная, словно прозрачная, кожа и необычайно ясные глаза с голубоватыми, как у младенца, белками. Мне нравилась наша бабушка с Парадиз-Уок. Она прожила непростую жизнь, и если в ее характере присутствовало упорство, граничившее порой с самонадеянным упрямством, то лишь потому, что всю жизнь ей приходилось сражаться с трудностями, чтобы вырастить детей и поддержать многочисленную семью. У них был постоялец, кажется какой-то дальний родственник. Жили старики в комнатах над гаражом, превращенным в конюшню: там находилось стойло Красотки, и там же хранилась телега для развозки овощей. Но с началом «Блица» оба перебрались вниз – грохот бомбежки пугал лошадь, и чтобы успокоить встревоженное животное, они стали ночевать в конюшне.

У бабушки была язва на ноге. Она спросила, смогу ли я делать перевязки. Итак, каждое утро бабушка приходила к нам, я перевязывала ей ногу, а затем она сидела на кухне, ела суп или пила чай, рассказывая нам о своих бедах, или делилась новостями. Однажды бабушка сказала, что лошадь мерзнет, а попоны у них нет. Пожилая женщина считала, что, если укрыть Красотку, она будет меньше волноваться при бомбежке. Тогда я решила отдать ей теплое двубортное пальто Ричарда из темно-синей шерсти, которое он почти не носил. Бабушка была в восторге.

Ближе к вечеру я отправилась проведать соседей. Утром бабушка жаловалась на усилившуюся боль в ноге, и мне хотелось убедиться, что у них все в порядке. Старики не запирали дверь – так полагалось делать во время авианалета, чтобы при необходимости дежурные могли быстро попасть внутрь, – иногда даже ворота в конюшню оставались приоткрытыми. Я застала бабушку и ее мужа спящими в стойле возле лошади, заботливо накрытой теплым пальто Ричарда. Картина была невероятно трогательной. У меня не хватило духу разбудить бабушку, чтобы перевязать ей ногу. Я смотрела на спящее трио, а затем вернулась домой и сделала небольшой эскиз по памяти – мне хотелось запечатлеть этот удивительный момент.

Ричард не одобрил моего поступка: он редко надевал синее двубортное пальто, но оно ему нравилось. Однако попросить стариков вернуть подарок я не могла и пообещала купить мужу новое. Но задача оказалась не из легких: Ричард был крупным мужчиной, а подаренное мною пальто шили на заказ. Что касается лошади – она нуждалась в попоне только ночью, в остальное же время пальто переходило во владение дедушки. Поэтому по утрам Ричард становился свидетелем душераздирающего зрелища: крохотный старик, облаченный в синее шерстяное пальто, которое доходило ему до пят, катит в телеге, запряженной «голой» Красоткой. Муж еще долго дразнил меня по этому поводу, как и по поводу моей неуемной любви к животным. Миссис Фрит убеждала меня забрать любимое пальто Ричарда, а взамен подарить Красотке старое одеяло. Однако Ричард сказал, что не желает носить пальто после того, как лошадь использовала его в качестве пижамы!

Операция «Блиц» усиливалась, бомбежки нарастали, и мы решили перебраться со второго этажа на первый. Складной диван переместился из спальни в столовую, а на нашей просторной кухне появились две походные кровати. В холле на полу лежал матрас для гостей, которым довольно часто приходилось оставаться на ночлег, поскольку во время налета общественный транспорт не работал и не все могли добраться домой. Высокие окна эркера в столовой выходили на Ройял-Хоспитал-роуд. Обычно мы с Ричардом обедали в этом эркере за маленьким приставным столиком, но когда собирались гости, стол накрывали в большой студии наверху. На второй этаж вела короткая лесенка – всего несколько ступеней. Миссис Фрит легко взлетала по ней, подавая блюда и не обращая ни малейшего внимания на известку, которая сыпалась с потолка всякий раз, когда поблизости падала очередная бомба. Однако далеко не всем нашим гостям нравилось обедать в такой обстановке, а у некоторых и вовсе пропадал аппетит. Впрочем, вид маленькой худощавой миссис Фрит, безукоризненно одетой и причесанной, в аккуратном кружевном фартуке, обслуживающей их с деловитой невозмутимостью, будто снаружи не происходит ничего необычного, заставлял людей скрывать свои страхи и соответствовать представлениям моей экономки о том, чего следует бояться в этой жизни, а чего – нет. Я же не уставала восхищаться этой удивительной женщиной. Однажды один из ее сыновей-близнецов остался ночевать вместе с матерью на кухне. Когда начался налет, мальчик забеспокоился и начал жаловаться. Я услышал, как мать сказала ему: «Какой смысл переживать? Мы в полном порядке, и дом стоит целехонек. Вот если прилетит снаряд, тогда и начнем причитать». Муж миссис Фрит служил часовым в Гренадерской гвардии – прекрасный, добрый и смелый человек. Ричард отзывался о нем с большим уважением и высоко ценил ту работу, которую выполнял мистер Фрит. Их близнецам исполнилось пятнадцать – умные, хорошо воспитанные мальчики. Сомневаюсь, что я смогла бы пережить ужасные зимние месяцы «Блица», не будь рядом миссис Фрит. Ричард часто уезжал по делам службы, и мне приходилось оставаться одной, как и ей; вдвоем мы справлялись гораздо лучше, чем порознь.

Глава пятая

Нашим соседом в доме по Суон-Уок под номером один был Дэвид Файфф, которого Ричард знал еще по работе в Индии. Недавно он вернулся из Бомбея и сейчас служил в министерстве информации.

Мы были очарованы небольшим особняком, который арендовал Дэвид. Говорили, что прошлое дома полно тайн и загадок. К примеру, раньше под ним существовал подземный ход, ведущий прямиком в Королевский госпиталь. По сведениям Дэвида, здесь же находился еще один тоннель, уходящий под Темзу, в лихие времена им пользовались для побега от врагов. Старинный особняк буквально дышал историей, многие поколения людей жили под этой крышей, удивительная атмосфера подлинности навевала мысль, что тут вполне могут обитать призраки. Правда, до сих пор Дэвид не видел ни одного, хотя не терял надежды на встречу. Красивые резные панели на стенах были даже старше, чем панели, украшавшие парадные залы Королевского госпиталя. Особняк стоял в глубине мощенного камнем дворика. Трудно было бы найти более преданного жильца для такого места, чем Дэвид, который не уставал восхищаться красотами дома и с гордостью демонстрировал его гостям. Внутри сохранились оригинальные винтовые лестницы, крутые и извилистые, передвижение по которым порой оказывалось небезопасным, однако представить в этих интерьерах другие было попросту невозможно. Мы спустились по одной из таких лестниц в комнату в полуподвале, где Дэвид ночевал во время налетов.

Поскольку их с Ричардом связывала давнишняя дружба, Дэвид часто заглядывал к нам на обед. Он казался одиноким и слегка потерянным.

Первого ноября Дэвид позвонил нам по телефону и пригласил зайти к нему вечером, сказал, что хочет поделиться какой-то важной новостью. Вечером, когда мы устроились с бокалами шерри в небольшой, изящно обставленной гостиной, Дэвид сообщил, что накануне прошел медицинское обследование у двух известных специалистов и получил страховой полис. Мы знали, что после возвращения из Индии он сильно беспокоился о своем здоровье. Дэвида мучили ужасные головные боли и частые головокружения. В результате у него возникла навязчивая мысль, что причина недомогания – опухоль мозга. Наш друг – тридцатисемилетний холостяк – был милым, деликатным и чрезвычайно чувствительным человеком. Мы любили его и обрадовались, когда Дэвид признался, что есть девушка, которая ему очень нравится и на которой он хочет жениться, но до сих пор медлил, опасаясь, что серьезно болен, однако после того, как два независимых специалиста заверили, что причин для беспокойства нет, Дэвид собрался сделать предложение. Девушку зовут Розмари, через несколько дней он надеялся представить ее нам как свою невесту.

Мы выразили надежду, что Розмари примет предложение Дэвида, и выпили за будущее счастье молодоженов. Наш друг, похоже, не сомневался в благоприятном исходе дела, однако, будучи человеком скромным, несмотря на все свои таланты, заметил, что Розмари – Рози, как называл ее Дэвид, – очаровательная и способная девушка и, вероятно, у нее немало поклонников. Мы пригласили Дэвида поужинать с нами. Он ответил, что плохо спал минувшей ночью и чувствует себя усталым. Итак, распрощавшись с нашим другом, мы покинули его около 19:40.

После ужина мне предстояло отправиться на дежурство в больницу. Миссис Фрит уже ушла: она всегда уходила домой, если у мужа не было ночной смены. Я переодевалась в форменное медицинское платье под завывание сирен. В тот вечер тревогу объявили раньше обычного. Внезапно раздался мощный удар, сотрясший весь дом, даже Вики вздрогнула и насторожила уши. С потолка посыпалась известка, а в студии наверху что-то упало. Я побежала в мастерскую. Две декоративные тарелки и слетевшая со стены картина валялись на полу. Однако Зеленый Кот по-прежнему сидел на подоконнике – прямой и невозмутимый, он с отстраненным видом взирал на улицу. Толстый слой известки покрывал комнату, словно нас замело снегом. Вероятно, бомба упала совсем рядом. Я прислушалась: ухо различало грозный лай зениток на фоне привычного гудения вражеских самолетов, однако ни шума, ни суеты, которые возникали вскоре после попадания снаряда – звонков пожарных машин, команд дежурных, направлявших кареты скорой помощи и отряды спасателей к месту взрыва: «здесь… сюда… правее… ближе», – слышно не было.

Я вышла на Ройял-Хоспитал-роуд – посмотреть, что случилось. Однако ничего необычного, кроме висящей в воздухе мглистой дымки, которую я приняла за первый осенний туман, не заметила, как не заметила и ни одного прохожего. Но не успели мы с Ричардом сесть за стол, как раздался телефонный звонок. Я взяла трубку. На другом конце провода раздался голос камердинера, работавшего в доме у Дэвида. Молодой человек был в панике. «Пожалуйста, возвращайтесь немедленно, – пролепетал он. – Кажется, мой хозяин мертв». Я попросила его повторить и передала трубку Ричарду. Муж спросил, что случилось, но камердинер повторял снова и снова умоляющим тоном: «Мой хозяин мертв… пожалуйста, приходите поскорее… пожалуйста».

Не медля больше ни секунды, мы поспешили обратно на Суон-Уок. Я лишь заскочила наверх, чтобы надеть фартук медицинской сестры и накинуть форменный плащ. Камердинер – юноша временно работал у Дэвида, ожидая призыва в армию, – встретил нас на пороге. Бледный и встревоженный, он едва мог говорить, однако надо признать – самообладание ему не изменило. «Внизу…» – коротко бросил молодой человек и повел нас в комнату, которую чуть меньше часа назад Дэвид показывал нам, назвав ее «моим бомбоубежищем».

Дэвид лежал на кровати в пижаме. Кожа у него на лице приобрела странный сероватый оттенок, глаза закатились, обнажив белки. «Он мертв», – дрогнувшим голосом произнес мальчик; похоже, выдержка ему все же изменила. На стуле возле кровати стоял пузырек с таблетками и стакан воды. Первое, что пришло мне в голову, – Дэвид принял какое-то лекарство и впал в кому. Я попыталась нащупать пульс у него на запястье – пульса не было. Тело было холодным, особенно ступни. И все же мне казалось – на шее прощупывается слабый пульс.

– Что случилось после того, как мы ушли? – спросила я камердинера.

– Хозяин отказался от ужина – сказал, что ужасно устал и пойдет спать. Он разделся, лег в постель и попросил принести ему стакан воды. Пока я ходил за водой, поблизости упала огромная бомба. Дом сотрясся до самой крыши. Выходя из кухни, я услышал какие-то странные булькающие звуки и стон, а войдя в комнату, застал хозяина в таком виде.

– Кто его врач? – быстро спросила я.

Камердинер назвал имя доктора. Я попросила молодого человека позвонить врачу и вызвать его сюда. Он ушел наверх, но почти сразу вернулся и сказал, что доктор отказался ехать, пока не закончится авианалет. Мы позвонили еще двум врачам, но те тоже заявили, что не готовы рисковать жизнью. Меня охватила ярость: я чувствовала – Дэвида можно спасти, если предпринять экстренные меры. Пульс на сонной артерии все еще был слабо различим. Я постаралась укутать Дэвида, надеясь согреть его. Ричард покачал головой: «Боюсь, это не поможет». Я позвонила доктору Томпсону в больницу Святого Луки. «Вызовите скорую и везите его сюда», – сказал врач. Вызвать машину? Да при налете мы даже врача не смогли вызвать. Я позвонила к себе на работу, в медицинский пункт, и объяснила, что произошло. Мне ответили, что вряд ли сумеют прислать врача, но обещали при первой же возможности отправить к нам санитаров с носилками.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем появились санитары. Протащить носилки вверх по узкой винтовой лестнице – задача не из легких. Трое хмурых мужчин сгрудилась вокруг кровати, на которой лежал Дэвид. Двоих я знала, однако командир бригады был мне незнаком.

– Этот человек выглядит мертвым, – буркнул он, уставившись на Дэвида. – Мы не забираем трупы, только раненых, – командир с вызовом посмотрел на меня.

– Думаю, он жив, – возразила я. – Конечно, не могу утверждать наверняка, я ведь не врач. Но пульс есть…

Но санитар не желал иметь дело с сомнительным пациентом.

– Вы как медсестра готовы поручиться, что этот человек жив? – он снова принялся сверлить меня глазами.

До сих пор мне один-единственный раз пришлось быть свидетелем естественной смерти – пожилой женщины в благотворительном приюте, с которой я оставалась до самого конца, – все остальные смерти, которые я видела, были насильственными – люди либо погибали от бомбежки, либо умирали под завалами. Я медлила с ответом. Видя мои колебания, Ричард собрался вмешаться, но санитар остановил его.

– Нет, нам нужно мнение медицинской сестры, – он снова уставился на меня пристальным взглядом. – Вы утверждаете, что этот человек жив?

– Да, – твердо заявила я. – Этот человек жив, но если вы не поторопитесь, он умрет, прежде чем мы доберемся до больницы.

– Очень хорошо, – кивнул командир отряда носильщиков, – берем его, но под вашу ответственность, сестра.

Дальше начался мучительный путь наверх по крутой винтовой лестнице, которая не предназначалась для транспортировки человека на носилках. Подъем занял уйму времени. Мы с Ричардом шли следом. Видеть, как на каждом вираже носилки с бездыханным телом Дэвида то поднимают, то опускают, то поворачивают под таким углом, что дух захватывает, было настоящей мукой. Но мы наконец выбрались из полуподвала в холл, а затем на улицу, где нас поджидал медицинский фургон. Ночь выдалась ужасной: внезапно поднялась настоящая буря, налетел ветер и полил дождь. Гул самолетов, грохот артиллерийских орудий, свист бомб и уханье взрывов смешивались с завыванием ветра. Старший из санитаров все еще злился и продолжал сыпать тихими проклятиями в адрес упрямцев, из-за которых он только попусту теряет время. Камердинер Дэвида вызвался ехать вместе со своим хозяином в больницу. Я сказала, что позвоню к себе на службу предупредить, что опоздаю, а затем тоже приду.

Ричард спешил на свое дежурство – он был наблюдателем в отряде противопожарной безопасности. Я позвонила старшей сестре медицинского пункта, объяснила, в чем дело, и помчалась в больницу Святого Луки. На улице было темно и сыро, я решила срезать путь – через Шоуфилд-стрит прямиком на Кингс-роуд. Я бежала под дождем, вжав голову в плечи и придерживая рукой каску. И вдруг то, что я поначалу приняла за мглистую осеннюю дымку, соткавшуюся в какое-то странное облако, показалось мне слишком плотным, словно толстое одеяло, и настолько густым, что в нем терялись окружающие предметы. Туман? При таком сильном дожде и ветре? Я освещала себе путь специальным маскировочным фонарем – мы все ходили с ними в ночное время, – огонек едва теплился, и все же теперь я различила, что это было за облако – пыль, целая туча пыли, которая продолжала висеть в воздухе, несмотря на ветер и дождь. Пыль поднималась из гигантского провала, образовавшегося на Шоуфилд-стрит там, где совсем недавно тянулся длинный ряд домов. В слабом свете фонаря мало что было видно, и все же я разглядела достаточно, чтобы замереть посреди дороги, не в силах пошелохнуться. В этот момент в меня кто-то врезался. Я обернулась и увидела полураздетую испуганную женщину. Несколько мгновений я смотрела на нее, лишившись дара речи. Мысль о Дэвиде мгновенно вылетела у меня из головы. А затем я поняла, что мы обе стоим на краю громадной воронки, она была такой широкой, что, казалось, охватывала все пространство перед нами. Дома, находившиеся на этом клочке земли, просто исчезли!

– Там люди! – закричала женщина, хватая меня за руку. – Идем, помогите мне вытащить их. Бомба упала час назад, но из-под завала так никто и не выбрался. – Она указывала на какие-то руины позади кратера.

На подгибающихся ногах я двинулась туда, куда показывала женщина, с ужасом думая, что в любую минуту могу наткнуться на еще одну такую же воронку. В этот момент из темноты вынырнула женщина в форме дежурного гражданской обороны.

– Бесполезная затея, – сказала она. – Вы ничего не можете сделать. Лучше подождать спасателей. Они уже в пути.

– Не очень-то они торопятся, – сердито выкрикнула полураздетая женщина и снова обернулась ко мне: – Слышите? Слышите, они зовут? – Теперь я услышала голоса. Это было похоже на кошмарный сон. Погребенные под землей, словно уже умершие, люди продолжали звать на помощь и бороться за жизнь. – Они в подвале, – сказала женщина. – Большинство ночевали в подвале, а я – нет. Я была у себя в комнате, как раз собираясь ложиться. Начала раздеваться, и вдруг – взрыв. Пришла в себя уже под открытым небом.

«Помогите… помогите!» – продолжали кричать люди. Отчаянные, полные ужаса вопли.

– Все в порядке… спасатели уже едут… все в порядке… они уже близко. Постарайтесь сохранять спокойствие, – кричала я в ответ снова и снова, стоя возле того места, откуда, как мне казалось, доносились голоса.

Но это было невыносимо – слышать душераздирающие звуки и ничего не делать. Меня охватило бешенство. Подбежав к развалинам, я принялась дергать и расшатывать камни.

– Прекратите! – крикнула дежурная. – Это опасно! Потерпите. Они сейчас приедут.

И почти в то же мгновение на мертвой развороченной улице началась бурная деятельность. Теперь вопли погребенных тонули в рокоте моторов, лязге металла и быстрых отрывистых командах спасателей. Жутко было наблюдать, как в густой, пахнущей смертью черноте разгружают оборудование и готовятся к началу спасательных работ. Кто из обывателей понимает в полной мере, насколько это рискованно – разбирать завалы, прокладывать в них тоннели и укреплять стенки проходов, чтобы добраться до людей – живых и мертвых, похороненных внизу? Да еще если приходится действовать в кромешной тьме. Могли ли мы по-настоящему оценить труд спасателей? Я плохо представляла их работу, пока не увидела своими глазами, как в течение нескольких часов вытаскивали Милдред Кастилльо, при этом надо учесть, что та операция происходила при дневном свете.

Различить лица спасателей было почти невозможно: тонкие лучи фонариков на их касках освещали груды острых каменных обломков и лишь изредка выхватывали из темноты плотно сжатые губы и сосредоточенно нахмуренные брови работающих. Зато широкие лучи прожекторов над головой расчерчивали небо причудливыми узорами, выслеживая немецкие бомбардировщики и пришпиливая их светом к черному ночному бархату. Тошнотворно-навязчивое гудение вражеских самолетов и сердитое рявканье зениток создавали фон, на котором раздавались отрывистые команды Джорджа Эванса, командира отряда спасателей. Зрелище было захватывающее и вместе с тем устрашающее. Но мощный звуковой аккомпанемент не мог заглушить крики, доносившиеся из-под развалин. Я снова и снова кричала в ответ: «Спасатели прибыли, скоро вас освободят». Теперь ко мне присоединилась и женщина-дежурная. Но отчаянные вопли не прекращались. Мы понимали – люди слышат не только нас, но и грохот бомбежки, и не в состоянии успокоиться.

Я вновь принялась раскачивать обломки бетонных плит. Вторая полуодетая женщина взялась помогать мне. Но дежурная снова остановила нас:

– Я уж пыталась, это бесполезно. Лучше подождать технику.

– Лучше подождать! Лучше… ждать… ждать! – полуодетая женщина разразилась истерическими рыданиями.

Я привлекла ее к себе и обняла за плечи.

– Где ваш дом? – спросила я.

Она указала на гору кирпичей и щебня, возвышающуюся возле той, из-под которой доносились людские крики.

– Кто-то из ваших близких остался там?

Она отрицательно качнула головой.

– Мама уехала… вчера. Но соседи… – женщина опять заплакала.

Я увидела, что руки у нее исцарапаны в кровь. Меня снова охватила ярость. Хотя я понимала: спасатели прибыли так быстро, как только смогли, учитывая общую ситуацию в городе. И все же несчастные люди все это время находились внизу. Под проливным дождем придавливающая их масса земли делается все тяжелее и тяжелее. «О Боже, – мысленно простонала я, – пусть их поскорее вытащат, или дай им умереть быстро и безболезненно».

Джордж Эванс продолжал давать указания своим подчиненным. Новые отряды спасателей прибывали на место трагедии. В какой-то момент Джордж подошел к нам и посветил на нас фонариком. «Послушайте, вас тут быть не должно, идите в убежище», – велел он мне. А затем сказал плачущей женщине обратиться к дежурной, чтобы та отвела ее в пункт первой медицинской помощи.

Один из членов команды Джорджа Эванса оказался моим добрым знакомым. Я дала ему прозвище Таппер[63] – он был настоящим экспертом по рытью проходов и укреплению тоннелей. Однажды Таппер делился со мной опытом. «Прежде чем начинать работу, хорошенько простучи поверхности. Вот так. По звуку сможешь определить, есть там полость или предстоит идти через твердую породу. Слушай», – Таппер взялся экзаменовать меня – он стучал по разным участкам развалин, которые они разбирали, и спрашивал: есть полость или нет? Но я не обладала его тонким профессиональным слухом, для меня звук везде был одинаков. «Никогда не берись за дело без предварительной проверки, не бросайся рыть землю, как твоя „немецкая колбаса“», почуявшая куриную кость», – наставлял мой друг. Это было еще одно из его железных правил: «Сначала реши, где ты намерена прокладывать тоннель, и простучи поверхности – вот так…» Сейчас, стоя возле воронки на Шоуфилд-стрит, я видела Таппера за работой – собранного и сосредоточенного.

– Если вы не на службе – марш в укрытие! – скомандовал другой дежурный, когда неподалеку взорвалась еще одна бомба. Я оглянулась по сторонам в поисках полуодетой женщины, но она исчезла. Теперь крики слышались и из-под других курганов, но в грохоте и темноте трудно было определить, откуда именно шел зов о помощи. Внезапно я вспомнила о Дэвиде. Что я тут делаю, застыв посреди разбомбленной улицы и как зачарованная наблюдая за кошмарной сценой? Дэвид – возможно, он уже мертв! Я резко развернулась и бросилась бежать.

– Эй, осторожнее, там повсюду воронки, – предупредил дежурный. Но я уже пробиралась сквозь кучи земли, спотыкаясь на каждом шагу. Внутри все сжалось от охватившей меня тревоги. Тяжело дыша, я, ковыляя среди руин, некогда бывших Шоуфилд-стрит, выбралась наконец на Кингс-роуд. Я увидела, что повсюду полыхают пожары. Яркое зарево освещало ночное небо. Кругом все время что-то грохотало и рушилось, повсюду валялись обломки кирпичей, осколки черепицы, а кое-где торчали обугленные дымовые трубы. На Кингс-роуд меня остановил дежурный.

– Вы на службе? – спросил он. Я кивнула и помчалась в больницу Святого Луки.

Машина, на которой увезли Дэвида, ненамного опередила меня: им пришлось сделать крюк и забрать еще одного человека. Когда я прибежала в приемный покой, там начали принимать раненых. Я помогала сестрам, пока доктор Томпсон делал предварительный осмотр тела Дэвида, который умер вскоре после прибытия в больницу. Доктор сказал, что, судя по всему, у него была опухоль мозга. «Но окончательный диагноз можно будет поставить только после вскрытия». Поразительно, если учесть рассказ Дэвида о недавно полученном благоприятном медицинском заключении. Я поделилась с доктором тем, что знала и что не успел рассказать ему камердинер, а также спросила, был ли шанс спасти Дэвида, если бы нам удалось быстрее доставить его в больницу. Доктор Томпсон сказал, что, пока не установлена точная причина смерти, ничего нельзя утверждать наверняка.

В обратный путь я двинулась по Смит-стрит, поскольку Шоуфилд-стрит перекрыли. Конечно, я могла бы пройти, поскольку на мне была форма медсестры, но сил на споры с дежурными и полицейскими не осталось. Я прибавила шагу, торопясь на дежурство к себе в больницу. Всю дорогу я думала о Дэвиде: странно было сознавать, что наш друг мертв. Ведь всего несколько часов назад мы с Ричардом сидели у Дэвида в гостиной и пили за его скорую женитьбу.

В медицинском пункте кипела работа – начали поступать раненые. Среди них оказалась и та полуодетая женщина с Шоуфилд-стрит, которая пыталась вручную разбирать завалы, не дожидаясь приезда спасателей. Мой форменный плащ был заляпан грязью после беготни по развороченным улицам, а белый форменный фартук забрызган кровью, после того как я помогала сестрам в приемном отделении больницы Святого Луки. Понадеявшись, что старшая сестра не заметит моего неопрятного вида, я быстро вымыла руки и присоединилась к коллегам.

Если бы камердинер Дэвида принял наше с мужем приглашение переночевать у нас – после беды, случившейся с его хозяином, молодой человек был растерян и напуган, – пожалуй, некому было бы впустить гостя в дом: я – на дежурстве в больнице, Ричард – в отряде пожарных наблюдателей, а Кэтлин ночевала в подвальчике у себя в магазине. Она устроила там уютное бомбоубежище и при сильных налетах предпочитала оставаться в нем. В ту ночь бомбежка была особенно сильной и долгой, отбой тревоги прозвучал лишь под утро, часов в пять. Девять домов на Шоуфилд-стрит оказались полностью разрушены, двадцать других повреждены настолько сильно, что их тоже пришлось снести. Количество жертв пока было неизвестно.

Вернувшись с дежурства, я приняла холодную ванну (газ снова отключили), выпила кофе и отправилась проверить, все ли в порядке у беженцев: их приют на Тедуорт-сквер находился неподалеку от стертой с лица земли Шоуфилд-стрит. Мои подопечные были подавлены и молчаливы. Они слышали тот ужасный взрыв, но не видели его последствий. Шоуфилд-стрит до сих пор была перекрыта. Однако новости распространялись быстро: бельгийцы были прекрасно осведомлены о раненых, погибших и о том, что многие все еще находятся под завалами, – ничуть не хуже дежурных, преграждавших подходы к опасным участкам. «Спасатели продолжают копать?» – спрашивали у меня. Да, спасатели продолжали копать. Они работали весь день и всю следующую ночь. В половине седьмого вечера снова завыли сирены. Когда оказавшиеся в ловушке жители разрушенной Шоуфилд-стрит услышали предупреждение о новом налете, заглушавшем голоса тех, кто пытался вызволить их из каменного плена, началась паника. Никакие заверения, что спасатели вот-вот доберутся до них и освободят, не могли успокоить обезумевших от ужаса пленников.

Утром пришел полицейский и стал задавать вопросы по поводу смерти Дэвида. Офицер объяснил, что в тех случаях, когда возможно обойтись без долгого расследования, они стали проводить беглое полицейское дознание. Я рассказала все, что мне было известно. Полицейский поблагодарил и сказал, что зайдет еще раз вечером – поговорить с Ричардом, который в тот день рано уехал в министерство. Вскрытие показало, что Дэвид умер от коронарного тромбоза, опухоли мозга врачи не обнаружили. Доктор Томпсон предположил, что страшный взрыв, потрясший дом, стал причиной сердечного приступа, который и убил Дэвида. Но хоть какие-то симптомы болезни должны быть? Специалисты, занимавшиеся осмотром Дэвида, могли просмотреть их? Доктор сказал, что необязательно, приступ мог быть спровоцирован шоком. И все же мне трудно было принять это объяснение: Дэвид – молодой, полный сил человек, невозможно поверить, что он мертв. Доктор Томпсон снова и снова уверял, что я сделала все возможное, никакие самые срочные меры не помогли бы сохранить жизнь нашему другу. И все же это было во многих отношениях странное дело, а в сочетании с трагедией на Шоуфилд-стрит события той ночи превратились в настоящий кошмар, который намертво врезался память, так что и по сей день я помню каждое его мгновение.

Джордж Эванс и его отряд проделали потрясающую работу. До сих пор Челси не видел такой гигантской бомбы, но определить, куда именно она упала, в густой ночной тьме оказалось непросто. Воронка получилась настолько огромной, что в ней могли бы уместиться несколько автобусов. Скрупулезность, с которой дежурные гражданской обороны составляли списки жильцов каждого дома с указанием точного местонахождения каждого человека – причем списки сверялись и обновлялись ежедневно, – как нельзя лучше продемонстрировала эффективность системы именно в случае трагедии на Шоуфилд-стрит. Когда раненые и погибшие были извлечены из-под завалов, выяснилось, что некая миссис Лэнхем все еще не найдена. Спасатели возобновили работу и копали до тех пор, пока не отыскали пропавшую.

Бомба упала во вторник 1 ноября, и только в субботу 7 ноября тело миссис Лэнхем было обнаружено. Когда стало ясно, что среди руин дома ее нет, стали копать в самой воронке. Оказалось, мощной взрывной волной женщину буквально засосало в самый центр провала. Все вздохнули с облегчением – погибшая обнаружена. Поскольку каждый человек находился на учете, невозможно было закрыть дело, пока все перечисленные в списке не найдены. Несмотря на размер бомбы и ужасающие разрушения, жертв оказалось меньше, чем можно было ожидать: двенадцать погибших, шестеро серьезно ранены и еще шесть человек получили легкие повреждения. Утешительно было думать, что все эти тонны тротила не убили большего количества людей.

Ночь на 3 ноября прошла без воя сирен и грохота бомбежек. После начала «Блица» это была первая ночь, которую жители Лондона провели относительно спокойно. Ограждение на Шоуфилд-стрит сняли, но разоренная улица производила удручающее впечатление. Разбор завалов все еще продолжался. В уцелевших домах жильцов почти не осталось, все предпочли эвакуироваться. Зато те, кто не уехал, сохраняли бодрость духа и были настроены решительно. Кроме фугасных бомб вроде той, что упала на Шоуфилд-стрит, нам на головы постоянно сыпались зажигательные снаряды. Для борьбы с ними и создавались отряды пожарных наблюдателей. Как рассказала Хильда Рид, отряд на Шоуфилд-стрит состоял из вдовы с двумя сыновьями шестнадцати и семи лет, немолодой супружеской пары с сыном-подростком и пожилого повара-инвалида с дочерью-инвалидом – все те, кто отказался покидать родную улицу.

Однажды эта дружная команда, к которой примкнула еще одна дама с Рэднор-Уок, обнаружила горящую зажигалку в пристройке пустующего дома. Они перелезли через стену палисадника, прихватив ведра с песком и прочее оборудование, и обезвредили снаряд, который упал на обеденный стол с остатками семейной трапезы. Справившись с возгоранием, отряд двинулся к руинам другого дома, где чуть раньше также была замечена зажигалка. Однако когда они прибыли на место, выяснилось, что наблюдатели с соседней улицы уже потушили ее. Это бесцеремонное вторжение настолько возмутило борцов с огнем, что они явились в местный штаб гражданской обороны, требуя направить официальную жалобу в мэрию и принять меры к «являющимся без приглашения на чужую территорию и берущимся тушить пожар, с которым мы и сами могли прекрасно справиться».

Одна женщина, жившая с нами по соседству, горько сокрушалась, что не поступила в отряд наблюдателей: веселое занятие, решила она, слыша, как на ночной улице болтают и смеются дежурные.

В ту ночь мы с Ричардом действительно повеселились от души. Он дежурил в нашем квартале, и я пошла вместе с ним. Зажигалки сыпались со всех сторон – маленькие мерцающие светлячки на фоне черного неба, – фантастическое зрелище. Обезвредить снаряды не составляло труда – песок или ручной насос прекрасно справлялись с этой задачей, но только если гасить их сразу после падения. Сначала мы работали вдвоем, но вскоре к нам присоединились Энн и Сесил. Как и мы, молодые люди находили это дело забавным. На Тайт-стрит пожар начался в пустующем доме. Сквозь окно мы увидели, что кресла и ковер в гостиной охвачены пламенем. Искать дежурного гражданской обороны, у которого, вероятно, имелся ключ от входной двери, было некогда. Поэтому Ричард поднял валяющийся в сточной канаве обломок кирпича и запустил им в стекло. Я последовала примеру мужа и тоже швырнула кирпич в крайнее от входа окно, так чтобы можно было забраться внутрь прямо с крыльца. Крушить стекла в пустом доме – занятие, приносившее подлинное облегчение, оно давало возможность излить гнев, который все мы испытывали из-за бесконечных авианалетов, несущих разрушения и смерть. Мы как раз лезли в чужую гостиную, когда появился майор Хардинг Ньюман и начал бить стекла в соседнем коттедже, куда также прилетел зажигательный снаряд.

Зажигалки обрушивались с неба проливным дождем. Небольшие контейнеры из магниевого сплава, около восьми дюймов длиной, заполненные – как объяснил мне Ричард – термитной смесью. Снаряд весил немного, однако благодаря высоте, с которой он падал, создавался импульс, позволявший без труда пробить черепичную или сланцевую крышу. При ударе о землю раздавался легкий хлопок, и зажигалка воспламенялась. Звук напомнил мне о времени, проведенном в Индии, – так разбивались о стекло лампы привлеченные светом ночные насекомые. Потушить зажигалку было несложно. К примеру, миссис Фрит подхватывала их каминными щипцами и с видом триумфатора отправляла в ведерко для угля, где они догорали сами собой. Те, что падали на тротуар, также сгорали, никому не причиняя вреда. Один бомбардировщик мог нести тысячи и тысячи этих снарядов, что немцы и делали, регулярно забрасывая ими город.

В одном из писем мама описывала такой «огненный» рейд у них в Плимуте. Из окна ее дома открывался великолепный вид на доки и лежащий в отдалении город. «Это было самое прекрасное зрелище, какое я когда-либо видела: небо, усыпанное танцующими огнями, они мерцали, как светлячки, голубовато-зеленым светом, а затем наливались ярко-малиновым. Их были десятки тысяч, это действительно походило на библейский огненный дождь. И повсюду я слышала веселые крики и смех людей, которые тушили упавшие снаряды. Одна зажигалка пробила крышу кухни и шлепнулась на пол. Я подхватила ее щипцами для угля и выкинула в сад, где она догорела во влажной траве. Другой снаряд упал на каменные плиты крыльца. Мне удалось спихнуть его ручкой от швабры на посыпанную гравием дорожку. Это было очень забавно! Ливень из фейерверков длился несколько часов. Я не спала до утра – опасалась новых возгораний. Но, похоже, основной мишенью был Плимут».

Читая письмо, я подумала, что моя хромая мама, которой уже за шестьдесят, неплохо справляется с зажигалками.

Ночные бомбежки продолжались как обычно, однако днем налеты становились все реже. Кроме того, мы обратили внимание, что если раньше самолеты люфтваффе предпочитали летать в пасмурную погоду, когда небо затянуто тучами, то теперь самые мощные атаки случались при полной луне. Таким образом, подразделения противовоздушной обороны, а также простые горожане начали сверяться с календарем: посмотрим, когда в этом месяце полнолуние? Лучи прожекторов расчерчивали облака замысловатыми узорами, указывая цель зенитным орудиям. Теперь эти световые указатели страшили врага ничуть не меньше, чем спитфайры, пилоты которых научились быстро перехватывать немецкие самолеты. И все же напряжение, не отпускавшее город последние месяцы, начало сказываться на людях. Дежурные, спасатели и пожарные ночевали на своих постах, готовые в любую секунду вскочить по тревоге. Часто им приходилось спать в сырых помещениях на раскладушках или жестких топчанах. Грязь, темнота, дождь, ветер, холод – с этим же сталкивались и многие жители Лондона, проводя долгие часы в земляных убежищах Андерсона, установленных на заднем дворе или в палисаднике. И тем не менее посты служб гражданской обороны становились местом, где царила атмосфера дружеского тепла, веселья и особой близости, которая возникает, когда люди подвергаются общей опасности. Среди волонтеров было немало художников, они использовали свой талант, чтобы украсить унылые казенные помещения: Тер Ли Эллиотт, Ганс Тисдалл, Норма Булл, Эллиот Ходжкин, Джо Окман – вот далеко не полный список имен. Особенно славился один из постов, расписанный Адрианом Дейнтри. Жаль, что в пунктах первой медицинской помощи роспись на стенах была запрещена, так как это считалось нарушением правил гигиены. В палатах стояли походные складные кровати, возле каждой – небольшой коврик. Полы вымыты до блеска – вне зависимости от количества поступивших раненых чистота должна быть идеальной. Наши белоснежные форменные фартуки всегда были накрахмалены до хруста, как и муслиновые косынки, завязанные на затылке бантиком-бабочкой. Иногда к нам являлся какой-нибудь важный посетитель – познакомиться с работой пункта первой медицинской помощи. Перед приходом гостя старшая сестра устраивала нам настоящий смотр! Нас также довольно часто навещали в диспетчерской ратуши – посмотреть, как мы принимаем сообщения от дежурных и передаем их в соответствующие службы.

Теперь, когда «Блиц» стал частью нашей жизни, нам приходилось постоянно быть начеку. Самая тяжелая ноша легла на плечи тех волонтеров, кто продолжал днем ходить на работу, а вечером заступал на пост. Ведь никто не предполагал поначалу, что налеты будут происходить каждую ночь. Среди таких людей следует упомянуть нашего дежурного – мистера Грэма Керри, который совершал долгие ночные обходы своей территории, ежесекундно рискуя жизнью, или Нони Иредейл Смит, чья работа заключалась в том, чтобы поддерживать порядок на набережной Темзы, – ничто не должно помешать спешащим на вызов спасателям и машинам скорой быстро добраться до места.

Мы с миссис Фрит часто угощали нашим знаменитым супом спасателей, которые всё еще занимались разбором завалов на Шоуфилд-стрит, на Мэйнор-стрит и на Флад-стрит. Они парковались как раз напротив нашего дома и любили заглядывать к нам. Именно они прозвали Вики Мисс Гитлер, из-за того что в газетах и журналах стали появляться карикатуры, на которых Гитлера изображали в виде таксы. Миссис Фрит была возмущена этой оскорбительной кличкой и пригрозила мужчинам, что еды они больше не получат. В свою очередь, у каждого из наших гостей также были забавные прозвища – Крушитель, Громила, Забивала. Они кричали всякий раз, когда мы с Вики проходили мимо: «Привет, Мисс Гитлер. Как там поживает Адольф?» И подшучивали надо мной, обещая в случае чего откопать из-под завала не только меня, но и Мисс Гитлер тоже, потому что она не боится бомбежек.

Повсеместно распространился обычай обращаться друг к другу по имени, без фамилий и титулов. Ричард сказал, что даже в министерстве новая практика вошла в моду. Он считал, что это затрудняет работу, поскольку, читая протоколы заседаний, порой трудно понять, какое должностное лицо имеется в виду под именем «Джордж» или «Дик». У нас на постах первой медицинской помощи и в отрядах гражданской обороны все называли коллег по именам. Это создавало ощущение равенства среди людей, принадлежавших к различным социальным слоям общества, которые работали бок о бок ради общего дела. Никто не чувствовал себя выше или ниже другого, каждый был важен на своем месте.

Глава шестая

Тем временем беды Катрин не закончились. Не прошло и недели после выписки, как у нее опять поднялась температура. В течение нескольких дней я ухаживала за больной. Но жар не спадал, ей становилось хуже, и ничего не оставалось делать, как снова отправить ее в больницу. К счастью, врачам удалось найти свободную койку для молодой матери, однако принять Франческу – так Катрин назвала ребенка – они не могли. Поэтому мне пришлось взять девочку к себе. Когда Ричард вернулся вечером из министерства, он был несколько удивлен, обнаружив в гостиной младенца, лежащего в корзине для белья. Муж не имел ничего против неожиданной гостьи, отметив лишь, что появление ребенка в нашей семье выглядит несколько преждевременным и что среди соседей поползут кривотолки!

Франческа оказалась чудесной малышкой, она безмятежно посапывала в своей корзинке ночь напролет, пока я или миссис Фрит не будили ее для утреннего кормления. Если кто и лежал не смыкая глаз, так это я, думая, что каждая новая бомба может оказаться последней для всех нас. Глядя на стоящую возле моей кровати корзину с младенцем, я начинала понимать, что чувствует мать, охваченная тревогой за свое дитя. Все вокруг в один голос твердили, что Франческа необычайно красивый и спокойный ребенок. Кэтлин и Энн обожали малышку, а миссис Фрит и вовсе души в ней не чаяла. Что касается Мисс Гитлер – она испытывала смешанные чувства. Собака не отходила от корзинки, охраняя младенца, но стоило мне взять Франческу на руки, как у Вики делался обиженный вид и она показывала мне, как сильно ревнует.

Отношение Катрин к новорожденной дочери трудно было понять. Правда, она еще не до конца оправилась после болезни и плохо себя чувствовала. В каком-то смысле ее можно было назвать даже образцовой матерью: Катрин зорко следила за тем, чтобы Франческа была чистой, опрятной и накормленной, педантично выполняя свои материнские обязанности, но в ее заботе не хватало подлинного тепла. По собственному признанию молодой женщины, она не испытывала любви к ребенку, хотя, вернувшись из больницы во второй раз, Катрин стала заметно спокойнее. И снова возник вопрос с ночевками в бомбоубежище. Катрин уверяла, что готова остаться дома, но бельгийские женщины настаивали, чтобы она шла вместе с ними. Итак, каждый вечер Катрин и Франческа отправлялись в убежище. Девочку укладывали в корзину для белья, а кто-нибудь из ребят постарше охотно помогал нести ее, придерживая за одну ручку.

Хильда Рид, дежурная по бомбоубежищу, сказала мне, что начали поступать жалобы: людям не нравилось присутствие новорожденного, ребенок мешал своим плачем, а они и так плохо спали. Некоторые вели себя крайне агрессивно.

Но Хильда была непреклонна: до тех пор, пока не найдется иное решение проблемы, ребенок останется в убежище. Бельгийское правительство собиралось открыть специальный приют для беременных и женщин с маленькими детьми. Катрин хотела отправить туда Франческу, но сама не желала перебираться в приют. Многие ужасались из-за того, что такая малышка вынуждена ночевать в холодном сыром бомбоубежище, да еще зимой. Несмотря на все передряги, выпавшие на долю Катрин, Франческа родилась на удивление здоровым ребенком. И все же ей, как и тысячам других детей, в Лондоне было не место. Мне не раз приходилось наблюдать в бомбоубежищах за матерями, которые устраивают своих малышей на раскладушках, дают им зубную щетку и кружку с водой, вытирают руки полотенцем, причесывают, укутывают одеялом и подкладывают любимую плюшевую игрушку. И дети спокойно засыпали, как если бы лежали дома в своих кроватках. Сердце наполнялось трепетом при виде этих мирных сцен. Бельгийские и французские дети быстро привыкли к жизни в походных условиях. Однако их матери не уставали возмущаться, что Франческу, такую крошку, таскают в бомбоубежище.

Однажды Катрин явилась ко мне вся в слезах. По ее словам, она знала истинную причину, по которой их с Франческой не желают видеть в бомбоубежище. Это все потому, что девочка незаконнорожденная и те женщины считают, что такому ребенку не место рядом с их детьми. Мне эти домыслы казались нелепыми, но для Катрин все это имело смысл. Я видела, что она чувствует себя глубоко несчастной. Иногда я задавалась вопросом, скучает ли Катрин по своему жениху и беспокоится ли о его судьбе. Но молодая женщина заявила, что он ее больше не интересует. Все, чего она хочет, – поскорее поступить в одно из подразделений Женской добровольческой службы. Среди моих подопечных было несколько бельгийских и французских девушек, которые родились в Британии во время Первой мировой войны, когда их матери прибыли сюда в качестве беженцев. Трое из них поступили в Женский территориальный корпус. Катрин намеревалась сделать то же. Она испытывала благодарность к стране, некогда приютившей ее мать, а теперь их с дочерью. Катрин мечтала научиться прыгать с парашютом, обращаться с оружием и делать другие опасные вещи, которые делают солдаты. Отчасти это желание объяснялось ненавистью к фашистам, убившим многих ее соотечественников, в том числе Матильду. Катрин до сих пор не могла забыть школьную подругу, обезглавленное тело которой осталось лежать в придорожной канаве.

Благодаря стараниям одного из членов правительства Бельгии, перебравшегося в Лондон, Катрин и малышку собирались отправить в приют для матерей с маленькими детьми. Приют находился в сельской местности в глубине страны. Нам сказали, что живущие там женщины также обязаны помогать в работе приюта. Катрин эта идея не казалась заманчивой. Она не хотела покидать столицу, утверждая, что ей нравится жить в Лондоне.

Сюзанна считала, что Франческу пора крестить. Из-за болезни Катрин церемония откладывалась. Наконец время пришло. Сюзанна взяла хлопоты на себя, она договорилась со знакомым священником католической церкви, которую посещали большинство французских и бельгийских беженцев. Здание церкви пострадало от бомбежки, но дыру в крыше залатали гудроном, и службы продолжились. Нам хотелось сделать для Франчески крестильный наряд, но найти муслин и кружева оказалось непросто. Тогда миссис Фрит взяла одну из москитных сеток, которые я когда-то привезла из Индии, хорошенько выстирала ее, а Катрин сшила из сетки красивую белую рубашечку. День, на который была назначена церемония, выдался холодным и пасмурным, в результате Франческа отправилась на крещение, завернутая в мою белую меховую накидку. Надо признать, малышка в ней выглядела великолепно. Крестным был молодой человек из бельгийской общины, а я стала крестной матерью Франчески. Мы собрались вокруг купели, включая Сюзанну и мадам Р. с детьми, и отвечали на положенные обрядом вопросы священника, обещая воспитывать девочку в вере и любви. А затем всей компанией отправились ко мне в студию, где нас ждало праздничное угощение. Миссис Фрит приготовила торт с шоколадной глазурью и украсила комнату белыми цветами. Мисс Гитлер также получила нарядную белую ленточку на шею. Она расхаживала среди гостей, привлекая ничуть не меньше внимания, чем виновница торжества, которая вела себя безупречно, позволяя всем желающим понянчиться с ней и покачать на руках.

Потом настал наконец день, когда Франческа должна была отправиться в Вустершир в детский приют. Катрин ехала вместе с дочерью, поскольку все вокруг убеждали ее, что расставаться с ребенком для матери противоестественно. Я провожала их на вокзале, небольшая группка отъезжающих состояла из нескольких беременных женщин, которых сопровождала бельгийская медсестра. Катрин горько плакала, когда пришла пора прощаться, а я чувствовала себя настоящей предательницей, из-за того что пошла на поводу у общественного мнения и вместе с остальными уговорила молодую женщину уехать из города.

А три дня спустя Катрин вновь стояла на пороге моего дома! Ей не понравилось в приюте, несмотря на доброе отношение персонала и налаженный быт. Будущие мамы донимали Катрин вопросами, и ее это раздражало, как и сами женщины. Она оставила Франческу на попечении нянь, а сама вернулась в Лондон, чтобы осуществить свое заветное желание – поступить на военную службу. Ее комната в доме для беженцев была свободна, там все осталось без изменений, как в день отъезда, – пустая кровать в углу и свернутый матрас. Я позвонила в отдел мэрии, занимающийся делами беженцев, там сказали, что Катрин может занять свою прежнюю комнату, но поскольку она больше не ухаживает за ребенком, ей придется работать.

Но Катрин еще недостаточно окрепла после болезни. Доктор Пеннелл твердо заявила, что пока она не годится ни для какой работы и ей разумнее всего было бы оставаться в деревне, где хорошая еда и свежий воздух. Я не стала добавлять к заключению врача мои собственные увещевания насчет возвращения в Вустершир, прежде всего потому, что видела – уговаривать Катрин бесполезно. Есть женщины, у которых материнский инстинкт выражен слабо. Я лишь не понимаю, почему это считается неестественным. Возможно, в иной ситуации Катрин могла бы стать хорошей матерью, но жизнь и обстоятельства изменили ее. Катрин горела желанием работать на благо Британии, так же как моя подруга Марианна Дюкруа хотела сделать что-то полезное для оккупированной Франции. Марианна обучалась за городом для работы, которая, насколько я поняла, была совершенно секретной. Она пару раз писала мне и однажды приехала в Лондон навестить нас. Марианна был одета в форму организации «Свободная Франция»[64], которую носили все последователи генерала де Голля. При виде моей подруги в военной форме патриотическое рвение Катрин разгорелось с новой силой. Однако здоровье не позволяло ей поступить на службу. Доктор Пеннелл заметила, что она только все испортит, если попытается поступить в армию прямо сейчас и не пройдет чрезвычайно строгую медицинскую комиссию. А вот через полгода, когда полностью восстановится, у нее появится реальный шанс осуществить свою мечту.

В первый же день, когда Катрин водворилась на прежнем месте, я зашла проведать ее. Сирены воздушной тревоги в тот вечер завыли позже обычного. Порой мы надеялись, что они не завоют вовсе, поскольку у нас уже было несколько спокойных ночей, прошедших без бомбежек. Первая такая ночь выпала на 3 ноября. Войдя в комнату, я обнаружила Катрин, сидящую у огня, она сложила руки на коленях и пристально уставилась в одну точку. В углу комнаты стояла опустевшая колыбель, а рядом – ванночка, в которой купали Франческу. Вид у Катрин был потерянный и несчастный. От одного взгляда на нее у меня заныло сердце. Я подошла, крепко обняла молодую женщину за плечи и прижала к себе. Внезапно она закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

– Ты скучаешь по Франческе? – спросила я.

Катрин молча кивнула и зарыдала еще сильнее. Но когда я предложила ей вернуться в Вустершир, отчаянно замотала головой.

– Нет, там мне не место. У меня есть другая работа, здесь. Я должна!

Однажды вечером, когда у нас собрались гости, неожиданно нагрянули несколько бельгийских женщин из дома на Тедуорт-сквер. Охваченные страшным волнением, они сообщили, что почти у всех обитателей приюта появились большие красные пятна на руках, на ногах и по всему телу. Женщины закатали рукава и продемонстрировали сыпь. Я никогда не видела ничего подобного. Надо ли говорить, что речь шла о том доме, где жил Великан, и что именно он пострадал больше остальных.

Явившиеся с дурной вестью гонцы наблюдали за мной с выжидательным интересом. Две из них были сестрами, чьи мужья остались в Бельгии, обе прибыли в Англию с маленькими дочерями. Мне ничего не оставалось делать, как только отправиться вместе с ними обратно на Тедуорт-сквер.

Хотя эти двое были сестрами – а возможно, именно поэтому, – всю дорогу они не переставали ссориться. К тому же у дочери одной из них все тело оказалось усыпано красными шишками, а у второго ребенка кожа была совершенно чистой. Этот факт стал причиной новой вспышки ожесточенных препирательств. Мать заболевшей девочки уперла руки в бока и с вызывающей улыбкой уставилась на меня:

– Как думаете, marraine, что это?

Я сказала, что понятия не имею, терзаясь в глубине души самыми страшными предположениями, и предложила немедленно пойти к доктору Элис Пеннелл. Как сейчас вижу доктора Элис в ее великолепном темно-синем сари с золотистой каймой, склонившуюся над протянутыми к ней пухлыми веснушчатыми руками двух бельгиек. Затем она попросила женщин расстегнуть блузки и осмотрела их грудь. После чего велела им одеться и со смехом обернулась ко мне:

– Неужели не догадываетесь, в чем дело?

– Укусы насекомых? – рискнула предположить я.

– Совершенно верно! – кивнула она и добавила, понизив голос: – Клопы!

Я сказала, что у остальных обитателей приюта точно такие же укусы.

– Вам нужно сообщить об этом санитарному инспектору, – снова рассмеялась доктор Элис. – Помещение пройдет санобработку, а некоторые вещи, вероятно, придется сжечь.

По-фламандски клоп называется wandluis, в Бельгии эти насекомые отнюдь не редкость, но когда я объяснила женщинам, что их покусали клопы, возмущению не было предела.

Какая гадость! О нет, дома они к такому не привыкли! Ужас! Надо же, как, оказывается, грязно в Англии! И конечно же, появление клопов в доме на Тедуорт-сквер не имеет к жильцам никакого отношения, нет-нет, они тут ни при чем! Разве я сама не проверяю раз в неделю чистоту их комнат?

– Я знала, я так и знала! – завопила вторая женщина. – Просто не хотела говорить, пока marraine сама не убедится. Но даже она не сразу поняла, что это за шишки, а ведь marraine работает медсестрой.

Доктор Пеннелл от души хохотала над моим замешательством, а женщинам велела успокоиться и смазала пораженные участки кожи специальным лосьоном. Потом сказала, что даст мне бутыль лосьона для остальных покусанных. На этом мы попрощались с доктором и поспешили домой, поскольку завыли сирены – начинался очередной авианалет. Но, похоже, в данный момент рассвирепевшим сестрам было не до бомбежки, куда больше их занимали клопы. И пугали гораздо сильнее.

– Marraine, думаете, мы подцепили их в бомбоубежище? – причитали они. Однако далеко не все беженцы ночевали в одном и том же убежище. Так что, на мой взгляд, рассадник находился в самом доме.

На следующее утро я отправилась в ратушу и поговорила с сотрудником отдела здравоохранения, оказавшимся на редкость приветливым человеком. Мы вместе пошли в злосчастный дом на Тедуорт-сквер, где провели долгий и тщательный осмотр всех комнат. Пока шла проверка, инспектор посвятил меня в тайны жизни кровососов. История оказалась поистине захватывающей. Я узнала, что клопы способны впадать в спячку и могут долго пролежать в фундаменте старых построек, а затем, когда на этом участке построят новое здание и в доме появятся обитатели, паразиты очнутся и примутся за дело. Обычно гнездо находится в каком-то одном месте, например в мебели. Поэтому нам нужно не просто обработать помещения, но постараться найти рассадник заразы.

Мы обыскали весь дом, дюйм за дюймом. Инспектор был восхитительным рассказчиком, в его компании поиски превратились в захватывающее детективное расследование. Мы попросили всех постояльцев освободить комнаты. Они послушно высыпали на улицу, и лишь Великан с мрачным видом мерил шагами коридор. Мы обследовали несколько комнат – ничего. И наконец добрались до одной, где стояла изящная ширма. Как я уже говорила, вся мебель в приютах была предоставлена жителями Челси в качестве благотворительного пожертвования, в том числе и эта старинная китайская ширма из расписного шелка. Потрясающая тонкая работа, я не отказалась бы иметь такую дивную вещь у себя в мастерской. После того как мы осмотрели кровати и стулья, перетряхнули коврики и проверили обои, я остановилась перед ширмой, любуясь тонким рисунком. Тем временем инспектор достал из кармана перочинный ножик и со словами: «Интересно, не эта ли красавица всему виной» – начал резать кончиком ножа одну из мягких шелковых панелей. Он действовал крайне аккуратно, стараясь нанести как можно меньше ущерба. Я была в ужасе от того, что нам вообще приходится резать произведение искусства. Но тут раздался торжествующий возглас инспектора: «Ага! Попались! Нет, вы только посмотрите!» – и он показал мне отвратительное гнездо кровососов.

– Нам придется уничтожить ширму? – с сожалением спросила я.

– Возможно, нам удастся избавиться от паразитов, обработав ее раствором, – сказал инспектор. – Но лучше все же сжечь. Посмотрим.

Дом был опечатан для проведения дезинфекции. Беженцев попросили взять все необходимое и побыть до вечера в общественной столовой на Сент-Леонард-Террас, пока не придет время отправляться на ночлег в бомбоубежище. К утру санобработка будет завершена, и они смогут вернуться. Я очень сочувствовала этим людям – им снова приходилось покидать насиженное место. Ужасно, что такое случилось с ними в Англии, но ничего не поделаешь.

На следующее утро санитарная инспекция провела еще один контрольный осмотр. Они же приняли решение не возвращать китайскую ширму. Обидно, что такая прекрасная вещь стала рассадником таких мерзких тварей. Но, как сказал инспектор, «паразиты тоже умеют ценить красоту». Миссис Фрит призналась, что сразу поняла, в чем дело, едва только увидела красные шишки на руках перепуганных женщин. Но моя экономка была слишком большим дипломатом, чтобы заявить вслух о своей догадке.

Укусы прошли благодаря лосьону доктора Пеннелл, клопы исчезли благодаря дезинфицирующему раствору, которым обработали помещения. Беженцы вернулись и выдвинули единогласное требование – переселить их в другой дом: «Уж мы-то наверняка знаем – если клопы появились, от них не избавиться никакими средствами, а дезинфицирующие растворы не внушают доверия». Мэрия ответила, что это невозможно и, поскольку в данный момент клопов в доме нет, люди должны оставаться на месте. Беженцам пришлось смириться, но их мнение о легендарной британской аккуратности было сильно подорвано.

Сюзанну происшествие с клопами расстроило и позабавило одновременно. У меня вошло в привычку регулярно навещать Фицджеральдов в Королевском госпитале. И всякий раз я заставала Сюзанну за хлопотами по хозяйству. Когда у Мориса выдавалось свободное время, он водил меня по старинному особняку, показывая что-нибудь необычное или указывая на детали, которых я прежде не замечала. Мне казалось, что жить в таком чудесном месте с такой долгой историей, в доме, где полно призраков прошлого, должно быть очень приятно. Здесь я неизменно погружалась в атмосферу покоя и умиротворения, которого не находила нигде больше. А меж тем осенью на территорию Королевского госпиталя прилетели восемь осколочно-фугасных снарядов, а в ночь на 16 октября возле лазарета упали три бомбы, все три не разорвались. Пришлось объявить эвакуацию постояльцев. Конни Одс, дежурная отряда гражданской обороны, рассказывала, как ей пришлось помогать усаживать стариков в инвалидные кресла, чтобы персонал мог вывезти их из опасной зоны. Некоторые были тяжело больны, но все равно не хотели переезжать. Старые солдаты не привыкли спасаться бегством, они желали оставаться на своем посту. Но бомбы могли разорваться в любой момент, так что воякам пришлось подчиниться приказу саперов и перебраться в другую часть здания.

Один из стариков упрямился и никак не хотел садиться в инвалидное кресло. Объяснить ему что-либо было невозможно, поскольку он находился в глубокой деменции, но зато обожал детские забавы. Конни пришлось затеять игру в прятки и таким образом выманить его из комнаты. И только когда караван кресел на колесах готов был тронуться в путь, Конни вдруг сообразила, что старики так и сидят в пижамах и ночных рубашках: их в спешке подняли с постели, не дав времени одеться, чем вызвали справедливое возмущение пожилых людей!

Однажды, когда мы с Ричардом ужинали у Фицджеральдов, с неба посыпались зажигательные снаряды. Мы видели, как Морис бродит по саду, волоча за собой шланг для полива, высматривая, нет ли где возгорания. В противогазе, озаренный отблесками странного мерцающего света, он был похож на какое-то доисторическое чудовище с длинным гибким хвостом. Позади него вышагивала Элизабет, на голове у нее красовалась знаменитая французская каска Сюзанны. Наш ужин начинался в изысканной обстановке в огромной столовой за большим дубовым столом, на котором горели свечи в старинных канделябрах, а из окон открывался великолепный вид на Темзу. Но завыла сирена, и мы вынуждены были прерваться. Отложив десерт, Морис и Ричард отправились тушить зажигалки.

Мать Сюзанны была прикована болезнью к постели. Лежа среди пышных подушек в изящном кружевном чепце с бледно-лиловыми шелковыми лентами, она брала в руки четки и принималась за дело. Чем громче становилось гудение вражеских самолетов, постепенно перерастающее в оглушительный рев, к которому примешивался ужасающий свист падающих бомб, тем быстрее двигались бусины розария в хрупких пальцах пожилой женщины и тем громче звучала ее молитва «Радуйся, Мария». Во время этих ночных бдений она молилась за каждого члена семьи и всегда знала: каким бы сильным ни был налет, ее зять неизменно отправляется патрулировать территорию Королевского госпиталя.

Глава седьмая

Дженни радовалась, когда стало известно о формировании на территории Голландии движения Сопротивления. Отдельные подпольные группы всячески досаждали оккупационным властям: начиная от мелкого саботажа и демонстративного презрения к нацистам до нападений под покровом ночи на солдат и офицеров, тела которых утром вылавливали из каналов Амстердама. Одним из первых возник «Союз Нидерландов»[65]. Но его основатели не верили в освобождение страны и восстановление королевского дома Оранских. По этой причине доктор Хендрик Колейн[66], занимавший пост премьер-министра Нидерландов до лета 1939 года, покинул организацию. Я познакомилась с доктором Колейном, когда жила в Голландии и писала портрет одной из внучек премьер-министра. Помню, с каким благоговением я смотрела на картину Вермеера, висевшую в его прекрасном доме в Гааге. Сам доктор Колейн очаровал меня: его удивительная искренность и верность своим принципам внушали огромное уважение. Я также часто вспоминала мою приятельницу-англичанку, вдову известного голландского профессора, принадлежавшего к кружку университетской элиты: как-то теперь ей живется при ненавистном Зейсс-Инкварте[67] и его прихвостнях? А как относятся в других странах к моим соотечественницам, уроженкам Британии, которые вышли замуж за норвежцев, бельгийцев, немцев? Принимают ли их так же, как у нас принимают немецких жен? Сомневаюсь.

Генерал де Голль стремительно набирал силу. Он вернулся из Французской Экваториальной Африки, где реорганизовал администрацию провинции; то же было сделано и в Камеруне. Генерал выступил с резким заявлением, осуждающим правительство Виши: по его словам, граждан лишают основных прав и свобод; однако он не сомневался, что дух свободолюбия, некогда вдохновлявший Жанну д’Арк и Жоржа Клемансо, и в наши дни приведет к победе над врагом. Теперь членов движения «Свободной Франции» можно было встретить во всех уголках Лондона. Иногда я работала в качестве волонтера во французской общественной столовой. По сравнению с тем, чем мне приходилось заниматься в больнице, работа больше напоминала отдых. Несмотря на беды, обрушившиеся на их страну, французы оставались веселыми и жизнерадостными и прекрасно сумели приспособиться к новым условиям жизни. Мне нравились вечера, которые я проводила вместе с ними: они смеялись, пели и танцевали, причем с таким азартом, что порой грохот «Блица» тонул в шуме песнопений «Свободной Франции».

В Лондоне по-прежнему кипела ночная жизнь: несмотря на действующий режим затемнения – а может быть, благодаря затемнению, – в пабах и кафе народ веселился под рев популярных мелодий «Roll Out the Barrel», «Lambeth Walk» и «Run, Rabbit, Run». В начале войны абсолютным хитом стала песня «We’re going to hang out our Washing on the Siegfried Line». Она распространялась как лесной пожар – зажигательная мелодия и задорные слова нравились публике. Но после Дюнкерка и падения Франции мы ее больше не слышали – увы, линия Зигфрида оказалась прочнее линии Мажино[68].

Доктор Пеннелл была взволнована известием о том, что 5 ноября Джавахарлала Неру заключили в тюрьму за выступления, направленные против участия Индии в войне. Она сухо заметила, что день был выбран как нельзя лучше – День Гая Фокса! Сестра Неру, Виджая Пандит[69], также участвовала в политической кампании брата. Я познакомилась с братом и сестрой Неру, живя в Индии, и даже побывала дома у мисс Пандит в Лакхнау. Это была удивительно красивая и умная женщина. Как художнику, мне особенно нравилась ее утонченная красота, и я надеялась, что Виджая Пандит не пойдет по стопам брата и не угодит в тюрьму.

Частые визиты друзей, в свое время перебравшихся в Англию из других стран, приносили радость и помогали отвлечься от утомительной рутины, которой всем нам приходилось заниматься изо дня в день. Среди них была и моя дорогая подруга китаянка Лоту Куо. Лоту неизменно делилась интересными новостями, полученными из Китая. Недавно они с мужем усыновили двух сирот, чьи родители стали жертвами японской агрессии – точно так же, как Карла и Франческа стали жертвами нацистов, захвативших Германию и Бельгию.

Но, думаю, самую удивительную историю мы услышали от Асты Ланге. У нее было немало друзей-норвежцев, да и сама она работала в службе, занимающейся обеспечением норвежских военных частей на территории Великобритании[70]. Аста рассказала нам, как под носом у оккупантов был вывезен золотой запас страны, причем к месту погрузки на корабль его доставили санным караваном, которым эвакуировали детей. Дети сидели в санях, доверху заваленных меховыми шубами – якобы для тепла, – а на самом деле под мехом были спрятаны золотые слитки. Никому и в голову не могло прийти, что за драгоценный груз скрывается под шкурами. Караван благополучно прибыл на побережье, там золото чуть ли не на глазах у фашистов погрузили на рыболовецкое судно и с большим риском переправили в Англию. Мы были в восторге от истории Асты, которую она поведала нам одним воскресным утром, когда мы собрались все вместе, чтобы поболтать и выпить пива – напитка, становившегося в Англии редкостью.

Мы с мужем часто обедали в «Кафе Ройял», а также в ресторане отеля «Ройял Корт» на Слоун-сквер. Вернувшись из Азии, прежде чем окончательно перебраться на Чейн-Плейс, я некоторое время жила в этом отеле. Мистер Уайльд, управляющий, был крайне любезен и с готовностью откликался на все мои просьбы. Он много лет провел в Египте, а поскольку мы с Ричардом хорошо знали Каир и Александрию, у нас всегда находились общие темы для разговора. Зал ресторана был почти полностью отделан зеркальным стеклом, что создавало иллюзию огромного пространства. Для гостей «Ройял Корт» имелось хорошо укрепленное бомбоубежище, чем мистер Уайльд по праву гордился. Сам он во время налетов неизменно оставался на виду у постояльцев, успокаивая и поддерживая людей.

Вечером 12 ноября мы ужинали в ресторане отеля, когда завыли сирены. Налет начался непривычно рано. Ричард должен был дежурить в отряде наблюдателей в том районе, где располагалась его министерство. Я оставила мужа у входа на станцию метро «Слоун-Сквер», а сама поспешила домой – на случай, если меня вызовут в больницу. Сегодня была не моя смена, но несколько сестер заболели, я сказала, что при необходимости готова подменить их. Едва я дошла до Чейн-Плейс, как послышался страшный удар. Земля под ногами содрогнулась, однако никаких разрушений поблизости я не заметила. Дежурных гражданской обороны тоже не было видно. В небе над головой гудели самолеты, вовсю грохотали зенитки, но где именно упала бомба, определить было трудно.

Около половины одиннадцатого зазвонил телефон. Звонивший велел немедленно отправляться в «Ройял Корт». На линии были помехи, я с трудом разобрала, что говорил человек на другом конце провода. Поскольку мы были в отеле всего пару часов назад, я решила, что забыла у них какую-то вещь. Я позвонила в больницу – предупредить коллег, что отлучусь ненадолго: нужно дойти до «Ройял Корт». К моему величайшему изумлению, ответивший на звонок дежурный сказал: «Да-да, мобильная бригада уже выехала к ним».

«Слоун-Сквер» представляла собой мрачную фантасмагорию: на месте недавно построенной станции метро образовалась глубокая воронка, по обе стороны которой вздымались вверх два пылающих факела: упавшая бомба повредила газопровод. Спасатели что-то кричали мне, когда я попыталась проскочить через площадь к центральному входу «Ройял Корт». Они уже начали вытаскивать из-под завалов убитых и раненых. Тех, кто нуждался в неотложной помощи, несли в вестибюль отеля.

Доктор Филлипс и миссис Филлипс возглавляли мобильную медицинскую бригаду. Управляющий мистер Уайльд и служащие отеля были на высоте. Полотенца, полотняные салфетки, одеяла и коврики появлялись в холле мгновенно, как только доставляли очередного пострадавшего. Нам вновь приходилось делать страшную и ужасающе грязную работу. Во-первых, сразу стало понятно, что на поиск тел уйдет вся ночь, но, вероятнее всего, потребуется гораздо больше времени. Бомба упала в тот момент, когда поезд отходил от платформы. Последний вагон разнесло вдребезги, остальной состав отбросило взрывной волной почти до следующей станции «Южный Кенсингтон». Трудно подобрать слова, чтобы описать то, что происходит при прямом попадании снаряда: плоть разрывает так, что опознать людей практически невозможно. Кровавые ошметки складывали на носилки и отправляли в морг, чтобы потом попытаться собрать тела. Отряд спасателей Джорджа Эванса работал на станции. Позже он рассказывал, что больше всего жертв было среди служащих метрополитена, которые в момент взрыва находились в кафетерии «Слоун-Сквер»: погибли шестнадцать мужчин, одна женщина-кондуктор и две продавщицы. Трагедия случилась во вторник, к субботе спасатели подняли на поверхность тридцать восемь носилок с изуродованными трупами, но, по словам Джорджа Эванса, еще семнадцать человек оставались ненайденными. И никто не пересчитывал количество жестяных бачков с тем, что мы называли «фрагментами тел». Разрушенная станция буквально утопала в крови; для того чтобы очистить ее, потребовалось два галлона дезинфицирующего раствора. От женщины-кондуктора не осталось вообще ничего, лишь по небольшому фрагменту плоти удалось определить, что это именно она.

Пока мы оказывали первую помощь пострадавшим, а затем грузили их в машины скорой, я не раз вспоминала слова доктора, который рассказывал нам о своем опыте, полученном на войне в Испании. В отеле мы использовали все, что было под рукой, для того чтобы остановить кровотечение и промыть раны. Ни о какой стерильности и речи не шло. Но наш мобильный отряд и присоединившиеся к нам служащие отеля потрудились на славу. После того как работа была окончена и мистер Уайльд угостил всех нас щедрой порцией спиртного, мы разошлись по домам. Я возвращалась совершенно измотанная, больше всего на свете мечтая поскорее забраться в горячую ванну. Вся моя одежда была в грязи и в крови, словно я сама побывала в эпицентре взрыва. Раненые, поступавшие к нам на пост, всегда были покрыты толстой коркой грязи. Прежде чем оценить серьезность их травм, людей следовало бы хорошенько отмыть под душем, но именно этого ни один пункт медицинской помощи не мог сделать. Мы пользовались марлевыми тампонами и тазами с водой. Что касается одежды – ее чаще всего приходилось выбрасывать. Разорвавшийся снаряд оставлял после себя характерный химический запах, настолько едкий и такой стойкий, что от него невозможно было избавиться – казалось, он застревал в ноздрях и преследовал повсюду. То же относилось и к запаху старой штукатурки, деревянной трухи и жирной копоти – аромат цивилизации, который не может стереть время.

На «Слоун-Сквер» ужасно воняло газом. Дома вокруг площади были повреждены, мостовая усыпана осколками кирпича и стекла. И лишь суперсовременное здание универмага «Питер Джонс и партнеры» горделиво возвышалось среди всеобщего хаоса, целехонькое, без единого разбитого окна. Объяснялось это тем, что основной удар пришелся по станции метро, а после того как она обрушилась, взрывная волна пошла по тоннелю. Мистер Уайльд подтвердил, что в ресторане удар тоже показался несильным, в первый момент они даже не поняли, что бомба упала настолько близко, а крики людей под массивными завалами были почти не слышны.

После трагедии на «Слоун-Сквер» больница вновь обратилась с призывом к волонтерам, готовым поработать в морге: предстояло собирать по частям тела многих и многих погибших. Среди откликнувшихся была одна женщина, местная жительница, которая великолепно справлялась с этой весьма нелегкой задачей. Я живо помню ее лицо, а вот имя, к сожалению, вылетело из головы. Она не была медсестрой – нас специально обучали, как подготовить тело погибшего к похоронам, – но эта удивительная женщина говорила, что пришла в морг, желая таким образом отдать дань памяти тем отважным работникам метрополитена, которые в течение всего «Блица» самоотверженно выполняли свои обязанности и погибли, находясь на службе.

Я к тому времени уже привыкла работать с трупами, хотя никогда не переставала испытывать отвращение к тому, чем приходилось заниматься, а само занятие ничуть не утратило своей зловещей мрачности. Дежурные отрядов гражданской обороны также ненавидели возиться с мертвыми телами, однако это входило в их повседневные обязанности – после каждого налета им приходилось собирать по кусочкам погибших мужчин и женщин. Как рассказывали дежурные, полиция никогда не помогала, просто перенести убитого – и то никто не хотел. Конни столкнулась с этим, когда однажды ей нужно было передвинуть лежавший на пороге дома труп мужчины. Его проткнуло насквозь ножкой стула. У Конни не хватало сил, чтобы в одиночку оттащить тяжелое тело, а двое стоявших неподалеку полицейских категорически отказались помогать ей. В результате, когда родные погибшего выбирались из поврежденного дома, им приходилось переступать через пригвожденный к стулу изуродованный труп. Слушая Конни, я подумала, что некоторые мертвецы менее неприятны, чем пьяные, с которыми дежурным по бомбоубежищам порой приходилось иметь дело.

В воскресенье у нас обедал Рок Карлинг, а затем мы, как обычно, отправились на прогулку в Баттерси-парк. Рокки интересовало все, что я могла рассказать о происшествии на «Слоун-Сквер». Я сказала, что после нашего последнего разговора, в котором он поддержал меня, мне стало намного легче справляться, когда приходится сталкиваться с массовой гибелью людей. В свою очередь Рокки рассказал мне о некоторых своих поездках, связанных с работой в качестве консультанта управления гражданской обороны и министерства здравоохранения. Собачий остров[71] сильно пострадал в результате сильнейших пожаров в доках, а вскоре после этого Рокки отправился туда инспектировать посты первой медицинской помощи. Одним из них заведовала крупная пожилая дама из Ист-Энда. Рокки был потрясен, в каком идеальном порядке она содержала вверенное ей хозяйство.

– Послушайте, – сказал он, – при желании я всегда могу найти, к чему придраться. Уверен, хирургические иглы у вас недостаточно острые.

– Можете взглянуть, – с невозмутимым видом заявила она.

Это были самые острые хирургические иглы, какие ему когда-либо доводилось видеть. Рокки спросил, каким образом ей это удается.

– У меня есть знакомый часовщик, – сказал женщина.

Идея пришлась Рокки по душе, он поделился ею с коллегами, с тех пор по всей стране заточку хирургических игл стали поручать часовщикам.

Некоторые открытия, сделанные Рокки во время его инспекционных поездок, поражали воображение. К примеру, на одной из военных верфей он обнаружил склад боеприпасов, расположившийся рядом с дровяным складом, а в другом месте – ничем не защищенный ангар, в котором хранились баллоны с боевыми отравляющими веществами. Угоди туда немецкая бомба – и облако ядовитого газа накроет всю страну. Или выяснилось, что при создании маскировочной дымовой завесы сжигают груды старых автомобильных покрышек, причем делалось это прямо возле городского водохранилища.

Ричард часто сопровождал Рока Карлинга и полковника Бейтмана в инспекционных поездках, в том числе при посещении постов первой медицинской помощи и моргов. Рокки не раз со вздохом признавался, что устал постоянно видеть изуродованные тела погибших, и сожалел, что, умирая, мы не рассыпаемся в прах, как об этом говорится в молитве погребального обряда: «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху», чтобы потом нашим ближним не приходилось иметь дело с разлагающейся плотью.

Рокки нравилось беседовать со мной о живописи и художниках. Я давно отметила, что во многих странах мира врачи являются едва ли не самыми преданными ценителями искусства. Когда-то самый первый заказ я получила от молодого хирурга, жена которого хотела иметь портрет мужа, облаченного в академическую мантию, вскоре после того, как он получил ученую степень. Я написала портрет доктора, а он заплатил за него в рассрочку.

С наступлением зимы темнеть стало рано, к тому же внезапно резко похолодало, теперь ежевечернее путешествие в бомбоубежище превратилось в настоящую пытку. Многие оставляли свои постельные принадлежности прямо там, на нарах, но вещи быстро отсыревали. К тому же дежурные не всегда имели возможность находиться в убежище в течение всего дня, зато всегда находились нечистые на руку люди, готовые украсть одеяла и подушки, чтобы затем перепродать на черном рынке. Так же вели себя мародеры, которые копошились в развалинах домов, притом что даже хозяевам разбомбленных квартир запрещено было уносить свое имущество. Иногда брошенные под дождем вещи буквально взывали о том, чтобы их подобрали. Нередко можно было видеть, как в глухих переулках, вдали от глаз случайных прохожих, они неделя за неделей лежат под открытым небом.

Кроме того, судя по еженедельным судебным отчетам, отнюдь не все мужчины, нанятые для разбора завалов, оказывались способны пройти мимо бесхозных вещей. К сожалению, таких нашлось немало, гораздо больше, чем можно было ожидать. Товаров в магазинах катастрофически не хватало, поэтому трудно противостоять искушению, когда ты видишь, как полезные вещи гниют под дождем и снегом. Все предметы, извлеченные из-под руин, следовало передавать в специальные хранилища, открытые в каждом районе города, откуда владельцы или наследники могли востребовать их по закону. Но к зиме в Лондоне уже было столько поврежденных и разрушенных домов – а некоторые кварталы и вовсе превратились в груды развалин, которые никто не охранял, – что предотвратить мародерство порой было невозможно. Поскольку темнеть стало раньше, сирены воздушной тревоги стали включаться раньше, и в результате вся наша жизнь превратилась в постоянную спешку – успеть сделать самые необходимые дела прежде, чем наступит скорбное время комендантского часа.

Один маленький бельгийский мальчик, чья семья жила в доме для беженцев на Ройял-авеню, несколько недель очень плохо себя чувствовал: у него держалась высокая температура, мучил сильный кашель и совершенно пропал аппетит, ребенок быстро слабел и терял вес. Доктор Томпсон посоветовал отвести его к известному педиатру в больницу Святой Виктории. Врач осмотрел мальчика и спросил, смогу ли я ближайшие две недели вести тщательный график температуры больного, в течение которых он должен оставаться в постели.

Задача не самая легкая. Я объяснила доктору, что комнаты беженцев находятся на верхнем этаже, поэтому каждую ночь они ходят в бомбоубежище. И мне вряд ли удастся убедить мать оставить ребенка в постели или самой остаться с ним. Положить его в больницу в данный момент тоже невозможно: работала всего одна детская палата, да и та была предназначена для экстренных случаев. Если у мальчика развивается туберкулез, а именно так, по словам педиатра, и было, он мог бы отправить ребенка в госпиталь в Виндзоре, но до тех пор, пока не поставлен точный диагноз, попасть туда шансов нет.

Заставить мадам С. поверить, что ее сыну угрожает серьезная опасность, было почти невозможно. Она вбила себе в голову, что причина недомогания – запоры, которыми страдает вся их семья, усугубившиеся из-за отсутствия в бомбоубежищах надлежащей санитарии. Доктор велел мне растолковать матери, что болезнь кроется в легких ребенка, а не в кишечнике. Однако мадам С. была крайне разговорчивой женщиной, и если речь заходила о запорах, остановить ее было практически невозможно. В конце концов я бросила это безнадежное занятие и пообещала врачу постараться уложить маленького пациента в постель и составить его температурный график. У мадам С. имелись еще трое детей и муж, который панически боялся бомбежек. С одной стороны, его можно было понять: на пути из Бельгии они не раз подвергались налетам и обстрелам, – но, с другой стороны, если бы глава семейства умел держать себя в руках, его близкие также перестали бы паниковать. Как я и опасалась, месье С. и слышать не хотел о том, чтобы Раймонд остался дома в постели: мальчик должен вместе со всеми пойти в бомбоубежище – и точка! Я долго спорила с ним и в результате вынуждена была припугнуть отца, сказав, что у его сына подозревают туберкулез и, если он потащит ребенка, у которого и без того сильная лихорадка, в сырое помещение, последствия могут оказаться самыми печальными.

Сам Раймонд признался мне, что хотел бы остаться дома: он чувствует ужасную слабость, и единственное его желание – спать и спать. Я пыталась уговорить семью, живущую на первом этаже, поменяться комнатами с родителями Раймонда, чтобы мальчик хотя бы жил не под крышей, но те наотрез отказались – с тех пор, как начался «Блиц», верхние этажи никому не нравились.

Думаю, именно в этот период, когда я начала регулярно навещать Раймонда, у меня впервые появилось подлинное чувство страха. До сих пор «Блиц» оставался для нас чем-то второстепенным. Я недавно вышла замуж, мы с мужем были невероятно счастливы, хотя нам все реже удавалось проводить время вместе: Ричард часто уезжал по делам министерства, а мне все чаще приходилось дежурить по ночам. Постоянные бомбежки казались всего лишь ужасающим фоном, на котором разворачивались события нашей частной жизни. Мысль, что один из нас может стать жертвой авианалета, присутствовала на заднем плане, но не была источником постоянной тревоги. Однако теперь она начала посещать меня с завидной регулярностью. Вспоминая минувшую войну, Ричард часто говорил, что в бою никому из солдат и в голову не приходило, будто их могут убить: товарища рядом с тобой или тех, кто бежит позади, – возможно, но только не тебя самого. Полагаю, примерно такое же чувство и теперь помогало нам жить и продолжать заниматься обычными делами. В каком-то смысле это было похоже на лотерею: в Лондоне миллионы домов, и лишь небольшой процент из них подвергается разрушению при каждом налете. Когда я призналась Ричарду в своем страхе и сказала, что иногда беспокоюсь, если он долго отсутствует, муж привел именно этот аргумент, чтобы успокоить меня: «Из миллиона жилых домов бомба попадает только в один». И тем не менее, сидя ночью у постели больного мальчика, мать которого вынужденно оставляла сына и вместе с остальной семьей уходила в убежище, я чувствовала, как меня накрывает страх, – мы находились одни на последнем этаже в опустевшем доме посреди безлюдной Ройял-авеню. Ребенок нуждался в поддержке и утешении, – охваченный жаром болезни, он вздрагивал от каждого свиста снаряда, от каждого отдаленного взрыва и в испуге зарывался лицом в подушку, а его маленькие горячие пальцы судорожно сжимали мою ладонь.

Я придумала игру и всякий раз, когда бежала впотьмах, чтобы провести очередную бессонную ночь возле больного мальчика, считала каждую упавшую бомбу еще одним апельсином, положенным в корзинку Нелл Гвин. Иногда ее корзинка оказывалась переполненной прежде, чем я успевала добраться до Ройял-авеню. Раймонд обожал нашу забаву, как и бесконечные истории об апельсиновой девочке[72] и короле, которые я рассказывала ему. Иногда я брала с собой Вики. Грохот бомбежки совершенно не беспокоил таксу, она мирно посапывала, лежа на одеяле подле ребенка. На улице я никогда не нервничала. Зрелище ночного неба, расчерченного причудливыми узорами прожекторов, было настолько завораживающим, что для страха просто не оставалось места. Однако здесь, под крышей на верхнем этаже пустого дома, я становилась жертвой мрачных предчувствий и опасений.

В одну из ночей, когда налет был особенно сильным, а одна из бомб упала на Ройял-авеню совсем рядом с домом, Раймонд спросил меня: «Marraine, вы не боитесь?» Я медлила с ответом: следует ли признаться, что мне страшно, или сказать неправду? Что выбрать? Но прежде чем я успела ответить, мальчик снова заговорил: «Я ужасно боюсь. Как думаете, не стоит ли мне помолиться Деве Марии? Вот мои четки…» Я с благодарностью кивнула. Раймонд принялся вполголоса читать розарий, а его пальцы методично перебирали бусины – круг за кругом, словно он следил за кружившими у нас над головами самолетами, которые несли смерть и разрушение, и сражался с ними словами молитвы. То же делала мать Сюзанны, точно так же четки скользили под ее старческими пальцами. Когда раздался страшный грохот, сотрясший дом, и послышался звон разбитого стекла, Раймонд взял мою руку и с тоской сжал ее в своей маленькой горячей ладони, но голос его не дрогнул – ребенок продолжал молиться. А потом все стихло. Налет окончился. Мы оба были целы и невредимы. Мальчик отложил четки и сказал: «Я помолился и за Вики тоже. Думаю, Матерь Божья любит собак».

Наконец температурная карта Раймонда была составлена, педиатр убедился, что его подозрения насчет туберкулеза оправдались, и попросил меня привести к нему родителей мальчика, поскольку тому предстояло покинуть Лондон и отправиться в госпиталь в Виндзоре.

Легко сказать «приведи родителей». Видимо, доктор плохо представлял, каково это – убедить их отпустить сына одного. Сам Раймонд готов был ехать: он хотел выздороветь, и ему совсем не нравилось, что его оставляют лежать в постели, пока все остальные члены семьи прячутся в бомбоубежище. Потребовалось несколько часов споров и уговоров, прежде чем родители мальчика согласились обсудить предложение доктора. Они пообещали сообщить мне о своем решении на следующий день. Ехать нужно было незамедлительно, поскольку в Виндзоре Раймонда ждала освободившаяся койка. В конце концов родители дали согласие, после того как их заверили, что они смогут навещать сына по воскресным дням. Мадам С. переживала, что ей не позволили проводить Раймонда до места, однако, насколько я поняла, ее тревога главным образом была связана с тем, что утром она дала ребенку слабительное и беспокоилась, как бы в дороге не случилось неприятности. Я сказала, что с этой проблемой медсестра справится. После чего мадам С. совершенно успокоилась: она была рада, что Раймонд уезжает из города. Вместе с ним в машине скорой ехали еще один мальчик и сопровождавшая детей медицинская сестра из больницы Святой Виктории.

Я очень скучала по Раймонду – он был милым мальчиком. Но мысль, что теперь малыш находится на свежем воздухе и в относительной безопасности, не могла не радовать. К тому же, что греха таить, эти ночные визиты на Ройял-авеню утомили меня. Даже если ребенок оставался с матерью, мне все равно не спалось. Все кончалось тем, что я поднималась и шла к ним – проверить, всё ли в порядке. Раймонд быстро освоился в больнице. Он, как и Катрин, старательно учил английский и вскоре написал мне несколько трогательных писем.

Подозрительность и враждебность, с которой беженцы зачастую относились друг к другу, стали для нас настоящей головой болью. Как и в случае с Рут, и то и другое было вызвано страхом и неуверенностью в завтрашнем дне. Беженцы регулярно являлись с жалобами на своих соотечественников – якобы те подают сигналы вражеским самолетам. Целые депутации бельгийцев несколько раз приходили к нам по поводу одного несчастного вдовца, занимавшего комнату в верхнем этаже дома на Сент-Леонард-Террас. Суть их обвинений сводилась к следующему: из окна своей комнаты он сигналит бомбардировщикам люфтваффе, пользуясь особым световым кодом. Заявления повторялись снова и снова, так что в результате ими заинтересовалась полиция. Однажды ко мне явился инспектор иммиграционной службы, с которым нам уже приходилось встречаться в прошлом, когда возникали проблемы с беженцами. Сама я была далека от подозрений в адрес месье Д. – человека мягкого и чрезвычайно доброжелательного, – однако не могла отрицать, что бельгийцы свято верят, будто он немецкий шпион. Месье Д. замкнут, держится особняком и никогда не ходит ночевать в бомбоубежище. Почему? Должно же быть какое-то логическое объяснение столь странному поведению. А все очень просто: чтобы подавать сигналы врагу! Мне нравился месье Д., возможно потому, что он не был похож на остальных бельгийцев: не выдвигал никаких требований и никогда ни на что не жаловался. Я рассказала инспектору все, что мне было известно. Личное дело месье Д. было тщательно изучено, однако компрометирующих его фактов не обнаружили, во всяком случае, в бумагах ничего подозрительного не нашли.

Два дня спустя инспектор вновь появился у меня в студии. Он сказал, что решено установить наблюдение за домом на Сент-Леонард-Террас: похоже, в окне комнаты месье Д. действительно видны какие-то вспышки. Они собираются дежурить там следующей ночью и, если заметят что-то неладное, приедут за мной на полицейской машине, чтобы я могла присутствовать при разговоре в качестве переводчика. Буду ли я готова поехать с ними?

Такой поворот встревожил меня. Моим первым естественным порывом было желание немедленно отправиться к месье Д. и предупредить о готовящейся засаде. Но именно этого мне и не велели делать. Офицер иммиграционной службы рассказал Ричарду о планируемой операции, и я согласилась принять в ней участие. Следующая ночь выдалась на удивление темной – ни единого проблеска луны среди низко плывущих облаков. Незадолго до полуночи приехала полицейская машина. «Едем, вам следует самой убедиться, – сказал дежурный констебль, – похоже, он действительно подает сигналы».

Мы прибыли на Сент-Леонард-Террас и припарковались под деревьями возле Бертон-Корт. «Надо понять, что тут происходит, – заметил полицейский. – Видите, окна его комнаты находятся прямо напротив того места, где установлен аэростат». Это было очевидно, и мне нечего было возразить.

Мы сидели в машине, слушали завывания сирен, гул вражеских самолетов и разрывы бомб – «Блиц» был в полном разгаре, так что скучать не приходилось. Внезапно сидевший рядом со мной полицейский подался вперед и воскликнул: «Смотрите – там, в его окне! Видели?» Я видела: за стеклом действительно мелькали какие-то быстрые всполохи желтого света. В кромешной тьме ноябрьской ночи они казались особенно яркими. Некоторое время мы наблюдали за вспышками, а затем полицейский открыл дверцу машины.

«Дом не заперт?» – спросил он у меня. Все дома беженцев во время налетов оставались открытыми, чтобы в случае попадания зажигалки дежурные могли легко попасть внутрь.

«Я поднимусь первым, – предложил инспектор. – Мы же не хотим напугать этого человека. Объяснение может быть самым невинным, но в любом случае нам следует предупредить его о нарушении режима светомаскировки».

Мы начали подниматься по лестнице. Грохот зениток был настолько мощным, что наверняка заглушал наши шаги. Двери в комнаты жильцов были закрыты, лампочки на лестничных площадках вывернуты, мы освещали себе путь специальными маскировочными фонарями. Я хорошо знала дорогу в комнату месье Д., поскольку в прошлом, когда он сильно простудился, мне приходилось навещать его. Миссис Фрит готовила еду, а я относила ее больному.

Мы поднялись наверх, остановились возле нужной двери и прислушались. Изнутри доносились голоса. Месье Д. не спал и явно был не один. Мне велели постучать и сразу входить, чтобы подозреваемый не успел спрятать улики, которые могут выдать его. Идея мне не понравилась, но пришлось подчиниться приказу полиции. По сигналу офицера я резко стукнула костяшками пальцев по деревянной двери и со словами: «Месье Д., месье…» – распахнула ее. Хозяин, потрясенный внезапным вторжением, уставился на меня с открытым ртом; из одежды на нем были лишь носки и рубашка. Поначалу он не заметил полицейских, маячивших у меня за спиной. «Marraine…» – пролепетал он. В руке у месье Д. был зажат фонарь – недобрый знак. Но в луче моего собственного фонаря я заметила ногу, высовывающуюся из-под стоявшей в углу железной кровати, – белая, стройная женская нога.

– Кто у вас там под кроватью? – спросила я, оборачиваясь к перепуганному мужчине. – Отвечайте немедленно!

Месье Д. начал что-то бормотать, запинаясь и заикаясь, но в конце концов выдавил:

– Вы ее не знаете, marraine.

Я сделала шаг вперед, нагнулась и посветила под кровать. Месье Д. ошибся – я прекрасно знала эту даму. Раздался протестующий визг, но в смотрящих на меня глазах было столько веселого лукавства и одновременно такой отчаянной мольбы, что я поспешила выпрямиться и встать так, чтобы торчащая из-под кровати нога не была заметна вошедшим вслед за мной полицейским. Я изложила месье Д. обвинения, выдвинутые против него соотечественниками. Он слушал разинув рот, на этот раз от возмущения. Он подает сигналы врагу? Он – немецкий шпион? Да он лично, своими руками задушил бы любого, кто вздумал бы сигнализировать этим грязным бошам![73] Я перебила поток его гневной брани:

– Да, я уже поняла, чем вы тут занимаетесь, и я знаю вашу подругу, но полицейские желают знать, что вы делаете со своим фонарем. Ваши моральные принципы нас не касаются, а вот нарушение режима светомаскировки – этот дело полиции!

Месье Д. смущенно потупился, вертя в руке злосчастный фонарик.

– Она потеряла чулки… вы же понимаете, marraine, новые чулки нынче трудно купить. Вот мы их и искали с фонарем, потому что верхний свет я включить не могу – на окнах нет затемнения. Мне каждый вечер приходится раздеваться при свете фонарика, но я стараюсь не поднимать луч слишком высоко, так что снаружи его не должно быть заметно.

В разговор вмешался инспектор:

– Как он объясняет вспышки света в окне? И кто там прячется у него под кроватью?

– Женщина. Месье Д. говорит, она залезла туда, когда услышала стук в дверь. А фонарик они зажгли, чтобы найти чулки, которые потеряла подруга месье Д. Поскольку на окнах нет штор, он каждый вечер раздевается при свете фонаря. Этим объясняются вспышки в окне.

Инспектор пересек комнату, подошел к кровати и заглянул под нее. После чего распрямился и, не говоря ни слова, вернулся к порогу.

– Переведите, пожалуйста, – обратился он ко мне, – что полиция выносит ему предупреждение о нарушении режима светомаскировки. Если подобное повторится, его оштрафуют, а то и в тюрьму могут посадить. Скажите как можно строже. Он должен понимать – дело серьезное, – закончил инспектор. Затем нагнулся, поднял с пола шелковый чулок и протянул его перепуганному мужчине.

Я передала слова инспектора и добавила:

– Завтра попытаюсь раздобыть для вас плотные шторы.

Месье Д. ухватил меня за руку и пустился в долгие путаные извинения по поводу столь щекотливого положения, в котором мы застукали его.

Полицейские уже спускались по лестнице, предупредив, что подождут меня в машине.

– Оденьте даму, – посоветовала я месье Д. – Здесь ужасно холодно. Кстати, вот и второй чулок нашелся! – Луч моего фонарика выхватил валяющуюся на полу вещь. – А почему бы вам не повесить на окно одеяло? – спросила я.

– Marraine, мы думали об этом, но вы же сами сказали – жуткий холод, – кашлянул месье Д. – Без одеяла мы мерзли в постели!

Я пожелала бедолаге спокойной ночи, сбежала вниз по лестнице и со смехом рухнула на сиденье полицейской машины. Подруга месье Д. была хорошо известна не только мне, но и стражам порядка. Ночные авианалеты и отключение электричества благоприятствовали ее ремеслу, но создавали некоторые неудобства при обслуживании клиентов. Мы сидели в машине и хохотали до слез, снова и снова вспоминая историю о потерянных чулках. Я пообещала инспектору проследить за тем, чтобы у месье Д. была надежная светомаскировка. Полицейские отвезли меня домой, всю дорогу мы продолжали хихикать над незадачливым любовником.

На следующий день месье Д. явился с извинениями.

– Вы должны понять, marraine, мне очень неловко. Такая неприятная ситуация, но, в конце концов, я ведь одинокий мужчина. А девушка она хорошая, и денег берет с меня совсем немного – знает, что я на пособии.

Это последнее замечание особенно позабавило Ричарда. Все беженцы получали социальное пособие. В мои обязанности входило еженедельно сопровождать бельгийцев в офис иммиграционной службы, где им выдавали положенное содержание. Месье Д. переживал: что подумают чиновники, узнав, на что идут выделяемые государством средства.

Пару дней спустя у нас случилось еще одно приключение, связанное с полицией, правда на этот раз не столь забавное. Начавшийся авианалет был необычайно интенсивным, возможно, один из самых сильных налетов, которые мы видели за последнее время. Мы не спали, поскольку нам предстояло идти тушить зажигалки – занятие, ставшее для нас чуть ли не ежевечерней обязанностью и которое, по словам Ричарда, позволяло немного размяться и от души повеселиться. Сделав обход отведенного нам участка, мы благополучно вернулись домой и уже собирались ложиться, когда раздался истеричный стук в дверь. Мы открыли. Стоявший на пороге констебль буквально рухнул нам на руки. Казалось, человек близок к обмороку. Мы помогли ему пройти в комнату, превратившуюся в нечто вроде гостиной и спальни одновременно. Констебль был в ужасном состоянии – он дрожал, словно в лихорадке, плакал и стонал. Я решила, что человек в шоке. Мы дали ему выпить, но, когда я собиралась налить второй бокал, Ричард остановил меня, сказав по-французски, что констебль, похоже, уже пьян. Тем временем гость повалился на нашу кровать и лежал там, жалобно стеная и охая. Добиться от него каких-либо внятных объяснений было невозможно. Мы видели, что это не местный полицейский. Как он оказался в Челси? Мы пытались выяснить, где находится его участок, – увы, безрезультатно. За окном продолжал бушевать «Блиц», отчаянно грохотали зенитки, но мы с Ричардом не отказались бы немного отдохнуть, однако на нашей кровати валялся едва живой незнакомец.

Ричард попытался привести констебля в чувство, но ему это не удалось, он стал шарить в карманах полицейского в поисках удостоверения. Когда удостоверение нашлось, выяснилось, что наш гость действительно служит в совершенно другом районе Лондона, довольно далеко от Челси. Время было позднее, Ричард устал и хотел поскорее лечь. Он заявил, что не желает делить постель с полицией, поэтому нам нужно поднять констебля на ноги и отправить восвояси. Но я не согласилась: этот человек и так был вне себя от страха, а снаружи творился кромешный ад, на улице ему станет только хуже. И где гарантии, что он сумеет добраться до бомбоубежища? Ричард возразил, что констебль не должен укрываться в убежище, его задача как раз в том и состоит – помогать другим людям. Тогда мы решили позвонить в участок, который значился в удостоверении полицейского.

Я сварила кофе и заставила нашего ночного гостя выпить целую кружку. Казалось, ему стало немного лучше. Но теперь он не мог понять, где находится, как попал сюда и что делать дальше. Пока Ричард звонил в участок из студии наверху, я отправилась на кухню – за новой порцией кофе в надежде, что напиток поможет констеблю окончательно прийти в себя. Вернувшись, я увидела, что в гостиной пусто, входная дверь распахнута, а полицейский исчез так же внезапно, как и появился! Мы с Ричардом в недоумении подождали некоторое время и легли спать.

В три часа ночи нас разбудил отчаянный звонок в дверь. На улице стояли две полицейские машины – участок прислал патруль за своим заблудившимся сотрудником. Но мы понятия не имели, где он находится, и рассказали о происшествии в общих чертах, стараясь не вдаваться в подробности, чтобы не навредить репутации незадачливого констебля. Полицейские удалились крайне недовольные. Только мы заснули, как раздался новый требовательный звонок в дверь. Еще две полицейские машины прибыли забрать потерявшегося коллегу! Я была рада, что он успел уйти. Похоже, кофе пошел бедняге на пользу. Вот только что привело его в Челси, так и осталось загадкой. Уже почти рассвело, когда нас покинула вторая группа полицейских. Я приготовила завтрак, мы перекусили и пошли смотреть, что принес нам очередной авианалет.

Глава восьмая

В самый разгар «Блица» наши друзья Ева и Моли попали в трудное положение. Дом, где находилась их квартира, сильно пострадал от взрывной волны, оставаться в нем стало небезопасно. Вдобавок ко всему Еве пришлось лечь в университетскую клинику для сложной операции. Едва она успела прийти в себя после наркоза, как случилась новая беда: в здание крупного торгового центра «Мейплз», примыкавшего к больнице, угодила бомба, начался пожар – магазин превратился в гигантскую бушующую печь. Больных пришлось срочно эвакуировать из палат, их вывозили прямо на кроватях в коридор и ставили вплотную друг к другу.

Пожарные героически сражались с огнем. Однако багровые отблески, плясавшие на стенах больничного коридора, были хорошо видны беспомощным людям, которые понимали, что горящий универмаг – отличная мишень для бомбардировщиков люфтваффе, продолжавших сбрасывать фугасы. Однако Ева совершенно не испугалась, как, впрочем, и другие пациенты. Она оставалась спокойна до тех пор, пока один из мужчин не запаниковал. После чего паника начала распространяться со скоростью лесного пожара, охватывая больных, которые лежали на плотно сдвинутых кроватях.

– Нужно выбираться отсюда! – кричал мужчина. – Мы тут словно мыши в мышеловке. Вывозите нас!

Его крик подхватили остальные:

– Вывозите нас!

Теперь Ева действительно испугалась – не столько огня, призналась она, сколько нарастающей паники. В этот момент в коридоре появился пожарный в перепачканной копотью брезентовой робе – они тушили огонь не только снаружи, но и со стороны больницы. Протискиваясь между койками, он заметил выражение на лице Евы и сразу все понял. «Может, мне вырубить его на время ради общего спокойствия?» – спросил мужчина, останавливаясь возле Евы и указывая на вопящего паникера. Этих слов было достаточно, чтобы она мгновенно успокоилась. Затем пожарный подкатил ее кровать к окну, чтобы Ева могла наблюдать, как они сражаются с огнем, мощь и свирепость которого производили неизгладимое впечатление. Гигантский, вздымающийся к небесам костер одновременно ужасал и завораживал. И даже находясь в непосредственной близости от опасного места, не в силах пошевелиться после операции, Ева не могла не дивиться его красоте. За время «Блица» мне довелось видеть немало пожаров в Челси, и всякий раз меня охватывал похожий трепет – смесь ужаса и восторга перед устрашающей красотой бушующего пламени и в равной степени восхищение отвагой и мастерством пожарных, сражавшихся с огненной стихией.

На следующий день Еву пришлось везти на машине скорой помощи за город. Моли отправился вместе с ней. Всю дорогу, пока они пробирались по улицам на другой конец Лондона, автомобиль то и дело натыкался на шланги пожарных, растянутые по проезжей части, – борьба с тлеющими очагами пожаров все еще продолжалась, и они спешили покончить с этим до наступления темноты. Каждый толчок машины причинял Еве боль, к тому же она боялась, что свежие послеоперационные швы могут разойтись. Чтобы отвлечь жену от тревожных мыслей, Моли начал описывать ей мелькавшие за окном нарядные особняки. Он был знатоком некоторых периодов в истории английской архитектуры, поэтому умел описать мельчайшие детали, обращая внимание на тонкости декора. Рассказ Моли был настолько ярким, что Ева без труда могла представить все те красоты, мимо которых они проезжали. И лишь добравшись до места, она сообразила – со своего места в машине скорой Моли не мог видеть, что делается за окном!

В конце ноября в газетах появились отчеты о масштабе разрушений. Мы и так видели, во что превращались дорогие сердцу каждого лондонца исторические здания в центре города. Однако для жителей провинции новости были просто ошеломляющими, так же как для нас – новости о жертвах и разрушениях в других частях страны. Строгие правила цензуры соблюдались неукоснительно: информацию о потерях разрешалось публиковать в газетах не раньше чем через четырнадцать дней после события. Старинная церковь Сент-Джеймс на Пиккадилли, одна из самых известных достопримечательностей столицы, сильно пострадала, собор Нотр-Дам-де-ля-Франс на Лестер-сквер был полностью разрушен, отели «Карлтон» и «Савой» повреждены, как и Гринвичская обсерватория. Моя сестра еще раньше писала мне о разрушениях у них в Бристоле. Теперь же публике стало известно о бомбежке прекрасных памятников архитектуры: Грейт-холл Бристольского университета, больница Святого Петра – здание Елизаветинской эпохи, знаменитый Голландский дом, здание Старого Королевского суда возле Гилдхолла – все они значительно пострадали, а чудесная Церковь тамплиеров, построенная Робертом Глостерским в XII веке, просто перестала существовать.

Из Америки продолжала поступать помощь от Красного Креста и других благотворительных организаций. Моя сестра, работавшая волонтером в Бристоле, рассказывала, что они получают большие коробки с одеялами и одеждой, предназначенными для тех, кто остался без крыши над головой. Марджери Скотт, чьи проекты поддержки беженцев и так были более чем успешны, охватила своей деятельностью всю Канаду, откуда хлынул нескончаемый поток посылок. Ее радиопередачи привлекли внимание крупной организации под названием «Бета Сигма Фи», международного женского сообщества со штаб-квартирой в Канзас-Сити. Они прислали ей письмо с предложением стать почетным членом их организации. Марджери согласилась, сама толком не зная, что за этим последует. А последствия не заставили себя ждать: от женского сообщества начали поступать тысячи и тысячи долларов для экипировки бригад первой медицинской помощи и покупки необходимого оборудования для бомбоубежищ. Многие пожилые люди в больнице на Чейни-Уок, чьи дома были разбомблены, получили красивые одеяла, теплые пальто и свитера от щедрых людей из Канады и Америки. Дети помимо одежды получили чудесные игрушки. У нас в Челси Марджери Скотт стала кем-то вроде Санта-Клауса, являющегося с грудой подарков. (Эти благотворительные организации не прекращали помощь до самого окончания войны, сформировав по всей Канаде «Клубы Марджери Скотт».)

В пустыне Ливии шли ожесточенные бои с подразделениями итальянской армии. Что касается бомбардировок Германии – из-за ухудшения погоды наши рейды стали чуть менее интенсивными, как и налеты люфтваффе на Британию. Однако самолеты Королевских ВВС посетили Неаполь. Неаполитанский залив – красивейшее место, которое в моем воображении плохо вязалось с такими понятиями, как «война» и «бомбежка», но сейчас там стояли вражеские эсминцы, и их следовало уничтожить.

Впрочем, в Челси недостатка в бомбах не было. Ночь на 8 декабря выдалась бурной. Утром, когда я пришла на дежурство, меня встретила Пегги – как всегда, свежая и бодрая. «Пойдем, – сказала она, – познакомишься с нашим гостем. Он явился на рассвете. Только сними туфли, а то можешь потревожить его». Я решила, что Пегги имеет в виду ребенка, которого спасатели доставили к нам в больницу. Но я ошиблась. Никакой это был не ребенок, но неразорвавшийся фугасный снаряд, плотно засевший в операционной!

Пегги с величайшей осторожностью приоткрыла дверь, и мы заглянули в образовавшуюся щелку. Вот он, вторгшийся в наши владения нарушитель спокойствия, дожидается своей участи – прихода саперов, которые выпроводят его вон, как выпроваживают всех непрошеных гостей. В пункте первой медицинской помощи царило всеобщее волнение. Все ходили босиком, стараясь ступать как можно тише. Мы получили приказ эвакуироваться, но прежде старшая сестра отделения хотела, чтобы хранившиеся в шкафу медикаменты и хирургические инструменты были вынесены из операционной. Каждому из нас предстояло совершить рискованное путешествие: пройти на цыпочках мимо бомбы и забрать из шкафа все, что сможем унести. Мы проделывали этот путь затаив дыхание. Однажды молодой офицер из отряда саперов сказал мне, что на самом деле фугасы не так опасны, как многие думают. Неразорвавшиеся снаряды редко срабатывают. Примерно те же аргументы приводила старшая сестра, увещевая санитара, который выразил сомнения в разумности нашего предприятия по спасению лекарств: «С какой стати эта штука, пробившая крышу больницы, пролетевшая пять этажей и рухнувшая со всего маху на пол операционной, должна взорваться теперь, когда мы ходим мимо нее со всей деликатностью, как ходил Ной перед очами Господа?»

Однако случалось, что бомба все же взрывалась даже через несколько часов после падения. Как, например, это произошло в доме на Сидней-стрит 16 октября. Через восемь часов после того, как все жители были эвакуированы, последовал взрыв, половину дома снесло, словно это был кремовый торт, который разрезали ножом. В уцелевшей части стали видны комнаты, в одной из них на стене висели детское пальто и шапка, забытые и одинокие.

Я не могла не думать об этом случае, когда настала моя очередь пробираться к шкафу за дорогими сердцу нашей старшей сестры хирургическими инструментами. Но я утешалась словами молодого офицера: «Если в момент взрыва ты окажешься рядом с бомбой, даже не успеешь понять, что произошло». И все же мысль, что на фугасе, прилетевшем к нам в операционную, может быть написано мое имя, не давала покоя.

Наш медицинский пункт эвакуировали на несколько дней, а улицу перекрыли до прибытия саперов. Сейчас у них было столько работы, что пришлось дожидаться своей очереди. Это была первая неразорвавшаяся бомба, которую я видела с такого близкого расстояния, но почему-то она совершенно не ассоциировалась с разрушительными последствиями взрывов: просто какая-то уродливая зеленовато-серая торпеда с заостренным носом и торчащими по бокам маленькими рожками. На то время, пока пост не работал, нас распределили по другим госпиталям.

Той же ночью, 8 декабря, бомба упала на Тедуорт-сквер, посеяв панику среди беженцев, живших на этой улице. На Смит-стрит и Веллингтон-сквер, находившихся в непосредственной близости, также прогремело несколько взрывов. Поначалу после приезда в Англию многие бельгийцы оказались разлучены со своими друзьями, но за прошедшие месяцы им удалось разыскать друг друга и наладить переписку. Некоторых поселили неподалеку – в других районах Лондона. Ежедневно кто-нибудь да показывал мне письмо от знакомого. Судя по этим сообщениям, нам в Челси повезло: до сих пор ни один из наших подопечных не погиб. Много бельгийцев пострадало в октябре на разбомбленной станции метро «Баундс-Грин». В каждом новом письме число жертв увеличивалось до драматических размеров, но совершенно точно – погибли не меньше пятнадцати человек, в том числе кое-кто из близких наших подопечных в Челси.

Бомба на Смит-стрит оставила огромную зияющую воронку посреди улицы. Позже я спросила одного человека, работавшего в соседнем пабе, слышал ли он, как это произошло.

– Нет, сам взрыв не слышал, но когда начался налет, я вышел на порог дома – позвать кота. Понимаете, моему коту вздумалось пойти погулять. И вот стою и зову «кис-кис», и тут прилетела эта чертова штуковина. А дальше – на несколько минут я вообще оглох, и взрывной волной с меня сорвало одежду. И вдруг вижу – идет мой кот как ни в чем не бывало, целехонький и хвост трубой.

Двадцатого декабря у нас снова был сильный дневной налет. Я как раз сидела над письмом Карлы: через два дня начинаются каникулы, не могла бы она приехать к нам в Лондон на Рождество? «Пожалуйста, пожалуйста», – гласила умоляющая приписка. Но я подумала, что не имею права рисковать жизнью девочки, когда в городе творится такое, и уже собиралась позвонить в школу и попросить монахинь аккуратно отговорить Карлу от опрометчивого шага, когда прибежала мать Мадлен – очаровательной девушки, беженки из Франции. Встревоженная женщина сказала, что Мадлен заболела – сильнейшая пневмония – и ее собираются госпитализировать. Уже несколько дней девушка чувствовала себя плохо, но ничего не говорила, не желая беспокоить маму. Я занялась Мадлен, и мысль о Карле совершенно вылетела у меня из головы. Доктор Томпсон сразу же направил девушку с матерью в больницу Святого Луки, где пациентке назначили курс нового препарата. Результат оказался поразительным. Доктор Томпсон был настолько доволен, что позвонил мне и предложил прийти в больницу на следующий день – взглянуть на чудо. Мадлен, которую накануне увезли на скорой – хрипящей, задыхающейся, с посинелыми губами и ввалившимися щеками, – сегодня уже сидела в кровати, розовощекая и веселая. С ее хорошенького личика исчезло скорбное выражение, уступив место довольной улыбке. Мать Мадлен сидела рядом и тоже улыбалась, рассыпаясь в похвалах медсестрам и молодому доктору, который спас ее единственную дочь. Всякий раз, когда кто-нибудь из медперсонала проходил мимо, она хватала их за руки и целовала, приводя в немалое смущение, хотя, полагаю, и доктора, и сестры были глубоко тронуты.

Возвращаясь домой после визита в больницу в приподнятом настроении, я подошла к дому и увидела в дворовой арке маленькую фигурку, в терпеливом ожидании сидевшую на чемодане. Карла!

Очевидно, она скопила необходимую сумму из карманных денег и уговорила кого-то из подруг, живущих за пределами пансиона, купить ей билет на поезд. А когда пришло время, просто-напросто присоединилась к отбывающим на каникулы одноклассникам. Заметив меня, Карла вскочила с чемодана, бросилась мне на шею и залилась слезами. Что еще мне оставалось делать? Только позволить нежданной гостье остаться с нами на Рождество.

Незадолго до Рождества налеты на Бристоль усилились. В самые тяжелые недели «Блица» моя сестра Джерри каждый день звонила нам оттуда – узнать, все ли у нас в порядке. Теперь настал мой черед. Мы ежедневно разговаривали с сестрой по телефону, она рассказывала, как сильно пострадал город и с каким мужеством его жители встречают трудные времена. Муж Джерри был врачом, он почти постоянно находился на вызовах, а сама Джерри работала в отряде гражданской обороны.

Двадцатого октября во время бомбардировки Бристоля погиб Индай – брат моей подруги Кумари. Эскадрилья низама Хайдарабада, где служил Индай, помогала защищать город. Ее летчики прославились тем, что из ста вражеских самолетов, летевших на город, они сбили шестьдесят четыре. К сожалению, Индай, опытный и бесстрашный пилот, также уничтоживший несколько самолетов противника, пал в том бою.

Кумари пришла ко мне сообщить о смерти брата. Она была так тиха и сдержанна в своем горе, что у меня защемило сердце при одном взгляде на трагическую красоту ее смуглого лица. Кумари обожала брата, к тому же он был единственным сыном в семье. У родителей остались еще две дочери, но лишь Индай мог продолжить род. Кумари рассказывала, как ему нравилась служба в Королевских ВВС. Индай был счастлив, когда его приняли в эскадрилью, и умер счастливым, потому что защищал страну, которую любил. Мне, однако, трудно было разделить взгляд подруги. Всякий раз, когда в жертву Молоху войны приносилась очередная молодая жизнь, я испытывала ярость и глубокое отчаяние. Иногда, просыпаясь среди ночи, я думала обо всех тех прекрасных молодых людях, павших на полях сражений в каждой из воюющих стран. В Голландии, Франции, Бельгии, Польше, Норвегии людей отправляли в чудовищные концентрационные лагеря за то, что они не пожелали склониться под пятой фашистского ига. И каждый день летчики Королевских ВВС умирали за свою страну в бесконечных воздушных сражениях: или, как писали в сводках Би-би-си, «не вернулся из боя», или, как говорили о военных моряках, «пропал без вести». Кумари, в свою очередь, не понимала меня.

– Почему вы так боитесь смерти и так сожалеете о ней? – недоуменно спрашивала она. – Если вы, христиане, верите, что идете к вечной жизни, то должны приветствовать ее.

Кумари исповедовала индуизм и знала, что ее теперешняя жизнь – лишь небольшой цикл в длинной цепи реинкарнаций, которые будут повторяться до тех пор, пока она не достигнет вечного покоя в Брахмане. Она приняла смерть брата как предначертанную судьбой, и то, что его воплощение на этой земле оказалось столь коротким и было столь безжалостно – и, на мой взгляд, бессмысленно – прервано войной, не огорчило Кумари. Она скорбела о потере любимого брата, но не о том, что он умер.

– Индай перевоплотился, только и всего, – сказала моя подруга. – А еще командир звена сообщил нам, что брата должны наградить за мужество. Отец будет очень гордиться сыном.

Спокойная уверенность Кумари восхищала меня. Однажды я сделала небольшой набросок ее брата, одетого в военную форму. Теперь, закончив рисунок, я отдала его подруге. Она была в восторге и попросила разрешения отослать портрет отцу. Прежде чем Кумари забрала его, я еще раз вгляделась в черты изображенного на нем молодого человека: красивое открытое лицо – такие лица часто встречаются в Хайдарабаде, откуда была родом вся их семья. Я помнила чрезвычайно милого юношу, с которым мне всегда нравилось беседовать. И теперь не могла без боли смотреть на рисунок. Но Кумари оставалась тихой и мирной, она просто внимательно рассматривала изображение.

– Очень хорошо. Отец будет счастлив иметь портрет сына, – негромко произнесла она.

Рождество 1940 года было тихим – без ярких огней и праздничной суеты, но для Карлы оно стало одним из самых радостных, девочка буквально светилась от счастья. Двадцать пятого декабря Георг IV выступил по радио из Сандрингема. В первую очередь король обратился к детям, которых война разлучила с родителями: одних вывезли в сельскую местность, других – в Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Южную Африку. Маленьких переселенцев было немало, поскольку, несмотря на трагедию с лайнером «Сити-оф-Бенарес», эвакуация детей продолжалась. Обращаясь к взрослым, король сказал: «Первая мировая война, уничтожавшая молодых людей, цвет нашей нации, мало затронула остальных граждан Британии, которые почти не соприкасались с тем, что происходило на далеких полях сражений. Однако на этот раз мы все оказались на линии фронта, лицом к лицу с опасностью. Мне известно, что старшее поколение гордится своей причастностью к этой битве. Помните, война приносит не только разлуку, но и новое единство, вырастающее на почве общих страданий, которые мы добровольно разделяем с нашими ближними. Поддерживать друг друга в дни испытаний, оставаясь преданными товарищами и добрыми соседями, – вот одно из величайших и прекраснейших проявлений подлинно свободного общества».

В финале речи король Георг предупредил – не стоит недооценивать грядущие испытания, но мы можем ожидать, что наступающий год окажется более счастливым, позволяя нам черпать «мужество и спокойствие в победах нашей армии и ее союзников, которые даются огромной ценой, на земле, на море и в воздухе».

Днем 25 декабря мы устроили у меня в мастерской рождественский праздник для Карлы и детей беженцев. Ларри и Сесил, одетые в костюмы Санта-Клауса, раздавали подарки. Сразу два Санты – ребятишки были в восторге. Мы сказали, что один приехал с континента, а второй – местный, из Англии. Костюмы мы отыскали среди вещей на благотворительном складе в ратуше. Кэтлин хорошенько почистила их и отремонтировала. А накануне, в сочельник, Сюзанна принимала у себя взрослых беженцев. В большой гостиной Королевского госпиталя была установлена нарядная елка. Все желающие пришли на праздник, угощались напитками и пели рождественские хоралы. Вечер получился веселый и с нотками ностальгии: собравшиеся вспоминали другие вечера, когда они встречали Рождество у себя дома, в Бельгии.

Четырнадцатого декабря юноши 1925 года рождения были призваны под знамена Бельгийской армии, сформированной на территории Великобритании[74]. В ее рядах было немало молодых людей, которым едва исполнилось шестнадцать, они казались слишком юными, чтобы идти на войну. Наши собственные юноши шестнадцати-семнадцати лет переживали непростые времена: для эвакуации они были слишком взрослыми, многим пришлось начать работать, чтобы прокормить себя, поскольку отцы ушли на фронт, а их матерей вместе с младшими детьми эвакуировали. Но эти мальчики и девочки отлично справлялись, помогая нам в службах гражданской обороны в качестве курьеров и рассыльных. Марджери Скотт была одной из тех, кто занимался такими ребятами. Благодаря тому, что радиопередачи, которые она вела, стали особенно популярны в Канаде, ей удавалось собирать значительные суммы, в том числе и на организацию самодеятельных театральных студий для молодежи, чтобы они могли найти интересное занятие и немного отвлечься от тягот военной жизни.

Мы закончили вечеринку в Королевском госпитале засветло, опасаясь объявления воздушной тревоги, но никакой тревоги не последовало. Очевидно, немцы, несмотря на бесноватого Гитлера, все еще дорожили своим Heilige Abend[75], чтобы оставить базы и полететь бомбить нас!

Мы с Ричардом тоже устроили вечеринку, чтобы отпраздновать первое Рождество в нашей с ним совместной жизни. Всем приглашенным мы велели прихватить с собой пижамы. Это стало обычным делом – отправляясь в гости, брать пижаму и туалетные принадлежности на случай, если объявят тревогу и вы не сможете попасть домой. Мы намеревались разместить наших друзей в холле на матрасах и раскладушках. Но время шло, а вой сирен так и не нарушил наш праздник. По всей Британии в ту ночь было затишье, ни одна бомба не упала на наши головы. И все же утром 27 декабря я решила отправить Карлу обратно. Она провела с нами несколько прекрасных дней, за которые Ларри и Ричард, а также миссис Фрит успели избаловать ее совершенно. Карла переживала, что уехала в Лондон без разрешения. Я позвонила в школу и объяснила взволнованным монахиням, что случилось. Они не сердились на девочку, эти добрые женщины прекрасно понимали, как важно для ребенка, не имеющего постоянного дома, чувствовать свою принадлежность к семье, и были рады, что у нас Карла обрела то, чего ей так недоставало.

Мне пришлось стать свидетелем драматичной сцены, которая дала мне понять всю глубину страданий девочки. Мы шли по Шоуфилд-стрит и поравнялись с останками разбомбленного дома. Отряд спасателей разбирал руины, представлявшие опасность для прохожих. Один из парней по прозвищу Громила – здоровяк с красным лицом и крепкими мышцами, бывший до войны рабочим на стройке, – завидев трусившую возле меня таксу, закричал: «Хайль, Мисс Гитлер!» Его товарищи подхватили вопль и вскинули руки в нацистском приветствии. Я давно привыкла к подобным шуткам, поэтому просто рассмеялась и помахала мужчинам в ответ. Но реакция Карлы оказалась неожиданной. Она вихрем подлетела к рабочим и накинулась на Громилу. «Как ты смеешь! Как ты смеешь!» – кричала девочка и что было сил молотила здоровяка кулаками. Ее маленькое личико исказилось от ярости. Мужчины стояли ошеломленные. Их потрясение было настолько велико, что они не могли вымолвить ни слова, лишь стояли и смотрели, как девочка, превратившись в разъяренную фурию, атакует их товарища. Мне потребовалось немало усилий, чтобы оттащить от него Карлу. «Он злой! Он подлый! – заливаясь слезами, продолжала выкрикивать Карла. – Это не моя вина! Не моя вина! Лучше бы я умерла!» Я была озадачена не меньше рабочих: почему ее так возмутило прозвище, данное таксе? Извинившись перед ними, я увела рыдающую Карлу. И лишь позже девочка призналась: так обзывали ее в школе – Мисс Гитлер.

Мирный покой Рождества был нарушен ужасающим налетом: в ночь на воскресенье 29 декабря немцы обрушили на Лондон град из зажигательных снарядов. Больше всего досталось Сити[76]. Многие офисные здания стояли закрытыми, для того чтобы проникнуть внутрь, пожарным и сотрудникам служб гражданской обороны пришлось изрядно потрудиться.

В небе над Темзой поднялось гигантское зарево, при свете которого было видно как днем. В Челси тоже кое-где возникли небольшие пожары, но с ними быстро справились. А вот Сити полыхал всю ночь, превратившись в отличную мишень для самолетов люфтваффе, продолжавших сыпать бомбами. Все пожарные расчеты Лондона были стянуты в центр города для борьбы с огнем. В Сити развернулось настоящее сражение, в котором люди проявляли чудеса мужества. Вопреки указаниям правительства двери большинства коммерческих помещений оказались заперты – владельцы опасались грабителей. По той же причине старинные церкви стояли закрытыми. В результате пожарные теряли драгоценное время, и пламя успевало полностью охватить здания. Вода в Темзе находилась на самом низком уровне. Нам в Челси тоже приходилось несколько раз сталкиваться с похожей проблемой: вместо обмелевшей реки – жидкая грязь, а из-за прорванного водопровода шланги подключить невозможно, зато по улицам несутся потоки воды такие глубокие, что по ним запросто можно плыть на лодке.

Информации о кошмарном налете 29 декабря было гораздо больше, чем во всех предыдущих случаях, когда происходили серьезные атаки со множеством жертв и разрушений, – просто катастрофу такого масштаба скрыть невозможно. Как нам позже рассказывали спасатели, рейд длился всего два часа. Очевидно, немцы улетели, намереваясь пополнить запасы бомб и вернуться с новой партией зажигалок, но почему-то не сделали этого. Небо над Лондоном налилось желтовато-оранжевым светом, похожим на восход солнца. Казалось, посреди ночи наступил рассвет. Мы поднялись на плоскую крышу нашего дома, с которой открывался великолепный вид на город. Зрелище было ужасающим и завораживающим одновременно: яркая кроваво-красная пелена – такое небо понравилось бы Тёрнеру. Я не могла ни о чем думать, в голове крутилась одна-единственная мысль: «Лондон горит. Лондон горит. Огонь. Огонь. Воды. Воды. Больше воды, иначе город погибнет». Должно быть, в ту ночь вместе со мной тысячи зрителей наблюдали за происходящим, задыхаясь от ярости и чувства беспомощности – мы ничего не могли поделать, чтобы остановить это безумие.

На этот раз пресса довольно быстро поведала нам об утраченных памятниках архитектуры. Чуть позже мы также узнали об опасности, которой подвергся собор Святого Павла. К счастью, охваченный огнем собор оказался незаперт, как это случилось со многими другими зданиями, и к тому же обладал собственной великолепной пожарной командой во главе с настоятелем. Рискуя жизнью, они первыми бросились тушить пожар, используя воду из специальных накопительных резервуаров, предусмотрительно устроенных неподалеку. Трудно передать чувство, охватывавшее нас по мере того, как появлялись всё новые и новые ужасающие подробности. Должно быть, так чувствовали себя горожане во время Великого лондонского пожара[77]: гораздо менее подготовленные к борьбе с огнем, они со страхом и негодованием смотрели, как пламя пожирает их дома, не в силах что-либо противопоставить стихии. Так чувствует себя человек, на глазах у которого умирает его близкий друг, а он ничем не в силах помочь. В ту ночь погибло много пожарных, еще больше получили повреждения глаз. Среди гражданских погибших почти не было, поскольку Сити – нежилой район, но все же без жертв не обошлось. Когда мы узнали о том, сколько исторических зданий и всеми любимых старинных церквей стали жертвами пожара, наша ярость разгорелась с новой силой. Гилдхолл[78] был сильно поврежден; церковь Святой Бригитты на Флит-стрит, церковь Святого Лаврентия, церковь Святого Андрея – вот некоторые из творений Кристофера Рена[79], подвергшиеся варварскому разрушению. Исторические здания Центрального уголовного суда, Общества аптекарей, Дома ливрейных компаний медников и шорников, Дом доктора Джонсона, штаб-квартира Тринити-хаус и Барбер-холл и множество других всемирно известных достопримечательностей лондонского Сити серьезно пострадали либо вовсе исчезли.

Лорд-мэр Лондона сэр Джордж Уилкинсон, прибывший в Сити, так описывал его обитателей: «Перед лицом страшных разрушений люди ведут себя мужественно, продолжая заниматься повседневными делами. Молодые и пожилые спокойно шагают по улицам, словно ничего особенного не происходит». Он назвал британцев «поистине несгибаемой нацией» и высоко оценил работу пожарных и полиции, которые даже к исходу изматывающей ночи продолжали действовать четко и слаженно.

Еще через несколько дней мы узнали, что продолжению смертоносной атаки помешала внезапно испортившаяся погода над северным побережьем Франции, так что немецкие бомбардировщики просто не смогли подняться с аэродромов. Публика пришла к выводу, что, как и во времена морских сражений сэра Дрейка[80] с Великой испанской армадой, Бог вмешался в ход событий и, чтобы помочь англичанам выстоять, изменил погоду!

Одним из последствий катастрофы 29 декабря стал законопроект о пожарной безопасности, внесенный членом Парламента мистером Гербертом Моррисоном уже 31 декабря, по которому каждая фабрика, офис, магазин и жилой дом обязывались иметь своих наблюдателей. На некоторых улицах Сити руины тлели еще несколько дней, а традиционный список новогодних награждений, опубликованный в прессе, затмевали всё новые и новые отчеты о размахе постигшего нас бедствия. Закон о пожарной безопасности мало что менял для жителей Челси, поскольку в нашем районе уже несколько месяцев исправно действовали отряды пожарных наблюдателей, однако теперь ответственность за организацию таких бригад несли владельцы больших зданий и крупных магазинов, а не волонтеры.

Я была рада, что не поддалась на уговоры Карлы и отправила ее обратно в школу. И особенно утвердилась в правильности своего решения после того, как стала свидетелем такой сцены: женщина выбирается из бомбоубежища, ведя за руку двух перепуганных мальчиков, и говорит им, указывая на окрашенное оранжевым заревом небо: «Это горит Сити. Смотри, Кен, смотри и запомни – это сделали немцы!» Слова матери поразили и без того ошарашенного мальчика. «Но они ведь не сожгут Челси, мам?» – пролепетал он. Дети, эвакуированные из города в начале «Блица» и до сих пор жившие в деревенской тиши, приехали в Лондон на рождественские каникулы и впервые столкнулись с бомбежками. Ничего удивительного, что теперь они дрожат от страха, как бы их мама не погибла в огне!

Мы с Ричардом встретили Новый год в «Кафе Ройял» в атмосфере чинного спокойствия, но в переполненных пабах Ист-Энда было довольно шумно, а со всех постов гражданской обороны доносились смех и веселое пение дежурных. Что касается беженцев – они ликовали: у них в стране сопротивление фашистской оккупации было самым сильным, особенно в колледжах и университетах. Теперь бельгийцы получили возможность читать собственную газету на французском и фламандском языках, печатавшуюся в Лондоне. Из нее-то они и узнавали, как обстоят дела на родине. Студенты Брюссельского университета были настроены настолько враждебно к новым властям, что тем пришлось назначить специального комиссара, чтобы следить за порядком. Однако университет не стали закрывать, как это случилось во время прошлой войны, но отныне бельгийские профессора должны были читать лекции в Германии, а в Льеж, Гент и Брюссель прибыли профессора-немцы.

Третьего января случился еще один массированный налет. Вражеские самолеты вновь предприняли попытку поджечь Сити, но на этот раз на улицах дежурили отряды наблюдателей и пожарные расчеты, со снарядами быстро разобрались, и они не причинили большого вреда. Уже к полуночи прозвучал отбой тревоги. Другие районы Британии тоже удостоились внимания люфтваффе, особенно Бристоль и Плимут. В середине января на Плимут обрушился настоящий град зажигалок, такого город не видел за все месяцы «Блица».

Дженни провела с нами большую часть Рождества, она с негодованием рассказывала о том, что происходит в Нидерландах: голландские нацисты, предавшие страну, теперь возглавляли национальное радио, в Голландии оно не было государственным, но являлось корпорацией, в состав которой входили четыре частные радиостанции. Похоже, бои шли по всем фронтам: война между Японией и Китаем, начавшаяся в 1937 году, разгоралась с удвоенной силой. Генерал Чан Кайши выступил по радио с заявлением, в котором говорилось, что 1941 год станет решающим для Китая.

Британия готовились к штурму Тобрука[81]. Самолеты Королевских ВВС подвергли город массированной бомбардировке. В Судане также шли непрерывные бои. Южноафриканские войска при поддержке абиссинцев заняли Эль-Барду, армия Родезии атаковала оккупационные части Италии в Восточной Африке. Войска Британии, Индии и Судана преследовали отступающих итальянцев. Камиль Гутт – министр финансов правительства Бельгии в изгнании – сообщил, что подразделения бельгийской армии на территории Конго действуют совместно с британскими и суданскими частями, а также что дополнительные контингенты вскоре будут направлены в зону боевых действий.

В первой половине января нам пришлось пережить несколько налетов, получивших название «бей и беги». Самолеты противника двигались на большой высоте, затем внезапно выныривали из полосы низкой облачности, сбрасывали бомбы и улетали, преследуемые британскими спитфайрами. Атаки приносили много разрушений, причем зачастую они опережали сигнал воздушной тревоги: гудение двигателей, свист падающих бомб и вой сирены раздавались почти одновременно.

Осада Тобрука завершилась к ночи 22 января. Штурм возглавляли австралийцы при поддержке частей «Свободной Франции», сыгравших важную роль в победоносном сражении, в ходе которого в плен было взято более 20 тысяч солдат противника. Мы уже начали привыкать к фотографиям в газетах: толпы военнопленных теснятся за колючей проволокой, вид у солдат измученный и жалкий, а на лицах некоторых читается выражение признательности за то, что отныне они избавлены от участия в кровопролитной бойне.

Восемнадцатого января 1941 года император Хайле Селассие во главе двухтысячного отряда эфиопских воинов пересек суданскую границу и после пяти лет изгнания торжественно въехал на территорию Абиссинии. В знак победы он лично установил желто-красно-зеленый флаг на земле своей родины. Хайле Селассие I стал первым монархом, изгнанным оккупантами после начала войны, и первым, чей трон был восстановлен. Это событие давало надежду тем, кто также вынужден был покинуть родину и нашел приют в нашей стране.

В конце января на Тедуор-сквер упала неразорвавшаяся бомба. К счастью, она приземлилась в парке, но жителей близлежащих домов эвакуировали, в том числе и наших подопечных бельгийцев. Теперь днем им приходилось отправляться в городской приют, а на ночь перебираться в бомбоубежища, находившиеся неподалеку от него.

Беженцам это очень не нравилось – столь близкое падение бомбы нарушило их хрупкий быт. Как и тысячи лондонцев, они привыкли к собственной койке и к самому пространству убежища, к которому были приписаны и которое стали считать частью своего дома, и не желали ничего менять. Нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы успокоить людей и распределить по приютам, пока саперы не обезвредили бомбу.

Великан ходил мрачнее тучи, он даже бросил свои бесконечные шуточки и ядовитые замечания. Горько было видеть этого энергичного человека таким угрюмым. Бомба, упавшая рядом с убежищем, куда они с семьей обычно отправлялись на ночевку, окончательно выбила его из колеи. Великан считал, что события на полях сражений развиваются самым неблагоприятным образом, и сомневался в исходе войны. Но лишь уныло покачивал головой и молчал. Поэтому я особенно обрадовалась, когда ему предложили временное пристанище в другом доме для беженцев на Ройял-авеню. Находиться в общем городском приюте было бы для него мучительно. А затем случилась новая беда: не успели саперы вывезти неразорвавшийся снаряд, как почти сразу упал еще один, на этот раз он взорвался посреди площади. Это произошло 8 февраля. Печальное стечение обстоятельств. Однако беженцы вновь пришли к убеждению – либо среди них есть шпион, который подает сигналы врагам, либо люфтваффе известно, что все они находятся именно здесь, в Челси. Хотя подлинной целью бомбардировщиков были две электростанции – Баттерси и Лотс-Роуд. И рейды в стиле «бей и беги» служили этому подтверждением: всякий раз, когда самолеты выскакивали из-за облаков, они старались опуститься как можно ниже и проходили над электростанциями. Бомбы сыпались и сыпались в реку, но, к счастью, не причиняли вреда ни им, ни мостам через Темзу. И всякий раз после налета мы смотрели вдаль и видели, что высокие трубы электростанций по-прежнему изрыгают клубы дыма, а мосты, как и прежде, поднимаются над водой.

Число работников служб гражданской обороны сокращалось. Ходили слухи, что в марте штат урежут еще больше. Теперь, когда бомбить нас стали чуть реже, некоторые неблагодарные люди словно позабыли, какую важную роль сыграли дежурные в самый разгар «Блица». То тут, то там начали звучать недовольные голоса: дескать, работники бездельничают, режутся в карты, играют в дротики или спят у себя на постах дни напролет, точно как во время «Странной войны».

Теперь, когда у меня появилось больше свободного времени, я начала ходить на концерты с Ларри. Он любил музыку и, если ему удавалось улизнуть со службы, с радостью присоединялся ко мне. У меня был портативный патефон, я не расставалась с ним в поездках по Дальнему Востоку и Азии. Ларри дарил мне пластинки с записью концертов, на которых мы побывали. У меня собралась замечательная коллекция классической и джазовой музыки. А из путешествий по Индии, Китаю и Японии я привезла записи этнической музыки, они неизменно очаровывали Ларри. Он был мягким и невероятно чувствительным человеком, казалось странным, что такой парень пошел добровольцем в канадскую армию. Но у него имелись идеалы, и он готов был сражаться за них, хотя сама войны была ему противна. Слушая мои рассказы об ужасных последствиях налетов, о пострадавших и о той работе, которую приходилось выполнять медсестрам и дежурным, Ларри смотрел на меня и говорил, что, коль скоро я взялась за такое дело, у меня должны быть те же идеалы, что и у него. Но, положа руку на сердце, я не могла бы сказать, что отстаиваю какие-то идеалы, просто мне было ненавистно все, связанное с войной, насилием и жестокостью, – только и всего.

Рисовать на улицах стало почти невозможно: без разрешения министерства труда категорически запрещалось делать даже эскизы разрушенных бомбежками зданий. Каждый такой рисунок следовало заверять особым штампом, но и после проверки нельзя было делать копии изображения. Рекс Уистлер научил меня, как подать заявку в министерство. Получив разрешение, я нарисовала несколько городских пейзажей в районе Челси, а также начала писать большой портрет Ричарда. Эллиот Ходжкин женился и переехал на Ройял-Хоспитал-роуд. Я скучала, не видя больше в окне дома напротив моего соседа, привычно погруженного в работу. Этель Уокер перебралась в деревню Робин-Худс-Бэй в Северном Йоркшире и звала к себе погостить. Она также убедила меня перенести недавно купленные полотна, в том числе и написанный ею мой портрет, в подвал. По словам Этель, все дома, стоящие вдоль Темзы, рано или поздно попадут под бомбежку.

Леон Андервуд изредка наведывался в Лондон, в основном ради бесконечных препирательств с военным ведомством. Люди искусства терпеть не могут бумажной волокиты, а отдел камуфляжной росписи, на который он нынче работал, судя по всему, погряз в бюрократии. И всякий раз Леон непременно наведывался к нам на Чейн-Плейс. Встречи с ним доставляли мне подлинное удовольствие; подобно Рексу Уистлеру, Леон умел привнести нечто новое в любое дело, за которое брался.

Энн и Сесил продолжали встречаться. Энн работала на предприятии, производившем продукцию для армии. В самый разгар «Блица» она ни разу не уклонилась от опасного путешествия в Сити, где находился их офис, и никогда не отказывалась от дежурства в отряде наблюдателей. У девушки было много друзей, но всех их разметала война; единственный, кто постоянно находился рядом, – Сесил. Молодые люди много времени проводили вместе, и, как шепнул мне однажды Ларри, его сослуживец чрезвычайно серьезно относился к Энн. Мне и самой не раз приходилось видеть в дни рождественских каникул влюбленную парочку, прогуливающуюся вдоль набережной Темзы.

Одним холодным воскресным днем в середине февраля мы решили согреться и развели в камине гигантский огонь. Погода стояла ненастная, да к тому же дул сильный северо-восточный ветер. Пламя разгорелось, обволакивая нас уютным теплом. Мы с Ричардом, оба сонные после вкусного обеда, задремали в креслах перед камином. Наш покой нарушила встревоженная миссис Фрит, которая прибежала в гостиную и заявила, что дымоход горит. Мы вышли на улицу и убедились, что наша экономка не ошиблась: из трубы валили клубы отвратительного черного дыма и время от времени вырывались языки пламени. Вдвойне обидно поджечь дымоход, когда кругом и так полыхает война. Однако пламя усиливалось, и нам ничего не оставалось, как вызвать пожарных. Бригада прибыла незамедлительно. В полном составе со всем своим оборудованием они вторглись в наши владения. Развернув шланги на крыше дома, где мы устроили небольшой огород, пожарные разом уничтожили наши с Кэтлин труды. Когда же эти отважные люди начали заливать дымоход, вместе с потоком воды в комнату повалили клубы дыма и копоти. Облако липкой сажи повисло над мебелью и поползло вдоль стен. Мокрые подошвы пожарных оставляли устрашающие отпечатки на лестничных коврах и паркете. Они старательно затоптали всю гостиную, прежде чем удостоверились – огонь потушен, опасность миновала!

Мы позвали нашего дворника Тони Смита (позже он получил Георгиевский крест за отвагу, проявленную во время «Блица») и попросили прочистить дымоход. Но Тони сказал – это все равно что махать кулаками после драки, дымоход и так прогорел. Тони был удивительным человеком, временами склонным к меланхолии. Он поступил в отряд спасателей и отлично справлялся со своей работой. Коллеги особенно ценили его за храбрость и поразительное умение сохранять выдержку в любой, самой опасной ситуации. Тони пожурил нас за то, что мы так долго не чистили дымоход, и добавил: «Вам еще повезло, что возгорание случилось днем, а не ночью при отключенном электричестве. Тогда действительно пришлось бы попотеть». Тони был настоящим мастером своего дела: подметая улицу, он никогда не поднимал лишней пыли. Поэтому его чрезвычайно забавляло, каким образом люди из-за собственной небрежности ухитряются устроить такой ужасный беспорядок в собственном доме! И все же, что бы ни случилось, Тони готов был прийти на помощь. Мы с миссис Фрит всегда могли рассчитывать на него, хотя теперь, когда Тони стал спасателем, его не так-то легко было найти.

Я с интересом наблюдала за тем, насколько велика власть мужчин в бельгийских семьях. Женщины, которым выпадал черед дежурить в общей столовой, подходили к своим обязанностям более чем серьезно. Однако всю степень этой серьезности я смогла понять лишь после того, как однажды рано утром в воскресенье к нам прибежали мадам Р. и мадам Б. Мы с миссис Фрит как раз возились на кухне с завтраком. Обе женщины были в панике. Накануне они решили приготовить для воскресного обеда малиновое желе по рецепту, который им предложили дамы из Комитета помощи беженцам. Но желе не застыло. Когда сегодня утром мадам Р. и мадам Б. явились в столовую, они обнаружили две большие миски с красной жидкостью – и никакого желе. Шкафы, где хранятся продукты, были заперты на ключ, а магазины по выходным не работают. Мадам Р., чрезвычайно добросовестная хозяйка, заливалась слезами.

– Мужчины будут в ярости! – причитала бедная женщина. – Наши мужья любят хорошо поесть. А воскресный обед для них особая трапеза. Вы даже не представляете, что они сделают, когда вместо желе получат на десерт сладкую жижу…

– Нет, не представлю. Зато прекрасно могу представить, что сделала бы я, – подала голос миссис Фрит. – Сказала бы, что, если им не нравится десерт, пусть сами приготовят блюдо, которое им по вкусу.

Ужас, отразившийся на лицах обеих кухарок, рассмешил нас. По их словам, Великан непременно швырнет тарелку об стену. Он уже дважды кидался посудой, когда ему не понравилась их стряпня. «Может, у вас найдется желатин?» – с надеждой в голосе спросила мадам Р. Желатина у нас не нашлось. Я размышляла, стоит ли сбегать в бакалейную лавку? Но разбудить мистера Фереби и его очаровательную жену ранним воскресным утром – единственный день, когда они могут спокойно выспаться, отработав ночную смену в отряде наблюдателей, – нет, это казалось верхом жестокости.

Мы спросили Кэтлин, но у нее тоже не оказалось желатина. Миссис Фрит пошарила в буфете и нашла приличный запас манной крупы: «Можно использовать манку, чтобы загустить желе. Проварите его еще разок». От одной мысли о таком вареве меня передернуло, но миссис Фрит выдала женщинам большой пакет манной крупы, велела всыпать ее в желе и вскипятить, хорошенько помешивая.

Страх бельгиек перед недовольством мужей огорчил нас. Нам трудно было представить, чтобы английские мужчины поднимали столько шума из-за неудачного блюда. На следующий день кухарки явились опять – поблагодарить нас за отличный рецепт. Судя по всему, малиновый пудинг имел успех и занял почетное место в столовском меню. Мужчины попросили приготовить его еще. А обе женщины удостоились похвалы за изобретение нового блюда!

Глава девятая

Бомбардировки прекратились, затишье длилось почти пять недель. Жизнь постепенно начала возвращаться в привычное русло. У нас появилась возможность перевести дух и взяться за ликвидацию последствий налетов, а также посмотреть на самих себя. Женщины вновь отправились в парикмахерские делать химическую завивку, поскольку во время «Блица» мало кому хотелось оказаться намертво прикрученным к машинке для «химии» в тот момент, когда взвоют сирены воздушной тревоги. При ярком солнечном свете – предвестнике скорой весны, – заливавшем улицы, наша одежда, в которой мы пережили страшные зимние ночи, казалась измятой и несвежей, как и наши лица.

Тридцатого января 1941 года, в день празднования восьмой годовщины прихода нацистов к власти, Гитлер выступил в Берлинском дворце спорта с помпезной речью, в которой яростно проклинал Англию и заявлял о своей невиновности в развязывании войны – войну ему попросту навязали. Резкий истеричный голос фюрера, его хвастливый тон создавали впечатление, что вещает безумец. Тем разительнее был контраст с выступлением генерал-фельдмаршала Мильха[82], прозвучавшим два дня спустя: главный инспектор люфтваффе разговаривал с немцами тихим серьезным голосом, предупреждая их, что разбить Британию будет не так-то просто, гораздо труднее, чем бельгийцев, поляков и норвежцев. Еще в 1918 году британцы доказали, что они «настоящие бойцы, как и немецкая нация», – добавил генерал.

Двадцать шестого января Уэнделл Уилки[83] прилетел в Великобританию на «янки-клиппер»[84]. Целью визита было знакомство с обстановкой в стране. Гостю показали разрушенные кварталы в центре столицы, выгоревший Сити и бомбоубежища. Позже он поделился своими впечатлениями: «Это была удивительная поездка. Ни один из тех, с кем я встречался – а я встречался и беседовал со многими, и многим людям пожимал руки, – не был подавлен или расстроен, ни от одного лондонца я не услышал ни слова жалобы. Очень трогательно. И порой даже мне, человеку, не склонному к сантиментам, приходилось отворачиваться и опускать глаза, чтоб совладать с эмоциями». В конце выступления мистер Уилки обратился к жителям Германии на немецком языке, подчеркнув, что сам он хоть и чистокровный немец, но агрессия гитлеровского режима вызывает у него лишь глубочайшее неприятие. Большинство американцев немецкого происхождения разделяют его чувства, отвергая тиранию и жажду власти нынешнего правительства Германии.

Примерно в это же время я получила письмо от одного из беженцев, оказавшегося в лагере для перемещенных лиц. Увы, я ошиблась, заверяя Рут, что никаких лагерей в Британии нет и в помине. А недавние разоблачения сэра Уолдрона Смитерса, касающиеся содержания интернированных в лагере Хайтон на острове Мэн в Ирландском море, потрясли многих моих соотечественников. Автор письма рассказывал, что он и его жена, безжалостно разлученные несколько месяцев назад и отправленные в разные лагеря, куда попадали люди, прибывшие с территорий стран – союзников Германии, наконец-то воссоединились. Теперь их семья, включая детей, находится на острове Уайт. Однако подобности их жизни там были старательно вымараны цензурой.

Затишье продолжалось. Настала пора снова начать ходить по театрам: некоторые возобновили работу, а некоторые и вовсе не закрывались даже во время «Блица». Балетный спектакль в обеденный перерыв – форма, которая пришлась по душе многим лондонцам, особенно обитателям Челси. Театры «Амбассадор» и «Арт» славились такими представлениями. Балетная труппа в театре Сэдлера Уэллса давала великолепные спектакли – короткие и недорогие. Здесь мне посчастливилось увидеть программы с участием Марго Фонтейн, Фредерика Аштона, Роберта Хелпмана, в том числе «Проспект перед нами», «Мудрые девственницы», «Лебединое озеро», «Рандеву» по скромной цене один шиллинг два пенса за билет. Пруденс Хайман (чья сестра работала у нас в служебной столовой в ратуше), Уолтер Гор, Гарольд Тернер, Молли Лейк, Хелен Вольска радовали зрителей своими выступлениями в «Арт». Пегги ван Прааг, Салли Гилмор и другие талантливые танцоры выходили на сцену «Амбассадора», где билет стоил всего один шиллинг.

Пришла весна! Заголовок в «Таймс», извещающий публику о приходе весны, и следующая под ним целая серия фотографий подснежников и анемонов, распустившихся на лесных проталинах, стали для меня своего рода комментарием к словам сэра Джорджа Уилкинсона, мэра Лондона, которые он произнес на следующий день после пожара в Сити: «Британцы – поистине несгибаемая нация». В какой еще стране можно было ожидать, что статья о гибели первых весенних жаб под колесами автомобилей займет полстраницы драгоценной ныне газетной бумаги, поместившись рядом с радостной новостью о сдаче Бенгази – второго по величине города Ливии. Успешное продвижение наших войск в Северной Африке некоторое время занимало внимание общественности. Диковинные географические названия, о которых мы доселе не слышали, теперь не сходили с языка, превратившись в предмет нескончаемых обсуждений: Бардия, Тобрук, Бенгази, Кэрэн – ворота в Эритрею, – в этих местах шли ожесточенные сражения, и весы фортуны постоянно колебались то в одну, то в другую сторону. Королевства рушились одно за другим, свергнутые монархи искали прибежища в других странах. Король Румынии Кароль II бежал в Португалию; князь Павел, регент Югославии, был смещен и выехал в Каир, а к власти пришел молодой король Петр II. В Греции сражения оказались более ожесточенными, чем в Италии и Ливии. Череда революций и переворотов в государствах, втянутых в войну, превратилась в ошеломляющий калейдоскоп событий, так что порой трудно было понять, кто в данной момент находится у власти в той или иной стране. Скудная информация, которую давала нам цензура, создавала ложные ощущения, преподнося происходящее то как грандиозную победу союзников, то как ужасающий провал. Ричард подарил мне большую карту, чтобы я могла следить за ходом войны, но пожар расползался так быстро, захватывая все новые и новые области, что угнаться за ним было попросту невозможно. Тем не менее наши собственные небольшие инциденты с зажигалками имели тенденцию превращаться в события мирового масштаба. И так было до тех пор, пока ты не давал себе труд взглянуть на ситуацию чуть шире.

Когда я сказала бельгийцам, что Королевские ВВС бомбили Остенде, превратив промышленный район города в руины, они страшно возмутились: «Но ведь мы же союзники! Англичане не могут бомбить Бельгию лишь потому, что нас оккупировали фашисты», – в негодовании кричали они. Беженцы не поверили мне, пока своими глазами не прочли сообщения в газете.

По словам дежурных, всякий раз, когда наступало затишье, даже если оно длилось всего пару ночей, возобновление бомбежки превращалось в настоящую пытку. Казалось, Гитлер сообразил, что, если человеку приходится жить в постоянном напряжении, он привыкает и начинает относиться к ситуации как к некой обыденности, но когда возникают промежутки и появляется возможность расслабиться – возвращение к страданиям становится гораздо мучительнее. Мужество, собранное в момент опасности, может иссякнуть, когда необходимость в нем ослабевает. Все работники служб гражданской обороны соглашались, что после затишья им намного сложнее входить в прежний ритм, а некоторые признавались, что с трудом заставляли себя вновь взяться за опасную работу.

Пока мы в Лондоне отдыхали, провинция удостаивалась визитов люфтваффе. Мои сестры говорили, что в те ночи, когда на них падали немецкие бомбы, они радовались, что по крайней мере в столице сегодня тихо, и наоборот. Мы созванивались каждое утро, и каждая из нас думала, что его город пострадал сильнее остальных.

Окончание «каникул» ознаменовал мощнейший налет. Он случился в ночь на 8 марта – печальная дата, получившая известность как «ночь в „Кафе де Пари“»[85]. Впервые я услышала о трагедии в клубе от своей подруги Кей Келли – прекрасная актриса, она поступила в Женскую добровольческую службу в начале войны и теперь работала личным шофером у мистера Хор-Белиша[86]. Один из его приятелей жил на Тайт-стрит, рядом с Чейн-Плейс. Если Кей случалось привозить к нему шефа, она непременно забегала ко мне выпить кофе и поболтать, когда же Хор-Белиша готов был покинуть Тайт-стрит, он вызывал Кей по телефону.

Кей пришла ко мне утром 9 марта и рассказала, что накануне одна из ее подруг собиралась в «Кафе де Пари», но внезапно у нее возникло странное предчувствие, что ходить туда не стоит. Компания, пригласившая подругу Кей, отправилась в клуб без нее, трое из них погибли. Однажды Кей принесла красивые настольные часы – подарок сценариста Йена Хэйя, в пьесе которого она играла незадолго до начала войны. Кей попросила взять дорогую для нее вещь на хранение, поскольку не могла держать часы в казарме, но хотела, чтобы их регулярно заводили. Я смотрела на подругу – аккуратная, подтянутая, в идеально подогнанной строгой военной форме – и думала: как же повезло Хор-Белиша, что ему достался такой симпатичный водитель!

Кей поделилась со мной тем, что ей было известно к утру 9 марта. Вечером со службы вернулся Ричард, и я узнала подробности трагедии в «Кафе де Пари». В ту ночь нам в Челси тоже досталось: упали несколько бомб, в том числе две неразорвавшиеся. Одна теперь лежала неподалеку от Королевского госпиталя в садах Ранели, а вторая – на Челси-Бридж-роуд; те, что прилетели на Суон-Уок и в район Пимлико, благополучно взорвались. В наш пункт первой медицинской помощи поступило несколько пострадавших. Самые ужасные повреждения, с которым доводилось иметь дело, – это раны, нанесенные осколками стекла. Нам приходилось часами выковыривать мельчайшие частички из тел жертв. Из-за битого стекла мы старались носить башмаки на толстой подошве: после каждого налета улицы были буквально усыпаны им. Иногда дома, из которых вылетали окна, находились на приличном расстоянии от эпицентра взрыва, а те, что стояли поблизости, оставались целыми. Никто не мог предугадать, как поведет себя взрывная волна.

Трагедия в «Кафе де Пари» потрясла Кей. Она сама любила этот театральный клуб и часто бывала там. Как и мы с Ричардом. Говорили, что место абсолютно безопасно, поскольку находится в полуподвальном этаже. Подробности, которыми делились люди, были ужасающими. К тому же на этот раз публика видела гораздо больше, чем обычно: по какой-то причине спасатели и медики не сумели достаточно быстро прибыть на место, поэтому трупы некоторое время лежали на тротуаре. Одна из наших медсестер, выходя из другого кафе, расположенного по соседству на Ковентри-стрит, своими глазами видела тела и сгрудившуюся вокруг них толпу. В общей сложности в «Кафе де Пари» погибли восемьдесят четыре человека.

Позже Рокки сказал, что было назначено расследование – почему спасательные работы начались с опозданием. И хотя служба гражданской обороны находилась в ведении местных властей, в подобных случаях министерство внутренних дел имело право вмешаться.

Война становилась затяжной, казалось, она будет тянуться бесконечно. «Блиц» превращался в обыденный фон нашей жизни, мрачным доказательством его постоянного присутствия служили руины, которые мы каждый день видели на улицах. Все это рождало желание отвлечься хотя бы ненадолго. «Давай сходим куда-нибудь», – вдруг решали мы и отправлялись в кино, в театр или в ночной клуб. После периода относительного затишья мы заметно осмелели и всё чаще стали пренебрегать настоятельными просьбами властей не собираться большими компаниями в общественных местах. Налеты теперь носили спорадический характер, о непрерывных бомбежках речи уже не шло. С бомбами покончено! Если кто-нибудь начинал рассказывать, что случилось с ним или его друзьями во время налета, слушатели закатывали глаза и вздыхали: «О боже, только не очередная история про бомбу!» Тем большим шоком стала трагедия в «Кафе де Пари»: бомба упала среди танцующих в тот момент, когда оркестр заиграл «О Джонни, Джонни», – напоминание британцам, что Гитлер все еще имеет на нас виды!

Несмотря на сокращение авианалетов, Германия не переставала трубить о готовящемся весеннем наступлении. Мы же тем временем продолжали интенсивно бомбить Берлин, в Африке наши войска стремительно продвигались к Аддис-Абебе. Но подлинной причиной ярости немцев был законопроект о ленд-лизе, принятый 11 марта 1941 года. Президент Рузвельт прямо заявил, что главной целью США является всемерная помощь странам-союзникам для обеспечения скорейшей победы над фашистской Германией. Со стороны Германии посыпались угрозы торпедировать американские корабли, везущие оружие и технику. Газета «Фёлькишер беобахтер»[87] писала: «Германия готовится нанести сокрушительное поражение Англии и полна решимости устроить Судный день не только Черчиллю и его приспешникам, но и самой британской нации. Британия утонет в крови и слезах. А в конечном итоге наказанием для населения этой страны станут нищета и полная деградация».

Заявления гитлеровцев звучали столь же решительно и резко, как и слова президента Рузвельта, но не думаю, что они кого-либо напугали, поскольку теперь мы были абсолютно уверены – Черчилль ведет страну к победе. Эта убежденность была у нас в крови – в конце концов, разве не написано во всех учебниках истории, что Британия неизменно берет верх. Мне доводилось встречать людей на континенте и в Индии, которые говорили: вы, британцы, напыщенные и самоуверенные снобы, ведете себя так, словно спустились с небес. Что же, возможно, в чем-то они правы, но если и так, в нынешней ситуации эти качества сослужили нам хорошую службу. Никто не обратил внимания на угрозы немцев, гораздо больше нас волновало, что с конца марта сыр тоже будут выдавать по карточкам. До сих пор он оставался чуть ли не единственным продуктом, который мы покупали свободно, остальные продовольственные товары подлежали нормированию – одна-две унции в неделю на человека. Прощайте чудесные сырные омлеты миссис Фрит! И конечно же, следующим продуктом, который попадет в список, станут яйца. Когда нам объявили, что паек на сливочное масло временно увеличивается с двух унций до четырех в связи с незапланированными поставками, мы не сразу поверили – слишком хорошо, чтобы быть правдой. Днем я начинала быстро уставать, как и многие мои товарищи, что неудивительно, учитывая тот скудный рацион, которым приходилось довольствоваться, и ту тяжелую работу, которую нам всем приходилось выполнять. Лорд Вултон мог и дальше сколько угодно твердить, что мясо в больших количествах вредно для здоровья и что картофель гораздо полезнее, – вряд при недельном мясном пайке в один шиллинг и два пенса нашему здоровью что-либо угрожало.

В День всеобщей молитвы, объявленный королем 23 марта, я отправилась в церковь Всех Святых вместе медсестрами Красного Креста. После того как мне довелось собирать по кускам разодранные тела моих соотечественников, мужчин, женщин, детей, у меня возникли серьезные сомнения в эффективности молитв, но само здание церкви Всех Святых – церковь Томаса Мора[88], как иногда мы называли ее, – мне нравилось. В этой церкви когда-то крестили и меня, и Ричарда. Рядом проходил смотр кадетов Морского корпуса Челси и Учебного авиационного отряда. В каждом подразделении было около шестидесяти человек; они шагали нарядные и подтянутые, полные сил юноши с открытыми чистыми лицами. Наблюдая за парадом из окна красивой старинной церкви, я чувствовала, как у меня сжимается сердце: если война продлится еще некоторое время – а Черчилль предупреждал нас об этом, – многие из этих мальчиков вскоре окажутся на фронте. Мессу служил преподобный Садлер, капеллан Авиационного отряда. Позади церкви находился небольшой садик, полный распустившихся весенних цветов. На набережной Темзы собралась толпа – родители кадетов, друзья и случайные прохожие смотрели, как марширует парад. После окончания службы я ходила по церкви, показывая ее Ларри, который решил присоединиться ко мне в День всеобщей молитвы.

Преподобный Садлер возглавлял отряд противопожарной безопасности, охранявший церковь во время налетов. Наблюдательный пункт викарий устроил в своем кабинете, который находился на первом этаже в доме Петита[89]. В одном конце просторной комнаты он установил складные кровати, чтобы сменяющие друг друга дежурные могли отдыхать. Волонтеры очень гордились обустроенным пожарным постом и своим предводителем-викарием. После парада Ларри разговаривал с кадетами. Я никогда не встречала молодого человека, который с таким интересом относился бы к детям и подросткам, а те, в свою очередь, отвечали ему взаимностью. Ларри по-настоящему любил детей и уже попросил разрешения стать крестным отцом моему ребенку, который должен был родиться в сентябре.

В конце марта Герберт Моррисон выступил по радио с предупреждением о возможной газовой атаке немцев. «Держите противогазы наготове», – сказал он. После заявления Моррисона у нас в больнице прошли учения. Врачи и медсестры, снующие по коридорам в противогазах, – поистине устрашающее зрелище. Мы также заново прослушали цикл лекций по правилам поведения при газовой атаке. Одна из слушательниц сообщила лектору, что противогаз прекрасно защищает глаза при чистке лука. Но прежде чем он успел что-либо ответить, женщины в аудитории разразились криками: «А где вы взяли лук?» Лук превратился в деликатес, который ценился на вес золота. Недавно сестра прислала мне из Бристоля замечательный подарок – две большие луковицы, аккуратно упакованные в коробку из-под печенья.

Чем занять беженцев – эта проблема давно волновала наш комитет. Проверку на благонадежность бельгийцы прошли, но, похоже, принимать их на службу пока считалось преждевременным, хотя кое-кто из клерков уже начал работать в штаб-квартире правительства Бельгии, располагавшейся на Итон-сквер. В большинстве домов, где жили наши подопечные, имелись палисадники. Мы с Сюзанной решили, что было бы неплохо устроить там огороды, чтобы беженцы могли сами выращивать зелень и овощи. Комитет счел наше предложение разумным. Марджери Скотт со свойственной ей энергией тут же взялась за дело и раздобыла необходимый инвентарь. Теперь оставалось лишь придумать, каким образом разбить небольшие участи земли так, чтобы каждая семья получил равный надел. Задача была деликатной, поэтому для ее решения мы пригласили чиновников из ратуши. Палисадники разделили, лопаты, грабли, тяпки и семена для посадки привезли. Беженцы обрадовались и принялись копать грядки. Увы, вскоре выяснилось, что далеко не все довольны тем, как ратуша справилась со своей задачей. Начали поступать жалобы, которые я старательно игнорировала: не я же занималась распределением земли, так какие ко мне могут быть претензии?

Однажды воскресным утром в середине марта на пороге моей студии появился полицейский и извиняющимся тоном начал умолять пойти вместе с ним к беженцам, которые затеяли драку, и сказать, что, если они не прекратят, ему не останется ничего иного, как только арестовать их. Один из пансионеров Королевского госпиталя, заглянувший к нам выпить традиционную воскресную кружку пива, мгновенно вызвался помочь полиции. «Я покажу им драку, – рявкнул старый вояка в алом мундире, давным-давно перешагнувший восьмидесятилетний рубеж. – Они у меня попляшут!» Глядя на его сердито топорщащиеся седые усы и украшенную медалями грудь – награды за участие в четырех минувших войнах, – я понимала: старик не шутит, и пообещала прислать за ним констебля, если потребуется серьезное вмешательство.

Мы прибыли на Тедуорт-сквер, чтобы насладиться удивительным зрелищем, открывшимся перед нами в это тихое воскресное утро. В палисаднике позади дома, где жил Великан (я так и знала, что без него не обошлось), он и еще двое мужчин яростно дрались, орудуя садовыми инструментами. Вокруг стояли женщины, подбадривая бойцов воинственными репликами. Все, кроме мадам Р., которая прибежала из соседнего дома и пыталась урезонить драчунов. Противники Великана, двое щуплых мужчин, жались к каменной ограде, отражая его атаки и стараясь нанести ответный колющий удар лопатой, а тот наступал на них, размахивая огромными вилами. На лбу у месье С. зиял глубокий порез, из которого бежала струйка крови. Рука месье Б. была рассечена в районе кисти и тоже кровоточила. Лица всех троих были перемазаны землей. Женщины бросились к нам с полицейским и окружили шумной стайкой. Великан обернулся. Едва завидев меня, он опустил вилы и стыдливо потупился.

– Я тут ни при чем, marraine, – начал он. – Правда, не стоит взваливать всю вину на меня. Вчера, пока я был в бомбоубежище, эти негодяи оттяпали от моего участка целых полметра земли. Да, marraine, прошлой ночью он и С. передвинули колышки и перевязали бечевку, которую натянул тот господин из ратуши. Думали, я ничего не замечу. Но они просчитались. Я, как только вернулся сегодня утром из церкви, сразу увидел – колышки передвинуты! Так им и заявил – это вы сделали! Потому что накануне они опоздали в убежище. Да-да, пришли позже всех. А я точно знаю, что эти двое ничуть не храбрее остальных и не рискнут остаться в доме во время налета, если только их не задержало какое-то важное очень дело. Мой участок земли! Вот что их задержало! Украли мою делянку! Воры! Воры! – завопил Великан и снова вскинул вилы.

– Прекратите немедленно! – рявкнула я. – Если не прекратите драку, вас арестуют. У полиции и так накопилась к вам масса претензий, вы не впервые устраиваете дебош. Положите вилы!

– Положу, когда эти воры положат свои лопаты, – отрезал Великан. – Пусть сначала они!

– Нет, вы все сейчас опустите инструменты на землю! – гаркнула я на фламандском.

– Именем закона, оружие – на землю! – зычным голосом подхватил полицейский.

Скандалисты неохотно повиновались. Полицейский сгреб инструменты в кучу.

– Остальной инвентарь тоже унесем ко мне, – сказала я к офицеру. – Получат обратно, когда уладят вопрос с делянками.

Полицейский собрал оставшиеся грабли и тяпки. Великан с тревогой наблюдал за конфискацией имущества. Он был похож на ребенка, у которого отбирают любимые игрушки.

– Но, marraine, – завопил Великан, – выходит, сегодня мы больше не сможем ничего делать? Воскресенье – по воскресеньям все работают в саду!

Однако главный вопрос, из-за которого возникла склока, пока оставался открытым. Женщины согласились – да, колышки перенесены. Но месье С. и месье Б. упорно отрицали свою причастность к преступлению.

– Почему вы пришли в убежище позже остальных? – спросила я.

Был вечер субботы, а по пятницам выдают пособие. Вот мужчины и решили пропустить по стаканчику. Им стоило немалых усилий набраться смелости и зайти в английский паб, но ведь они так соскучились по выпивке. В пабе приятели познакомились с англичанином, который угостил их вином. Оказалось, этот парень хорошо знает Остенде, и в Дюнкерке тоже был. Троица отлично поладила, время летело незаметно. А имя этого парня они помнят? – поинтересовалась я. Да, конечно! Один из мужчин выудил из кармана смятый клочок бумаги, на котором было написано «Том Бейнс» – тот самый Том, чья лодка участвовала в эвакуации наших солдат из Дюнкерка.

– Вы ошиблись, – обернулась я к Великану. – У этих двоих алиби. Кто бы ни передвинул ваши колышки, они тут ни при чем.

Жены месье С. и месье Б. подтвердили – да, когда их мужья явились в бомбоубежище, от них попахивало спиртным и оба рассказывали о новом знакомом из соседнего паба.

Великана такое объяснение не устроило.

– Послушайте, – предприняла я еще одну попытку, – я верну колышки на прежнее место. Надеюсь, этого вам будет достаточно?

– Нет! Недостаточно, – снова завопил он.

Великан желал знать, кто украл его землю. Он не привык жить среди воров. Не могу ли я попросить полицию взяться за расследование? Я сказала, что у полиции есть дела поважнее, чем расследование таких мелочей. Вполне возможно, кто-то передвинул колышки просто ради шутки. Далее к разговору подключился полицейский. Я перевела длинную патетическую речь офицера, в которой говорилось, что инциденты, подобные этому, дискредитируют всю общину и лишь оттягивают момент, когда беженцы из Бельгии смогут получить разрешение на работу и начать трудиться ради общей цели – скорейшей победы над врагом. Хотя беженцы не понимали ни слова из того, что говорил страж порядка, однако его твердого голоса и сурового выражения лица было вполне достаточно, чтобы они смутились и испугались даже прежде, чем я перевела слова полицейского. Двое раненых драчунов отправились вместе со мной на Чейн-Плейс – обработать и перевязать раны. Возглавлявший процессию представитель закона тащил конфискованный инвентарь.

Наших гостей очень позабавило мое возвращение с ворохом лопат, полицейским и двумя ранеными. Однако пансионеры Королевского госпиталя были возмущены.

– Разве они не почитают день Господень у себя в стране? – спросил один из них.

– Драка воскресным утром! – подхватил другой.

– С утра они были на мессе, – сказала я.

– Уму непостижимо! – взорвался седовласый воин.

– Все равно как если бы мы пришли после богослужения и устроили потасовку из-за грядок у нас в саду. Вы ведь знаете, у нас есть небольшие грядки, на которых мы можем работать. Каждый из нас вносит свою лепту в общее дело борьбы с врагом!

Я продезинфицировала раны моих пациентов. Получив в утешение по кружке пива, они робко извинились за вторжение, распрощались и отправились в столовую на Сент-Леонард-Террас.

Рядом со мной находились две девушки, о которых я часто думала, особенно теперь, когда налеты стали менее интенсивными и у нас появилось чуть больше свободного времени. Прежде всего, Катрин – бедняжка по-прежнему чувствовала себя ужасно несчастной. И Энн, чей роман с Сесилом набирал обороты.

Многие беженцы поглядывали на Катрин с осуждением, считая, что место матери рядом с ребенком. Она все еще не окрепла после болезни, поэтому мы стали заниматься английским отдельно от остальных. Фанатичное желание Катрин поступить на военную службу настолько прочно укоренилось у нее в сознании, что я не считала себя вправе отговаривать молодую женщину от этого шага. Стоило ей увидеть Кей Келли, расхаживающую в элегантной военной форме, как на нее нападала меланхолия. Сестра Кей, Ви, также недавно поступила в Женский авиационный отряд, отправив свою маленькую дочь к родственникам в Америку. Я спросила Ви, не поможет ли она устроить Катрин на работу в одно из ее подразделений. Ви сказала, что, возможно, потребуется некоторое время, но, в принципе, они были бы рады новобранцам, к тому же Катрин знает фламандский – это тоже может пригодиться. Кроме того, она умеет печатать на машинке, а у своего бывшего работодателя научилась вести бухгалтерию и писать деловые письма. Поговорив с Ви, я сообщила Катрин, что, если она будет усердно заниматься английским и постарается укрепить здоровье, следуя советам доктора Пеннелл, у нее есть неплохой шанс стать членом Женской добровольческой армии.

Катрин ни разу не навестила Франческу. Когда я спросила, почему она не едет к дочери, молодая женщина ответила, что не готова снова отправиться в сельский приют. Я написала медсестрам, и те ответили, что девочка здорова, прекрасно растет, но они не понимают, почему мать совершенно не интересуется ребенком. Холодность Катрин по отношению к дочери приводила в ярость ее соотечественниц, женщины считали такое поведение противоестественным.

Энн, напротив, выглядела счастливой. Девушка буквально светилась изнутри, озаренная сиянием любви, которое ни с чем не спутаешь. Она сказала, что безумно влюблена в Сесила, как и он – в нее. Я подумала, что это очень мило: оба молоды, хороши собой и прекрасно подходят друг другу. «Так в чем же проблема?» – спросила я Энн однажды вечером, когда она позвонила и попросила разрешения зайти ко мне. «Проблема в маме», – призналась девушка. Похоже, Кэтлин против этого брака. Она считала, что они с Сесилом не пара, и просила не торопиться со свадьбой. В свою очередь, Сесилу, как и другим канадцам, не терпелось поскорее увидеть наступление союзников, он был уверен, что его подразделение вот-вот отправят на континент, и хотел жениться до отъезда. Энн просила поговорить с матерью: по ее словам, Кэтлин послушает меня, хоть я и намного моложе нее. «А когда вы намерены пожениться?» – спросила я. Очень скоро, точнее – сразу, как только получат официальное разрешение. Сесилу его выдадут без проблем, к тому же они оба живут в Челси, так что никаких формальных препятствий не возникнет. Бумаги будут готовы, и молодые люди направятся прямиком к алтарю.

Энн исполнился двадцать один год, по закону Кэтлин не могла запретить ей выйти замуж, но мать и дочь всегда были очень близки, отчасти потому, что Кэтлин давно овдовела и они привыкли всё решать сообща, а отчасти потому, что Энн всегда делила с матерью ответственность за младшую сестру. В результате я оказалась перед дилеммой, чувствуя, что не вправе давать советы или каким-либо образом влиять на ту или другую сторону. Ричард разделял мои чувства и был склонен согласиться с Кэтлин – разумнее подождать. На мои рассуждения о юных влюбленных муж заметил, что мы ничего толком не знаем о Сесиле. Я же всегда считала, что нам в принципе мало что известно о других людях – лишь то, что они сами захотят нам показать, да и это отнюдь не всегда подлинное их лицо. Так что какая разница, насколько давно Энн знает Сесила? Они влюблены, и я их поддерживаю. Мы ведь с тобой счастливы, так почему бы и этим двоим не стать счастливой парой?

В тот вечер мы разговаривали с матерью Энн. Кэтлин была ужасно расстроена. Она считала этот брак ошибкой. Кэтлин не могла объяснить почему, просто такое предчувствие: она ирландка, и у нее хорошо развита интуиция. Я не смеялась над ее предчувствиями, потому что и сама обладала интуицией, которая редко меня подводила. И как раз, в отличие от Кэтлин, моя интуиция подсказывала, что брак Энн будет удачным. За последние месяцы девушка совершенно преобразилась. Она расцвела, была жизнерадостной, весело смеялась и постоянно поддразнивала Сесила. В ярких голубых глазах Энн плясал озорной огонек, она наслаждалась тем, что любима и желанна. Канадец вел себя более сдержанно, но было видно, что парень по уши влюблен и ему не терпится назвать Энн своей женой.

После долгих разговоров Кэтлин призналась, что ничего не может поделать. Никогда раньше Энн не шла против воли матери, но на этот раз Кэтлин чувствовала – дочь поступит по-своему. Она решила выйти за Сесила и выйдет. В тот вечер мы говорили и о многом другом, в том числе и о Пенти, чье будущее все сильнее беспокоило Кэтлин. Думаю, в глубине души она считала, что старшая дочь достойна большего. У Сесила не было ни цента за душой, только его армейское жалованье. А Энн работала в Сити, получала приличную зарплату и привыкла если не к роскоши, то к определенному уровню комфорта. Но Сесил был молод, и он принадлежит к тем людям, которые умеют добиваться своего. Канада – страна больших возможностей. Так неужели после войны у парня не будет шанса найти себя? Хотя дело даже не в этом, была одна вещь, которая поражала и трогала меня до глубины души: удивительная связь, возникшая между этими юными созданиями. Кто-то назвал бы ее плотским влечением, страстью, но я называла ее любовью – самое сильное и самое загадочное из всех человеческих чувств. Я видела любовь, проступающую сквозь ужасы войны, свидетелями которых мы стали за месяцы «Блица». Любовь, значившую гораздо больше, чем все бомбы, страдания и даже физическое уничтожение. Я видела в бомбоубежище пожилую пару: во время самых ожесточенных налетов они сидели обнявшись, не замечая никого вокруг, полностью сосредоточенные друг на друге. Я видела мужей и жен, которые вновь обретали друг друга, после того как думали, что один из них погиб. Эти встречи были наполнены столь острыми эмоциями, что смотреть на них становилось больно. Такой же – а возможно, и более острой – была любовь матерей, ищущих своих потерявшихся детей, поскольку их любовь всегда оставалась бескорыстной, свободной от того едва уловимого гнета, который сопровождает любовь, жаждущую ответного чувства. Я видела, что сейчас между Сесилом и Энн протянута эта таинственная нить, и какое мы имеем право препятствовать их союзу? По возрасту я была гораздо ближе к ним, чем Кэтлин, и с полным правом встала на сторону влюбленных.

Энн и Сесил поженились в середине марта в мэрии Челси. Мы с Ричардом устроили для молодоженов скромный праздничный обед в отеле «Ройял Корт». Мистер Уайльд сотворил настоящее чудо: он не только раздобыл белые розы для украшения столов, но испек небольшой свадебный торт с белым кремом и марципановой фигуркой купидона. Ради этого торта мы с Кэтлин отказались от нашего недельного пайка на сахар и масло. Поначалу жених был несколько скован, но его шафер – молодой офицер из Королевского военного корпуса Канады – оказался человеком светским, он помог Сесилу освоиться, и вскоре тот чувствовал себя гораздо свободнее. Невеста в нарядном голубом платье и крошечной шляпке с тонкой вуалью была ослепительно хороша. И светилась от счастья. Я никогда не видела Энн такой красивой. Кэтлин напустила на себя радостный вид, и праздник прошел на ура. Мы выпили шампанского за здоровье молодых – мистер Уайльд добавил к столу несколько бутылок из своих личных запасов в качестве свадебного подарка военного времени. Сесил говорил, что после войны собирается увезти молодую жену в Канаду. Энн была в восторге от этой идеи. Кэтлин подобная перспектива расстроила еще больше. Мне нравился Сесил. Он был застенчив и неловок в общении с женщинами, что неудивительно, ведь большую часть жизни парень провел среди дикой природы на севере Канады. Сесил рассказывал нам о своем детстве: он рано осиротел, жил одиноко и замкнуто, хотя несчастным его нельзя было назвать. Шафер Сесила, напротив, оказался чрезвычайно общительным. Он сообщил нам, что его друг пользуется большой популярностью в полку и у него много приятелей. Мы предложили позвать кого-нибудь из них, но Сесил хотел пригласить только одного, самого близкого друга. Что касается Энн – она и вовсе не захотела звать подружек. В результате наша компания получилась небольшой и уютной, мы отлично провели время. Молодожены уехали на пару дней в короткое свадебное путешествие. Отпуск Сесилу обещали дать только в апреле, вот тогда-то они и устроят настоящий медовый месяц. Кэтлин вернулась вместе с нами на Чейн-Плейс, мы проговорили до самого вечера. Она была ужасно опечалена, замужество дочери совершенно не радовало ее. Постепенно грустное настроение Кэтлин передалось и мне, я даже начала сомневаться: не совершили ли мы ошибку, одобрив решение Энн. Но, как заметил Ричард, что толку от наших возражений – Энн совершеннолетняя и все равно вышла бы замуж, не спрашивая нашего одобрения.

– Скоро у тебя будет ребенок, но знаешь, – Кэтлин обратила ко мне свой печальный взор, – иметь детей – это не только радость и удовольствие. Тебе приходится так много отдавать им, а когда настает их черед, они ни от чего не желают отказываться ради тебя.

Я попыталась утешить Кэтлин, сказав, что Энн выглядела такой сияющей, но в ответ моя подруга только расплакалась и заявила, что уже чувствует себя лишней. Квартира, в которой она всегда была хозяйкой, больше не принадлежит ей – молодые полностью завладели домом, будто стремясь вытеснить ее. Она не уверена, сможет ли и дальше жить вместе с ними. Но куда ей пойти? При этом было очевидно, что жить одна Кэтлин тоже не хочет. Я попыталась перевести разговор на другую тему. Мы с Ричардом стали расспрашивать Кэтлин о ее бизнесе. Это помогло: она мгновенно воодушевилась и поделилась своими планами. А планы были самые грандиозные: только бы война поскорее закончилась и сняли ограничения, тогда она, без сомнения, расправила бы крылья и развернулась на полную мощь. Идеям Кэтлин не было конца. Она действительно обладала талантом модельера. Ее творения отличались необыкновенным изяществом. Неважно, шла ли речь об обычном пальто или повседневном платье, Кэтлин умела придать вещам особый шарм. Последнее время клиентов у нее прибавилось. Теперь, когда «Блиц» пошел на спад и добраться вечером домой по затемненным улицам стало немного проще, людям захотелось красиво одеваться и развлекаться.

Наш с Ричардом ребенок должен был родиться осенью. Бетти Комптон отправила меня к своему гинекологу. Доктор сказал, что не считает меня особенно крепкой, и посоветовал оставить работу или хотя бы уменьшить нагрузку. Я согласилась уйти с работы в конце апреля. И еще доктор настоятельно советовал не рожать в Лондоне. Помня перипетии с родами Катрин, я понимала его беспокойство. Мы с Ричардом с радостью ждали появления нашего первенца и сразу решили, что теперь студия на Чейн-Плейс для нас маловата, нужно подыскать дом побольше. Этим я и собиралась заняться. Весна была в разгаре, налеты вражеской авиации заметно сократились, жизнь вновь заиграла всеми красками.

Семнадцатого апреля Ричард оставил свой пост в министерстве внутренней безопасности и был назначен директором отдела внутренних дел в министерстве информации. Я радовалась за мужа, поскольку новое назначение означало продвижение по службе, но, с другой стороны, не могла не чувствовать некоторого сожаления. министерство информации превратилось в предмет сатиры и нескончаемых шуток. Как ни печально, но я не доверяла ему так же сильно, как остальная публика. Зато в самом названии Министерства внутренней безопасности слышалось нечто обнадеживающее, хотя и оно страдало от засилья бумажной волокиты и бюрократических несуразностей, свойственных большинству правительственных учреждений военного времени.

Весной 1941 года всех женщин, незамужних и состоящих в браке, обязали зарегистрироваться для участия в работах по обеспечению нужд фронта. Многих такое решение правительства расстроило, люди заявляли, что даже в Германии женщины вправе сами выбирать, заниматься им домом и семьей или работать на военном производстве. Но все же большинство считало этот шаг верным, мы гордились тем, что наравне с мужчинами несем ответственность за оборону страны.

Множество зданий в Челси было разрушено, многие реквизированы для размещения военных, так что подобрать нам с Ричардом подходящее жилье оказалось не так-то просто. После долгих поисков мне все же повезло: дом находился прямо за углом, на Тайт-стрит. Замечательный современный коттедж с небольшим садиком и просторными комнатами. Владелец дома уехал в эвакуацию, но агентство недвижимости заверило, что проблем с долгосрочной арендой, а если мы захотим, то и выкупом не возникнет. Кэтлин и миссис Фрит одобрили мой выбор. Кей в один из своих визитов отправилась вместе со мной взглянуть на дом. Коттедж ей очень понравился, и она сказала, что это настоящая находка. Кей продолжала возить мистера Хор-Белиша к его приятелю на Тайт-стрит. Ее шеф был очаровательным человеком, чрезвычайно любезным и внимательным, но его особняк находился довольно далеко, в Уимблдон-Коммон. Поэтому я волновалась за подругу, когда во время налетов ей приходилось ехать на другой конец города. Однако Кей, как и водители карет скорой помощи, не считала путешествия под бомбежками чем-то особенным – просто часть ее служебных обязанностей.

Глава десятая

В апреле нам стало казаться, что ужасы минувшей зимы действительно остались позади и о них можно забыть. Горожане занимались посадками, вскапывая каждый клочок земли у себя в палисадниках, – любая выращенная своими руками продукция была хорошим подспорьем в скудном рационе семьи. Беженцы, которым были выделены участки, также с энтузиазмом работали на земле, многие начали сажать картошку. Деревья, одетые свежей весенней листвой, в этом году выглядели особенно красивыми – возможно, потому, что у нас появилось время любоваться ими. Растения в маленьком ботаническом саду на Суон-Уок дружно выбрасывали молодые побеги, бутоны и почки. По новым правилам противопожарной безопасности ворота в сад полагалось держать открытыми. Знакомый садовник позволил нам с Вики гулять по дорожкам, эти прогулки среди диковинных трав и кустарников доставляли мне огромное удовольствие. На территории Королевского госпиталя мы вновь повстречали знакомую парочку – Асту Ланге в сопровождении Пер Гюнта. Терьер, как и прежде, был без ума от Вики. По словам Асты, норвежцам приходилось туго под властью оккупантов, которым к тому же помогали местные нацисты из фашистской партии, известной как «Хирд». Однако сопротивление продолжалось, молодежь выходила к королевскому дворцу с лозунгами «Да здравствуют король и королева» и «Долой Квислинга»[90]. Протестующих арестовывали, подвергая жестоким побоям. Но молодые люди выходили вновь и вновь. «Хирдмены» сформировали военизированное подразделение, их боевой гимн начинался со слов: «Крепко сомкнутыми рядами мы маршируем по улицам Лондона». Асту песня чрезвычайно позабавила. «Пусть явятся сюда и попробуют», – смеялась она. Сопротивление в Норвегии было настолько мощным, что Гиммлеру пришлось лично вмешаться – шеф нацистской полиции прибыл в Осло, чтобы подавить восстание. Вся семья Асты оставалась в Норвегии, но она сохраняла поразительную выдержку и спокойствие, глубоко убежденная в том, что финал войны предрешен – победа союзников и наказание тем, кто творил страшные злодеяния.

Пасха в этом году была ранней. Страстная пятница выпала на 11 апреля. К выходным похолодало, с неба сыпал дождь вперемешку с мокрым снегом. Я поддалась на уговоры моей юной племянницы и позволила ей провести пасхальные каникулы у нас в Челси, а также уступила мольбам Карлы, разрешив и ей приехать в Лондон. Девочка скучала среди чужих людей и остро чувствовала потребность в семье и доме. Рут по-прежнему находилась в психиатрической клинике. Несмотря на все усилия врачей, ей не становилось лучше. Мать Карлы не узнавала дочь и не помнила об оставшихся в Германии сыновьях. Все события, касающиеся прежней жизни, полностью исчезли из памяти Рут. Кое-кто из ее друзей писал мне, предлагая помощь в содержании Карлы, но ни один не пожелал приютить девочку, считая, что взять ребенка в военное время – слишком большая ответственность. Они готовы были высылать деньги, но от денег я отказалась. Как знать, вдруг в будущем, если Рут поправится, друзья захотят получить назад вложенные средства? Нет, с самого начала я взяла на себя заботу о Карле, и теперь девочка крепко привязалась ко мне.

Моя племянница Нора, которую в семье все звали Бобби, прибыла в самом веселом расположении духа: она училась в закрытом пансионе в Дорчестере и рада была оказаться на воле. Карла тоже была вне себя от счастья. Обе девочки заметно подросли, светловолосые и голубоглазые – они превращались в настоящих красавиц. Я повела их по магазинам – покупать новую одежду. Ричард настаивал, чтобы я и себе что-нибудь присмотрела. Но какой смысл обзаводиться нарядами сейчас, накануне рождения ребенка?

Однако когда через несколько дней правительство ввело лимит на покупку одежды, я поняла истинную причину его настойчивости и была страшно возмущена – почему он прямо не сказал! К чему такая сверхсекретность?

В пасхальное воскресенье мы устроили игру для детей беженцев: спрятали шоколадные яйца во дворе позади каждого дома, по сигналу ребятня бросалась на поиски. Возглавлял охоту Ларри, сам получая огромное удовольствие от участия в ней. Маленькие бельгийцы уже вполне сносно понимали английский и могли руководствоваться его подсказками «горячо – холодно».

Сласти всё еще оставались в свободной продаже, хотя ассортимент их заметно сократился, однако весной 1941 года шоколадных яиц в магазинах было в избытке. Ричард подарил мне огромное яйцо, ничего подобного я в жизни не видела. Карла и Бобби получили почти таких же гигантов. Все вместе мы отправились к бабушке на Парадиз-Уок и порадовали ее пасхальными гостинцами. Пожилой женщине нравилось, что девочки навещали Красотку и подкармливали ее лакомствами. Лошадь по-прежнему ужасно боялась бомбежки и грохота зениток, но, поскольку налеты стали реже, вела себя гораздо спокойнее. Старики любили ее и, едва заслышав вой сирен, спешили в конюшню.

Бабушка все еще надеялась получить пенсию по старости. Ричард сказал, что они должны под присягой подтвердить место и дату своего рождения. Я отвела бабушку к моему адвокату. Процедура была проведена за неделю до Пасхи, теперь бумаги лежали у меня на рабочем столе, сразу после праздника я собиралась пойти с ними в ратушу – посмотреть, что можно сделать. Старикам нынче приходилось особенно туго, поскольку из-за сокращения импорта и проблем с доставкой торговля фруктами и овощами сократилась.

Энн и Сесил уехали в свадебное путешествие. Оба смогли добавить к отпуску пасхальные каникулы, так что в их распоряжении оказалось целых две недели. Пока молодожены катались по Центральной Англии, где у Энн было немало друзей, Кэтлин тосковала в одиночестве и большую часть времени проводила с нами.

А. П. Герберт[91], с которым мне довелось познакомиться в доме Леона и Мэри Андервуд, прочел в Страстную субботу в одной из радиопередач замечательное стихотворение. Оно как нельзя лучше соответствовало радостному весеннему настроению, пришедшему на смену мрачным дням «Блица». Стихотворение так мне понравилось, что я записала его специально для Карлы и Бобби. Первый куплет звучал так:

Давайте веселиться в пасхальный светлый день,

Весна в окно стучится, тьмы размывая тень.

У Гитлера привычка напакостить весной,

Но нам ли соглашаться с его неволей злой.

Давайте веселиться –  весна, душа поет!

В сраженье тьмы и света Господь не подведет[92].

Думаю, А. П. Г. прекрасно передал то, что все мы тогда чувствовали. Известие об американском ленд-лизе поддержало нас и помогло взглянуть на ситуацию иными глазами. Ларри ликовал, но не был до конца удовлетворен: он считал, что Соединенные Штаты должны открыто присоединиться к союзникам и вступить в войну. Среди канадских добровольцев было немало граждан США вроде Ларри. У нас в больнице и других службах также работали волонтеры из Америки – медсестры, пожарные, спасатели.

Да, все мы были веселы и полны надежд! Тяжелая мрачная зима осталась позади. С каждым днем солнце светило чуть ярче и жизнь казалась чуть светлее. Находясь в таком приподнятом настроении, мы решили устроить праздник в пасхальное воскресенье и позвать друзей. С тех пор как мы с Ричардом поженились, это была первая большая вечеринка в нашем доме. Прием удался на славу, он сильно отличался от той памятной вечеринки в июне прошлого года, когда мы узнали об окончательном разгроме Франции. На каникулы в Лондон приехало много школьников. Я пригласила кое-кого из сверстников Карлы и Бобби, чтобы составить девочкам компанию. Ларри привел с собой нескольких сослуживцев, в том числе шафера Сесила. Пришли многие коллеги Ричарда из министерства, а также мои знакомые из больницы и диспетчерской службы, семья Фицджеральдов в полном составе, Аста и Дженни, Кумари и доктор Пеннелл и, к моей великой радости, Марианна Дюкруа, которая воспрянула духом, радуясь успешному продвижению французских войск в Ливии. Мы чудесно провели время! Мне это показалось добрым знаком. К тому же я была счастлива, ожидая ребенка. Вся моя семья, особенно мама, тоже была в восторге и уже начала присылать мне крошечные вещички для будущего малыша.

Карла и Бобби угостили Вики хересом. Такса вылакала целый бокал. Ей так понравилось, что девочки налили еще. Прежде чем я успела вмешаться, Вики прикончила и второй. Бедная Мисс Гитлер совершенно опьянела, лапы не держали ее, она с глуповатым видом каталась по полу. Само собой, позже наступило похмелье. С тех пор Вики смотреть не могла на спиртное и решительно отворачивалась, если кто-нибудь из гостей подносил ей стакан. Утром в понедельник я проводила Карлу на вокзал. Девочка не хотела уезжать. Она была ласковым ребенком и горько плакала, расставаясь со мной. Но одна из школьных подруг пригласила Карлу погостить у нее остаток каникул, и я понимала – для девочки будет лучше научиться общаться с людьми и как можно быстрее стать самостоятельной. Однако я пообещала, что к следующим праздникам, когда мы переедем на Тайт-стрит, в новом доме для нее всегда найдется свободная комната. Во вторник позвонила моя сестра и сказала, что завтра Бобби должна вернуться домой. Племянница умоляла мать позволить ей еще пожить в Челси, но та была непреклонна. Позже сестра призналась, что у нее было острое предчувствие беды и поэтому она настояла на немедленном возвращении дочери. В тот вечер мы втроем играли в гостиной – перекидывали друг другу мячик, а Вики с задорным лаем носилась между нами. Зеленый Кот, которого я недавно, поддавшись уговорам домашних, сняла с подоконника, восседал на низеньком журнальном столике. Бобби кинула мяч, Ричард потянулся за ним, отклонился назад вместе со стулом, зацепил ногой за столик и опрокинул его. Зеленый Кот упал на ковер. Ковер был толстый и мягкий, статуэтка не разбилась, но одно остроконечное кошачье ухо откололось и разлетелось на несколько частей.

Я расстроилась и подняла ужасный шум. Кот был красив, и я любила его. Однако причина моего расстройства была не только в этом. Наказ маленького китайца прочно засел у меня в голове: пока Хранитель цел, твой дом в безопасности. Ричард извинялся, сожалея о случившемся, но поднятая мною шумиха раздражала его. «Статуэтку можно склеить, так что ничего не будет заметно», – сказал муж и напомнил, что при бомбежках некоторые люди потеряли все свое имущество. Я поставила поврежденного Кота обратно на подоконник – теперь уже не имело значения, где именно он находится.

После отъезда Карлы и Бобби мне стало одиноко, миссис Фрит разделяла мои чувства. Ларри принес голубого плюшевого кролика – для будущего ребенка; он считал, что у меня непременно родится мальчик. Мы посадили кролика на подоконник рядом с раненым Котом, чтобы утешить его. Была среда, 16 апреля, стоял чудесный теплый день, такой теплый, что казалось – весна закончилась, не успев толком начаться, и пришло настоящее лето.

После ланча я отправилась навестить беженцев. Мои подопечные пребывали в волнении: двоих мужчин приняли на рыболовецкое судно, накануне они уехали в Бриксхэм – городок на юго-западном побережье Англии. У оставшихся появилась надежда, что со временем им тоже удастся найти работу, а пока они продолжали копаться на своих крохотных огородиках. На этот раз не поступило ни одной жалобы; как и все мы, беженцы с оптимизмом смотрели в будущее.

Вики все утро пыталась выбраться на улицу к своему другу Пер Гюнту, который сбежал от Асты и теперь сидел перед нашим домом, поглядывая на окна и входную дверь. Весеннее настроение и зов природы не обошли стороной и эту парочку. Вскоре к нам явился полицейский и спросил, не наш ли пес расселся посреди мостовой, мешая движению транспорта. Я объяснила, что объектом его внимания является моя такса. Полицейский прогнал Пер Гюнта. Когда позже мы с Вики вышли на прогулку, то с облегчением обнаружили, что навязчивый кавалер исчез.

В шесть часов вечера того же дня Энн и Сесил вернулись из свадебного путешествия. Кэтлин пришла к нам – вместе дожидаться приезда молодоженов. Специально на такой случай у меня была припасена бутылка шампанского. На Пасху я получила открытку от наших путешественников, Ларри тоже прислали поздравления.

Энн влетела в гостиную, словно порыв весеннего ветра, жизнерадостная и счастливая, и бросилась по очереди обнимать всех нас. Я взяла ее за плечи и на секунду отстранилась: «Ну как ты? Все хорошо?» Энн расплылась в улыбке и снова прильнула ко мне: «Замечательно! Чудесно!» Сияющее лицо молодой женщины говорило само за себя, больше никаких доказательств мне не требовалось. Вскоре Ричард вернулся со службы, и мы выпили за здоровье молодоженов. Они произнесли ответный тост за нашего будущего ребенка. Мы стояли посреди гостиной: Ларри, Сесил, Ричард, все трое высокие и широкоплечие, рядом – Кэтлин, Энн и я, и пили за победу, за Канаду, за Америку, за здоровье нас всех. Затем молодожены отправились наверх – распаковывать чемоданы, – а Кэтлин осталась у нас. Когда я обернулась и взглянула на подругу, то увидела, что по щекам у нее бегут слезы. Она так и не смирилась с мыслью, что Энн вышла за Сесила. Думаю, поначалу Кэтлин отнеслась бы с неприязнью к любому мужчине, который женился бы на ее дочери. Я решила, что со временем это пройдет. Но она продолжала горько плакать, жаловалась на финансовые трудности и беспокоилась о судьбе Пенти. Кэтлин как будто предчувствовала надвигающуюся беду, потому что внезапно спросила, не соглашусь ли я стать опекуном ее младшей дочери. Я колебалась: на моем попечении уже находились Катрин, Франческа и Карла, а теперь и мой собственный ребенок был на подходе. Мне не хотелось взваливать на плечи Ричарда дополнительную ношу, хотя заботиться о моих подопечных я собиралась самостоятельно.

Видя мое замешательство, Кэтлин сказала:

– Хорошо, давай отложим пока этот разговор. Я и так знаю, ты сделаешь для Пенти все возможное, если со мной что-то случится.

– С тобой ничего не случится, – ответила я. – Давай лучше выпьем еще по бокалу шампанского.

Мы обсудили финансовые проблемы Кэтлин и сказали, что сможем помочь ей. Постепенно она успокоилась и собралась возвращаться к себе наверх. Перед уходом Кэтлин тепло обняла меня и поцеловала. Готовить ужин было слишком поздно, и я отправила миссис Фрит домой. Экономка начала было возражать, но я настояла, заявив, что она и так слишком много работает. Ричард предложил поужинать в ресторане. Мы решили навестить мадам Калетту. Оправившись после смерти мужа, итальянка взялась за дело с удвоенной энергией, и ее заведение процветало. Мы прекрасно провели время, болтая с хозяйкой о хорошей погоде, затишье после «Блица», о новостях с фронта и еще о тысяче разных предметов. В ресторан мы пришли засветло, а когда вышли – уже стемнело. Мы неспешно шагали по улице, наслаждаясь теплом и покоем. И тут, к нашему несказанному удивлению, завыли сирены. Сначала эти скорбные звуки слышались в отдалении. Но постепенно вой нарастал, разрывая тишину весенней ночи злобным ревом. Было пять минут десятого.

И почти в тот же миг нас накрыло тошнотворное гудение – нескончаемый поток самолетов плыл у нас над головами; казалось, их там сотни. А затем грянули зенитки, началась оглушительная стрельба, от которой лопались барабанные перепонки. Даже говорить в таком шуме было невозможно. Небо осветилось яркими огнями, посыпались бомбы.

В тот вечер на мне было черное вечернее платье и нитка жемчуга на шее. Когда мы собирались на ужин, Ричард сказал: «Ты редко носишь свой жемчуг, он потеряет цвет и потускнеет». Я надела ожерелье – впервые с начала «Блица».

Налет усиливался. Мы поспешили домой. По дороге нам встретились дежурные – Нони Иредейл Смит, Джордж Эванс и еще несколько знакомых; они накручивали педали велосипедов, объезжая свои участки. А у нас на улице Пер Гюнт по-прежнему сидел посреди мостовой: никакая стрельба не могла прогнать верного поклонника Мисс Гитлер с его поста. Я попыталась уговорить его вернуться к хозяйке на Чейни-Гарденс – увы, безуспешно. Мне самой больше не нужно было спешить на дежурство. Бетти Комптон сказала, что беженцы и так отнимают у меня массу времени, а поскольку бомбить стали реже, я могу последовать совету гинеколога и перестать взваливать на себя столько работы. И все же мне казалось странным, что не нужно переодеваться в форму медсестры и бежать в больницу или звонить в ратушу. Мы с Ричардом устроились внизу в столовой, где обычно ночевали при сильной бомбежке. Грохот нарастал. Я позвонила Кэтлин и спросила, не собирается ли она перебраться в свой магазинчик, который находился через дорогу, и укрыться в подвале. Кэтлин ответила, что ужасно устала и предпочитает провести ночь в собственной постели. Ее комната, как и спальня молодоженов, находилась под самой крышей. Сама не знаю, почему с такой настойчивостью убеждала Кэтлин спуститься к нам. Мы предлагали ей переночевать на матрасе в холле, считая его и столовую самыми безопасными местами у нас в доме, поскольку стены там были прочные, а одна, наружная, и вовсе сделана из железобетона. Ричард присоединился ко мне, но и его аргументы не смогли переубедить Кэтлин. Я спросила, где сейчас Энн и Сесил. «Где же им еще быть, – хмыкнула Кэтлин, – у себя в спальне».

Пока мы говорили с Кэтлин, Энн сама подошла к телефону. Судя по неуверенному голосу, ее одолевали сомнения: на верхнем этаже шум был нестерпимым, а осколки снарядов при таком сильном артобстреле вполне могли пробить крышу. Но тут в дело вмешался Сесил, решительно забрав трубку из рук жены.

– Будьте милосердны, – со смехом сказал он, – наш медовый месяц еще не закончился. У меня осталось целых два дня отпуска.

– Можете занять нашу постель, – предложила я. – Только спускайтесь, пожалуйста. Ричард говорит, над нами целые полчища самолетов. Приходите, хотя бы ненадолго.

– Обязательно придем, – шутливо заметил он, – как только пол провалится – сразу будем у вас.

Такой ужасающей ночи мы давно не видели. Бомбы сыпались проливным дождем, а в промежутках между взрывами был слышен рев двигателей и непрекращающиеся пулеметные очереди – истребители Королевских ВВС преследовали вражеские самолеты. Небо озаряли яркие вспышки ракет и острые лучи прожекторов. Зрелище было величественным и страшным! Вдалеке мы заметили зарево пожаров, самый сильный полыхал в районе вокзала Виктория, и, похоже, огонь расползался дальше по городу. Позади нас также подымалась стена багрового пламени, но гораздо ближе – горело в районе Бертон-Корт. Дежурный на велосипеде промчался мимо нашего дома, а вскоре мы услышали, как взревели моторы – машины вспомогательной пожарной части, расположенной ниже по улице в доме № 21, готовились к выезду. Мы с Ричардом внимательно следили, не прилетит ли зажигалка, угрожая нам новым пожаром. Около половины двенадцатого все же решили отойти от окна и сесть немного почитать. Спать не хотелось, да и трудно было бы уснуть в таком хаосе. Вдруг с улицы донесся крик дежурного: «Свет! Свет!» Ричард подумал, не сдвинулись ли светомаскировочные шторы на окнах у меня в мастерской. «Я сбегаю посмотрю!» – сказал он.

Едва Ричард ушел, как погас свет. Наступила странная тишина – мертвое, гнетущее безмолвие; по спине у меня поползли мурашки. А затем раздался звук – долгий, тянущийся звук, словно кто-то медленно разрывал лист бумаги. Я не знала, что это было, но меня охватил ужас. «Спускайся! – закричала я Ричарду. – Скорее вниз!» Но прежде чем я успела услышать шаги мужа на лестнице, мир вокруг меня начал рушится. Все падало, вещи сыпались и сыпались, отовсюду слышались звуки ударов, я тонула в нескончаемом грохоте. Я ничком бросилась к кровати, подмяв под себя Вики, пытаясь таким образом сохранить ее и будущего ребенка. Мир продолжал разваливаться на куски, обломки летели и летели – казалось, это длилось целую вечность, – а я лежала, уткнувшись лицом в толстое пуховое одеяло, чувствуя, как сверху на меня наваливается какая-то гигантская масса. Я не знала, что это, но едва могла дышать.

Наконец наступило затишье. Я с трудом приподняла голову и стряхнула с себя тяжелые обломки штукатурки. Мою шею обвивала теплая рука. На мгновение я решила, что Ричард добрался до кровати и теперь держит меня. Но когда я медленно повернула шею, то увидела, что это женская рука, на безымянном пальце были надеты два кольца. Конечность торчала из липкого кровавого месива. Я быстро повела плечом и стряхнула ее. Вики, которая до этого момента вела себя тихо – так тихо, что можно было подумать, что собака мертва, – почуяла запах крови и начала тревожно повизгивать. «Ричард! Ричард!» – закричала я. К моему удивлению, он мгновенно откликнулся. Голос звучал из темноты совсем рядом.

– Ты где? – снова крикнула я.

Послышался шорох – снова что-то упало.

– У подножия лестницы, – ответил Ричард.

– Стой там, не двигайся! – предупредила я и опять зарылась лицом в одеяло. Вновь посыпались куски штукатурки и какие-то предметы.

Наконец все стихло. Я осторожно подняла голову и увидела ночное небо, расчерченное лучами прожекторов. Находившиеся над нами три этажа исчезли.

– Нас разбомбили, – только и могла выдохнуть я.

«Из миллиона жилых домов бомба попадает только в один».

Меня охватило естественное чувство – ярость.

Кругом висела кромешная тьма. Начинать двигаться, не зная обстановки, было опасно.

– Зажги спичку, – сказала я Ричарду.

– А что насчет газа? Вдруг утечка?

– Я пока не чувствую запаха. Давай быстрее.

Ричард зажег одну за другой несколько спичек. Стало понятно – муж находится у входа в комнату, также я успела рассмотреть, что потолка надо мной нет. Переднюю часть гостиной снесло, но ближайшая ко мне стена – та самая железобетонная – устояла, как и вторая стена холла. Зато в пляшущем свете зажженной спички я увидела нечто гораздо более страшное, чем оторванная женская рука – ее уже не было рядом, при втором обрушении руку засыпало обломками, – легкие потолочные рейки и куски штукатурки, часть которых упала на меня, не причинив вреда, висели на развороченной каменной кладке. Если я двинусь, огромные глыбы могут обвалиться.

– Не подходи ближе, – крикнула я Ричарду.

– Сиди тихо, не шевелись, – крикнул он в ответ. – Попробуем выбраться отсюда. Дверь перекосило.

Пока Ричард зажигал спички, я наметила самый безопасный путь ко входу. Когда он начал открывать покореженную дверь, я стала осторожно пробираться через завалы. Задача оказалась не из легких, поскольку мое тело утратило привычную гибкость и движения сделались неуклюжими. Лавировать среди обломков было рискованно, к тому же на руках у меня сидела Вики. В какой-то момент я подумала, не позволить ли собаке самой отыскать дорогу. Если бы Вики не вела себя так тихо, мне пришлось бы отпустить ее, потому что единственной моей заботой в тот момент было спасение ребенка. Младенец, который до сих пор представлялся туманным образом из будущего, вдруг стал невероятно реальным, и я не могла думать ни о чем другом, кроме его благополучия. Я снова и снова звала на помощь: если бы только спасатели услышали нас! Как обещал в свое время Уолли Капон: «Если тебе случится застрять под руинами, мы в два счета тебя вытащим», они бы вытащили нас в два счета, и мне не пришлось бы сейчас проделывать этот полный опасностей путь. Но снаружи не доносилось ни звука.

Я никогда не отличалась храбростью. Поэтому, если приходится делать что-то опасное, я могу сделать это только с наскока, без долгих раздумий. Помню, в детстве, когда мы жили в Девоншире, отец часто брал нас с собой на рыбалку. По дороге нам попадалось несколько глубоких ручьев. Ствол дерева, перекинутый с одного берега на другой, служил мостом, причем он даже не был обтесан – идти по такому довольно рискованно. Отец всегда шел прямиком, не глядя по сторонам. Он говорил – это единственный способ преодолеть препятствие. Иногда у меня не получалось перебраться сразу, тогда отец просто оставлял меня стоять на другом берегу. Я стояла до тех пор, пока не находила в себе силы пройти по бревну.

Бомбежка продолжалась, гремели все новые и новые взрывы, при каждом новом сотрясении в нашем полуразрушенном доме что-то падало. Если мы не выберемся в ближайшие минуты, эти нависающие над головой каменные глыбы обрушатся и придавят нас. «Помогите! Помогите!» – закричала я. Ричард подхватил мой крик. Звуки отдавались во тьме гулким эхом. А затем мы услышали далекий женский голос: «Они уже едут! Скоро будут здесь!» Голос стих. Мы не знали, был ли он обращен к нам. Судя по свисту бомб и непрекращающимся разрывам снарядов, работы у спасателей было по горло.

– Мне удалось немного приоткрыть дверь, – сказал Ричард. – Хватит, чтобы протиснуться.

– Хорошо, – откликнулась я. – Только спички больше не зажигай. Я чувствую запах газа.

Мы переговаривались в сплошном мраке, не видя друг друга.

– Сейчас попытаюсь добраться до двери, – сказала я.

Я хорошо помнила, как учил меня Таппер: «Сначала осторожно простучи поверхность, нет ли там полости». А также другое его предупреждение: «И никуда не лезь, ни на какие возвышения, потому что все это может обвалиться под тобой». Я двигалась как можно аккуратнее под обломками деревянных реек, болтавшихся на развороченных потолочных балках, – и то и другое на долю секунды выхватил из темноты огонек спички. Было два кошмарных момента, когда я задевала плечом какие-то предметы. Раздавался скрежет и звук падения. Я переставала дышать, а затем продолжала путь, замирая от ужаса. Казалось, это длилось целую вечность. А потом я вдруг очутилась возле двери, Ричард подхватил меня и прижал к себе. Так мы стояли несколько секунд, цепляясь друг за друга.

– Энн мертва, – сказала я. – Там, возле стены, я видела ее руку.

– Боюсь, они все погибли, – ответил Ричард. – Верхних этажей больше нет. Как думаешь, ты сможешь пролезть через дверь?

Нам предстояло пробраться сквозь узкую щель. Но я умоляла Ричарда больше не расширять ее, опасаясь новых обрушений. Под аркой, куда мы вылезли, все было засыпано толстым слоем битого стекла. Как ни старалась я ступать в безопасное место, осколки больно резали ноги. Позади арки возвышалась огромная серая масса – все, что осталось от квартиры Маршманов, – груда кирпича и щебня. Я бросилась к этому страшному кургану с отчаянным воплем: «Кэтлин! Кэтлин! Сесил! Сесил!» Но ответом мне было гробовое молчание.

Квартира, расположенная над хозяйским гаражом, тоже была повреждена. Однако шофер и его семья не пострадали: они откликнулись на мой зов, но сказали, что дверь завалило и самим им не выбраться.

– Нам тоже не пройти к вам! – крикнула я. – Дом полностью разрушен! Ждем спасателей.

Но на этот мой крик ответа не последовало, как и на дальнейшие призывы. Мы пробрались через груды битого кирпича и стекла и вышли на Ройял-Хоспитал-роуд. Но и здесь было полно осколков и щебня – горы поднимались на несколько футов в высоту, а чуть дальше, в районе Парадиз-Уок, полыхал пожар. Небо, озаренное кровавыми отблесками, напоминало изображение адского пламени на картинах Блейка[93].

Посреди улицы на куче щебня восседал Пер Гюнт. Пес устроился ровно на том месте, откуда несколько часов назад его прогнал полицейский. Завидев Вики, которую я несла на руках, терьер бросился к нам с радостным визгом: он весь день дожидался встречи со своей подругой, просидел здесь все время, пока на город сыпались бомбы, и теперь точно не собирался отступать.

Мы знали, что мистер и миссис Фереби ночуют у себя в подвале. Само здание, где располагалась бакалейная лавка, было разрушено. Мы подбежали и принялись звать их, снова и снова. На задворках дома вздымался столб черного дыма. Мы стучали в покореженную дверь, надеясь, что хозяева отзовутся. Кошмарная сцена заставила меня вспомнить рассказы нашего лектора на курсах медсестер о Гражданской войне в Испании. Все выглядело именно так, как он говорил, и от этого ощущение фантасмагории только усиливалось: со всех сторон полыхал огонь, куски каменной кладки продолжали падать на тротуары и мостовую поверх и без того толстого слоя битого кирпича и щебня, а запах гари напоминал о кострах и фейерверках на День Гая Фокса.

На улице не было ни души – ни дежурных, ни спасателей, ни пожарных, – ни единого признака жизни. Однако мы знали – там, под завалами, в своих подвалах сидят люди, которые понятия не имеют, что происходит наверху. Я почувствовала, как ветер обдувает ноги. Опустив глаза, я обнаружила, что нижняя часть моего нарядного вечернего платья исчезла: лиф был на месте, а юбка содрана. Оставшаяся одежда стала липкой и влажной. Я знала – это кровь из оторванной руки Энн.

Невзирая на протесты Ричарда, я решительно направилась обратно к нашей арке и принялась снова и снова выкрикивать имена Кэтлин и Сесила. Напрасно, ответом мне было все то же глухое молчание. Я заметила валяющийся среди развалин кусок белой ткани – сгодится, чтобы обернуть мои голые бедра, – но он был так плотно зажат между камнями, что мне не удалось выдернуть его.

– Скорее, надо уходить! – вскрикнул Ричард. – Сейчас все обвалится.

Мы едва успели выскочить из-под арки, как то, что еще оставалось от соседнего дома № 31, рухнуло на остатки нашего № 33. Ужасающее зрелище!

И тут я увидела Нони. Она неслась нам навстречу.

– Их там всех завалило! – закричала я. – Все – Маршманы, Фереби, Эвансы. Сделайте же что-нибудь!

– Спасатели уже едут, вот-вот будут здесь. Идите в убежище. Вы все равно ничего не можете сделать, – скомандовала Нони и помчалась дальше.

В телефонной будке на углу Тайт-стрит раненый дежурный пытался дозвониться до диспетчерской ратуши.

– Черт, что за ночка! – выдохнул он.

Мужчина истекал кровью. Я предложила осмотреть рану у него на плече, но он отказался.

– Идем ко мне на пост, – сказала я Ричарду. – До больницы два шага.

– Верно, идите туда, – кивнул дежурный. – Они будут рады любой помощи.

Мы как раз сворачивали на Тайт-стрит, когда увидели два парашютных купола – авиационные мины спускались по направлению к Темзе. «Ложись!» – крикнул дежурный. Мы бросились на землю. Лежать на битом стекле было крайне неудобно. Время тянулось мучительно долго – казалось, прошла целая вечность, прежде чем послышалось грозное рычание, а затем грянул оглушительный взрыв. Небо осветилось яркой вспышкой, на фоне которой рельефно выделялся силуэт аэростата, висящего над Бертон-Корт, а над Парадиз-Уок разлилось кроваво-красное зарево.

«Энн, Энн, – продолжала думать я. – Может ли человек выжить, если ему оторвало руку по самое плечо? Жива ли Кэтлин? Где она, что с ней?» Когда мы последний раз разговаривали с ней по телефону, Кэтлин сказала, что подобрала на улице котенка и что сейчас он лежит в постели вместе с ней. Как и я, моя подруга любила животных и приютила маленькое бездомное существо. Кэтлин очень скучала по своим собакам, которых пришлось отправить в деревню.

Я медлила, но Ричард крепко взял меня под локоть и произнес твердым голосом: «Идем, сейчас ты ничего не можешь для них сделать. Только спасатели сумеют пробиться через завалы», – и решительно зашагал к зданию больницы, со всех сторон обложенному мешками с песком. В нашем пункте первой медицинской помощи царил полнейший хаос. Бомба повредила водопровод, воды не стало, и вдобавок ко всему в больнице не хватало средств для стерилизации. Крыша, которая частично пострадала при прошлых обстрелах, была затянута брезентом. Повсюду стояли носилки с ранеными, которых доставляли санитары. Люди ждали приезда скорой и отправки в больницы. Другие пострадавшие сидели, скорчившись, кто где – на стульях, на скамейках – или лежали прямо на полу. На пороге мы столкнулись с Пегги. Она не узнала меня. «Пегги, – позвала я. – Наш дом разбомбили. Думаю, остальные погибли». Пегги вздрогнула. Теперь она поняла, кто перед ней. Отставив в сторону бикс с инструментами, Пегги увлекла меня за собой на второй этаж в служебные помещения. Здесь мы отыскали медицинский комбинезон, который я натянула на себя.

– На вашей улице разбомбили пожарную часть, – сказала Пегги. – Адская ночка. Повсюду завалы, люди не могут выбраться. У нас полно пострадавших и тех, кто остался без крыши над головой.

– Мы теперь тоже бездомные, – сказала я. – Весь наш квартал, начиная от Ройял-Хоспитал-роуд, снесло.

– Ты не ранена? – спросила Пегги, вглядываясь в меня так, словно перед ней стояло привидение.

Я сказала, что со мной все в порядке. Мы спустились вниз, где было полно раненых. И вдруг ноги мои подкосились, я плюхнулась на скамейку рядом со старухой в желтой соломенной шляпе. Неожиданно меня накрыло волной ужаса, каждый доносившийся снаружи глухой удар и следующий за ним взрыв обдавал все новой и новой порцией этого тошнотворного чувства. Я была парализована малодушным страхом – ощущение, которое до сих пор испытывать не приходилось: хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, скрыв в своем чреве от надвигающегося кошмара, – мерзкое и унизительное чувство. Мое тело все еще было липким от крови Энн. Казалось, я онемела от ужаса. А затем внезапно из моей груди вырвался вопль. «Ричард! Где Ричард?» – кричала я в лицо Пегги, зная, что муж решил вернуться на Чейн-Плейс и посмотреть, прибыли ли спасатели. Охватившая меня паника была вызвана страхом за него и беспокойством о нашем ребенке. Пегги закончила перевязывать рану у меня на ноге и подняла глаза: «Думаю, тебе стоит показаться доктору. Ты неважно выглядишь. Идем», – она взяла мои руки в свои и крепко сжала.

В переполненном коридоре мы столкнулись с Ричардом. Мне он показался ужасно бледным.

– Я пытался докричаться до них, – сказал муж. – Фереби в порядке, и Эвансы тоже. Просто не могут выбраться из завала. Ждут спасателей. Но что касается нашего дома – там тишина.

– Больше не уходи! Не надо! – я бросилась к Ричарду, обняла его и с минуту стояла посреди коридора, цеплялась за мужа.

А затем послышался голос одного из санитаров, державшего пустые носилки.

– Вы не могли бы пойти с нами – немного помочь? Мы просто зашиваемся, рук не хватает.

– Сначала выпей это, – сказала Пегги и протянула Ричарду небольшой стаканчик. Он одним махом проглотил содержимое и растворился в грохочущей ночи вслед за санитаром. Пегги принесла второй стакан и велела мне пить. Я глотала огненный напиток – это был бренди, – хотя сейчас предпочла бы воду: в горле першило от пыли, а во рту стоял привкус нечистоты. Но бренди помог мне собраться. Я подошла к столу, на котором стоял умывальный таз, и постаралась соскрести грязь с рук. Теперь я была готова приступить к делу. Повсюду на полу стояли носилки с ранеными. Среди них оказалось немало канадцев, расквартированных в нашем районе. У многих были глубокие порезы и ожоги. Ко мне подошла старшая сестра. «Идемте, вы можете начать в перевязочной», – сказала она. И я присоединилась к моим коллегам-волонтерам. Работы было невпроворот, а новые пострадавшие всё прибывали и прибывали.

В какой-то момент мне показалось, что я не смогу заниматься этим – вытаскивать осколки из тел, промывать и перевязывать раны, в то время как Кэтлин, Сесил и, возможно, даже Энн лежат беспомощные под развалинами нашего дома. Волна острого ужаса вновь накрыла меня, когда упала еще одна огромная бомба. Судя по звуку, взрыв произошел возле набережной Темзы. От одного из дежурных мы узнали, что в Королевский госпиталь тоже угодил снаряд. Более сорока стариков вместе с обслуживающим персоналом оказались под завалом. Но затем я посмотрела на старшую сестру отделения, спокойную и деловитую, и на доктора Лендал Твид, сосредоточенно склоняющуюся над каждым пациентом, и у меня в памяти всплыли слова другой медсестры, под началом которой я работала в Женском госпитале, и я сделала то, чему она научила меня: выкинула из головы Энн, Кэтлин, Сесила и сконцентрировалась на том, что в данный момент требовало моего внимания. И тотчас липкий тошнотворный страх отступил. Я почувствовала себя спокойной и собранной. Мой страх длился всего несколько минут, но это был самый унизительный опыт, какой я когда-либо переживала. Влившись в общий ритм, я начала работать. Вместе с Пегги, Джойс, Дорин и другими волонтерами мы делали свое дело быстро, четко и слаженно.

Напряжение нарастало, как и кошмар этой ночи. Всё новые и новые пострадавшие, способные передвигаться самостоятельно, прибывали к нам на пост. А тем временем огонь расползался по всему району, еще несколько пожарных частей были выведены из строя. Ричарда нигде не было видно, лишь один раз я мельком заметила его в коридоре, когда они с санитаром втащили тяжелые носилки, сгрузили раненого и снова скрылись за дверью.

Коридоры были забиты людьми: сбившиеся в кучу, измученные, с посеревшими лицами, они терпеливо и безмолвно дожидались своей очереди. Многие, как и я, были покрыты пылью и копотью. Мы кипятили драгоценные остатки воды, чтобы простерилизовать инструменты, и даже ухитрялись выкроить немного кипятка, чтобы напоить пациентов чаем. Около двух часов ночи наступило затишье. На короткий миг мы решили, что налет закончился и сейчас прозвучит отбой воздушной тревоги. Но вместо этого накатила новая волна вражеских самолетов, с неба вновь посыпались бомбы, в ответ зенитки разразились оглушительным лаем. В какой-то момент я обнаружила, что следующей моей пациенткой стала старуха в желтой соломенной шляпе, рядом с которой я плюхнулась на скамейку, когда ноги отказались держать меня.

– Куда вас ранило? – спросила я.

– В голову, – старуха вцепилась обеими руками в поля шляпы. – Порезало чем-то. Но я быстро накрыла рану.

Только теперь я заметила кровавые подтеки у нее на шее.

– Снимите шляпу, – как можно мягче произнесла я.

Старуха молчала. Казалось, она боится открыть голову. Я начала осторожно приподнимать шляпу. Когда женщина позволила наконец полностью снять головной убор, я увидела, что часть ее скальпа просто срезана. На несколько секунд комната закружилась у меня перед глазами. Я взяла большой кусок марли, аккуратно положила ей на макушку и отвела к доктору Лендал Твид. Та бегло осмотрела пациентку, наложила толстую повязку и кивнула в сторону носилок, на которые укладывали тех, кто дожидался отправки в больницу. Старуха плотно натянула шляпу поверх бинтов и пожаловалась, что ужасно замерзла. Я принесла плед и завернула в него пожилую женщину.

Доктор Твид снова поманила меня.

– Слышала, ваш дом разбомбили, – сказала она, окидывая взглядом замусоленный комбинезон, которым снабдила меня Пегги. – Как вы?

– Ребенок сильно толкается, – ответила я. – Это немного пугает.

Доктор пощупала мой пульс.

– В норме, – кивнула она. – А что вы хотели, на таком сроке ему самое время толкаться.

Изнурительная ночь продолжалась. Пегги была чрезвычайно внимательна ко мне: едва выдавалась свободная минутка, она заглядывала в перевязочную – поинтересоваться, все ли у меня в порядке, то же делала и старшая медсестра. Но я была в полном порядке – секунды паники и мучительный страх за ребенка совершенно прошли. Время от времени я ходила проведать Вики, за которой присматривали ждущие своей очереди пациенты. Казалось, присутствие собаки приносило им некоторое утешение. Санитары докладывали, что ухажер Вики по-прежнему сидит перед входом в больницу: никакие бомбы и пушки не смогли охладить его пыл!

Худшая ночь «Блица» – тут мы все сошлись во мнении, – но затем пришло известие, что церкви Всех Святых больше нет, – и эта новость стала кульминацией охватившего город огненного безумия. Я думала о том, как 23 марта наблюдала из церковного окна за парадом морских кадетов, и вспоминала распускающиеся нарциссы на могилах Томаса Мура и Ханса Слоуна.

«Церковь превратились в груду развалин, – сказали санитары. – Весь квартал на Петит-Плейс смело, включая дом Петита», тот самый, в котором викарий организовал наблюдательный пункт для пожарных-волонтеров.

Вскоре после того как мы переварили услышанное, наступила тишина. А еще через минуту прозвучали долгожданные сирены – отбой воздушной тревоги. Звук приближался издалека, постепенно нарастая, пока наконец сирена на Альберт-Бридж не возвестила в полный голос: налет окончен!

Глава одиннадцатая

Отбой тревоги прозвучал на рассвете, без пяти пять. Это был один из самых продолжительных рейдов, который нам довелось пережить, – он длился восемь часов кряду. В бледно-хмуром утреннем свете мы видели то, что осталось от кварталов, расположенных вдоль Ройял-Хоспитал-роуд и составлявших некогда нашу небольшую общину. Казалось невероятным, что нам с Ричардом вообще удалось выбраться из-под груды обломков, в которую превратился наш дом. Пока нас не было, произошли новые обрушения. Выше по улице, там, где находилась пожарная часть, отряд спасателей занимался разбором завалов. Бакалейную лавку Фереби снесло, но сами хозяева не пострадали – они сидели в подвале и ждали, когда до них доберутся. Подвал в крохотном магазинчике Кэтлин остался цел и невредим. Мы заглянули туда в безумной надежде – вдруг после нашего телефонного разговора она все же передумала и отправилась ночевать туда. Дверь стояла нараспашку, но внутри было пусто. Мы вернулись к Фереби и попытались докричаться до них: не видели ли она вчера вечером Кэтлин? Но ответом на наши крики было глухое молчание. Улица выглядела пустынной, словно вымершей, на месте нашего дома и трех соседних возвышались курганы из кирпича и щебня. А где-то совсем неподалеку разливалась чудесная песня дрозда.

Ходить по осколкам было опасно, но, заметив среди стеклянного крошева горку тряпья и поняв, что это мое пальто из верблюжьей шерсти, я бросилась к нему так, словно нашла драгоценную норковую шубу. Пальто было неописуемо грязным, но мне оно казалось старым добрым другом – единственное мое богатство, других материальных ценностей у меня не осталось. Черное вечернее платье, в котором я накануне вернулась из ресторана, было разодрано, надетый поверх него медицинский комбинезон плохо защищал от прохлады раннего апрельского утра. Я продрогла до костей и с благодарностью завернулась в теплое пальто. Ричард не позволил мне дольше кружить возле дома в поисках еще каких-нибудь сокровищ. Муж настаивал, чтобы мы как можно скорее отправились в Королевский госпиталь. Пробираться по улицам было непросто, повсюду валялись обломки кирпичей вперемешку с черепицей, асфальт вспучился, но в тусклом сером свете мы этого почти не замечали, спеша туда, где жили наши друзья. Еще издали мы заметили пожарные шланги, тянущиеся через парадные входы и боковые дворики Королевского госпиталя – внутри шла бурная деятельность. Но в том крыле, где находилась квартира Фицджеральдов, царило затишье. Дверь в квартиру была распахнута настежь, однако на наш звонок никто не ответил. Тогда мы привычно вошли внутрь и огляделись по сторонам. Ни в большом холле, ни в гостиной, ни в библиотеке не было ни души. «Посмотрим внизу, в кухне», – сказала я. По крайней мере, Морис в этот час точно не спит: наверняка они с капитаном Локли всю ночь находились в гуще сражения.

Мы спустились в большую кухню. Семья Фицджеральдов была в полном сборе. Они уставились на нас так, словно увидели привидения. Сюзанна первой пришла в себя, она бросилась ко мне и крепко обняла. А в следующую секунду заговорили все разом: «Мы слышали – в ваш дом угодила бомба, прямое попадание! Как только прозвучал отбой, Элизабет отправилась на разведку. Она вернулась бледная как смерть. Сначала вообще не могла вымолвить ни слова. Нам пришлось тормошить ее, тогда она сказала: „Дома больше нет, они все погибли”». Друзья горько оплакивали нас с Ричардом и нашего еще не рожденного ребенка. Они мысленно уже похоронили нас, и тут мы появляемся на пороге их кухни, словно воскресшие из мертвых.

Трудно описать тот теплый прием, который оказали нам друзья! Никогда не забуду их доброту и огромную радость по поводу нашего чудесного спасения. У самих Фицджеральдов, как, впрочем, и у большинства жителей Челси, ночка выдалась тяжелая. Авиационные мины сбрасывали на набережную Темзы. Один снаряд пробил крышу больничного изолятора. Морис и капитан Таунсенд до утра работали вместе с командой спасателей, помогая разбирать завалы и доставать убитых. На данный момент удалось откопать тринадцать человек. Тела переносили в часовню. Среди погибших оказался и старейший пансионер Королевского госпиталя – Рэттрэй, которому исполнилось сто лет, – накануне его положили в изолятор из-за легкой простуды.

Я мечтала лишь об одном: погрузиться в горячую ванну и смыть с кожи засохшую кровь Энн. Но и это было невозможно: из-за бомбежки Челси лишился воды. Взглянув на себя в зеркало, я поняла, почему Пегги не сразу узнала меня: мои волосы были совершенно белыми. Сперва я решила, что поседела, – как пишут в романах, такое случается при сильном стрессе или горе, – но затем увидела, что и на лице у меня белая маска, как у клоуна. Теперь стало ясно – меня засыпало известкой с обвалившегося потолка. Сюзанна дала мне жесткую щетку. Расчесав волосы, я с облегчением увидела, что они прежнего цвета.

В баке оставался небольшой запас воды, как раз на одну ванну. Но, начав мыться, я поняла, что сделала только хуже: вода моментально окрасилась в темно-красный цвет, а я почувствовала себя еще более грязной. Перед уходом из больницы Пегги дала мне форменное платье медицинской сестры, в которое я и облачилась. Остатки черного вечернего платья были пропитаны кровью, как и мой жемчуг. Нитка порвалась, но бусины застряли в широком поясе. Теперь они были красного цвета, я отмыла их в ванне, но поняла, что никогда больше не смогу носить ожерелье.

Сюзанна заставила нас позавтракать. К моему удивлению, я сумела проглотить несколько кусков, но Ричард не мог есть. У него был странно отрешенный вид, и двигался он механически, словно робот или марионетка, которую дергают за ниточки. Я чувствовала себя так же – отделенной от тела, будто во сне. Когда мой рот шевелился, произнося слова, а губы растягивались в улыбке, казалось, эти движения никак не связаны со мной, а в ушах звучал голос, поясняющий происходящее: «Вот сейчас я улыбаюсь, а сейчас говорю, а теперь ем и пью». Я решила, что с Ричардом происходит нечто похожее. Но позже выяснилось, что он получил контузию и его отрешенность была гораздо глубже.

Муж оставил меня отдыхать, а сам вернулся на Чейн-Плейс – узнать, нет ли новостей об Энн, Кэтлин и Сесиле. Я попыталась уснуть, но это было невозможно – работы в поврежденной части здания продолжались. Лазарет сильно пострадал, раненых и убитых было много, хотя точное количество жертв пока никто не мог назвать.

Пришел Морис. Он подтвердил: церковь Всех Святых и дом Петита разрушены, команда пожарных наблюдателей преподобного Садлера погибла, за исключением одного человека. Немецкий самолет был сбит в районе Кенсингтон-Хай-стрит, летчик катапультировался, приземлился возле Петит-Плейс и был взят в плен Дэвидом Томасом. В казарму канадцев угодил фугас, огонь мигом охватил все здание. Грандиозное зарево, которое мы видели, когда выбрались из-под развалин, поднималось именно в той стороне. Мне вдруг стало не по себе – Ларри! – он как раз недавно переехал в казарму. Нехорошее предчувствие не давало покоя. Под утро к нам на пост поступили несколько канадских военных с сильными ожогами. Повсюду стояла странная тишина, словно сама земля содрогнулась от хаоса минувшей ночи и оцепенела.

Мне не терпелось поскорее вернуться вслед за Ричардом на Чейн-Плейс и перехватить миссис Фрит прежде, чем та успеет испугаться. К сожалению, я опоздала: из-за бомбежки моя экономка почти не спала, поэтому, поднявшись чуть свет, отправилась к нам и увидела вместо дома кучу развалин. Как и Элизабет, миссис Фрит сказали, что все жильцы погибли. Нужно было видеть лицо моей экономки, когда мы с Вики появились на улице. Сжимая под мышкой таксу, я пробиралась через груду битого стекла. Миссис Фрит обрадовалась, но пережитый шок оказался слишком велик: ее маленькое лицо с тонкими нежными чертами побелело как мел. Мне даже показалось – она вот-вот упадет в обморок. Я попыталась утешить бедную женщину, сказав, что, останься она ночевать на кухне в своем привычном уголке, ее сейчас не было бы в живых. Но на фоне гибели наших друзей и разрушенного дома это было слабое утешение.

К нам подошел мистер Фереби. Спасатели уже разобрали вход в подвал – все, что осталось от здания и его бакалейной лавки, товары которой были разбросаны по всей улице. Вид у мистера Фереби был опечаленный. Он взял меня за руку, крепко сжал и сказал, что тело Ричарда только что отправили в морг. «Нет, нет, – воскликнула я, – Ричард жив. Мы расстались час назад». Но где он сейчас? Рылся в развалинах и попал под новый обвал? Пока я расспрашивала бакалейщика об остальных соседях, о его жене и дочери, Ричард шагал по Тайт-стрит: ему предстояло опознать в морге тело Сесила. Спасатели недавно вытащили его из-под завала. Кэтлин и Энн пока не нашли.

Я повела миссис Фрит обратно в Королевский госпиталь, чтобы напоить чаем и дать возможность немного прийти в себя – она по-прежнему была очень бледна и напугана. По дороге мы заглянули ко мне на работу – в пункт медицинской помощи. Раненые продолжали поступать, санитары доставляли на носилках тех, кого только сейчас удалось откопать. Прибывающие машины скорой забирали людей в больницы. Я уже собралась уходить, когда принесли одного знакомого канадского офицера. Он сказал, что у них в казарме много пострадавших, в том числе Ларри – его достали совсем недавно. «Парень не в очень хорошем состоянии, – сказал канадец. – Пролежал несколько часов под бетонной плитой». Оставив Вики и миссис Фрит в медпункте, я опрометью бросилась по Тайт-стрит. Ларри лежал на тротуаре, дожидаясь, когда за ним придут санитары. Он был в сознании и улыбнулся, когда я склонилась над ним, опустившись на колени. «Видать, придется вам поискать другого крестного для вашего малыша», – прошептал он. Затем из груди Ларри вырвался долгий протяжный вздох, словно он страшно устал после тяжелой ночи и наконец позволил себе уснуть.

Когда позже я вновь пришла на Чейн-Плейс, спасатели работали на том месте, где еще вчера стоял дом № 33. Двое из них были моими добрыми знакомыми. Завидев нас с Вики, мужчины побросали лопаты и кинулись навстречу. «А мы только что сказали одной леди, что вы погибли», – сжимая меня в своих пыльных объятиях, признались они. – Мисс Гитлер тоже жива! Как замечательно! А мы думали – вот-вот найдем ее под завалом!» Они по очереди тискали собаку, передавая ее друг другу. Я спросила, как выглядела приходившая леди, опасаясь, что это была Дженни. Она собиралась заглянуть на ланч, но, видимо, явилась чуть раньше. Я не ошиблась: по словам спасателей, женщина держала в руках коробку конфет и букет цветов. Леди едва не упала в обморок, когда увидела развалины вместо дома, и спросила, известно ли им что-нибудь о нас. «Я сказал, – добавил извиняющимся тоном спасатель, прижимая к своему заляпанному грязью комбинезону Мисс Гитлер, – что мы только что откопали вашу руку. После этого леди действительно упала в обморок. У нас было мало воды – вы же знаете, водопровод перебило, – но все же нашлось немного, чтобы побрызгать ей на лицо. А затем приходит миссис Фрит и говорит, что вы живы и находитесь в Королевском госпитале. Тогда леди идет звонить вам – вон в ту будку, – спасатель указал на телефонную будку, в которой прошлой ночью мы с Ричардом видели раненого дежурного. – А там повсюду кровь и ошметки плоти. И ей снова сделалось дурно».

Я спросила, зачем они продолжают раскопки.

– Ребенок, – сказал один из мужчин, показывая мне крошечный шерстяной носок и кусочек голубой плюшевой шкурки – все, что осталось от подарка Ларри. – Должно быть, вчера в доме находился ребенок.

– Нет, – возразила я, показывая пальцем себе на живот, – ребенок тут, он еще не родился.

– Там столько детских вещей, и все испорчены, – грустно вздохнул спасатель. – Заляпаны какой-то липкой черной жижей.

Я заметила между обломками кирпичей кусок белой ткани. Именно его я пыталась выдернуть из щели вчера вечером и теперь снова решила попытать счастья.

– Эй, погодите, – опередил меня спасатель, – сейчас я его вам достану. Это обрывок парашюта, на нем прилетела эта чертова мина. Вот, держите, сошьете себе новую одежду взамен пропавшей, – он протянул мне огромный кусок тяжелого белого шелка. Это была замечательная находка, я с благодарностью приняла ее. – А еще ночью чертов немец приземлился на Петит-Плейс. Там его и скрутили. Один из наших парней только что рассказывал.

– Ресторана «Старый ломбард» больше нет, – подключился к нашему разговору другой спасатель. – Там всё еще ищут людей.

Дениза и Крис – знакомые диспетчеры из ратуши – позже говорили мне, что 16 апреля Челси пережил один из самых страшных налетов, список разрушений был огромен. За короткое время на наш небольшой район обрушилось такое количество авиационных мин, тяжелых фугасных бомб и зажигательных снарядов, что службы гражданской обороны просто не справлялись. План взаимной помощи, который в подобной ситуации предусматривал поддержку из соседних районов, тоже не сработал, поскольку Кенсингтон пострадал ничуть не меньше Челси.

Глядя на возвышающуюся передо мной гору кирпичей, из которых некогда был сложен наш дом, зная, что у меня не осталось никакого имущества, даже носового платка в кармане, я испытала необыкновенное чувство свободы, смешанное с благоговейным трепетом. Еще вчера у нас была прекрасная квартира, наполненная множеством красивых предметов. И все они вмиг исчезли, «унесенные ветром» в буквальном смысле слова. Теперь я намного лучше понимала, что чувствуют беженцы, оставшись без крыши над головой. Но, как ни странно, я не имела ничего против. Потому что уже тогда поняла: твой дом и твоя опора – тот человек, которого ты любишь. Разве это не чудо и разве это не благословение, что мы с Ричардом, наш будущий ребенок и даже Вики остались живы! Роясь в обломках в надежде отыскать хотя бы осколок зеленой статуэтки, я подумала о Второй заповеди[94]: точно так же, как пушистые индийские ковры, тяжелая резная мебель и мои мольберты, Зеленый Кот перестал существовать, превратившись в пыль.

Почти в сотне футов от нашего дома в груде обломков я нашла свой портативный граммофон. Он весь пропах порохом, а внутри было полно мелкой бетонной крошки. Однако машинка оказалась в исправности. На диске стояла пластинка; когда я завела ее, в весеннем воздухе поплыла чистая прозрачная мелодия – «О Джонни, Джонни». Я сняла пластинку и разбила ее. Песня звучала ныне зловещим напоминанием о гибели людей в «Кафе де Пари». Это была одна из любимых песен Энн.

Страшная, болезненная пустота и острое чувство беспомощности охватили меня, когда, стоя посреди разоренной улицы, я обводила взглядом скорбные руины – все, что осталось от нашей маленькой дружной общины. Весь этот кошмар казался таким глупым и таким бессмысленным. Однажды я услышала слова маленького мальчика, которые он произнес, шагая вместе с матерью мимо Шоуфилд-стрит – после страшной бомбежки осенью минувшего года там до сих пор никто не жил, – малыш спросил: «Мама, кто это сделал?» Женщина ответила, что это сделали немецкие летчики. «Ты не позволяешь мне портить вещи и наказываешь, если я что-то ломаю. Но когда я вырасту, смогу разрушать дома».

Я все еще слышала смеющийся голос Сесила в телефонной трубке, когда убеждала их спуститься к нам: «Обязательно придем, как только пол провалится – сразу будем у вас». И тут в развалинах громко и настойчиво зазвонил телефон. Казалось невероятным, что аппарат уцелел и связь по-прежнему работает, но добраться до него было невозможно. Вероятно, звонила моя сестра – как обычно, узнать, всё ли у нас в порядке.

Я смотрела на спасателей, продолжавших разбирать завалы, а затем повернула голову и увидела беженцев. Катрин и остальные бельгийцы, сбившись плотной стайкой, в ужасе взирали на груды кирпича и бетона, возвышавшиеся там, где раньше стоял мой дом. Дом, куда они всегда могли прийти со своими жалобами и горестями. Молчаливые, с заплаканными глазами, они окружили меня, потрясенные и раздавленные размахом катастрофы. Великан, человек угрюмый и грубый, раскинул свои огромные ручищи и заключил меня в объятия. По его щекам катились слезы. Я подумала – как странно, он может плакать, мне тоже очень хотелось заплакать и найти облегчение в слезах, но мои глаза оставались сухими, только горло болезненно сжималось и саднило. Почему мы, британцы, не позволяем себе открыто демонстрировать чувства, что бы ни случилось, мы вечно ходим с непроницаемыми лицами, тогда как эти люди могут свободно плакать или смеяться, не стесняясь своих эмоций?

Катрин стояла бледная, плотно сжав губы. Она тоже не плакала, но тоска в ее глазах говорила сама за себя. «Куда вы пойдете, marraine? Что теперь с вами будет?» – беженцы возбужденно заговорили все разом и окружили нас с миссис Фрит. Мы рассказали им о гибели Кэтлин, Энн, Сесила и Ларри, которых все они прекрасно знали. Я сказала, что у нас есть дом на Тайт-стрит, договор с агентством почти подписан, мы переедем туда. Беженцы примолкли и стали переглядываться.

– Здание сильно повреждено, – наконец сказала Катрин. – В нем нельзя жить. Но у нас в доме есть свободная комната, – поспешно добавила она. – Почему бы вам не переехать к нам?

Я сказала, что побуду несколько дней у родственников, отдохну, так как из-за стресса может возникнуть угроза жизни ребенка, а потом мы снова увидимся. Если им что-то понадобится, они могут обращаться к Сюзанне. Безмолвные страдания Катрин разрывали мне сердце. Я обняла ее и сказала, что постараюсь найти дом, куда она могла бы приходить вместе с Франческой. Когда мы прощались, молодая женщина смотрела на меня глазами, полными отчаяния. Я тоже с грустью покидала стоящую посреди улицы стайку моих подопечных, чувствуя себя персонажем из детской песенки про старушку, которая жила в дырявом башмаке и не знала, что ей делать с кучей своих детишек.

Однако бабушка с Парадиз-Уок была настроена не столь меланхолически. Я распрощалась с беженцами и собралась уходить, но, повернувшись, наткнулась на соседку. Бабушка стояла, уперев руки в бока, и критическим взглядом окидывала гору хлама, в которую превратился мой дом.

– Все остались под развалинами? – спросила она.

Думая, что бабушка имеет в виду Кэтлин, Энн и Сесила, я кивнула, не в силах говорить.

– Ужасное невезение, – вздохнула старушка, – после стольких усилий.

– Каких усилий? – не поняла я.

– Да вот же походы к адвокатам, клятвы по поводу даты рождения. И всё впустую? Ты хорошо смотрела в этой куче, ничего не нашлось?

Только теперь до меня дошло: бабушка говорит о бумагах, которые должны были помочь им с мужем получить пенсию, – единственное, что ее интересовало.

В этот же день, несколько часов спустя, я отправилась в морг – опознать Кэтлин. Вид у нее был умиротворенный, она лежала, прижимая к груди котенка. Позже кому-то из медсестер придется поработать над изувеченным телом Энн – работа, которую мне часто приходилось выполнять, отдавая последний долг моим погибшим согражданам.

У нас не осталось одежды – ни у меня, ни у Ричарда, – купить мы тоже ничего не могли, поскольку продажа была лимитирована. Мэрия направила меня в бюро помощи пострадавшим от бомбежки. Там стояла длинная очередь усталых, растерянных людей, дожидавшихся, когда им выдадут купоны. Марджери Скотт была чрезвычайно любезна и дала мне сопроводительное письмо, в котором детально указала обстоятельства гибели моего имущества. Симпатичный служащий бюро окинул меня взглядом и сказал: «Полагаю, вам также нужны новые продуктовые книжки?» По всей видимости, Марджери не забыла указать в записке, что я беременна[95]. Он дал мне также купоны на одежду для будущего ребенка. На мне было надето грязное пальто из верблюжьей шерсти, голова повязана шарфом, чтобы скрыть слипшиеся волосы, а сквозь порванные чулки виднелись изрезанные стеклом ноги. Служащий снова поглядел на меня и добавил с очаровательной улыбкой: «Пожалуй, немного денег вам тоже не помешает, верно?» Он вложил мне в руку тридцать фунтов мелкими банкнотами. Никогда в жизни я не получала деньги просто так, не в качестве платы за работу. Вероятно, вид у меня был удивленный. «Все в порядке, – заверил служащий, – это не милостыня, сумму вычтут из вашей денежной компенсации за понесенный материальный ущерб».

На скамейке в углу сидела миниатюрная женщина. Свернувшись калачиком и обхватив себя руками, она покорно ждала своей очереди. Ее дом находился на Давхаус-стрит. Как и Чейн-Плейс, улица сильно пострадала, было много погибших и раненых. Внезапно женщина сорвалась, долго сдерживаемое горе выплеснулось наружу: «Его больше нет, его больше нет… Я одна, совсем одна, ни дома, ничего нет… Я никому не нужна. Почему я не умерла вместе с ним? Почему? Это жестоко… жестоко… жестоко!» Ее агония приводила в ужас.

В воздухе повисла гнетущая тишина: как правило, в официальных учреждениях к таким взрывам эмоций относятся крайне неодобрительно, словно сорвавшийся человек совершил нечто непристойное. А затем от толпы посетителей отделился священник: холеный, в добротной одежде, чистый и опрятный – никогда прежде я не видела его в Челси. Он приблизился к кричащей женщине и строгим голосом велел ей взять себя в руки и прекратить истерику: все случилось по воле Божьей, которую ей следует смиренно принять и благодарить Бога за собственное избавление от смерти. Женщина подняла полные отчаяния глаза и в изумлении уставилась на священника, словно он говорил на иностранном языке, а после разразилась неистовым воплем: «Бога? Какого Бога? Его нет, есть только Гитлер и дьявол!» Когда преподобный вновь начал елейным голосом увещевать несчастную женщину, я подошла к ней, села рядом и, обняв за плечи, принялась укачивать, как баюкают плачущего от боли ребенка. Постепенно бедняжка затихла, ее горячее негодование уступило место горьким рыданиям. «Она должна принять случившееся, а не отдаваться злобному возмущению, – заявил священник, обращаясь уже ко мне. – Принятие воли Божьей – часть христианской веры». Я смотрела на его белые пальцы, ухоженные ногти и вспоминала преподобного Эроусмита, который голыми руками лихорадочно растаскивал обломки бетонной стены, чтобы освободить оказавшегося под завалом семнадцатилетнего паренька. Или преподобного Ньюсома, который ночь за ночью спускался вместе со своими прихожанами в бомбоубежище, чтобы вместе с ними пережить очередной кошмар «Блица», или преподобного Садлера из церкви Всех Святых, который устроил у себя в кабинете наблюдательный пункт для волонтеров и самоотверженно пытался защитить старинное здание от огня. Его церковь теперь тоже лежала в руинах. Я думала о Кэтлин и Энн, чья жизнь оборвалась совсем недавно, о Пенти – беспомощная девочка осталась одна на всем белом свете. Я вспомнила Сесила и Ларри, которые приехали с другого конца света, чтобы помочь Британии в трудный час. Я вспомнила многих моих друзей – и промолчала. Мне казалось, тут не о чем говорить.

Когда женщина немного успокоилась, я отвела ее в общественную столовую, заставила выпить чаю, проглотить таблетку аспирина и немного брома. «Бог? – повторяла она вновь и вновь. – Какой Бог? Бога нет! А если есть, он – дьявол!» Ее гнев сменился тоскливой покорностью. Как и я, женщина осталась без крыши над головой, теперь ей придется идти в муниципальный приют. Приют представлялся бедняжке чем-то вроде богадельни – ужасная перспектива. Погибший муж был для нее единственным светом в окошке. «Его не назовешь красавчиком, – говорила мне женщина, – но разве в этом дело? Мы прекрасно ладили, жили душа в душу. Он был добрый, мухи не обидит. Чем он заслужил такую смерть? Почему его должно было разорвать на куски?» Действительно, почему? Вопрос, на который не было ответа, кроме разве что ответа, который дал тот холеный благочестивый священник.

Мне трудно было расстаться с этой маленькой испуганной женщиной, которая с робкой надеждой спрашивала совершенно постороннего человека, нельзя ли ей уехать вместе со мной из Лондона. Но я не решилась взять бедняжку с собой, поскольку родственники, согласившиеся приютить нас с Ричардом на несколько дней, и так были не восторге от нашего визита. Я оставила мою новую знакомую на попечении служащих Женской добровольческой армии – они подберут ей одежду и найдут какое-нибудь жилье.

Сюзанна поехала вместе со мной – купить самое необходимое на первое время, – а затем друзья усадили нас с Ричардом в машину, и мы тронулись прочь из Лондона. Пробираться по городским улицам, заваленным всевозможным хламом и битым стеклом, было непросто. Кое-где поперек мостовой тянулись пожарные шланги, а многие дома вдоль набережной Темзы походили на обглоданные трупы животных с торчащими наружу внутренностями и сломанными ребрами. Ресторан «Старый ломбард» лежал в руинах, на них работали спасатели. Верхние этажи бывшей детской больницы, где нынче располагался госпиталь, были сильно повреждены. Поравнявшись с тем, что осталось от церкви Всех Святых, мы ахнули. Невозможно было просто проехать мимо, мы остановились и вышли из машины. Я слышала, что здания больше нет, однако открывшееся перед нами зрелище превзошло самые жуткие картины, какие только могло нарисовать воображение: прекрасная старинная церковь превратилась в кучу камней и песка. На месте дома Петита зияла глубокая воронка, словно его выдрали из земли гигантскими щипцами. Лучи весеннего солнца освещали эту страшную пропасть. Сам викарий находился в безопасности, но вся команда пожарных-наблюдателей, включая семнадцатилетнего Майкла Ходжа, приехавшего домой на каникулы, погибла.

Вдоль всей Олд-Черч-стрит дымились черные развалины. В воздухе висел тяжелый едкий смрад. И даже сильный ветер, дувший со стороны Темзы, не мог прогнать его – запах пожарища, который для всех ассоциировался с «Блицем».

Мы слышали, что минувшей ночью доктор Кастилльо снова совершил подвиг. Среди пострадавших на Олд-Черч-стрит была шестнадцатилетняя Эмма Чендлер. Девушка застряла между бетонными плитами. Несколько часов, пока шли спасательные работы, доктор находился подле Эммы, периодически делая инъекции морфина, и постоянно говорил с ней. Вскоре после того как девушку извлекли из-под завалов, она скончалась. Как и та пожилая женщина в соломенной шляпе, чью рану я обрабатывала в пункте первой медицинской помощи.

Мне трудно было покинуть Челси, пусть всего на несколько дней – необходимая, по мнению врачей, мера, если я хочу сохранить ребенка. Я оставляла Челси обожженным и израненным, зная, что больничные морги забиты телами погибших, – это делало расставание еще более мучительным. Над руинами старинной церкви поднималось облако пыли, напоминающее туманную дымку, сквозь эту мутноватую пелену видно было, как в чудом уцелевшем церковном садике весело покачиваются на ветру белые головки нарциссов.

Кэтлин, Энн и Сесил были похоронены канадскими властями на кладбище Кенсал-Грин. Похороны прошли с воинскими почестями, на них присутствовали офицеры Королевского военного корпуса, где служил муж Энн. Здесь же находились и другие надгробия, отмеченные кленовым листом, – канадцы, погибшие в Первой мировой войне. Однако чествование государственным символом гражданских лиц как отдавших жизнь рro рatria[96] – явление уникальное. Власти намеревались похоронить Сесила вместе с Ларри в Уокинге, где покоились жертвы нынешней войны. Но родственники Кэтлин не хотели разлучать семью. После некоторых хлопот дело уладилось – всех троих похоронили в одной могиле. На могильном камне следом за именем Сесила и номером его военного жетона выгравирована надпись «…а также его жена Энн и ее мать Кэтлин Маршман: погибли все вместе. Pro Patria».

Решение почтить память погибших таким образом казалось мне правильным. Для меня это стало символом памяти обо всех мужчинах и женщинах, принимавших участие в битве за Британию, многие из них были мирными гражданами, но точно так же, как военнослужащие, отдали жизнь за Отечество.

Как только врачи позволили мне вернуться в Лондон, я взялась помогать Мэй Сарджент, невестке Кэтлин, спасать уцелевшее имущество Маршманов. Мы делали это ради Пенти – единственного оставшегося в живых члена семьи, – которая по-прежнему находилась в деревне на попечении родственников. Правда, спасать было особенно нечего. Все предметы, найденные специальными поисковыми бригадами на местах взрывов, хранились на муниципальном складе. Нам приходилось рыться в этих зловонных залежах, от одного взгляда на осиротевшие вещи у меня щемило сердце. Квартира Маршманов находилась прямо над нами и пострадала гораздо сильнее нашей – точнее, ее просто не стало, – но, как ни странно, нам удалось отыскать несколько мелких вещиц, которые любила Кэтлин. Однажды мы прибыли на склад и застали возле сваленных в кучу трофеев бригаду рабочих. Они решили сделать перерыв на ланч и устроились прямо посреди тротуара на персидском ковре, попивая чай из старинного серебряного чайника Кэтлин. Мэй встала над мужчинами и заметила саркастическим тоном, что хотела бы забрать чайник, когда они закончат трапезу. Но землекопы ответили, ничуть не смущаясь, что чай в нем получается особенно вкусным, – они уже привыкли! Вместе с Мэй мы посетили унылые складские помещения, где хранилась извлеченная из-под руин домашняя утварь. Здесь стоял острый запах порохового дыма и сырости – странное сочетание, имя которому «Блиц». Но вещей из нашего с Ричардом дома мы не нашли. Единственное, что у меня осталось, – несколько безделушек, добытых юным Полом Фицджеральдом: на следующий день после бомбежки Пол, невзирая на огромную опасность, потихоньку пробрался внутрь и вытащил кое-какие мелочи из моего туалетного столика.

По городу ходило множество рассказов о бомбежке 16 апреля – трагедия получила название «Ночь Среды». Слухи о немецком парашютисте подтвердились – он действительно приземлился чуть ли не на колокольню церкви Всех Святых и сдался дежурным гражданской обороны, которые поначалу не знали, что с ним делать. Авиационные и фугасные бомбы упали на Чейн-Уок, Кранмер-Корт, Чейн-Плейс, Давхаус-стрит, Саттон-Двелигс, Пост-ин-Кейл-стрит, Челси-сквер и набережную Темзы, а сотни зажигалок просыпались на наш район, вызвав многочисленные пожары. Огромное количество жертв и разрушений приводило в ужас, в ту ночь погибли несколько пожарных, многие дежурные отрядов гражданской обороны были серьезно ранены.

Морис Фицджеральд, не зная, что делать с телами тринадцати пансионеров, извлеченных из-под руин, положил их в часовне. После чего пошли разговоры, что часовня осквернена и ее надо освящать заново. Морис немедленно связался с епископом и получил ответ, который привел его в восхищение: «Подобного рода прецеденты нам не известны, также нет никаких сведений о том, что после гибели Томаса Бекета понадобилось заново освящать Кентерберийский собор»[97].

Мистер Грэм Керр, дежурный отряда гражданской обороны, провел безумную «Ночь Среды», стоя с фонарем возле поваленного дерева, которое перегородило проезжую часть, чтобы машины скорой в темноте не налетели на него. Как и его коллега Нони Иредейл Смит, также помогавшая медикам беспрепятственно добираться до пострадавших. Джорджу Эвансу пришлось перегородить веревкой проход к той части Ройял-Хоспитал-роуд, где находились завалы, и вступить в перепалку с офицером, который ехал на машине, включив фары на полную мощность, и пытался прорваться за ограждение. Когда позже появился другой автомобиль, Джордж, не успев прийти в себя от предыдущей стычки, набросился на водителя: «Дорога перекрыта! Черт подери, вы же видите веревку, для того она здесь и натянута!» Водитель, невысокий плотный мужчина в офицерском кителе с большим количеством нашивок и золотым позументом, немедленно подчинился приказу дежурного, развернул машину и отправился прямиком в ратушу, где находился штаб гражданской обороны. Он с похвалой отозвался о работе подразделения Челси и оставил пять фунтов стерлингов в качестве премиальных для постовых на Ройял-Хоспитал-роуд. Этим военно-морским офицером оказался Эдвард Рэтклифф, барон Маунтэванс, комиссар по делам гражданской обороны Лондона!

Жители столицы пересказывали друг другу множество похожих историй о событиях «Ночи Среды», а немецкая пропаганда хвалилась разрушительным авианалетом, учиненным в ночь на 16 апреля. Военные новости в тот период казались мне особенно удручающими, они вгоняли в уныние. Вероятно, сказалось и то, что из-за потери друзей мой мир окрасился в черные тона. Ричард много работал и часто находился в разъездах. Наши родственники были чрезвычайно добры, но им самим жилось непросто, и вскоре я начала подыскивать нам новое жилье.

Британские войска оставили Грецию, немцы заняли Фермопилы, Ларису, Фивы и стремительно продвигались к Афинам. Греческая армия капитулировала в Эпире и Македонии. Тяжелые бои по-прежнему шли в Тобруке, где ранее нам удалось остановить наступление противника, а Королевские ВВС бомбили Кёльн, Гамбург, Вильгельмсхафен и Киль; в свою очередь, люфтваффе продолжали бомбить Плимут. Мама писала, что налеты бывают очень сильными. Отступая из Греции, наш флот потерял несколько кораблей, в том числе эсминцы «Даймонд» и «Райнек». Пока я тщетно пыталась подыскать нам с Ричардом новый дом, вести с фронтов становились все тревожнее, и наконец пришло сообщение – немцы вошли в Афины, на этом завершилась оккупация материковой Греции.

Четвертого мая 1941 года Гитлер выступил на заседании рейхстага в здании Кролль-опера[98]. Вновь переложив ответственность за начало войны на Британию, фюрер заявил: «Мои попытки договориться с Англией о прочном дружеском сотрудничестве провалились из-за упрямства небольшой клики политиков, которая отвергла все предложения Германии, пожелав во что бы то ни стало развязать войну». Далее он пустился в свои обычные разглагольствования о капиталистах-евреях и вине Англии, а закончил лозунгом: «В эпоху еврейско-капиталистического помешательства национал-социалистическое государство стоит как памятник справедливости и здравого смысла. Оно переживет не только эту войну, но и грядущее тысячелетие».

Я читала текст речи Гитлера в «Манчестер гардиан» и удивлялась: почему он выбрал тысячу лет, почему не две? Или почему бы не объявить свое царство вечным? Чтение бредовых речей фюрера – а я часто это делала – лишний раз служило доказательством тому, что долго так продолжаться не может: безумие выносило приговор самому себе, предвещая собственную гибель. Однако аплодисменты, которыми съезд нацистов встретил слова вождя, отзывались в сердце глубокой скорбью. И тем разительнее был контраст с выступлением в парламенте 7 мая 1941 года Уинстона Черчилля. В своей речи премьер-министр обрисовал положение на Ближнем Востоке и распределение сил союзников. Он вновь повторил: «Я никогда не обещал своим согражданам ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота. Сейчас я бы добавил к этому печальному перечню немалое количество ошибок, упущений и разочарований, а также опасения, что все это может продолжаться в течение длительного периода, в конце которого, я убежден, нас ждет полная, окончательная и безоговорочная победа». Черчилль со всей серьезностью стремился предупредить нас, что битва за Атлантику еще не окончена.

Странно, но британцы, казалось, только укреплялись и расцветали, черпая силу из почвы, обильно политой «кровью, слезами и потом», в то время как немецкая земля оживала лишь под потоками нелепицы, которой пичкал ее фюрер. Я видела, как в самый разгар «Блица», когда все то, что обещал нам Черчилль, стало реальностью, мои друзья продолжали сражаться. Я побывала во многих странах и была свидетелем подлинного мужества, но нигде и никогда мне не приходилось видеть такой решимости. Самые тихие и незаметные люди неожиданно проявляли стальную твердость и отвагу льва. Неутомимые и бесстрашные, забывая о себе, они спасали своих сограждан и свой город, на который в буквальном смысле слова обрушился огненный смерч.

Последний массированный налет, один из самых сокрушительных за все восемь месяцев «Блица», Лондон пережил в ночь с 10-го на 11 мая. Конечно, после «Ночи Среды» бомбежки не прекращались, но больше всего Челси пострадал именно в тот раз. Зажигательная бомба попала в здание Парламента; зал заседаний палаты общин, где 7 мая выступал премьер-министр, полностью выгорел. Другая бомба угодила в операционную больницы Святого Луки, погибли два врача и несколько медсестер. Крыло, где находились палаты, отделение рентгенографии, ординаторские и кухонный блок, было разрушено. Больница больше не могла работать, ее пришлось закрыть.

Одним из погибших в больнице Святого Луки был доктор Ричард Саймс Томпсон. Смерть этого блестящего молодого врача стала огромной потерей как для нас, знавших его лично, так и для всего научного сообщества Англии. Доктор Томпсон использовал новые методы в лечении ожогов – в период «Блица» пациентов с такими травмами было особенно много. Волонтеры хорошо помнили, с каким вниманием он относился к беженцам, которых мы приводили к нему на прием. Именно доктор Томпсон помог мне отправить в больницу умирающего Дэвида, а благодаря его доброте и участию Мадлен и малыш Раймонд остались живы.

Одиннадцатого мая город засыпали зажигалками и фугасами, множество снарядов упали в Темзу. Ситуация осложнилась, когда возле «Филлипс Миллс» – фабрики, занимающейся переработкой отходов, – вспыхнула груженная бумагой баржа. Над Челси закружила настоящая метель из обгоревшей бумаги, а от едкого запаха гари першило в горле. Висевшая в воздухе черная круговерть напоминала покачивающийся на ветру занавес, сквозь который были видны вздымающиеся к небесам багровые языки пламени, – зрелище пугающее и завораживающее одновременно.

Закрытие больницы Святого Луки и гибель моих друзей стали для меня еще одной печальной вехой войны, хотя в тот момент мы еще не знали, что налет 11 мая 1941 года ознаменовал окончание «Блица», продлившегося долгие восемь месяцев. Прошло еще три года, прежде чем Лондон вновь содрогнулся от бомбежки (23 февраля 1944 года). По сравнению с этим налетом предыдущие показались нам незначительной встряской. В протоколах городской диспетчерской службы он значится под номером 757. Блестящая работа спасателей, которые в течение нескольких дней извлекали из-под завалов множество тел погибших, а также раненых, некоторым из которых суждено было позже скончаться в больницах, отмечена в протоколах стандартной формулировкой «пропавших без вести нет».

В июне мы перебрались в Клейгейт – пригород примерно в двадцати пяти милях от Челси, рядом с Эшером. Мы жили в большом старинном доме, позже он тоже пострадал от бомбежки, и мы вернулись в Челси. Дом в Клейгейте находился неподалеку от церкви, окруженный густым заросшим садом. И хотя удобным его трудно было назвать, но просторным – несомненно: здесь нашлось место и для Катрин с Франческой, и для Карлы, и для нашего новорожденного ребенка, а также для беженцев, которые регулярно наведывались в гости. Поразительно, как быстро они сумели протоптать к нам тропинку из Лондона и вновь стали являться со своим обычным ворохом проблем и бесконечными жалобами. К моему удивлению и радости, полк валлийских гвардейцев оказался расквартирован в Эшере. Вскоре я обнаружила, что в доме по соседству живет Рекс Уистлер. Как шутил сам Рекс: «Теперь нас разделяет лишь церковь». Отсюда в «День Д»[99] он отправился вместе со своим подразделением в Нормандию, где его почти сразу убили.

Наша маленькая община, обитавшая в районе Ройял-Хоспитал-роуд, распалась. Фереби вынуждены были подыскать другое место для своего магазина, после того как их бакалейная лавка на Чейн-Плейс превратилась в груду развалин. Остальные соседи либо погибли, либо также переехали. Нам было слишком больно возвращаться в Челси, даже если бы удалось найти подходящее жилье. И только Королевский госпиталь остался прежним: несмотря на серьезные повреждения, он сохранял свою красоту и величие, а внутри, как и прежде, меня ждали тепло и радушный прием семьи Фицджеральдов: я регулярно заходила к ним, когда навещала беженцев. Это был первый дом, куда я принесла моего сына Джона, появившегося на свет под грохот бомбежки, – прекрасного, крепкого мальчика, родившегося здоровым вопреки мрачным прогнозам. У Джона не было более надежной и преданной няньки, чем Мисс Гитлер, реализовавшей свои материнские инстинкты в бдительной охране младенца.

Несколько месяцев спустя, осенью, мы с Мэй Сарджент отправились на вокзал – встретить Пенти, младшую дочь Кэтлин. Родственники, у которых она жила, говорили, что девочка никогда не упоминала ни мать, ни сестру. Трудно понять, что думают так называемые нормальные люди, а уж знать, что происходит в голове у тех, чей разум отделен от мира двойной завесой, и вовсе невозможно. Меня уверяли, что Пенти так и не осознала, что случилось с ее семьей. Не берусь судить, насколько это соответствует истине, однако, когда девочка увидела меня на перроне, она задрожала всем телом и некоторое время не могла произнести ни слова, а затем спросила в присущей ей легкой манере: «Как поживает Зеленый Кот?»

Благодарности

Хотя рассказ о «Блице» и предшествующих ему событиях является точным и достоверным настолько, насколько добиться этого было в моих силах, он неизбежно представляется ограниченным, поскольку речь идет исключительно о моем опыте, и никоим образом не может рассматриваться как научное или историческое исследование. Сбор материала для книги был чрезвычайно труден, поскольку до сих пор не существует документальных записей о «Блице». По этой причине я ограничила повествование лишь теми событиями, в которых участвовала сама или видела собственными глазами, а также свидетельствами людей, с которыми мы служили в отряде гражданской обороны.

Как у каждого художника имеется свой взгляд на одну и ту же модель, так в каждом из нас сокрушительный опыт тех восьми месяцев оставил различные воспоминания, зачастую расходящиеся с воспоминаниями других участников событий, окрашенные тем аспектом «Блица», который сильнее всего затронул лично нас. Если у читателя возникнет впечатление, будто в книге действует узкий круг лиц, хочу напомнить, что отряды службы гражданской обороны были строго ограничены рамками отведенной им территории, за исключением тех чрезвычайных ситуаций, когда командование отправляло отряд на помощь другим подразделениям. Нашей великолепной команды, которая состояла из обычных жителей Челси, представлявших различные слои общества – мастеровые, лавочники, домохозяйки, художники, писатели, бизнесмены, – больше не существует. После войны судьба разбросала нас. Многих уже нет в живых, другие предпочитают не возвращаться к тем трагическим дням, хотя у каждого они по-прежнему остаются в памяти. Для меня погружение в воспоминания войны также было болезненным и трудным. И если вдруг окажется, что я совершенно непреднамеренно допустила какие-либо ошибки или неточности в описании отдельных эпизодов, приношу искренние извинения всем, кого это касается, и прошу снисхождения, а также прошу прощения, если случайно забыла упомянуть кого-либо из моих замечательных товарищей, связь с которыми нынче потеряна. Я глубоко признательна многим людям, помогавшим мне собирать материал, уточнять даты и места событий.

Благодаря доброму расположению и помощи Сесила Таунсенда, капитана-советника Королевского госпиталя и мэрии Челси, я смогла не только связаться с моими знакомыми времен «Блица», но и получить ценную информацию от мистера Ф.-Э. Уэнама, инструктора службы гражданской обороны, мистера Джека Элдриджа, члена муниципального комитета гражданской обороны, и мистера Рональда Бьюза, его секретаря.

Мисс Дороти Элдридж из муниципальной библиотеки была настолько любезна, что помогла мне сделать подборку официальных отчетов и рапортов за тот период, а также отследить дополнительные источники информации. Редактор и сотрудники «Вест Лондон пресс» проявили внимание к моей работе и оказали помощь, я в долгу перед их газетой, как и перед редакциями «Таймс», «Дейли телеграф» и «Манчестер гардиан» за уточнение дат и проверку фактов. Неоценимую помощь оказали также сотрудники Имперского военного музея. Я в неоплатном долгу перед мисс Джо Окман, коллегой-художником и бывшей служащей отряда противовоздушной обороны, которая великодушно предоставила мне свои дневниковые записи и вместе со мной проверяла и перепроверяла хронологию событий. Мистер и миссис Джордж Эванс и миссис Хильда Рид, волонтеры в одном из подразделений противовоздушной обороны Челси, были чрезвычайно добры – они поделились со мной своими личными записками и помогали уточнить некоторые детали событий. Доктор Керр позволила мне воспользоваться ее дневником, где описано начало операции «Блиц», а ее муж мистер Грэм Керр, также состоявший в отряде гражданской обороны, поделился собственными воспоминаниями, как и миссис Иредейл Смит, дежурная того же отряда, чей пост находился на нашей улице.

Леди Комптон, бывший комендант отряда Красного Креста, оказала мне огромную помощь в сборе информации, как и мои друзья, с которыми мы вместе работали в госпитале, особенно Пегги Даудалл, я благодарна также доктору Лендал Твид. Я в большом долгу перед Сюзанной, Элизабет и Денизой Фицджеральд за помощь с уточнением дат, как и за внимание и доброту всей их семьи во время и после окончания «Блица». Мисс Марджери Скотт, журналист и радиоведущая, снабдила меня важными материалами, которые прислала из Канады, куда переехала после войны. Хочу выразить сердечную благодарность сэру Эрнсту Рок Карлингу за помощь в работе над книгой и неизменную вдохновляющую поддержку.

Миссис Мэй Сарджент предоставила мне подробные сведения о своих родственниках Маршманах, а сотрудники отдела записи актов гражданского состояния в Челси оказали помощь в уточнении дат.

И моя последняя, самая робкая благодарность Эдмунду Бландену: именно он убедил меня проявить настойчивость и закончить книгу, когда, поддавшись сомнениям, я хотела остановиться на полпути, посчитав мою затею совершенно безнадежной.

Сноски

1

Генри Тонкс (1862–1937) – английский художник и врач-хирург. Изучал медицину в Лондонском королевском госпитале. Действительный член Королевского общества хирургов. В 1888 году посещал уроки живописи в Вестминстерском художественном училище; в 1892-м его пригласили преподавать в Художественную школу Слейда. С началом Первой мировой войны вернулся к профессии хирурга, также создал серию полотен о фронтовых буднях.

2

Уильям Тёрнер (1775–1851) – английский живописец, мастер романтического пейзажа, считается предтечей импрессионистов.

3

4 июня 1940 года на побережье Франции в районе городка Дюнкерк британские войска попали под массированный артиллерийский огонь противника и непрерывные бомбежки. Эвакуацией корпуса занимались корабли военно-морского флота Великобритании, им на помощь пришли также гражданские суда, которые пересекали Ла-Манш и брали на борт солдат. Около половины военнослужащих были спасены рыбаками, паромщиками, владельцами яхт и катеров, откликнувшимися на призыв властей.

4

Термин впервые использовал премьер-министр Уинстон Черчилль, говоря о противостоянии Великобритании нацистской Германии.

5

Королевский госпиталь в Челси учрежден указом Карла II в 1681 году по подобию Дома инвалидов в Париже. Пансионеры Королевского госпиталя – одинокие престарелые военнослужащие. Число проживающих в пансионе редко превышает три сотни. Последнее упокоение старые солдаты находят на кладбище при госпитальной часовне.

6

Годесбергский меморандум, выдвинутый Гитлером в ходе переговоров с премьер-министром Англии Чемберленом в немецком городе Годесберге. Переговоры проходили в рамках подготовки Мюнхенского соглашения, в результате которого произошла аннексия Судетской области – оккупация нацистской Германией части территории Чехословакии. По условиям меморандума фюрер обязался не начинать военных действий, если до 1 октября 1938 года чешские вооруженные силы будут выведены из Судет. Мюнхенское соглашение было подписано в ночь с 29-го на 30 сентября 1938 года.

7

Сэр Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) – основатель Британского союза фашистов, о создании которого заявил в октябре 1932 года после знакомства с Муссолини. В первые месяцы Второй мировой войны Союз продолжал свою деятельность, но после прихода к власти Уинстона Черчилля организация была объявлена вне закона, в июне 1940 года Мосли и его соратников арестовали. В ноябре 1943 года Мосли был освобожден из тюрьмы по состоянию здоровья. После войны пытался вернуться в политику, но избиратели не поддержали его взгляды. Отошел от активной политической деятельности в начале 60-х. Скончался в 1980 году в возрасте 84 лет в своем доме во Франции.

8

Речь идет о японо-китайской войне, начало которой положило вторжение японской армии в Маньчжурию в 1931 году. Полномасштабная агрессия развернулась в июле 1937 года и закончилась капитуляцией Японии в 1945 году.

9

Гражданская война в Испании 1936–1939 годов.

10

Ботанический сад в Челси основан в XVII веке сэром Хансом Слоуном, английским медиком и натуралистом.

11

Джордж Клод Леон Андервуд (1890–1975) – известный английский художник и скульптор, а также выдающийся педагог и популяризатор африканского искусства. Во время Первой мировой войны служил в подразделении королевских инженерных войск в качестве камуфлера. С 1939-го по 1942 год Андервуд работал в маскировочном центре гражданской обороны в Йоркшире.

12

Гданьск – город в Северной Польше, с 1793-го по 1945 год носил название Данциг. После Первой мировой войны Данциг по условиям Версальского мирного договора получил статус вольного города и находился под управлением Лиги Наций. По тому же договору Данциг входил в таможенную зону Польши, которая имела право пользоваться железнодорожными и водными путями на его территории. В 1939 году Германия потребовала вернуть город. Отказ Польши стал формальным поводом к началу Второй мировой войны. 8 октября того же года Данциг вошел в состав Восточной Пруссии. В 1945 году по решению Потсдамской конференции Восточная Пруссия была ликвидирована, Гданьск отошел к Польше, а немецкое население было депортировано в Германию.

13

Август – время парламентских каникул в Великобритании. Министр иностранных дел лорд Галифакс до 19 августа находился в своем поместье в Йоркшире, а Чемберлен ловил рыбу в Шотландии и вернулся в Лондон только 21 августа.

14

Начиная с 1927 года съезды НСДАП проходили в Нюрнберге, так как Гитлер считал, что готическая архитектура города наиболее полно воплощает дух германской нации. Главным местом действия была расположенная на окраине города Арена Луитпольда – площадь для демонстраций, вмещавшая до 150 тысяч человек.

15

В предъявленном Германии ультиматуме содержалось требование прекратить агрессию и до одиннадцати утра 3 сентября вывести войска.

16

Flos (англ.) – шелковая нить. Blossom (англ.) – цветок.

17

Lebensraum (нем.) – жизненное пространство. Немецкая этнокультурная идея переселенческого колониализма, возникшая в начале ХХ века, стала идеологическим принципом нацизма и послужила оправданием экспансии в Восточной Европе. Конечным результатом борьбы за «жизненное пространство» считалось установление мирового господства «арийской расы».

18

Фешенебельный пятизвездочный отель в центре Лондона, исторически имеющий давние связи с королевской семьей, из-за чего иногда его называют «приложением к Букингемскому дворцу».

19

Крупные города на северо-западе Германии.

20

Полк резерва британской армии, был создан в 1859 году как добровольное подразделение пехоты, в него входили люди творческих профессий – художники, музыканты, актеры. Постепенно состав расширялся, служащими становились юристы, инженеры, строители. Полк принимал активное участие во Второй англо-бурской войне и в обеих мировых войнах.

21

Стигия – вымышленное темное царство из произведений писателя Робета Говарда, название которого происходит от названия мифической реки Стикс, текущей в подземном царстве Аида.

22

Женская добровольческая служба была основана в 1938 году. Изначально ее целью было обучение женщин действиям во время авианалетов и оказанию первой медицинской помощи. Однако вскоре функции Службы стали гораздо шире: ее сотрудницы работали в центрах помощи пострадавшим, в уличных придвижных кухнях, помогали разбирать завалы, участвовали в эвакуации детей.

23

Dachshund (англ.) – заимствованное немецкое название, означающее дословно «барсучья собака». Во время Первой мировой войны образ таксы стали использовать в карикатурах как символ Германии. Английский писатель Грэм Грин, описывая в автобиографии антинемецкую истерию того периода, рассказывает, как однажды на улице прохожие забросали таксу камнями. К счастью, во время Второй мировой войны таксы пострадали гораздо меньше. Тогда в немилость попала другая порода – немецкая овчарка.

24

Courageous (англ. «Отважный») – линейный крейсер, первый военный корабль, погибший во Второй мировой войне, потоплен немецкой подводной лодкой U-29, входившей в состав так называемых волчьих стай. После торпедирования крейсера U-29 была обнаружена британскими эсминцами, преследование длилось несколько часов, однако подлодке удалось ускользнуть.

25

Город на полуострове Корнуолл, омываемом на юге и западе проливом Ла-Манш.

26

Канцлер казначейства в кабинете правительства Невилла Чемберлена.

27

Royal Oak (англ. «Королевский дуб») – линкор, был потоплен немецкой подводной лодкой U-47, проникшей на внутренний рейд морской базы ВМФ Великобритании возле северо-восточного побережья Шотландии. Первая торпедная атака была неудачной, однако на линкоре хоть и слышали взрыв, но приписали его авианалету и тревоги не подняли. Подлодка подошла ближе, вторая атака оказалась роковой для британцев: судно затонуло на глубине 30 метров, погибли 833 моряка, в том числе контр-адмирал Генри Блэгроув.

28

Этель Уокер (1861–1951) – художница, славилась женскими портретами, а также морскими пейзажами и декоративными цветочными композициями.

29

Линия обороны Зигфрида – система земляных валов и бетонных противотанковых надолбов в приграничной полосе на западе Германии. Песенка «Мы развесим белье на веревке у Зигфрида» (We’re going to hang out our Washing on the Siegfried Line), пародирующая ритмы немецких военных маршей, стала хитом времен Второй мировой войны.

30

Ночь фейерверков, или день Гая Фокса, празднуется в ознаменование провала Порохового заговора, когда группа заговорщиков во главе с Гаем Фоксом в ночь на 5 ноября 1605 года пыталась взорвать Вестминстерский дворец, спрятав в подвале бочки с порохом.

31

Стихотворение Луизы Хаскинз, написанное в 1908 году.

32

Генри Герард Винкельман (1876–1952). 6 февраля 1940 года занял пост главнокомандующего Вооруженными силами Нидерландов. 10 мая от имени королевы Вильгельмины принял на себя всю полноту власти; 15 мая, посчитав, что голландская армия не в состоянии противостоять фашистской Германии, подписал документ о капитуляции.

33

Город и порт на юго-востоке Великобритании, ближайшая к континенту точка острова.

34

Во время Первой мировой войны Кросби-холл, появившийся в Челси в начале ХХ века, служил пристанищем для бельгийских беженцев, которым помогал местный Комитет беженцев. В 1933 году Британская федерация женщин-ученых учредила стипендии для своих коллег, вынужденных покинуть Германию из-за нацистского режима; стипендия давала возможность жить в общежитии Кросби-холла и продолжать работу.

35

«Для поддержки и утешения тех, чье здоровье подорвано в силу возраста и участия в военных действиях, начато Карлом II, продолжено Яковом II и закончено королем Вильгельмом и королевой Мэри в 1692 году от Рождества Христова (лат.).

36

Джеймс Уистлер (1834–1903) – один из известных художников-тоналистов, предшественников импрессионизма и символизма.

37

Крестная мать, наставница (фр.).

38

Океанский лайнер, потоплен немецкой авиацией у берегов Франции 17 июня 1940 года. Кроме военнослужащих на борту находилось большое число гражданских лиц, всего в результате авиаудара погибло около 9 тысяч человек.

39

Мелодия песни была написана чешским композитором Яромиром Вейводой в 1927 году, в середине 30-х годов появились тексты к ней практически на всех европейских языках. Во время Второй мировой войны полька стала популярной по обе стороны линии фронта, в немецкой версии песенка получила название «Розамунда», в английской – «Полька пивной бочки».

40

Город, который во время войны в силу неизбежного захвата противником провозглашается открытым, а власти страны отказываются от любых защитных действий. Агрессор в данном случае не будет штурмовать, бомбить или иными способами разрушать город и войдет в него без боя.

41

Филипп Петен (1856–1951) был назначен премьер-министром после падения Франции, до 1944 года возглавлял коллаборационистское правительство, известное как режим Виши. После окончания Второй мировой войны был осужден за государственную измену и военные преступления, приговорен к смертной казни, замененной затем на пожизненное заключение.

42

Хайдарабад – крупнейшее княжество в составе колониальной Индии. Правитель княжества носил титул «низам» (в переводе с арабского означает «порядок царства»), кроме того его именовали «вернейшим союзником британской короны» – этот титул был присвоен в период Первой мировой войны тогдашнему правителю Асафу Джаху VII, который подарил британцам целую эскадрилью самолетов.

43

Поначалу министр внутренних дел Джон Андерсон выступал против массового интернирования иностранцев и надеялся, что до этого не дойдет. В начале 1940 года он писал своему отцу, что паранойя в масштабах целой нации угрожает правосудию: «В военное время… люди легко поддаются панике, и всю эту шпионскую шумиху в любой момент можно использовать в качестве отвлекающего маневра». Когда Германия начала оккупацию Франции, над Великобританией нависла угроза вражеского вторжения. Газеты наперебой писали о «пятой колонне». В этих условиях Джон Андерсон был вынужден признать, что в Великобритании существуют «различные группы лиц (включая беженцев), против которых необходимо принять меры». В итоге сложилась ситуация, когда любого жителя Великобритании могли немедленно арестовать и интернировать на неопределенный срок на основании его национальной, этнической, религиозной принадлежности или политических убеждений.

44

Министерство было создано 4 сентября 1939 года – на следующий день после вступления Великобритании в войну; оно отвечало за цензуру, пропаганду и военную рекламу на территории союзных государств и нейтральных стран.

45

В 1939 году принцессе Елизавете было 13 лет, а ее сестре Маргарет – 9. Предполагалось, что их эвакуируют в США, однако королева-консорт Елизавета, мать девочек, отказалась сама покидать страну в столь тяжелое время или разлучаться с дочерями. В 1940 году юная Елизавета впервые приняла участие в передаче Би-би-си «Детский час», где обратилась к детям, пострадавшим от войны.

46

Члены Женского территориального корпуса служили поварами, секретарями, телефонистками, водителями, почтальонами. Бойцы Женских вспомогательных ВВС занимались упаковкой парашютов, обслуживанием аэростатов заграждения, работали на станциях метеорологии, радиолокации, технического обслуживания самолетов, а также работали с кодами и шифрами, анализировали разведывательные фотографии.

47

Лорд Вултон (1883–1964) возглавил образованное в 1940 году министерство продовольствия.

48

Речь идет об операции «Катапульта», проведенной Королевским флотом Великобритании после перемирия, заключенного Францией и Германией, чтобы не допустить перехода флота бывшего союзника под контроль нацистов. Основным эпизодом этой операции была атака на французскую эскадру неподалеку от города Орана (Алжир) 3 июля 1940 года.

49

Уильям Брук Джойс (1906–1945) – англоязычный немецкий пропагандист. Член британского Союза фашистов, в августе 1939 года был предупрежден о возможном аресте, бежал в Германию, где стал работать на радио. В мае 1945 года арестован. Суд приговорил Джойса к смертной казни, в декабре 1945-го приговор приведен в исполнение.

50

Внебрачный (нем.).

51

Французская средняя школа, была основана в 1915 году под патронатом Лилльского университета, в период Первой мировой войны основными ее учениками были дети из семей бельгийских беженцев. Во время Второй мировой войны школу эвакуировали на север страны в графство Камберленд. В настоящее время школа носит название «Французский лицей Шарля де Голля».

52

Исторический район на севере Брюсселя.

53

В 1926 году король Леопольд женился на шведской принцессе Астрид. Она была очень популярна среди бельгийцев. 29 августа 1935 года во время автомобильной поездки на отдыхе в Швейцарии на берегу Люцернского озера Леопольд не справился с управлением, машина упала в озеро; король сумел выбраться, но спасти королеву не удалось. Астрид оставила Леопольду дочь Жозефину Шарлотту и двух сыновей – будущих королей Бельгии Бодуэна I и Альберта II.

54

Глубоководный канал на юге Северного моря, у побережья графства Кент.

55

Промышленный район Лондона, где в силу близости к старому порту – Доклендсу – селились прибывшие в Англию иммигранты.

56

Награда учреждена королем Георгом IV 24 сентября 1940 года, ее вручают гражданским лицам за проявленные мужество и отвагу. Крест Виктории – высшая награда Великобритании, учреждена в 1856 году, вручается военнослужащим за героизм, проявленный в бою.

57

Рекс Уистлер (1905–1944) – известный британский художник, дизайнер и иллюстратор. Автор знаменитой фрески «Экспедиция в поисках редкого мяса», написанной в 1927 году по заказу директора галереи Тейт. Во время Второй мировой войны служил в бронетанковой гвардейской дивизии, погиб в Нормандии 18 июля 1944 года.

58

Стэнли Спенсер (1891–1959) – английский художник, мастер религиозной живописи.

59

Бернард Ньюмен (1897–1968) – британский писатель, автор детективных и шпионских романов, а также книг, посвященных политике и истории. В начале Второй мировой войны находился во Франции, был свидетелем вторжения гитлеровских войск. Вернувшись в Британию, стал штатным лектором в министерстве информации. В 1942 году вышел его роман «Секретное оружие».

60

Кисмет (араб.) – судьба, ниспосланная человеку Творцом.

61

Уинстон Черчилль находился на этом посту в адмиралтействе с сентября 1939-го по май 1940 года.

62

Raida от raid (англ.) – налет.

63

Tap (англ.) – простукивать.

64

Патриотическое движение французов за освобождение Франции от нацистской Германии, действовало в 1940–1943 годах. Руководил организацией генерал Шарль де Голль из штаб-квартиры, расположенной в Лондоне.

65

Недолговечное политическое движение, просуществовавшее с июня 1940-го по май 1941 года. В основе их программы лежало убеждение, что голландскую культуру и образ жизни можно сохранить лишь путем приспособления и ограниченного сотрудничества с нацистами; иногда политику «Союза Нидерландов» сравнивают с программой режима Виши во Франции.

66

Хендрик Колейн (1869–1944) был арестован оккупационными властями в июне 1941 года, доставлен в Берлин для допросов, в марте 1942 года освобожден из-под стражи, но ему запретили возвращаться на родину. Вместе с семьей жил под домашним арестом в Тюрингии. Скончался от сердечного приступа в сентябре 1944 года.

67

Артур Зейсс-Инкварт (1892–1946) – австрийский и немецкий политик, рейхскомиссар Нидерландов с 1940-го по 1945 год. На Нюрнбергском процессе признан военным преступником и приговорен к смертной казни.

68

Система французских укреплений на границе с Германией, начиналась возле Дюнкерка на севере и заканчивалась на острове Корсика, строилась в течение двенадцати лет под руководством военного министра Франции Андре Мажино. 14 июня 1940 года пехотные группы немецкой армии атаковали линию Мажино и прорвали ее.

69

Виджая Лакшми Неру Пандит (1900–1990). После получения Индией независимости в 1947 году поступила на дипломатическую службу, в разные годы была послом в СССР, США, Мексике, Ирландии. В 1953 году стала первой женщиной – председателем Генеральной Ассамблеи ООН. В 1966 году критиковала свою племянницу Индиру Ганди, когда та стала премьер-министром Индии. После того как отношения между ними окончательно испортились, ушла из активной политической жизни. В 1979 году была представителем Индии в Комиссии ООН по правам человека.

70

В начале июня 1940 года Норвегию покинули британские, французские и польские войска, вместе с ними эвакуировалось около 2000 тысяч норвежских солдат и офицеров. 7 июня король Хокон VII и правительство Норвегии переехали в Великобританию, взяв с собой золотой запас страны. Вместе с королевской семьей прибыли пять самолетов морской авиации и тринадцать военных кораблей с экипажами по 500 человек.

71

Район Лондонского Ист-Энда, представляет собой полуостров, который с востока, юга и запада окружен Темзой; зона бывших портовых доков, известная как Доклендс.

72

Прежде чем попасть во дворец, будущая фаворитка короля Карла II рыжеволосая Нелл Гвин работала разносчицей апельсинов в одном из лондонских театров.

73

Пренебрежительное прозвище немцев во Франции.

74

Решение короля Леопольда о капитуляции Бельгии в мае 1940 года не признали члены бельгийского правительства в изгнании, возглавляемые премьер-министром Юбером Перло, бежавшие сначала в Париж, а затем в Лондон. Под эгидой этого правительства были организованы так называемые Силы свободной Бельгии для продолжения военных операций в составе войск союзников по антигитлеровской коалиции. В частности, в Великобритании была сформирована пехотная бригада, известная по фамилии своего командира Жан-Батиста Пиро – «бригада Пиро». Позже, в сентябре 1944 года, бригада вошла в состав 2-й британской армии и участвовала в освобождении родной страны от фашистской оккупации.

75

Святой вечер, сочельник (нем.).

76

Налет на Сити 29 декабря 1940 года считается одним из самых разрушительных за весь период «Блица».

77

Великий пожар случился в 1666 году, огонь полыхал со 2-го по 5 сентября, охватив центральные районы Лондона. Огню подверглась значительная территория Сити, сгорело 13 тысяч домов, почти сто церквей; без крова осталось более 70 тысяч человек.

78

Здание, на протяжении многих лет бывшее резиденцией лорд-мэра, построено в 1411–1440 годах, единственное пережившее Великий пожар 1666 года.

79

Сэр Кристофер Рен (1632–1723) – архитектор и математик, перестраивал Лондон после Великого пожара, создатель национального стиля английской архитектуры – так называемого реновского классицизма.

80

Сэр Фрэнсис Дрейк (1540–1596) – вице-адмирал английского флота, сыгравший решающую роль в разгроме Великой армады, пытавшейся осуществить вторжение в Англию в 1588 году. После неудачного сражения близ северного побережья Франции отступающий испанский флот попал в сильнейший двухнедельный шторм, во время которого многие суда затонули или разбились о скалы.

81

Город в Ливии, с января 1941 года здесь проходили ожесточенные бои между странами антигитлеровской коалиции и странами Оси.

82

Эрхард Мильх (1892–1972) – заместитель Геринга, один из руководителей люфтваффе; на Нюрнбергском процессе 1947 года приговорен к пожизненному заключению, в 1954 году освобожден досрочно; в дальнейшем работал промышленным консультантом, умер на 80-м году жизни в Вуппертале, ФРГ.

83

Уэнделл Уилки (1892–1944) – американский политик немецкого происхождения, кандидат от республиканцев на президентских выборах 1940 года; проиграл Франклину Рузвельту, позже сотрудничал с его администрацией, был посланником во многих странах мира.

84

Название одного из бортов «Боинга-314» – американского трансокеанского гидросамолета, разработанного в 1938 году; с началом Второй мировой войны «летающие лодки» стали эксплуатироваться как военно-транспортные самолеты.

85

Café de Paris – популярный театральный клуб в Вест-Энде; 8 марта 1941 года в здание попали сразу две бомбы.

86

Лесли Хор-Белиша (1894–1957) – член Парламента, до января 1940 года занимал пост военного министра Великобритании.

87

Печатный орган НСДАП, флагман нацистской пропаганды; последний номер вышел 30 апреля 1945 года.

88

Томас Мор (1478–1535) – лорд-канцлер Англии, противник Реформации; находясь на своем посту, всячески препятствовал распространению протестантизма в Англии.

89

Уильям Петит (1641–1707) – английский адвокат, писатель, политический деятель.

90

Видкун Квислинг (1887–1945) – норвежский политик и коллаборационист, во время немецкой оккупации занимал пост главы правительства Норвегии. После капитуляции Германии был арестован вместе с остальными членами правительства, предстал перед судом и был приговорен к смертной казни, приведенной в исполнение 24 октября 1945 года.

91

Сэр Алан Патрик Герберт (1890–1971) – английский писатель и юморист, известный как А. П. Герберт или просто А. П. Г. В 1938 году поступил в Речную службу спасения. Начало Второй мировой войны встретил в качестве старшины Королевского военно-морского вспомогательного патруля.

92

Пер. Александр Зимин.

93

Уильям Блейк (1757–1827) – знаменитый английский поэт и художник, известен своим офортами на библейские темы; создал целый цикл великолепных акварелей к поэмам Джона Мильтона «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».

94

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли, не поклоняйся им и не служи им (Втор. 5: 8–9).

95

Беременным и кормящим женщинам полагался дополнительный паек.

96

Pro Patria (лат.) – за Отечество.

97

Томас Бекет (1118–1170) – архиепископ Кентерберийский, вступил в конфликт с Генрихом II, после чего был убит, возможно по приказу короля в алтаре кафедрального собора.

98

После поджога Рейхстага в 1933 году здание Кролль-опера стало местом проведения заседаний немецкого парламента, здесь 1 сентября 1939 года Гитлер объявил о вторжении в Польшу. Здание было частично разрушено бомбардировками Королевских ВВС в ноябре 1943 года; окончательно руины были снесены в 1951 году.

99

Высадка союзников в Нормандии состоялась 6 июня 1944 года, начало операции получило название «День Д».

Content

Фрэнсис Фавьелл
Блиц-концерт в Челси

Предисловие ко второму изданию

Пролог

Часть первая Репетиция

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая Представление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Благодарности

Сноски