Самуил Лурье

Короткой строкой

Издательство и составитель благодарят всех, кто помог в издании этой книги

© С. А. Лурье (наследники), 2024

© П. П. Лосев, обложка, 2024

© Издательство «Симпозиум», 2024

Составитель С. И. Князев

* * *

2012. № 4

В. С. Печерин. Apologia pro vita mea. Жизнь и приключения русского католика, рассказанные им самим / Отв. ред. и сост. С. Л. Чернов. СПб.: Нестор-История, 2011.

«Ах! как бы мне хотелось, как бы мне хотелось оставить по себе хоть какую-нибудь память на земле русской! Хоть одну печатную страницу, заявляющую о существовании некоего Владимира Сергеева Печерина. Эта печатная страница была бы надгробным камнем, гласящим: здесь лежит ум и сердце В. Печерина».

Ну разумеется. Должна же Россия отдавать себе отчет, что Бобчинский был ни в коем случае не Добчинский, совсем другой индивидуум. Священное право Гильденстерна – отличаться от Розенкранца.

Потрясающая книга. Выдающийся памятник человеческого трудолюбия, самоотверженного прилежания. Но также – замечательное, хотя и невеселое, приключение ума.

Собственно говоря, не журнальному щелкоперу судить о таком труде. Хвалить (или, допустим, порицать) его имеет право лишь тот, кто хотя бы отдаленно представляет себе, что это такое: разобрать, переписать, подготовить к печати сотни три пространных рукописных документов и осветить их двумя без малого тысячами (!) обстоятельных примечаний.

Я, признаться, не надеялся, что одолею этот томище. Думал: стану про него писать – ограничусь возгласами почтительного восхищения. Если беглое, поверхностное знакомство даст соответствующий повод. Ну а не даст – промолчу.

И что же? Не поверите: прочитал всю книгу от корки до корки. И не жалею. Верней, жалею – о времени, потраченном в ходе предыдущей жизни на чтение чепухи, написанной про Печерина прежде, раньше, разными другими людьми, начиная с Герцена. Чепухи, в общей сложности, тоже набралось бы, наверное, с полкило. Описываемая книга весит около килограмма. То есть физическая масса антидота вдвое больше, чем отравлявшего вещества. Пропорция не выглядит оптимальной, – но:

во-первых, упомянутая чепуха отныне обезврежена навсегда, и впредь употреблять ее никто не станет;

во-вторых, лентяям, желающим поумнеть быстро и легко (выражусь мягче: приобрести разумное понимание некоторого эпизода из истории русской литературы), достаточно пробежать глазами вступительную статью С. Л. Чернова, в которой все главное сказано и блеск, так сказать, не уступает глубине.

В 1830-е, после смерти Гнедича, в России практически не осталось людей, толком знающих древнегреческий. Министр просвещения, министр юстиции, один профессор Санкт-Петербургского университета – немец Грефе – и все, обчелся. Всем троим такое положение вещей казалось катастрофическим и нестерпимым. Грефе втемяшивал студентам свой предмет изо всех сил, но они относились – как советские к якобы живым иностранным: на черта учить язык, на котором не с кем общаться; сдать зачет – и забыть. Какова же была радость немецкого профессора, когда один из выпускников вдруг выказал необыкновенные способности к этому языку и продемонстрировал на экзамене превосходные познания. Многообещающего юношу (а это и был Владимир Печерин) тотчас и сверх квоты отправили в Дерпт, на курсы повышения квалификации, наименованные Институтом красной профессуры – шучу: просто Профессорским институтом, – и специально созданные для укрепления вузовских кадров. А из Дерпта – вместе с другими будущими светилами отечественной науки – в Берлин, в тамошний университет. Через два, что ли, года они все вернулись на родину и получили распределение; Печерину выпало – доцентом в Москву.

А в Москве ему не понравилось. И там с ним что-то случилось. Нервный срыв, осложненный культурным шоком, или наоборот. Ужаснула перспектива провести всю оставшуюся жизнь в этой огромной деревне, принимая у провинциальных недорослей зачеты и экзамены. Ужаснула тщета, бесцельность и безвестность. У него были – или казалось ему, что есть, – какие-то основания считать себя человеком, заслуживающим лучшей или хотя бы более эффектной судьбы. Он стал копить лихорадочно деньги; стал выпрашивать отпуск и загранпаспорт – под туманным предлогом (для начальства и коллег), что долг чести призывает его вернуться ненадолго за бугор, дабы увенчать законным браком некую историю любви. Министр Уваров к нему очень благоволил, возлагая надежды. Паспорт, в виде исключения, выдали. После первого же семестра, на первых же каникулах Печерин свалил – и не возвратился. Попечитель МГУ написал ему увещевающее послание типа: вернись, мы все простим. Он, хотя и не сразу, ответил письмом, по-видимому искренним, потому что совершенно бредовым:

«…Ношу в сердце моем глубокое предчувствие великих судеб. Верю в свою будущность, верю в нее твердо и слепо…

Юношеское ли это тщеславие? Или безмерное честолюбие? Или безумие? – Не знаю. Мой час еще не настал.

Провидение никогда не обманывает. Семена великих идей, бросаемые им в нашу душу, всегда суть верный залог прекрасной жатвы славы… Слава! Волшебное слово! Небесный призрак, для которого я распинаюсь! О Провидение! Прошу у тебя лишь дня, единого дня славы, и дарю тебе остаток моей жизни!»

Может быть, немножко и симулировал (уж больно неумный текст), – но, во всяком случае, никаких, даже стилистических, разногласий с царизмом. Попечитель пожал плечами, Уваров пожал плечами, Николай I пожал плечами: ну спятил бедняга, заучился (в древнегреческом два типа ударений, два придыхания), – ну, бывает. Объявлять его в международный розыск (pro forma дело, само собой, завели), требовать экстрадиции, а потом еще лечить в Обуховском дурдоме за казенный счет… Гуманность гуманностью, а целесообразность? Короче, предпочли махнуть рукой.

Затем года три в биографии Печерина покрыты более или менее непроницаемой тьмой. Плана, судя по всему, никакого не было, да и какой мог быть план? Что делать в Европе 30-х годов филологу-античнику (пусть даже и отличному) без вида на жительство? Искал (не понимаю зачем) контактов с оппозиционными кружками в разных государствах, просил подаяния, служил, если не ошибаюсь, в лакеях. В 1840-м свел знакомство с каким-то французским священником, потом еще с одним. По их наущению перешел в католичество и вступил в монастырь – и все. Успокоился. Остальные две трети жизни (он родился в 1807-м, а умер в 1885-м) провел на всем готовом, заполняя обильный досуг, остававшийся от различных ритуальных действий, чтением книг и прогулками на свежем воздухе.

И все позабыли бы о нем навсегда, не навести его в Англии Герцен.

Но не мог же Герцен его не навестить – упустить такой сюжет: встречу второй волны с первой. (Пересечение кругов на воде.) И когда встреча состоялась, не написать блестящего эссе: «Reverend Petcherine!.. И этот грех лежит на Николае» и т. д.

Ну а после этого не могла же загадка Печерина не стать пищей для других пронзительных умов – от Аксакова до Гершензона, далее везде. Духовный самоубийца? Жертва режима (советская делегация дружно аплодирует) – или католической пропаганды? Псих-русофоб (двумя-то строчками – в ранней молодости, но фактически много после своей смерти – местную ноосферу пополнил: Как сладостно отчизну ненавидеть И жадно ждать ее уничтоженья!) или революционер? или же религиозный фанатик (ведь, как известно, для христиан и пролетариев отечества нет)?

В новейшем словаре формула его фигуры уклончивей: «В 20 в. П. вызывает интерес прежде всего как мыслитель и творец (и в жизни и в литературе) собственной биографии, личность которого выразилась вполне в признании, сделанном в письме к Чижову: “На голове моей ни единого седого волоса, а сердце-то ужасно как молодо! Того и гляди, что я затею какое-нибудь новое преображение. Мне невозможно остановиться: я непременно должен идти вперед”».

Уклончивей – а все-таки сомнительная. Возможно ли – закрадывается вопрос, – чтобы чья-либо личность выразилась вполне в одной-единственной фразе (да еще явно хвастливой; к тому же описывающей предположение либо предчувствие, насчет которого ничего не известно: сбылось, не сбылось)? Но допустим: перед нами именно такой случай – параметры личности действительно сопоставимы с объемом фразы. Не позволительно ли поддаться соблазну заподозрить и ценовой паритет?

Так вот: здесь, в этой восхваляемой мною книге, собрана вся переписка Печерина с этим самым Чижовым (и с несколькими другими людьми). Составитель читал ее и перечитывал не один год, именно с намерением и надеждой выявить и воссоздать печеринскую личность, штрих за штрихом. И пришел к выводу, который, по-моему, его не порадовал: специалисты всех мастей напрасно в один голос титуловали Печерина «большим ученым, замечательным педагогом, мыслителем, философом, поэтом. В действительности, как свидетельствуют его же письма, он не был ни тем, ни другим, ни третьим, т. е. никем».

Это в высшей степени похоже на правду. В этой переписке, продолжавшейся много лет (а кроме нее да нескольких клочков мемуарной прозы и нескольких малоталантливых стихотворений, ничего не осталось), Печерин не роняет ни единой оригинальной мысли, не проговаривается ни о каком сильном поступке. Ему ничто не дорого, ему не бывает больно. Похоже, все, чего он желает, это чтобы его оставили в покое; чтобы никто не приставал; не подходил слишком близко, тем более – не дотрагивался; сутана и граненая шапка гарантируют ему такую неприкосновенность; защищают, как скафандр; избранная роль – устраивает.

Но зачем ему покой? А чтобы мечтать о славе. Теперь уже, конечно, посмертной, но все равно. Вот, например, напечатают когда-нибудь эти письма к бывшему однокурснику – и потомство догадается, что Печерин был замечательный человек, а что ровно ничего замечательного не сделал – простит.

Короче говоря, перед нами – приложение к роману «Обломов»: переписка Обломова со Штольцем. (Чижов – очень яркий Штольц, гораздо интересней, чем у Гончарова; а сравнение Печерина с Обломовым принадлежит, к сожалению, не мне: С. Л. Чернову.) Эта книга переводит Печерина из литературных деятелей – в персонажи. Да, типичный лишний человек. То есть лишний, потому что не типичный. Обязан был спиться, а не спился. Выбрал другой наркотик – интеллектуальный. Стал режиссером и единственным актером бесконечного воображаемого кинофильма. (Передернем предложение из словаря: П. был мыслитель собственной биографии.)

Книга и читается, простите за тривиальность, как роман. На последней странице переписки двух стариков даже чувствуешь как бы укол в сердце. Бесстрастным эгоистом овладевает – впервые! – невыносимая тревога утопающего:

«Наконец всякому терпению есть конец. Скажи ради Бога, что сталось с тобою, любезный Чижов? Твое последнее письмо лежит у меня на столе. Оно от 10 октября, а теперь, по-вашему, 11 января, стало быть, целых три месяца. Ты никогда не оставлял меня так долго без ответа. Что же это значит? Если ты так сильно болен, что писать не можешь, то ты мог бы уведомить меня через какое-нибудь третье лицо. Не забудь, что ты единственная и последняя нить, связывающая меня с Россиею, – если она порвется, то все прощай. В крайнем недоумении, не зная ни как, ни что, я больше писать не могу и с нетерпением буду ожидать ответа».

А какой уж там ответ, любезный Печерин. Дальше – тишина.

Так древнегреческий ни на что и не пригодился. Впрочем, нельзя же исключить, что под самый конец Печерин взял и перевел всего, предположим, Плутарха. И рукопись перевода сжег в камине.

2012. № 5

Александр Житинский. Лестница. Плывун: Петербургские повести. СПб.: Прозаик / Геликон Плюс, 2012.

Последняя прижизненная – первая посмертная книга Александра Николаевича. Он умер в январе.

Между этими двумя повестями – 50 лет. Одна написана с волнением, доходящим до слез, другая – с невеселой улыбкой. В одной написано, что выхода не видно, но должен же он быть, потому что, когда выхода нет, жить нельзя. В другой – что выход было отыскался, но оказался ловушкой, и опять нельзя жить, но волноваться уже нет смысла: похоже, что все кончено, – а значит, кому-то придется попытаться начать все сызнова.

Ощущение исторического момента передается метафорой. Городской, архитектурно-строительной.

Метафора материализована и превращена в сюжет.

Сюжет наполнен воздухом времени. Воздух, конечно, рано или поздно уйдет, но не сразу, не сразу.

Метафоры останутся.

Без Житинского в Петербурге стало еще темней и скучней.

Уильям Шекспир. Макбет / в переводе Владимира Гандельсмана; Гамлет / в переводе Алексея Цветкова. М.: Новое издательство, 2010.

Как сказал бы покинувший нас С. Гедройц: кто я такой, чтобы судить об этой книге? Но уж больно обидно, что имеющие это право почти не воспользовались им. Наверное, оттого, что пришлось бы писать выспренние банальности типа: знаковое событие в истории русской культуры и т. п. Переводчики не любят баловать друг друга такими оценками. Поэты – и подавно.

В общем, они как хотят, а я скажу: эта книга отличается от всех других просто на ощупь. Как аккумулятор или магнит. Пальцы чувствуют какой-то заряд; какую-то избыточную тяжесть.

Тяжесть ярости и отчаяния, излучаемых обоими текстами. Тяжесть труда.

Культура, в которой Шекспира переводят поэты, и не по заказу с предоплатой, а потому что заставила внутренняя жизнь, – такая культура, не поспоришь, существует. Хотя лично у меня, не скрою, были и остаются некоторые сомнения.

В общем – да, событие; да, культуры; да, некий знак.

Иван Левдоров. Рукотворная фактология (заметки о «Юджине Онегине» В. Набокова). М.: Вебов и книги, 2011.

Исключительно тонкая работа. Урок скрупулезности. Без сильной лупы или даже микроскопа как следует не оценить. Как пейзаж или портрет, выгравированный на зернышке риса.

Тем более – не пересказать, потому что в тексте нет ни единого лишнего слова. Передать его содержание короче, чем это сделал автор, – нельзя.

Как-то я не обращал внимания, что имеющиеся переводы набоковского комментария к «Онегину» сделаны по первому изданию, 1964 года, хотя есть более позднее, автором пересмотренное, – 1975-го. Это действительно странно.

И не придавал значения обстоятельству вообще-то существенному: что Набоков-то издал – а главное, создал, – а до и после выхода в свет рекламировал – не комментарий, а свой перевод романа «Евгений Онегин». Свой перевод, лучший из возможных, затмевающий все остальные. Книга называлась: «Eugene Onegin. A novel in Verse». Название обозначало объем творческой задачи. И люди, чьей обязанностью было (и чья квалификация позволяла им) оценить, насколько Набоков с ней справился, – констатировали (с огорчением или злорадно), что прекрасен только комментарий. А перевод – не особенно. Кое-чьим другим в кое-каких отношениях довольно явно уступает.

Положим, это не наша печаль, но все-таки неприятно. Высказываний, в которых самооценка неоправданно завышена, у Набокова многовато; его книга все равно гениальная (благодаря присутствию в ней этого комментария), но иногда Набоков попадает – вернее, сам ставит себя – в положение смешное.

А с другой стороны – могло ли быть иначе? Ведь он серьезно считал себя хорошим поэтом – а был (по-моему) плохим. Такого рода ошибки – ложные отношения с самим собой – не могут не влиять на отношения человека с реальностью.

Что же до того, что Набоков ненавидел своих критиков и, потихоньку пользуясь их замечаниями, притворялся, что пренебрегает (а при случае довольно мелко мстил), – именно так я это себе и представлял.

Удивляет – разве что рациональность его маркетинговой стратегии. Ну и пусть удивляет. Гений совершенно не обязан быть растяпой.

Но в общем, книга г. Ивана Левдорова рассчитана на людей, которые не боятся думать о грустном.

А. В. Жиркевич. Встречи с Толстым: Дневники. Письма / Сост., вступит. ст. Н. Г. Жиркевич-Подлесских. Тула: Издательский дом «Ясная поляна», 2009.

Жаль, что том такой пухлый: навряд ли найдется на нашей планете тысяча человек (таков тираж), способных прочитать подряд 800 страниц. А не подряд – нет особого смысла: ни одна из восьмисот сама по себе не запомнится, связь между ними непрочна; прервавшись даже на день-другой, читаешь, словно раскрыл книгу впервые, наудачу, – так легко забывается текст.

Но не человек.

По-видимому, Александр Владимирович Жиркевич (1857–1927) был один из самых лучших людей, какие когда-либо жили в России. Лучше всех положительных героев русской литературы. Ближе всех похож на князя Мышкина; только не князь, не миллионер, не эпилептик, образован не в швейцарском пансионе для умственно отсталых, а в военно-юридической академии, не подвержен гипнотической зависимости от истеричек, а счастлив в браке и семье.

И Мышкин родился лет на 15 раньше; поэтому при советской власти скитался бы по улицам какого-нибудь Симбирска хотя и таким же нищим, оборванным, голодным стариком, как бывший генерал-майор Жиркевич, но – на восьмом десятке лет, не на седьмом. Поэтому не так долго.

Что же остается общего? Доброта и благородство. Такие безупречно настоящие, что в литературном персонаже были бы невыносимы (скажут: автор совершенно потерял чувство меры), а в реальном российском прокуроре или судье все равно какой эпохи выглядят так, что окружающие, чувствуя невольную симпатию, все-таки думают: он со странностями – чрезмерно прекраснодушный – наивный – юродивый. Полагаю, последнее мнение под конец возобладало – и Жиркевича не расстреляли.

Остался обширный архив, жива самоотверженная внучка (Н. Г. Жиркевич-Подлесских – составление, подготовка текста, вступительная статья), – но сомневаюсь, что отрывки из писем, дневников и мемуаров Жиркевича увидели бы когда-нибудь свет, если бы не три его слабости (были, как видите, и слабости; не ангел же). Во-первых, он был немножко графоман, во-вторых, коллекционер, а в-третьих, страдал (хотя это только так говорится; на самом деле – наслаждался) невинным таким снобизмом, или как назвать эту разновидность тщеславия, когда человек любит завязывать и поддерживать знакомство со знаменитостями.

Короче говоря, Жиркевич состоял в переписке с Фетом, Лесковым, Апухтиным, Репиным и другими, но главное – с Львом Толстым. Получил от великого писателя около десятка писем. Трижды (если не ошибаюсь) побывал в Ясной Поляне. Все запомнил в подробностях, а переписку сохранил.

В ней есть смешное: Жиркевич прислал Толстому свою поэму (!) с просьбой сказать о ней «пару слов» (!). Толстой не поленился, сказал. Но Жиркевич этого так не оставил:

«Вместе с Вашим письмом я получил письмо от И. А. Гончарова, в котором он буквально пишет мне: “У Вас значительный творческий талант. Вы создали типы двух денщиков, майора и его дочери”. Дорогой Лев Николаевич! Я теперь сбит с толку… <…> Вы советуете мне бросить литературу… Не могу, не в силах!! Я брошу писать стихи, следуя Вашему совету. Но кто знает, быть может, в прозе мне удастся сказать что-либо если не новое, то правдивое, верное…»

Но как бы там ни было, Жиркевичу выписан пропуск в историю культуры на том основании, что он был лично знаком с самим Львом Толстым. И книга вышла под эгидой одноименного музея. В ней имеется забавный (по названию) раздел: «Друзья и знакомые Жиркевича о Толстом». И отличная статья В. Я. Курбатова (предисловие) – опять же про Л. Н. Т.

Все как полагается. Но главный интерес и ценность книги – все-таки в том, что на свете реально есть, бывают (ну или по крайней мере были) добродетельные люди. Люди чести. Прекрасные души. Отрывки из дневника, который Жиркевич вел (1915–1923) в Симбирске (с. 361–364), – определенно стоит прочитать. Но чтобы почувствовать и оценить этот трагический документ – возможно, стоит прочитать и все остальное.

Viktor Pivovarov. The Philosophical Papers of Olga Serebryanaya. Frankfurt am Main: Galerie LA BRIQUE, 2011.

Два чувства: одно, несомненно, – зависть; другое похоже на счастье. Так всегда бывает, когда видишь и слышишь блестяще умных людей.

Виктор Пивоваров – тот самый, очень известный художник. Ольга Серебряная кроме того, что работает на «Радио Свобода», пишет, оказывается (я раньше не читал), философские эссе. С восхитительными названиями: «Систематика хаоса», «Тень морковки», «Мыши дискурса». Оба сейчас проживают, насколько я понимаю, в Праге. Дружат. Переписываются (вероятно, по e-mail).

И вот они затеяли сосредоточить эту свою переписку на проблеме мышления. Что такое мысли? откуда они берутся? куда деваются? почему невозможно передавать их прямо, не прибегая к символам (то есть словам, изображениям и т. д.)? То есть это я так примитивно излагаю, а философский диалог этих людей – в котором В. П. участвует не только текстами, но и картинами, – диалог, говорю же, блестящий. Изящество и глубина. И та простота, с которой удается говорить о самом сложном, только если осознаешь его как личное; как жизненно важное.

А ведь это чистая правда, что всегда были и до сих пор встречаются такие люди, для которых мысли – чужие и свои, но совсем чужих и совсем своих, кажется, не бывает, – реальней всего другого и дороже всего. И прекрасней. И процесс их создания и обмена ими – наивысшее из наслаждений.

Ах, как чудесно пишет В. П. о картинах (К.-Д. Фридриха и Ж.-Л. Давида и Пикассо)! Как чудесно пишет О. С. про Спинозу (которого и я люблю) и про Лейбница (которого я тоже люблю, но не понимаю, – а она понимает)! Скольких еще они называют – совершенно между прочим – авторов, которых я не читал – и, наверное, уже не соберусь, и так мне и надо, а все-таки жаль!

Главное, эта книжка создает волшебную иллюзию: будто все можно высказать. Будто реальность поддается пониманию (даже если не вся, то недоступные зоны можно хотя бы обозначить и недоступность их осознать), а понимание конвертируется в текст по вполне приличному курсу. Хотя речь идет как раз о том, что все это вообще-то неосуществимо.

Сам себе кажешься умней.

Забыл сказать: это не совсем книжка. Это, насколько я понял из немецкого предисловия, каталог выставки. Состоявшейся в мюнхенской вот этой самой Galerie LA BRIQUE. Из текстов О. С. и В. П. тут только отрывки; картины В. П. тоже, наверное, воспроизведены не все. Вот бы переиздать в России. Не только для нашего с вами удовольствия. В ранней молодости – вот когда такие книги надо читать. Попади эти философские тетради в руки старшекласснику или студенту – глядишь, его «мыслительная машинка» включилась бы вовремя и закрутилась бы в правильную сторону и с нужной скоростью. С достаточно высокой.

И еще забыл: иллюстрации замечательные. Тут и живопись, и нарисованные Виктором Пивоваровым обложки книг (верней, вот именно тетрадей) Ольги Серебряной. Остроумно, лаконично и очень красиво.

Все вместе – какой-то другой мир. Необыкновенно светлый.

Боюсь, что зависти во мне все-таки больше, чем счастья.

2012. № 6

Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском / Пер. со шведского Бенгта Янгфельдта. М.: Астрель; CORPUS, 2012.

Иосифу Бродскому, как и всем смертным – и в отличие от большинства положительных персонажей хорошей литературы, – случалось говорить глупости.

«Мне хотелось бы, чтобы Горбачев вел себя как просвещенный тиран, – говорил он. – Он мог бы расширить свою просветительскую деятельность до неслыханных пределов: я бы на его месте начал с того, что опубликовал на страницах “Правды” Пруста. Или Джойса. Так он действительно смог бы поднять культурный уровень страны».

Мотивы некоторых решений Бродского, как почти у любого литератора, бывали недостаточно высоки.

«Когда в мае 1991-го ему предложили стать поэтом-лауреатом Соединенных Штатов (должность при Библиотеке Конгресса), он согласился по двум причинам: во-первых, он не хотел, чтобы пост занял другой кандидат, как он мне объяснил, не называя конкретного имени; во-вторых…»

Бродскому иногда изменяло чувство такта. В интервью для шведской прессы, глядя в глаза шведскому слависту, он ввернул:

– Вообще, я думаю, что самые умные люди – это поляки. И это всегда так было. Это единственные европейцы в некотором роде.

Бродский бывал высокомерен до грубости. Однажды в гостях спросил какую-то молодую женщину, чем она занимается, – и «когда та ответила, что она писательница, он спросил, с чего она взяла, что у нее к этому есть способности». Это особенно несимпатичный эпизод; ни Сьюзен Зонтаг, о нем рассказавшая, ни Бенгт Янгфельдт, ее цитирующий, не помнят (или как будто не помнят), что этим самым вопросом донимал когда-то самого Бродского советский суд.

Бродский нехорошо говорил по-английски; когда волновался – то иной раз настолько нехорошо, что слушатели его докладов не понимали ни слова.

Английские стихи Бродского, похоже, не прекрасны; во всяком случае, не всем британским критикам нравятся. Рецензия Кристофера Рида на сборник «To Urania» (1988) озаглавлена: «Великая американская катастрофа». Крейг Рейн, разбирая посмертно изданные сборники англоязычных стихов и эссе Бродского, обозвал его «посредственностью мирового масштаба».

Философские максимы Бродского образуют конструкцию, основанную «на цепи силлогизмов, каждый из которых спорен». Утверждения типа: поэт – инструмент языка; или: эстетика выше этики – не обязательно считать истинными; Дж. М. Кутзее, например, оспаривает их довольно убедительно; а Лев Лосев объясняет чрезмерную категоричность Бродского «отсутствием формального образования, в частности лингвистического».

Все это не очень-то приятно читать (а Бенгту Янгфельдту, наверное, – писать), но кто же виноват: это говорят о Бродском разные другие, а Б. Я. старается по мере возможности возразить; главное смягчающее обстоятельство (да не смягчающее, а просто главное, в свете которого все остальное – ерунда): Бродский же был поэт.

Да, кстати: а какой он был поэт?

Бенгт Янгфельдт думает: это был русский Оден. И Бродский сам признавался:

– Вы знаете, дело в том, что я иногда думаю, что я – это он. Разумеется, этого не надо говорить, писать, иначе меня отовсюду выгонят и запрут…

«Духовное родство с Оденом, – пишет Б. Я., – привело к такому близкому отождествлению, что иногда действительно трудно установить границы между цитатами из Одена и оригинальным текстом Бродского».

Еще раз:

«Бродский знал Одена наизусть, и в некоторых случаях формулы последнего вошли почти буквально в плоть его собственных произведений, сознательно или бессознательно».

Вообще-то, эти две фразы, будь они подкреплены хотя бы дюжиной примеров, могли бы кого-нибудь вроде меня по-настоящему огорчить. К счастью, Бенгт Янгфельдт ограничивается одним-единственным: начало такого-то доклада, прочитанного Бродским, – «чистый парафраз» такой-то реплики из такой-то поэмы Одена.

Аналогия, однако, представляется Бенгту Янгфельдту крайне существенной:

«…защищая Одена, Бродский защищал самого себя – он ведь был Оден. У этих двух поэтов действительно много сходных черт – и в поэтике, и в технике стиха, и в жанровом многообразии. Влияние или конгениальность? И то и другое».

Что тут скажешь? А ничего и не скажешь. Продолжение этого разговора возможно только в кругу людей, равно отлично разбирающихся как в английской, так и в русской поэзии. Боюсь, узок этот круг. Читатели книги Бенгта Янгфельдта войдут не все. Меня не примут точно. Об У.-Х. Одене я знаю не больше, чем написано в этой же книге: «рано состарился из-за злоупотребления амфетамином, алкоголем и табаком» и в последние десятилетия «считался поэтом, растратившим свою поэтическую мощь».

Ну и как Бродский представлял себе эту мощь:

– …в русской поэзии был человек, были два или три автора, которые более или менее, если их сложить вместе, могли бы дать Одена. Это Вяземский и Алексей Константинович Толстой. Из них двоих могло бы получиться что-то именно в этом роде.

Что-то занятное, да. Оба были антилирики. Ни тот ни другой не был гений. Пасьянс не сходится, хоть убейте. Все четыре короля – из разных колод.

А книга Бенгта Янгфельдта – очень ценная. Практически безупречная. Биография Бродского (экзотическая, советская половина ее) изложена так ясно и кратко, что лучше просто нельзя. Мир идей Бродского (политических и прочих) представлен достаточно полно. Мемуарные фрагменты держат дистанцию, но исполнены сочувствия.

И так тщательно выровнен тон.

Так тщательно, что, если бы эту книгу написал посторонний Бродскому человек – обыкновенный высококвалифицированный зарубежный славист, да еще из молодых, – все было бы более чем в порядке.

А не тот, кто потратил на Бродского значительную часть своей жизни – литературной и личной. Не тот, кто проговаривается: «В личном плане я, можно сказать, чуть ли не расшибся о его стихи и прозу, так они потрясли меня…»

То-то и оно, что потрясли. Тождеством звука и смысла. Которое ведь забывается. И действие гипноза проходит скорей, чем жизнь. Поэт оказывается – если все как следует припомнить и сообразить – совсем не похож на свои стихи. Тексты становятся просто текстами. Подлежат оценке, переоценке, уценке, – а это разочарование, это утрата. Тогдашнего будущего нет нигде – и в них тоже. Похоже, что его и не было. Что-то такое, очень печальное, случилось с первыми читателями Александра Блока. И может случиться с нами. Я, например, все собираюсь в последний раз перечитать подряд все стихи Иосифа Бродского – и боюсь. Теперь – и подавно: вдруг примерещатся князь Вяземский и граф Толстой А. К. в обратном переводе.

А впрочем, вполне возможно, что это моя пустая выдумка и для Бенгта Янгфельдта все не так. Просто у него такой объективный ум и спокойный характер. Довелось лет десять подряд наблюдать вблизи интересное явление природы – профессиональный долг требует от ученого описать его беспристрастно и всесторонне.

Непременно, непременно отметить, что Бродский был очень умен. Например, он написал:

«…то, что вы называете “коммунизмом”, было человеческим падением, а не политической проблемой. Это была человеческая проблема, проблема нашего вида, и потому она имеет затяжной характер».

И он предугадал – в 1983 году! – что Перестройка (если она будет) кончится реставрацией «политического и, если угодно, нравственного климата николаевской России».

А еще он сказал нечто самое важное: – Существует критерий человеческого поведения и всего остального, который дается не обществом, а создается литературой или историей литературы.

Я думаю, что люди должны себя вести как литературные герои, а не как герои нашего времени.

Воспоминания о Корнее Чуковском / Сост. и коммент. Е. Ц. Чуковской, Е. В. Ивановой. М.: Никея, 2012.

Тут тоже почему-то не обойтись без цитаты из Бродского:

И громоздкая письменность с ревом идет на слом, Никому не давая себя прочесть.

Кто-кто, а Корней Чуковский знал, как любят читатели производить над писателями (не над естествоиспытателями! не над композиторами! не над живописцами!) беспощадную мыслительную операцию, называемую: «понимать». Собственно говоря, он сам – лучший критик – научил русскую публику этой забаве и приучил к ней. Решать писателя, как кроссворд. Как шараду. Выводить «жизнь и творчество» из одной какой-нибудь цветной запятой – а потом сводить к яркой точке.

Больше всего он боялся, что это проделают с ним. И на каждого из окружавших смотрел как на потенциального мемуариста – то есть врага. Сам был мемуарист. Выработал сложную, неумолимо последовательную систему самозащиты.

Ведь что значит – понять человека (а писатель – тоже человек до некоторой степени)? Это невозможно, если не угадать или не подслушать, что сам этот человек думает о себе. Тут и бери его тепленьким. Немного смешным, как все.

Стало быть, самое главное – никому никогда ни за что не проронить про это ни единого серьезного слова. Если все-таки не выдержал – пережить любого, кому проронил. И постоянно притворяться, что постоянно притворяешься. А слог привязать к наивной такой, искренней ноте – одной и той же.

Никому не дал прочесть себя. А так называемая советская власть никому не дала вовремя прочесть лучшие его книги. Загадочный человек-гора. До чего большая гора – уже почти никому не видно.

До чего загадочный человек – можете лишний раз убедиться. Его стратегия оказалась безукоризненной. Уж на что опрощающий, снижающий жанр – «воспоминания о». Какого хочешь сочинителя низведут в персонажи. Но только не Корнея Чуковского. Он остается литературным героем. Центром блестящих текстов, проникнутых изумлением.

Один называется: «Памяти детства». Другой – «Белый волк». Третий – «Талант жизни». Авторы: Лидия Чуковская; Евгений Шварц; Павел Бунин.

Много и других – содержательных и достоверных документов. Из каких обычно состоят качественные сборники воспоминаний. Но только этот – благодаря этим троим авторам – не позволяет вам решить, дочитав, что итог подведен.

«Он был окружен как бы вихрями, делающими жизнь возле него почти невозможной. Находиться в его пределах в естественном положении было немыслимо, как в урагане посреди пустыни. И, к довершению беды, вихри, сопутствующие ему, были ядовиты».

«Потому ли, что он всегда, при всем своем интересе к людям, ощущал непоправимость одиночества? Потому ли, что изначально не верил в любые другие способы глубокого общения с людьми, кроме как через искусство? И всего себя подчинял труду? Потому ли, наконец, что униженность, испытанная им в юности, навсегда искривила его доверие к другим и к себе? Отучила от прямоты? Почему бы там ни было, а дружбы его отличались неровностью, взрывчатостью; другом его оставался только тот человек, кто в состоянии оказывался беззлобно переносить отливы. Отливы чего? Не то чтобы симпатии, но пристрастного, сосредоточенного внимания…»

«…с пафосом читает: “Муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем…”

Я. Втрое надо было…

К. И. (как бы останавливаясь с разбега, тупо на меня смотрит). Что – втрое?.. Кто – втрое?

Я. Ремень… ремень втрое сложить – может, помогло бы?..

К. И. (с нехорошим знанием). Едва ли…»

Не надейтесь, голубчики. Не на такого напали. Корнея Чуковского вам не понять. Он не для этого. В крайнем случае, можете восхищаться.

2012. № 7

А. А. Матышев. Энциклопедия репрессированных авторов. 1917–1987. Биобиблиография советской трагедии. Т. 1: А – Б. СПб.: Издание автора, 2012.

Кого я, честно говоря, не понимаю – это Бога. Повторять ошибку, которую осознал. О которой уже пожалел горько. Вполне убедившись – за десять-то тысяч лет, – «что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время».

Давши, главное, Самому Себе слово – все это прекратить.

«И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем.

И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил, от человека до скотов, и гадов, и птиц небесных истреблю; ибо Я раскаялся, что создал их».

Но вот же какая странная непоследовательность (о человеке я сказал бы: взбалмошная бесхребетность): кран был открыт не прежде, чем Ной усвоил идею ковчега и законсервировал весь наличный генофонд. Ясно, что потоп ничего не решил и все закрутилось по новой.

Тем более что, например, запрет убивать был озвучен лишь еще через тысячу-другую лет, причем поставлен в кодексе на шестое место. Поскольку, значит, пять других предписаний важней. А тем временем прогресс – технический и социальный – пускай себе идет семимильными шагами.

Удивительно ли, что в конце концов массовый забой людей сделался способом, и целью, и содержанием существования целых государств – хотя и немногих, зато крупных.

Казалось бы: ну всё, это предел, порезвились, и хватит; свернуть декорации, выключить освещение. Но даже ничего подобного потопу не наблюдается. Вместо выразительных и окончательных санкций – какой-то ямочный ремонт. То ли момент упущен, то ли контроль утрачен. То ли, несмотря ни на что, опять вступает в дело привычный синдром – надежда, что нынешние симпатичные малыши, когда вырастут, почему-нибудь не разобьются, как обычно, на негодяев и жертв.

Но хотел бы я знать: по какой причине это может случиться? Не из-за книг же вроде этой. Книги тут ни при чем. И тиражи ничего не значат.

100 экз.? Лет тридцать назад это был фантастически огромный тираж. Его хватило бы, чтобы Матышев А. А. получил длительный уголовный срок и всемирную известность.

Книга, кстати, очень хорошая. Читаешь даже не без увлечения. Со все усиливающейся тоской.

Двести восемнадцать историй загубленных душ – всего лишь двести восемнадцать, – отобранные и сопоставленные по признакам заведомо случайным (место фамилии в алфавитном списке и участие в словесности), дают объективное и едва ли не исчерпывающее представление об основных вехах славного пути СССР.

А также единичные, но реальные примеры (Г. М. Александров, А. А. Амальрик, Д. Л. Андреев, Николай Аржак, Н. В. Баршев, А. Н. Боратынский, И. А. Бродский) бесстрашного поведения. (Что если они, примеры-то эти, и удерживают Кое-Кого от окончательного решения человеческого вопроса?)

Алфавит требует еще пятнадцати книг такого же объема, справедливость – еще ста тысяч. Но практическая необходимость помалкивает.

Все взрослые и так давно всё поняли. (Ведь и «Архипелаг ГУЛАГ» тоже написан, напечатан, кое-кем даже прочитан, – а толку?) Лишь негодяи терпеливо притворяются дураками. Изучая особенности мышления жертв.

Марк Солонин. ДРУГАЯ хронология катастрофы 1941. Падение «сталинских соколов». М.: Яуза; Эксмо, 2011.

Еще один смешной (не обижайтесь) человек. Тоже ревнитель правды. Поборник истины. Сам только что потерпевший – вместе с нею – катастрофу. Действительно отчасти забавную. В отличие от той, которую он описывает в этой книге и в других.

А давно ли я мысленно ему аплодировал! Казалось, ему везет. Казалось: еще немного – еще несколько лет, еще несколько книг (с его-то упорством, с его-то работоспособностью) – и затея, казавшаяся поначалу совершенно безнадежной, увенчается частичным успехом.

По узкой-то специальности он – истребитель вранья. Причем самого тяжелого – военного.

(«– И интересней всего в этом вранье то, – сказал Воланд, – что оно – вранье от первого до последнего слова.

– Ах так? Вранье? – воскликнул кот, и все подумали, что он начнет протестовать, но он только тихо сказал: – История рассудит нас».)

Это выглядело так: пустынная местность, от видимого края до другого видимого края перегороженная высоченной – с небоскреб – стеной. Подбегают какие-то люди (не один же Марк Солонин занимается историей войны), быстро-быстро пишут на стене какие-то цифры и отбегают; после чего то один блок, то другой вываливается из стены и рассыпается в пыль. И в какой-то момент возникает иллюзия, будто стена рано или поздно покосится хотя бы слегка и из-за нее покажется краешек истины.

Но не тут-то было. Это была именно иллюзия. Возникшая из-за того, что Марк Солонин, некоторые его коллеги и многие читатели (в том числе и я) использовали ошибочную методологию. Неверно оценили сопротивление материала. Впали в философское заблуждение.

Видите ли, дамы и господа, мы исходили из предпосылки, что у вранья есть две роковые, неустранимые слабости.

Первая: оно выдает себя за истину. По крайней мере выдавало раньше. Обычно. Как правило. Чаще всего. Признавая, стало быть, ее превосходство и свою сравнительную ничтожность.

Этой его стеснительностью, или застенчивостью, – а прямо говоря, трусостью – этой неспособностью вранья гордо сверкнуть очами: дескать, вот оно я, извольте же молчать и слушать! – люди вроде Марка Солонина пользуются (пользовались прежде) для побед над враньем – разумеется, временных и частичных. А как только что выяснилось – просто мнимых.

Победой над враньем эти люди считали его разоблачение. Наивно полагая, что, как только вранье разоблачено – то есть как только удалось неопровержимо доказать, что оно действительно вранье, – оно перестает существовать или, во всяком случае, действовать.

Техника разоблачения разработана до мелочей. Марк Солонин владеет ею блестяще. Она основана на второй, действительно неустранимой слабости вранья: оно вынуждено то и дело противоречить не только фактам или там документам (которые легко спрятать и/или уничтожить), – но и самому себе. Такова его природа. Особый статус отношений речевой активности – с мыслительной. (Лживых мыслей, как и лживых вещей и даже слов, – не бывает. Лживыми бывают только предложения. И люди.) И вот когда вранье наезжает само на себя – тут его тепленьким и берут.

Как в этой книжке. Написанной для опровержения одной фразы из моего школьного учебника. И вузовского. Когда-то я должен был знать (и знал) ее наизусть, теперь забыл. Что-то вроде того, что, внезапно напав на мирно спящие аэродромы, вражеская армада уничтожила большую часть советских самолетов еще на земле; в первый же день войны, прямо с утра.

Потратив очень много ума и труда, Марк Солонин разрушил это утверждение полностью. Лишь немногие из советских самолетов погибли в первый день на аэродромах. И немногие погибли в воздушных боях. Все подсчитано скрупулезно. Больше нет ни малейших сомнений, что «неучтенная убыль» (11 тысяч самолетов за первые месяцы войны) должна быть объяснена иначе. И даже стало понятно – как.

Ну и что? Начнем, что ли, писать в учебниках правду? А зачем?

В стене открывается внезапно отверстие, типа бойницы, в нем показывается министр культуры и произносит такие слова:

– Факты сами по себе значат не очень много. Скажу еще грубее: в деле исторической мифологии они вообще ничего не значат. Все начинается не с фактов, а с интерпретаций. Если вы любите свою родину, свой народ, то история, которую вы будете писать, будет всегда позитивна.

Вот, собственно, и все. Слышите, г. Солонин? Всех касается, а вас в первую голову. Понятия «истина» и «ложь» на территории РФ отменяются как потерявшие смысл. Ценность любого высказывания определяется исключительно единорогами. Приятное единорогам считается полезным для населения. Впрочем, если угодно, то и наоборот. Короче, бросайте вы это свое безнадежное и опасное дело.

Пока не забодали. Пока делают вид, что им на вас наплевать:

– Если вы наивно считаете, что факты в истории главное, то откройте глаза: на них уже давно никто не обращает внимания. Главное – их трактовка, угол зрения и массовая пропаганда.

Так и есть. Со всеми вытекающими. См. выше, в предыдущей книжке.

2012. № 8

Михаил Лемхин. Вернуться никуда нельзя. Разговоры о кино, фотографии, о живописи и театре. СПб.: Читатель, 2012.

Не прочитать эту книгу было бы ошибкой. Которую вы, наверное, сделаете. (Знаю – почему, да неохота формулировать.) Но ничего страшного: ее прочитают ваши дети или скорее внуки, если будут не невежды.

Кстати, она дала мне лишний раз (точнее – два раза: я еще и перечитывал) убедиться, какой невежда я сам, какой провинциал. Не видел этих фильмов; не читал этих книг; не слыхивал про авторов; даже о фактах некоторых, на Западе любому интелю моего, среднего пошиба, известных чуть не с детства, – понятия не имел. Как много интересного случилось на свете, пока я, так сказать, жил. То-то иностранцы – из деликатности – как завидят бывшего советского, так сразу: а что вы думаете о Достоевском? а о Толстом? Ну да, ведь любой житель острова Пасхи – потомственный специалист по монументскульптуре.

Правда, с Михаилом Лемхиным западный не выше среднего тоже чувствовал бы дискомфорт: Лемхин, конечно, всегда в курсе дела, но у него своя собственная палата мер и весов. Не даст насладиться единомыслием. К тому же спорщик. Хотя и очень странный: не настаивает на своем, а разными хитростями добивается, чтобы ваше было вами же додумано до конца и высказано как можно ясней.

Поэтому помещенные здесь интервью – совсем не интервью, а действительно самые настоящие разговоры. Незаурядных людей. (Отара Иоселиани. Алексея Германа. Александра Сокурова. Душана Макавеева. Александры Пелоси. Андрея Некрасова. Юрия Мамина. И др.) О важных вещах. В которых эти люди разбираются. И которые их волнуют.

Такие разговоры бывают в романах. Причем в хороших.

И рецензии Михаила Лемхина – тоже не рецензии, а новеллы. Он увлекательно рассказывает сюжеты фильмов. Биографии авторов. Вообще истории разных людей.

Вдруг припомнит что-нибудь из собственной жизни – и это опять же проза высокого качества.

Короче говоря, книга отлично написана, но слога не замечаешь, оттого что все время слышишь работу ума. Одного из нетипичных умов, образовавшихся в одной отдельно взятой империи зла в период ее полураспада. Страдающих сверхчувствительностью к оставшемуся от нее смраду. Такое же политическое обоняние было, например, у Бродского.

Потому что это ведь не метафора – что Зло бывает государствообразующей силой. И запах ничем не ограниченной глупости – тоже не выдумка, и кто дышал им хоть несколько лет подряд, хотя бы в детстве-отрочестве-юности, – тот не забудет никогда.

Типичный ум привыкает. Нетипичный – ненавидит. И, как в аэропорту служебная собака на саквояж с наркотиком, бросается и лает на любой лжесодержащий культурный предмет.

Я сам – такая собака. Мне нравится, как разбирается Михаил Лемхин с авторами дурных произведений.

Но так же нравится, как он понимает и умеет объяснить, что привносят в человеческую жизнь произведения настоящего искусства.

И я считаю абсолютно неопровержимой и единственно существенной – простую этику его эстетики. Этику со-противления путем несоучастия.

«Согласившись им помогать (не важно, в какую форму они одеты), – ты действительно помогаешь им, как бы ты себя ни оправдывал. Спасаешь ли ты свою жизнь, жизнь своей семьи, надеешься ли ты их переиграть. Не надейся. У тебя не было иного выбора? Ты не сразу осознал, чего от тебя хотят, а потом уже некуда было отступать? Твоим мнением вообще никто не поинтересовался? В этом-то и трагедия. Не важно, отведена ли тебе роль жертвы или палача. Расклад всегда тот же самый: ты согласился – значит, они получили то, чего они хотели. Значит, они выиграли, а ты проиграл».

Коготок увяз – всей птичке пропасть. Вроде бы очевидно, – а многие, в том числе и западные, не догоняют. А классовая борьба свирепых с боязливыми все обостряется.

Догадались бы, что ли, американцы эту книжку перевести. Тем более Михаил Лемхин живет и пишет там, у них, в Сан-Франциско.

Вердикт: Березовский против олигархов / Пер. с англ.; сост. Ю. Фельштинский; авт. предисл. Б. Березовский; Б. Немцов; Э. Стефенсон. М.: Рид Групп, 2012.

А это просто попалось под руку. Почти семьсот страниц большого формата, в твердом переплете с суперобложкой, пятитысячный тираж. Скорлупа от выеденного яйца, стоившего 50 000 фунтов стерлингов.

Дело было так. В октябре 2004 года по ящику показали телепередачу «К барьеру!». В которой Фридман, банкир, задел доброе имя бизнесмена Березовского. Бросил на него тень. Употребив глагол «угрожал». Дескать, в телефонном разговоре (о том, кому владеть газетой «Коммерсантъ», подробности совсем не любопытны) Березовский ему угрозил. Дословно: «Даже мне он угрожал. Он всем угрожал. У него работа такая».

Вот за эти слова Березовский притянул Фридмана к суду. Английскому. Высокому. В Лондоне. Поскольку и там – как это ни странно – есть, оказывается, люди, которые время от времени смотрят НТВ, и реплика Фридмана теоретически могла отрицательно повлиять на мнение этих людей о Березовском. Подмочить его деловую репутацию.

Суд состоялся в мае 2006-го, продолжался десять дней. Присяжные заседатели, свидетели (почти сплошь – богачи из России), судья и адвокаты в мантиях и париках – всё как в кино. Обсуждалась, конечно, проблематика глагола: роняет ли он как сказуемое морально-экономический облик подлежащего? и если роняет, то поделом ли в данном случае?

Заодно – в порядке углубления в контекст – подробно рассмотрели при свете совести механизм принятия решений в РФ (оказавшийся чем-то вроде организма: множество особей, сросшихся хвостами; россыпь глаз, горящих неистовой злобой).

На вопросы о глаголе присяжные ответили: во-первых, роняет; а во-вторых, не факт, что поделом. В силу чего м-р Фридман м-ру Березовскому полста тысяч фунтов да отслюнит.

А в этом, значит, фолианте собраны все материалы дела – от первичной исковой телеги до заключительного слова судьи:

– Все, что мне остается теперь, – это сказать несколько слов вам, господа присяжные. Я думаю, вы все видите, в каких сложных условиях может иногда проходить работа присяжных. И у вас определенно был период большого напряжения, особенно в последние два или три дня…

Они, наверное, пытались воспользоваться своим интеллектом. А ведь Тютчев предупреждал. И свидетель Немцов, излагая (не помню зачем) процедуру назначения председателя совета директоров Газпрома, подтвердил:

– …Если я буду описывать все наши разговоры, включая разговоры с Черномырдиным, то боюсь, некоторые дамы будут вынуждены покинуть эту комнату, знаете ли, потому что иногда мы употребляем очень специфические слова. Очень трудно перевести их на английский и очень трудно их объяснить.

Невероятно смешная книжища. Никогда не читал ничего скучней.

Вот Березовского спрашивают: имел ли он возможность влиять на содержание программ принадлежавшего ему ОРТ? Секунду, говорит Березовский. Непорядок. Не вижу Библии. Типа того, что как раз настроился говорить всю правду и ничего кроме, – но как бы этот порыв не пропал зазря.

– Секунду. Да, хорошо, я отвечу на ваш вопрос. Но мне просто интересно, вы не дали мне Библию, чтобы я подтвердил, что говорю правду. Одного раза достаточно?

Александр Крюков. Пушкин выпил со старушкой. (Массовая поэзия и массовые издания.) Воронеж: Наука-Юнипресс, 2012.

Это называется – однокорытники. Жизнь тому назад мы с автором этого труда одновременно посещали некое заведение имени Жданова. Где советская филология обнажала перед нами свои изъязвленные сосцы. Ему рассказывали про аорист и герундив, мне – не помню про что. Теперь он профессор в Воронеже, а я по-прежнему рецензент в «Звезде». Он всю дорогу, стало быть, сеет, пустынный, разумное, ну а я – веселый жнец и на дуде игрец.

Но и профессуре человеческое не чуждо, и А. С. Крюков, особенно когда был помоложе, иной раз позволял себе встряхнуться – по охотиться на дураков. Безжалостно и нескромно подстерегая момент, когда дураки особенно беззащитны, – момент вдохновения. Только дурак раскурлыкается во все горло – тут А. С. и набросит на него иронический силок.

Вот как это выглядит.

Дурак:

Я люблю в твое лицо глядеть досель,

Вот возьми попробуй эту карамель.

А. С. Крюков: «После употребления карамели можно винцо попить и потихоньку начинать вить веревки, затем играючи гнуть подковы, не нанося при этом телесных повреждений друг другу. Еще проще зевнуть и вздремнуть лет эдак на тысячу…»

Другой дурак:

Я любовь твою поставил на болты

Да вдобавок их законтрагаил…

А. С. Крюков: «Можно прибегнуть к холодной или горячей сварке, ежели болты и шплинты не удержат любови».

Ну и так далее. Дурак курлы-курлы, а умный кхе-кхе и ну-ну. А уж если вдруг попадется самка дурака и взвоет: «Он женщину, сгорая от любви, ухватит за лохматые подмышки», – просто помолчит укоризненно: вежливый же; пошутить как надо бы – не позволяет Заратустра.

Это можно еще представить себе так: сутулый очкарик на берегу моря Пошлости во время прилива. От советской любовной лирики спасения нет. Сам Писарев утонул бы вторично.

А впрочем, поэзия ведь и должна быть глуповата, не правда ли? Он ей (повелительно):

Грудь под поцелуи, как под рукомойник! Она ему (приветливо): Льни на лыжах! Льни – льняной!

В общем, это сборник ученых таких фельетонов: в первом разделе – что дураки пописывают; во втором – как они издают и комментируют классику. Второй раздел, конечно, лучше. Солидней. Тут и герундив наконец-то пригодился:

«Хорошо известное выражение Горация fuga temporum (буквально – бег времен), давшее название последней ахматовской книге, в примечаниях превратилось в fura temporium, что является полной бессмыслицей. Кроме того, авторы уверяют, будто выражение это находится в третьем томе сочинений Горация. Они, вероятно, и не подозревают, что римский поэт, живший в I веке до нашей эры, никогда не выпускал собрания своих сочинений. У Ахматовой, как и у Пушкина, речь идет о знаменитой 30-й оде, известной под названием “Памятник”, из третьей книги од Горация».

Браво, профессор! Так им и надо!

А вам, читатель, признаюсь: данная рецензия публикуется на правах коррупции. Просто захотелось послать старому товарищу – через всю жизнь и пол-России – привет.

2012. № 9

А. В. Буров. Блокада день за днем. 2-е изд., переработ. и доп. СПб.: Геликон Плюс, 2011.

Все, что разрешили обком и горлит знать про блокаду в 1979 году, когда эта хроника вышла первым изданием. Плюс «необходимые коррективы и уточнения» для не состоявшегося в 1991 году издания второго.

Минус последние двадцать лет: как если бы они нам приснились. (А что? не исключено.)

Факты как факты. Сказано: такого-то числа бомба разрушила такой-то дом – скорей всего, так и было. А такого-то числа сбито столько– то самолетов противника – тоже очень могло быть. Хотя проверить невозможно: ссылок на документы нет.

А. Буров подробно пересказывает и/или обильно цитирует статьи тогдашних газет: партийной, комсомольской, фронтовой, флотской, а также армейских, дивизионных, заводских.

Факты как факты. Ничего, кроме фактов. Никто не забыт, и ничто не забыто. Вот, например, 21 октября 1941 года обком комсомола через газету «Смена» призвал пионеров и школьников Ленинграда «быть достойными своих дедов, отцов, сестер, братьев, ушедших на фронт, и всем, чем только можно, помогать своему народу в уничтожении фашистских варваров».

А 7 ноября состоялся радиомитинг, и все выступавшие говорили «о непоколебимой решимости ленинградцев и воинов фронта отстоять колыбель Октября».

12 апреля 1942 года по радио зачитано постановление правительства о выпуске государственного военного займа – и:

«…сразу же повсеместно началась его реализация. Уже через два часа на кораблях и в частях Краснознаменной Балтики она была завершена. Полностью закончили подписку и электросиловцы. Общая сумма подписки здесь составила 165 процентов месячного фонда зарплаты…»

11 июля того же года:

«…Переходящее красное знамя 189-й стрелковой дивизии вручено коллективу завода “Большевик”, который выполнил производственный план июня на 142 процента.

В июле, правда, заводской план увеличен по сравнению с июньским в два с половиной раза. Но выступавшие на митинге обуховцы заверили защитников Ленинграда, что и увеличенный план будет выполнен. Слова рабочих звучали убедительно. Среди них было немало подлинных мастеров своего дела. Гостей, приехавших из-под Пулкова, познакомили с долбежником Тарасовым, выполняющим норму на 380 процентов…»

И так далее. В наши дни секретом этого стиля владеет только Владимир Сорокин.

Дэвид Хоффман. «Мертвая рука». Неизвестная история холодной войны и ее опасное наследие / Пер. с англ. М.: Астрель; CORPUS, 2012.

Такой же кирпич – больше 700 страниц, и такой же тираж: 3000. Еще, значит, полторы тонны макулатуры.

Хотя все изложенные факты подкреплены ссылками на документы. И могут пригодиться. Иностранным историкам для диссертаций. Вообще любознательным посторонним.

Ну и читали бы на своем английском. А переводить не стоило труда.

Про Дело Мира. (Оно же – социализма и Ленина – Сталина.) За которое Советский Союз, пока существовал, – стоял, как в песне Галича:

Мы стоим за дело мира,

Мы готовимся к войне…

Ну да, делали оружие. Потратили на него все деньги страны и всю жизнь нескольких поколений. Потом стало некуда девать. Топили в морях, взрывали, закапывали в землю, продавали навынос и распивочно. Во многих местах оставили лежать, где лежало. Что тут такого неизвестного?

Ну да, лгали помаленьку. То есть все время. Что ни химического, ни биологического – ни-ни, согласно конвенциям. Промышленное производство спор сибирской язвы? штамма чумы? Окститесь; какая чушь. Сбрасывать в какой-нибудь Северный Ледовитый ядерные отходы и реакторы с топливом внутри – ну надо же такое придумать: мы же подписали договор, что никогда.

А разные изменники нашей родины потихоньку постукивали в чужие шпионские конторы: лгут, лгут. Но причиняемый ими вред нейтрализовали служившие в тех конторах изменники других родин, т. е. герои нашей. И наоборот. Очень скучная история.

Однако не для слабонервных. Один молодой слабонервный – Энди Вебер из госдепа – прямо чуть с ума не сошел, осматривая остановленную фабрику сибирской язвы в городе Степногорск (Казахстан):

«В здании № 221 Вебер забрался на один из ферментеров объемом двадцать тысяч литров и высотой с четырехэтажный дом и посветил фонариком внутрь. Цилиндр был сделан из специальной стали и покрыт внутри смолой. Вебер увидел мешалки, подключенные к центральному стержню, взбалтывавшему споры сибирской язвы. В этой темноте он не мог разглядеть дно, но в полной мере ощутил невероятный масштаб производства. В водовороте камеры должны были крутиться триллионы спор сибирской язвы – достаточно, чтобы уничтожить население целых государств…»

А как же? А ты что думал? На то оно и население (вражеских тем более государств), чтобы уничтожать его, если не сдается, правда ведь? Но этот Вебер остолбеневает:

«Я никогда не верил в эти рейгановские слова об “империи зла”. Я был продуктом либеральной восточной школы, учился в Корнелле, но теперь буквально оказался лицом к лицу со злом…»

Эпилог утешительный: Америка России подарила пароход. В смысле дала долларов на обеззараживание местности.

«Фабрика сибирской язвы в Степногорске… была ликвидирована. На острове Возрождения были обнаружены одиннадцать могильников с сибирской язвой; этот розовый порошок, напоминавший мокрую глину, извлекли из земли, и патогены были нейтрализованы. В степи у южной границы России была за миллиард долларов построена фабрика, на которой должны быть уничтожены огромные запасы химического оружия, в том числе зарина, находящегося на близлежащих складах. На химическом комбинате “Маяк” Соединенные Штаты за 309 миллионов долларов построили огромное укрепленное хранилище для хранения избыточных ядерных материалов…»

Ну-ну.

Доллары вроде бы все еще капают.

Пока я сочинял эту рецензию, на сайте «Новой газеты» появилось сообщение: «27 июля около 9 утра на заводе по уничтожению химического оружия при в/ч 21225 “Почеп-2” произошла утечка 6 тонн нервно-паралитического вещества VX».

Вообще-то книга Хоффмана называется: The Dead Hand. Без дополнительных кавычек.

С. И. Чупринин. Русская литература сегодня: Малая литературная энциклопедия. М.: Время, 2012.

Тоже книга огромная: тысяча страниц!

И вот ей никогда ничего не сделается. (Если, конечно, Дело Мира не восторжествует на планете.) Ни через двести лет не устареет, ни через триста. Несомненно – а почти не верится. Как это? Реальный, даже знакомый человек взял и сделал что-то такое, чего не смог бы ни один другой. Создал настоящую ценность. Бессмертную вещь.

Для немногих. Ну, библиотекари попользуются, филологические кафедры во всем мире запасутся. На всякий случай. Как образцовое, в высшей степени толковое библиографическое пособие. А также био-.

Хотя инвентаризируемый в данном сочинении мирок – между нами говоря, довольно жалок. Или смешон, кому как.

«2431 писатель…

131 творческий союз…

538 литературных газет, журналов и альманахов…

99 издательств…

177 фестивалей, литературных праздников, конкурсов и книжных ярмарок…

579 литературных премий…»

Для людей снаружи все это не особенно любопытно. Из людей внутри каждый интересуется только собственной траекторией.

Кроме Чупринина. Он – исключение.

Он держит всю эту литературу в своей голове. И в каждый момент реального времени видит ее всю целиком. Мне нечем это объяснить, кроме страстной любви.

Но за что же ее – в нынешнем убогом состоянии – любить?

По-видимому, просто за то, что все-таки она – литература. Падшая правнучка той, прекрасной.

Все еще, пока еще литература. Еще не до последней точки растворилась в воздушном океане всемирной болтовни.

Проявив поразительную интуицию, Чупринин поймал едва ли не последний момент, когда она еще сохраняет очертания отдельного облака. Пусть даже состоящего главным образом из «профессионального масскульта и непрофессиональной паралитературы» (см. еще одну новую книгу С. Ч. – «Признательные показания»).

Как странно, как быстро наступила эта катастрофа чтения, эта девальвация письма. Этот, блин, дефолт словесности. Или как еще назвать. Кого волнует, тот понимает. Но не волнует почти никого.

Чупринина – мало сказать волнует. Он, по-моему, в отчаянии.

Вот кто еще был на борту, когда наш челн вошел в пролив между Сциллой и Харибдой. Даты, факты, цитаты. Кто был кем. (Почти неуловимый интонационный жест дает понять – и кто чего стоил, и как себя вел. Био ведь библиография.)

«Так собрались два несуразно огромных тома под общим названием “Новая Россия: мир литературы”, где безо всякого отбора размещены библиографические данные о восемнадцати примерно тысячах нынешних сочинителей (М., 2003). Спустя время вышли, уже с отбором, пять увесистых томиков, объединенных в проект “Русская литература сегодня” (М., 2005–2008) <…> …И вот уже много лет каждое мое утро начинается с того, что, взяв чашку кофе и сигареты, я сажусь к компьютеру – с тем чтобы внести в него новости вчерашнего дня: имена, книги, публикации, тезоименитства и т. д. Кто-то умер, кто-то премию получил, кого-то перевели на бангладешский язык – дня без новостей не бывает, и в этом смысле я, наверное, самый осведомленный в литературных делах человек».

Литературная жизнь, уж какая есть. Должен же в ней быть какой-то смысл. А в этой книге найдется и ключ к нему.

2012. № 10

Царский лейб-медик: Жизнь и подвиг Евгения Боткина / Под ред. К. К. Мельник-Боткина и Е. К. Мельник (Франция); сост. и авт. вступит. ст. О. Т. Ковалевская. СПб.: АНО «Издательство “Царское дело”», 2010.

Не сказать – интересная, а – трогательная книжка. Мемуары дочери Е. С. Боткина плюс 19 его писем.

Из писем видно, что Евгений Сергеевич был редкий, исключительно хороший человек; горячо любил Бога, свою семью – и семью последнего царя; был настолько верен долгу, что никогда не чувствовал и даже не знал страха. Герой. Святой мученик. Точка.

Воспоминания Татьяны Евгеньевны (1898–1986) – более сложный текст. С несколько странной историей. Первый вариант был написан (и издан) на русском языке в начале 1920-х годов. Второй – в 1980-е и на французском.

И не совсем понятно – кем. Выразимся мягче: над вторым вариантом Т. Е. работала не одна. Как сказано в предисловии:

«Французский оригинал подготавливать к печати помогала Татьяне Евгеньевне ее внучка – Екатерина Константиновна Мельник. Она отредактировала обширную рукопись, много работала со своей бабушкой над текстом. Был собран большой материал. Он разросся до громадных размеров. Задачей Екатерины было организовать текст, подчинить его композиции. Для этого необходим был отбор. Повествование Татьяны Евгеньевны приобрело особую ценность, когда было подкреплено документом, указанным источником…»

Проще говоря, молодая эмигрантка записала, что запомнилось из только что – и страшно – окончившейся юности и счастливого (хотя бы по сравнению) детства. А через шестьдесят лет под деятельным руководством внучки переписала, причем на другом – не родном – языке. Переделала. Вставила много чужих слов, даже из газет. Стараясь повысить ценность.

Этот переделанный текст издали во Франции, потом – в переводе на немецкий – в Германии. Ну а теперь перед нами перевод – вообразите! – с немецкого перевода.

(Не спрашивайте, почему с немецкого; по уважительным причинам.) Сверенный с французским оригиналом, вообще исправленный. Разными людьми. («Благодаря родственникам Евгения Сергеевича – внуку К. К. Мельник-Боткину, правнучкам Е. К. Мельник и О. Лукиной – мы смогли не только уточнить текст, но и воссоздать стиль, интонацию Татьяны Евгеньевны».)

То есть эта книга обязана своим существованием целому коллективу бескорыстных энтузиастов. Что не могло не сказаться на литературном качестве. Например, тут содержится самое уродливое русское предложение из всех, что я в жизни читал. Оцените:

«Сохраняя рептилиеподобное хладнокровие, она раздавила скотинку между колен».

(Вырвано из контекста, да. Однако в контексте – еще хуже, по-моему. 1913 год, Царское Село, дом Боткиных; Евгений Сергеевич болен тифом, у его постели дежурит сестра милосердия; по дому бегают мыши; настоящее нашествие. «Самое ужасное произошло в комнате отца. Однажды вечером мышонок предпринял путешествие под юбки сестры-дракона». И – см. выше.)

Не то чтобы таких вещей было много – но затхлый привкус подстрочника чувствуется все время. Вплоть до того, что смысл исходной фразы разворачивается налево кругом:

«Он благословил свое воинство и добавил: “Я не подпишу мир, пока на русской земле не будет ни одного вражеского солдата”».

Ну книжка и книжка. Читать не обязательно. Однако каким-то чудом та девочка, какой была Т. Е. Боткина теперь уже сто лет назад, в этой книжке все-таки живет.

Той, кто была когда-то ею, приятно вспоминать, какой она была.

Как ей нравилось, например, в гимназии:

«Каждый урок длился пятьдесят минут, после чего мы выходили в рекреационный зал. Если по дороге нам встречался учитель, мы должны были делать небольшой книксен. Больше всего мы любили ходить, держась за руки или за талию, по четыре-пять человек. Мы упражнялись делать книксен все одновременно. Классные дамы поощряли это, и у нас выходило совершенно синхронно. Если же нет, нас наказывали».

Какие строгие были у нее правила:

«Во время вечеринки у Георгиевских, где я не была из-за своей вечной ангины, Глеб Кириллин потушил свет, мальчики сняли свои перчатки, и по желанию партнерш бал продолжался в темноте. Девушки дрожали от контакта с голыми руками партнеров. Узнав об этом, я не могла успокоиться: такое неприличное поведение выводило меня из себя».

Ну и, разумеется, она была пламенной монархисткой. Не только по идеологии, а по чувству. Подобно своему отцу (и по его примеру), действительно боготворила государя, великих княжон, всю августейшую Семью. И без сомнения, тоже – если бы два-три случайных обстоятельства не сложились по-другому – разделила бы участь этой Семьи не колеблясь.

Напрасно внучка Антигоны заставляла бабушку прорабатывать политический фон. Ценность книжки обеспечена чистотой тона.

Текст проникнут отчаянием личного сострадания. Без которого безмерность низости злодейства непонятна; надо пересадить себе глазную сетчатку жертв.

«Царь опять не понял и спросил: “Что?” Юровский поднял оружие и, показав ему, сказал: “Вот”».

Борис Райков. На жизненном пути: автобиографические очерки. Кн. 1–2 / Отв. ред. к. ф. н. Н. П. Копанева; вступ. ст.: к. б. н. К. В. Манойленко и др.; примеч.: А. Г. Абайдулова и др. / Рос. акад. наук, Архив РАН, С.-Петерб. фил. СПб.: Коло, 2011. 848 и 664 с.

Конечно, я не собирался читать эти два кирпича – с какой бы стати? Но бывают такие состояния, когда головы совсем не жалко, – а не выключить никак. Ну и глушишь ее, как западную радиостанцию, посторонним шумом.

Тем более второй том раскрылся на таком абзаце – что твой Монте-Кристо:

«Наконец я напал на мысль, которая показалась мне удачной. Под потолком камеры была пристроена машинка для спуска воды в унитаз. Я взобрался наверх и свидетельствовал механизм этой машинки. Оказалось, что там, кроме прочих частей, был круглый медный стержень длиною с карандаш, а толщиной немного поменьше карандаша. Я выломал этот стержень и заменил его в механизме веревочкой, а стержень заточил в виде шила. Эта работа продолжалась несколько недель, так как точить приходилось только в том месте, где пол камеры был заделан бетоном (асфальтовый пол слишком мягок для этой цели).

Кроме того, надо было соблюдать большую осторожность, так как звук заточки мог быть услышан надзирателем и все дело пропало бы. Поэтому я затачивал стержень во время разноса пищи, когда надзиратель ходил вдоль камер. Как бы то ни было, но через несколько недель я изготовил медный стилет, достаточно острый, чтобы он мог проколоть кожу и грудные покровы. Замечу, что стержень был латунный, то есть не из красной, а из желтой меди, которая гораздо тверже. Древние греки делали из такой меди наконечники копий и даже мечи. Этот инструмент я спрятал в щель в нижней части стены и заделал щель замазкой из черного хлеба. Теперь я стал относительно спокоен. Этот стилет, при знании анатомии, был, безусловно, пригоден для того, чтобы проколоть сердце, если уж дело дойдет до крайности».

Тут и не хочешь, а будешь читать дальше. Хотя понятно, что до крайности не дошло, раз текст – от первого лица. Но как сыграет стилет?

А никак. Это случайно блеснула в тексте неумышленная занимательность. Первый попавшийся абзац оказался самым лучшим.

Впоследствии, правда, найдется одна прелестная фраза (это если встряхнуть оба тома на лотке и тщательно промыть): оказывается, президент АН СССР Сергей Вавилов отличался от Сергея Кафтанова, министра высшего образования СССР, – «примерно так, как белый гриб отличается от волнушки»!

Медный стилет никуда не делся. Остался там, где был спрятан. Так и лежит, надеюсь, в щели под стеной камеры 212 тюрьмы на Шпалерной, на всякий случай запомним. (Тамошний персонал, я уверен, не читает ни таких книг, ни рецензий.) Борис Евгеньевич Райков не убил себя в 1930 году и ни разу об этом не пожалел.

Счастливцем человека с датами 1880–1966, конечно, не назовешь, но все же хватило времени на полтысячи публикаций да еще вот на эти восемьдесят с лишним печатных листов.

«Былое и думы» – листов семьдесят, но ведь Герцен и до старости недотянул.

Райков лаконичней, экономней: сколько лет прожил – на стольких авторских листах и отразил. А что? Герцен как раз и говорил: всякий имеет право на автобиографию.

Твердая память, здравый смысл, приличный слог – чего еще надо?

Подробней всего, само собой, – про детство-отрочество. Потом замелькало.

Учился. Привлекался (не революционер, а скорее гражданский активист). Опять учился. Опять привлекался. Был сослан. Вернулся. Преподавал. Женился. Преподавал – преподавал – преподавал. Развелся. Преподавал, писал книги, брошюры и статьи. Опять женился. Сел в тюрьму. Поехал в лагерь. На Беломорканал. Освободился. Преподавал в провинции. Вернулся в Ленинград. Преподавал – преподавал – преподавал; писал статьи и книги. По интригам завистников и доносам врагов опять попал под раздачу – и больше не преподавал. Однако не сел (спасибо белым грибам, позор поганкам!) – а продолжал писать статьи и книги. И эти вот воспоминания. Собирался сочинить еще одну, последнюю главу: про то, как, разочаровавшись в науке педагогике, полюбил науку историю естествознания; как эта поздняя, последняя страсть помогает ему не умирать. Не написал. Все-таки, значит, умер.

Да, представьте, была и такая наука – педагогика. Даже, по-видимому, не одна, раз Б. Е. числился действительным членом Академии педагогических наук. (Которая, не исключено, существует и поныне.) Но лично он, судя по всему, был не пустозвон. Сам умел и других учил увлекательно рассказывать зоологию и ботанику, всякие такие предметы. Учил тому, что действительно умел. Дельный и неутомимый научный работник. Отчасти графоман, как же без этого. Даже стихи сочинял, нужды нет, что ровесник Блока (чьи стихи не понимал, а фамильярно называет Сашей).

Прозаик, однако же, никакой. О злоключениях в быту – еще туда-сюда. Об окружающих людях – пусто-пусто. О научных конфликтах – тушите свет:

«Председательствовать на заседании по защите диссертации должен был педагог Моносзон, по имени Эле Исаевич, типичный еврей, только недавно вошедший в состав членов АПН…»

Почему, – задается риторическим вопросом Герцен, – почему всякий имеет право писать свои воспоминания? Да потому, – тоже риторически отвечает, – что никто их не обязан читать.

Но знаете ли что? Я рад, что сделал это. Я вполне вознагражден. Почти осчастливлен.

Потому что на 205-й странице 1-го тома Б. Е. Райков познакомился (1899 год) с некоей Манечкой Маркович. А еще лет через десять – с ее папашей, Богданом Афанасьевичем Марковичем. Сыном писательницы Марко Вовчок, помните такую? И вот – еще один абзац:

«Богдан Афанасьевич рассказывал мне за верное, что Писарев не утонул во время купанья, как это написано в его биографии, а намеренно утопился на почве осложнений с его матерью, причем сам Богдан Афанасьевич, будучи 15-летним мальчиком, видел всю эту сцену лично, так как купался в это время вместе с Писаревым. Было это в Дуббельне, около Риги, 4 июля 1868 года. По рассказу Богдана Афанасьевича, Писарев поплыл в море и плыл всё дальше и дальше, не оборачиваясь, пока не исчез из вида».

Вот и все. Мало разве?

2012. № 11

Евгений Мороз. Евреи и Рим. История за Стеной Плача / Издание подготовила И. А. Левинская. СПб.: Пушкинский фонд, 2012.

Безвременно, говорят, безвременно умер автор. Значит, много чего еще сумел бы, да не успел. Очень жаль. Такая ясность исторического зрения – через столетия насквозь. Такой дар излагать сложные мысли как очевидные.

«…Наследие Иерусалима определило не только общее направление и внешние формы авраамических культур, но повлияло на их сущность, вплоть до способности чувствовать. Можно проследить линии преемственности, ведущие от псалмов Давида, возможно даже в большей степени, нежели от Песни Песней, к истории Ромео и Джульетты.

…Именно в Иерусалиме впервые любовь была выражена словами, которые два тысячелетия эхом отражались на огромных пространствах земли, определяя судьбы множества народов…»

Чем не план прекрасной книжки? Написать, назвать: «История Любви», издать – и всю оставшуюся жизнь купаться в золоте под пеной славы.

Но жизни не осталось. А книжка написана – нетрудно догадаться – не про любовь, совсем наоборот.

А чтобы проверить на прямизну один риторический вопрос. Назовем его условно – вторым еврейским.

Как известно каждому, кто хоть раз употребил средство информации типа московской газеты «Завтра», или кому случалось в общественном транспорте разговориться с попутчиком, принявшим внутрь алкоголь, существует такое недомогание интеллекта – неприязненная тревожная озабоченность существованием на планете Земля потомков древних Е.

(Тут я пользуюсь официальной советской дефиницией – как учили: «Евреи, общее этнич. назв. народностей, исторически восходящих к древним Е.; живут в разл. странах». Советский энциклопедический словарь. М.: Советская Энциклопедия, 1980.)

Лично я убежден, что это – инфекция, хотя и распространяемая необычным путем: вербальным (впрочем, воздушно-капельный и даже – в некоторых случаях – половой тоже исключить нельзя). И надеюсь, что медицина с нею разберется, и притом раньше, чем с медициной разберется она.

Покамест приходится довольствоваться регистрацией наблюдаемых фактов. По-видимому, этот недуг – что-то вроде мозговой щекотки. Всплывая (обычно по вызову) в мыслительное поле пациента, термин, обозначающий потомков древних Е., страшно увеличивается в объеме и трется о наиболее чувствительные края других идей. Доставляя наслаждение (конечно, несколько мучительное), сопровождаемое вспышкой брутальной речевой активности. Которая извергается по двум руслам или каналам, вместе называемым: «еврейский вопрос». Что отчасти правомерно, поскольку этот эвфемизм обозначает страстную мечту об аннигиляции одного и того же объекта. Воображаемого как некое абстрактное множество.

В действительности (или, во всяком случае, по-моему) вопросов этих – два. Один практический, с ним все понятно, а другой – чисто для закалки совести. Которая нет-нет да и буркнет же что-нибудь вроде: люди как люди. Все разные, но, в общем, такие же, как все, и не заслуживают худшей участи, чем все другие.

Ага, как бы не так, – тут же отзывается пораженный участок мозга. И, ликуя, исторгает упомянутый вопрос второй: если они такие же, как все, отчего все остальные их ненавидят и ненавидели, причем всегда, на протяжении буквально всей истории мира?

После чего долго и со смаком сам себе на него отвечает. Рассказывает, например, какие они бестактные. Нескромные. Лезут, куда не просят: в политику, в литературу. Книги вот пишут, не говоря уже о рецензиях, – на русском, между прочим, языке. И т. д.

А возможен, оказывается, ответ короткий и простой.

Ненависти в истории действительно было сколько угодно. Древние народы только и делали, что отбирали друг у друга территории, подвергая чуждые этносы геноциду. Однако пылавшая при этом взаимная ненависть, по слову Тацита (и по мнению автора рецензируемой книги), была – odium solitum – ненависть обычная, неизбежная ненависть соседей к соседям. И цивилизация постепенно научилась ее регулировать. Римская империя, например, требовала от завоеванных нацменьшинств только лояльности. Да, Иудею раскатали, как Чечню, и по таким же причинам, но в дальнейшем Древний Рим обращался с древними Е. более или менее политкорректно; не намного жестче, чем нынешний Евросоюз абсорбирует мусульман; опасливо, но без злобы.

Ненависть же нового типа – не соседская, а как бы дочерняя, – из которой возник современный, вышеописанный синдром, – разгорелась только в IV–V веках, в Византии. Не решаюсь (не желая попасть под суд) воспроизвести приводимые автором цитаты из проповедей Иоанна Златоуста, призывающих к окончательному решению первого вопроса. Примем за точку отсчета 438 год, в котором Феодосий II объявил Е. «врагами императора и римского закона».

А вы говорите: все и всегда. Ни фига подобного. Всего-то шестнадцать столетий, и то неполных.

Осип Мандельштам. Египетская марка. Пояснения для читателя / Сост.: О. Лекманов, М. Котова, О. Репина, А. Сергеева-Клятис, С. Синельников. М.: ОГИ, 2012.

Шикарный фокус. То есть я хотел сказать: замечательный научный опыт. Берем эту вещь Мандельштама и разбиваем ровно на 218 кусков. Каждый осколок рассматриваем под лупой и на просвет. Выявляем потрясающую игру смыслов. Причем читателя не может не восхитить тщательность составителей (и разбивателей): мельчайшие реалии разъяснены, сложнейшие метафоры истолкованы, и аллюзии упомянуты, кажется, все.

Лично меня особенно радуют реалии. Приятно прочитать – и/или припомнить – после фразы О. М. про рубашку, сверкавшую пикейной грудкой, что пике – «хлопчатобумажная двойная ткань полотняного переплетения с выпуклым узором». А к абзацу О. М. о керосинках – до чего превосходная приложена страница. Чистая правда – уже почти никому не известная: «Через слюдяные окошки можно было рассматривать пламя и регулировать его, выдвигая и задвигая фитили, делая огонь сильнее или слабее. Гасить керосинку нужно было поворотом ручки, полностью задвигая фитиль вовнутрь, лишая его доступа воздуха. Задувать керосинку ни в коем случае было нельзя».

Кроме шуток – это первоклассная работа. Она выше моих похвал и не нуждается в них. Но это еще и увлекательная игра; трудно удержаться от соблазна поучаствовать.

Этаким непрошеным советчиком. Взглянуть из-за плеча, подсказать ход – очень возможно, ненужный, тогда простите.

Например, О. М. написал: «…отметить на плане города крестиками посреди тяжелорунных садов и картонажных улиц», и в пояснении сказано: «Эпитет “тяжелорунные”, вероятнее всего, попал в “ЕМ” из поэтического словаря Фета», а «“картонажными” петербургские улицы названы в “ЕМ”, вероятно, потому, что они словно состоят из ровных картонных коробок».

А по-моему, надо только бросить взгляд на план Петербурга, изданный, скажем, в 1913 году (такой висит у меня в коридоре), – и все станет гораздо проще: сады обозначены густыми зелеными завитками; ну и о том, как вычерчены улицы, точней Мандельштама не скажешь.

Или вот фрагмент, начинающийся словами: «– Выведут тебя когда-нибудь, Парнок, – со страшным скандалом, позорно выведут – возьмут под руки и фьюить…»

Комментаторы совершенно справедливо замечают, что текст кивает в сторону Достоевского. И приводят примеры «публичного унизительного и скандального выведения из общественного места»: в «Игроке», в «Идиоте», в «Бесах», в «Подростке», в «Братьях Карамазовых», в «Скверном анекдоте» – цитаты занимают полстраницы.

Поистине загадочно: забыт лишь «Двойник», – а разве не его интонацию О. М. тут скопировал?

Ну и насчет «айсоров – чистильщиков сапог». Не то чтобы я сомневался, что они «часто упоминались при описании улиц Москвы и Петрограда (Ленинграда) вплоть до начала 60-х годов». Но раз уж вы сообщаете – по Брокгаузу и Ефрону, – откуда они взялись, стоило бы, наверное, сказать, куда они делись в 1937-м, если не ошибаюсь – в феврале.

Еще раз прошу прощения, больше не буду, да больше почти ничего у меня и нет, никаких претензий. Говорю же: отличная книга, драгоценное пособие для переводчиков и для потомков.

Один только нежелательный эффект: никак теперь из этих 218 частей не склеить в уме прежнюю «Египетскую марку». Ту, немножко волшебную.

Но это ничего, не страшно. Должно быть, скоро пройдет.

2012. № 12

Михаил Вайскопф. Влюбленный демиург: Метафизика и эротика русского романтизма. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Не мне писать о таких сочинениях. Не моего ума этот предмет. По правде сказать, дорогие читатели, я подозреваю, что и вас данный труд заинтересует не всех; не все же мы филологи и уж подавно – мы не философы литературы.

Но, по-моему, каждому не вредно узнать, что в мире стало одной блестящей (я рискнул бы сказать, и великой) книгой больше.

Михаил Вайскопф в одиночку раскопал целый подземный город. Или, если угодно, проник в отдаленный слой ноосферы.

Или вот еще с чем можно сравнить то, что он сделал. Представим, что человечество просуществует еще лет полтораста или больше. И вот году так в 2162-м кто-нибудь возьмет и расскажет советскую литературу – всю, от начала до конца, – как один роман; конечно, смешной, но и увлекательный.

Причем, излагая свой диковинный (абсолютно не известный публике) сюжет, он прямо на ходу разберет его на части и снова соберет. Чтобы показать – и это станет его открытием: у всех авторов этой литературы – у горстки трагических гениев и у несметной толпы бездарных прохиндеев – была одна на всех (и довольно жалкая) сумма идей (в высшей степени наивных). Которые – покажет он, – вот откуда взялись и вот чего стоили до девальвации.

Примерно так поступил М. Вайскопф с российской словесностью 1820–1840-х годов. Он ее всю прочитал! Всех бездарных прохиндеев, эпигонов, плагиаторов, графоманов. (Гениев – само собой, но их-то прочитать – заслуга невелика.) И не сошел с ума, а, наоборот, сумел воспарить и взглянуть на нее как бы с вертолета – или хоть с Исаакиевского собора; если вы хоть раз поднимались туда, на галерею, то знаете, какое зрелище открылось ему.

Катарина Венцль. Московский дневник. 1994–1997. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Приехала проходить аспирантуру и защищать диссертацию. (Прошла и защитила.) Снимала комнаты в разных концах Москвы. Отбивала атаки тараканов и люмпенов. Воевала с нашей сантехникой. Покупала и ела здешнюю еду. Ходила на концерты, спектакли, выставки. (Это я, читая, пропускал, запомнил только тараканьи бега в галерее Гельмана.) Вращалась главным образом в тогдашней богеме – нищей и пьющей. В тексте мелькают знакомые фамилии. (В смысле – известные.)

Храбрая и умная девушка. И потрясающе свободно пишет по-русски. Дневник интересный, но, если честно, мне все время хотелось, чтобы он поскорее кончился: чтобы с нею не случилось ничего ужасного и она подобру-поздорову вернулась к себе в Мюнхен. (Или в Майнц?) К счастью, действительно все обошлось. Но, уж разумеется, Катарина полюбила нашу страну и при первом удобном случае приехала сюда опять и опять надолго (следовало бы дать какое-то научное название столь распространенному синдрому).

Что бы такое выписать? Ярче всего изображена тараканомахия. Очень отчетливо – устройство сливного бачка. Вообще, если эту книгу переведут на немецкий – успех обеспечен. Лично меня поразили только тогдашние цены. И тот факт, что я их совершенно не помню. (Несколько десятков яиц, четыре пачки сливочного масла, два пакета молока и два стаканчика йогурта – сто пять тысяч рублей!)

А вот правила поведения в очереди я, конечно, не забыл. Но фрау Венцль излагает их настолько толково, что стоит переписать: глядишь, пригодятся будущим поколениям. Не зря приезжала:

«В продуктовом магазине в конце двора моего дома мужчина вклинивается в очередь передо мной. Я протестую, что тоже стою, мужчина удивляется: “Где это вы тут стоите? Вы же тут не стоите!” – “Нет, стою. Точно стою”. – “Так где? Не видно, чтобы вы тут стояли”. Он этим хочет сказать, что я стою слишком далеко от стоящего передо мной. “Так у нас не стоят. У нас стоят по-другому”, – наставляет он меня. В этом он прав. Стоят не на почтительной дистанции друг от друга, а плотно сбившись, толкая стоящего впереди в спину (а вдруг он впустит кого-нибудь еще), для чего можно использовать собственный живот (если он крупный и твердый) или же костяшки, кулак или локоть. Можно наступить ему на ноги или врезать ему сумкой сзади в подколенные впадины. Если не прилипнешь к тому, кто перед тобой, то тебя оттеснят…» И т. д.

Еще две строчки с другой страницы – Катарина в метро. Тут и местный колорит, и автопортрет, и вся симптоматика синдрома:

«На полу вагона пятно: розово-зеленое с желтым – затертая блевотина. Я читаю Битова».

Мария Рыбакова. Гнедич: Роман. М.: Время, 2011.

Мне нечего сказать про этот не длинный и очень не банальный текст. Просто нравится, как он звучит. Рекламная пауза; несколько строк.

В театре бродят тени актеров

в Троаде бродят тени героев

в душе бродят тени слов

пока ты спишь, она тебя любит,

Гомер с тобой разговаривает, вы оба зрячи,

вы оба живы, и жизнь прекрасна

(но, просыпаясь, герои плачут,

а призраки тают).

И еще немножко, если поместится:

Небо из серого стало вечерне-лиловым,

Слуга принес кофе в фарфоровых чашках,

Разговор перешел на интриги в театре,

Потом ему подали шубу в прихожей,

И он вышел в зимнюю ночь Петербурга,

Которая наступает в четыре часа пополудни…

Вероника Капустина. Намотало: Рассказы. СПб.: Геликон Плюс, 2012. (Серия «Петроградская сторона»).

Вообще-то в этой новой серии вышли сразу четыре книги хороших авторов: Александра Житинского (роман «Плывун» – о нем я здесь уже писал, – а также избранные стихотворения); Татьяны Алферовой («Лестница Ламарка», сборник рассказов); Вадима Пугача («Антропный принцип», стихи) – и вот эта. Я пока успел прочитать только ее.

Рассказы Вероники Капустиной – короткие, в печати появляются редко. Тем не менее ни один из них не прошел незамеченным, и они составили ей (совершенно отдельно от ее, тоже замечательных, стихов) весьма уважае мое имя.

Их невозможно пересказывать и невероятно трудно разбирать, потому что они не похожи ни на чьи другие. Описывают – изображают – вводят в поле нашего внимания – такие события, которых никто другой просто не замечает. Само их наличие (уж не говоря об их значении) мы осознаем, только читая эту прозу.

Попытаюсь обозначить класс этих микрособытий. По-видимому, их можно сравнить с электрическими разрядами. Как если бы мы продвигались по реальности, держась рукой за невидимую проволоку, по которой пропущен слабый, неощутимый, совершенно привычный ток. Но время от времени всего-то на какую-нибудь секунду (продолжительностью не уступающую всей жизни) напряжение тока становится чуть сильней или чуть слабей. И тот/та, кто придумывает рассказы Вероники Капустиной, – чувствует это повышение/понижение как разряд. Как удар. Мы и все, наверное, чувствуем, да не замечаем по ходу жизни. А перед смертью, возможно, только их и вспомним. Эти перебои. Эти прорывы к самим себе или к чему-то, что существует на самом деле и помимо нас (если существует).

И все рассказы Вероники Капустиной – про это. В сущности, про нечто самое важное. Важность чего так ясно видна чуть ли ей одной.

К тому же они исключительно хорошо написаны, эти рассказы. Необыкновенно отчетливыми словами, собранными в насквозь интонированные фразы. Это сложное, изысканное мастерство – создавать письменную речь такой быстрой и простой, как пробегающие в голове мысли. Как фразы, создающие гул в общественном транспорте.

Тут еще необходимо включить такое банальное понятие: образ автора. Того, кто все это нам рассказывает. Кого мы слышим. Голос и взгляд, конечно, женский: слишком тут специальный ключ к сущности других людей – она мгновенно открывается через какие-то вещи, которые мужчина – и то если он художник – припомнит (или придумает) лишь впоследствии, когда эта суть выяснится для него из сюжетных отношений. Какой-нибудь ничтожный завиток интонации, какие-нибудь полжеста.

(Не стану приводить примеров; чтобы разобрать содержание одной фразы Вероники Капустиной – собственных, обычных, потребовалось бы штуки три.)

Так вот, это подчеркнуто женская проза – но (простите за это «но») предельная сжатость ее, а также лютая самоирония плюс естественное (простите за еще одну банальность: и легкое, как дыхание) остроумие (не забыть еще и юмор; а ведь обычно юмор и остроумие вместе не живут), плюс огромное, почти нестерпимое сострадание к людям (да, в том числе к себе самой, и обида за себя и за всех – тоже на всех) – оттого что все несчастны, глупы, обречены старости и смерти (о чем эта проза не забывает ни на секунду) – заставляют нас почувствовать в авторе носителя какого– то абсолютного ума. Способного видеть сквозь бессмысленную муть примитивных пустяков, заполняющих наше (личное и не только) время, – что-то похожее на какую-то настоящую Истину.

Так что, по-моему, это в высшей степени ценная проза. Пронзительностью и правдивостью причиняющая боль, но точностью, равной красоте, – доставляющая сильную (тоже вообще-то мучительную) радость.

Ольга Лукас, Андрей Степанов. Эликсир князя Собакина: Роман. М.: АСТ; Астрель; Полиграфиздат, 2011.

Сорок бочек первосортной чуши. Волшебная сказка в современных декорациях и костюмах. Без малейшей претензии на какую-то там поэтичность или так называемую художественность. В сущности – для среднего школьного возраста. Надо бы сказать: несмотря на разные слова, начинающиеся с букв Ж и Х, – но мы не ханжи – ханжи не мы; в пятом классе, может быть, и рано, а вот в седьмом – поздно.

Однако читать будут (надеюсь – раскупили уже) – наоборот, половозрелые. Получая удовольствие уже от одного того, что вот, дескать, читаю чушь и понимаю, что это чушь, – насколько же я, значит, этой книжки умней.

На что и был, наверное, расчет, – а расчет, наверное, был, поскольку соавторы – не такие люди, чтобы тратить время зря, – ну а любой издатель на то и издатель, чтобы всю дорогу подлизываться к непредсказуемому демону по имени Спрос.

По-видимому, перед нами экспериментальная проверка некоей гипотезы. Скажем, о свойствах интеллекта, ежедневно оттачиваемого телевидением.

Но эксперимент требует чистоты – а она-то и не соблюдена.

В книге практически не слышно выстрелов. Никто никого не то что не насилует, а даже и не пытает. Герои – буквально все до единого – забавны и по-своему симпатичны, разве что двое-трое отрицательных всего лишь забавны. Вообще – ни грамма ненависти. Простой физической жестокости – и то с гулькин нос. То есть, нелицеприятно выражаясь, эта чушь – какая-то доброжелательная чушь.

Вдобавок еще и довольно веселая. Мало того, иные страницы – прямо неловко это говорить – беззастенчиво остроумны.

Что же остается? Примитивный сюжетный интерес? Аппетитный мотив алкоголя? Секс, и тот, можно считать, на нуле.

Боюсь, что в массе своей половозрелые на такую – просто занимательную – чушь не поведутся. Чушь, знаете ли, должна быть с кулаками.

А вот шестиклассники прочитали бы эту сказку с большой пользой для себя. Освоили бы написание двойных согласных; в главе «Грамматический террор» диктанты и упражнения восхитительны. Чего стоит одно это:

«Нельзя апеллировать к аффилированным коррупционерам».

Но для так называемых взрослых – слишком сложно.

P. S. Счастливого Нового года! Не поминайте лихом.

2013. № 3

Маски сброшены. С. Гедройца больше нет, я за него. Врио, имейте в виду.

«Полдень XXI век». 2013. № 1

Январский, последний. Других не будет. Одним печатным органом стало меньше в СПб. «Полдень» приказал долго жить чуть ли в самый день похорон Б. Н. Стругацкого. Составлять этот альманах была его любимая игра.

Чтобы хоть здесь лит. фантастика сохраняла вкусовые качества литературы. О которых давно перестали заботиться крупные фирмы, занятые промышленным производством пухлой небывальщины.

Лидерам этого бизнеса в «Полдне» было нечего ловить: изданьице-то размером в ладонь (мужскую), а краткие тексты не приносят дохода.

Как писал мне Б. Н.: «Практически все они (мэтры) – мегабайтники, они гонят романы (и правильно делают!), а рассказы для них – так, отходы производства…»

Ну и, значит, авторами «Полдня» были главным образом люди из так называемого самотека; пишущие по потребности ума; люди без почетных значков; обыкновенные; просто талантливые.

Таких в России, между прочим, не один десяток.

И среди них – чем черт не шутит – в любой момент мог объявиться новый Брэдбери или новый Кафка.

Теперь уж не объявится. Сопьется в безвестности. Дыра в заборе ликвидирована. Калитка заперта. Черт не пошутит. Граница на замке.

А кроме этих умников из самотека и кроме Стругацкого «Полдень» не был нужен никому. Тысячи читателей, понятно, не в счет: таковы уж национальные особенности печатного дела.

Ступай же во тьму истории, бедняга альманах; ты честно прошел свой доблестный путь благородный.

Вадим Левенталь. Маша Регина: Роман. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2013.

Зато, как видите, одним издательством в СПб стало больше. Не то реанимация, не то, наоборот, реинкарнация; проржавелая вывеска «Лениздат» оттерта крупным наждаком, и в нижнем правом уголке помещен симпатичный силуэт человечка в плаще и гетрах, идущего под раскрытым зонтом против ветра.

И пока что все в порядке.

Этот, например, роман должен, мне кажется, иметь успех (что бы ни означало сегодня это слово). Особенно – если распустить, как я сейчас это сделаю, слух – скорей всего ложный, – что заглавная героиня списана с какой-нибудь Гай Германики. В смысле – наличествует случайное сходство.

Знаменита, гениальна, загадочна; снимает кинофильмы. Одержимость творчеством – целеустремленность – этой целеустремленностью уплощенный, закаленный, заточенный характер – характером этим распоротая на клочья личная жизнь.

Содержание которой в принципе-то, конечно, может быть передано детской присказкой про сороку-ворону, – но это мы оставим поверхностным циникам, а Вадим Левенталь свою героиню любит. И сопровождает (или предваряет) каждый ее шаг (как в постель, так и из) тщательно разработанной мотивировкой. На радость читательницам.

Кроме того, он придумывает ее кино.

Все это не тривиально. Нет ведь на свете ничего трудней, чем сочинить, условно говоря, «Мадам Бовари». Или – условно – «Доктора Фаустуса». И чтобы синтезировать да еще смешать в одном флаконе хоть несколько молекул того и другого замыслов – требуется отчаянная дерзость.

А чтобы сделать это хорошо – какая-то настоятельная внутренняя необходимость. Чувство, что именно этот сюжет – идеальный повод высказать доставшуюся недешево правду, а может быть – даже истину.

Такое чувство у автора, по-моему, было. Потому что (или даже – поэтому) роман написан (и всячески дает понять: да, я написан так, вы не ошиблись) в темпе лихорадочном. Его идея (бывают же у романов идеи, как вы считаете? или эта теория литературы отменена?) – паническая спешка, пожирающий сам себя недосуг.

Роман не про любовь и не про искусство. Про молодость. Про эти от силы два десятка поистине трагических лет, когда мы по-настоящему, непрерывно и с ясностью нестерпимой понимаем: ничего не успеть. Ничего из того, что важно сейчас, – а потом ничего настолько важного уже не будет. Ужасный мир безобразного накроет нас и поглотит.

Для целеустремленных, для честолюбивых, для гениальных молодость – пытка (см. письма Гоголя). Время, падая из клепсидры, ударяет в мозг, в мозг.

Попутно выясняется, что разделение, и так-то условное, социальных ролей: так называемая женщина, так называемый мужчина, – будучи применено к особям целеустремленным, окончательно теряет всякий смысл.

В частности, целеустремленным обоего пола абсолютно некогда кого-нибудь реального любить.

Но это их личные трудности. Чем-то там, наверное, компенсируемые. А вот что в молодости вообще некогда жить – чрезвычайно неприятный закон судеб и касается всех.

Возможно, я заблуждаюсь, и роман Вадима Левенталя не про это. Как бы то ни было, книга талантливая, сюжет не скучный, слог умный и живой. Проза и эссеистика в сложной пропорции, примерно как мокрый снег с дождем, – но кто же теперь пишет чистую прозу?

Относительно слога – позволю себе оговорку. Не постигаю, что может заставить автора вывести (а редактора – пропустить) предложение: «Встреча эта не носила судьбоносного характера для А. А., но Маша по результатам ее приняла решение, которое…»

Совсем, совсем не типичный случай, однако же и не единственный. Как вам такой фрагментик: «…проблема была в том, что он, метущийся (так напечатано: через е. – С. Л.) между или от него беременной Маши и или ждущей его всегда с обедом Даши, в действительности, по вполне сновидческой логике, хотел бы жениться и на той, и на другой»? Курсив издательства, союзы и падежи – наверное, тоже. К счастью, фразу спасает приятная прозрачность мысли.

Наталия Соколовская. Вид с Монблана: Повести. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2013. Наталия Соколовская. Рисовать Бога: Роман. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2012.

Или сперва роман, а потом повести. Как угодно. Но вообще-то в романе – генеральный, так сказать, ключ. Пункт, из которого проведены, потом окажется, разные линии ко всем событиям всех этих текстов.

Она это умеет – Наталия Соколовская: зарифмовать последствия с причинами, наладить прочную сюжетную связь – и чтобы никто эту связь не замечал, пока она не сработает в заранее рассчитанный момент, причем беззвучно; вот секунду назад разделяла, например, таких-то персонажей стена – и вдруг рассыпалась. Или наоборот.

Она много чего умеет – Наталия Соколовская. Например, исключительно тонко разбирается в ауре местности. Что случилось, предположим, на Малой Охте – то и должно было случиться именно там. А на Обводном канале другие миазмы и освещение другое – иначе звучат голоса в коридорах квартир.

А пишет – вроде как легко; как бы не придавая собственным словам большого значения; типа: ее дело сторона, это персонажи чего-то там друг от друга хотят, а она их только выдумывает – не совсем понятно для чего.

Все эти образы лишних людей. Бедных. Глупых. Униженных, но ничуть не оскорбленных. Старых.

Отработанное топливо реального социализма. Вечно возобновляемый ресурс вечного застоя.

Ну да, литература – в частности русская – знает способы (Радищев искал, Григорович нашел) заставить читателя минуты три жалеть такого персонажа почти как самого себя. У Наталии Соколовской тоже получается. Толку-то что?

Но мне нравятся эти книги.

Умберто Эко. Пражское кладбище: Роман / Пер. с итал. и предисловие Е. Костюкович. М.: Астрель; CORPUS, 2012.

Говорят, господин Эко объявил, что больше не станет сочинять романы, хватит с него.

Ну и правильно. Еще один такой шедевр – и репутация не выдержит.

Технология известно какая, все та же: выбрал звонкую тему – разработал ее в небольшой, но дельной и крайне интересной диссертации, – которую затем инсценировал. Тезисы, накинув плащи и шляпы, изображают действующих лиц: стреляют из пистолетов, взмахивают клинками, швыряют и подбирают кошельки; вокруг клубится, своевременно изменяясь, историческая обстановка; и хор цитат гремит.

Любимый прием: все происходящее автор, видите ли, вычитал из некоего документа. Составляемого раздвоенной личностью, каждая половина которой страдает частичной амнезией. Вот теперь композиция готова. Наслаждайтесь, интеллектуалы всех стран. Полтыщи страниц большого формата. И русский перевод, по-видимому, адекватен, как всегда. Не оставляет ни малейших сомнений: такого манерного слога, таких примитивных сюжетных ходов, вообще – такой скучной псевдобеллетристики – свет не видел. Про иные сцены думаешь: даже Пикуль справился бы лучше, ей-богу.

Сколько негодяев обрадуются этой неудаче. А ведь какая отличная была возможность маленько их огорчить. Стоило только господину Эко изложить свои тезисы, факты и цитаты в обыкновенной научной статье – озаглавленной, предположим: «К вопросу о литературных источниках анонимного памфлета, известного под названием “Протоколы сионских мудрецов”»! Впрочем, это все бесполезно.

«Возможна ли женщине мертвой хвала?..» Воспоминания и стихи Ольги Ваксель / Сост. и послеслов. А. С. Ласкина; вступит. ст. П. М. Нерлера; подгот. текста И. Г. Ивановой, А. С. Ласкина, Е. Б. Чуриловой; коммент. и указатель имен Е. Б. Чуриловой; науч. ред. А. С. Ласкина, П. М. Нерлера. М.: РГГУ, 2012. (Записки Мандельштамовского общества. Вып. 20.)

– Ну что ж, – сказал муравей попрыгунье. – Раз такое дело – заползай! Оборудую нам спальное место в большой северной кладовой. Но сперва попиши! Как провела красное лето. Соблюдая хронологию: первое па-де-де, второе и так далее. С кем и под каким листом. Про па-де-труа тоже не забудь. Вот карандаш, вот бумага. Не хочешь? не можешь? Лапка дрожит? Тогда я сам. А ты просто припоминай вслух. Как будто диктуешь личному секретарю, о’кей?

Надо думать, намерения у него были наилучшие. Санобработка памяти – да, отчасти для профилактики рецидивов полигамии. Но и как средство от депрессии – чтобы снять предполагаемый синдром вины. Удалось же поэту Некрасову – верней, не ему лично, а его второму, продвинутому «я» (если никто из них не врет) – благодаря подобной процедуре создать здоровую семью. (Как ненавидел Достоевский эти стихи!)

…Когда, забывчивую совесть

Воспоминанием казня,

Ты мне передавала повесть

Всего, что было до меня;

И вдруг, закрыв лицо руками,

Стыдом и ужасом полна,

Ты разрешилася слезами,

Возмущена, потрясена, —

Верь: я внимал не без участья,

Я жадно каждый звук ловил…

Я понял все, дитя несчастья!

Я все простил и все забыл. <…>

Грустя напрасно и бесплодно,

Не пригревай змеи в груди

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!

А впрочем, кто знает: может быть (хотя и вряд ли), она сама вздумала выдать ему такой залог. Полностью разоружиться. Ради прозрачности отношений. Ради их прочности. А он, наоборот, возражал, как поэт Пушкин (или его второе «я») в стихотворении «Наперсник»:

…Но прекрати свои рассказы,

Таи, таи свои мечты:

Боюсь их пламенной заразы,

Боюсь узнать, что знала ты!

Опять же неизвестно, читал ли он Пушкина и Некрасова, этот русскоговорящий норвежец (шпион, скорее всего; агент Антанты; а то с чего бы ему держать дома, в ящике ночного столика – револьвер).

В общем, она надиктовала ему 256 страниц. И собственноручных вставок набралась 21 страница. Как вышла замуж без любви, а потом был («для сравнения») один грек – «художник, урод и отвратительное существо»; потом один авиатор пытался из-за нее покончить с собой, однако выздоровел и много лет докучал своей любовью (а глупый муж – истерической ревностью); потом она сама влюбилась («лицо не установлено», – сообщает комментатор), потом опять в нее («один 16-летний милый лентяй»); вскоре после этого Бориса появился Анатолий («это были чудесные часы полной откровенности, нежнейшей дружбы и взаимного понимания»), но тут опять возник Борис, потом Саша, потом еще один Саша; потом некто Лев Ржевский увез ее в Мурманск, там и расписались, но неожиданно она «почувствовала себя совершенно не на месте в этом доме с этим человеком» и вернулась в Ленинград, и т. д.

Зачем я это пересказываю? Зачем я это читал? Зачем это напечатано? Кому какое дело, с кем развлекалась бедная красавица между 1921 годом и 1931-м?

Правильно поступала, между прочим. Очень разумно проводила время. (Другое дело, что все эти люди совершенно не умели вести себя после, тем более – уходить, и расклевывали ее, как воробьи – червяка.) Впереди был 34-й, а за ним 37-й, а ее прадед сочинил ноты гос. гимна «Боже, Царя храни!», а дед стоял на эшафоте рядом с Достоевским. И Гумилев приходился ей каким-то там кузеном, хоть и седьмая вода на киселе. Ничего хорошего после 34-го случиться с ней не могло, – ну и все, закроем чужую тетрадь. Насвистывая стихотворение поэта Пушкина «Иной имел мою Аглаю…».

Но видите ли что: у поэта Мандельштама есть стихи про эту Ольгу Ваксель. Очень такие неравнодушные. «Жизнь упала, как зарница…»

А в этой ее тетради есть страничка про встречу в 1925 году «с одним поэтом и переводчиком». Как он ей не нравился. И как она, конечно, приходила к нему в «Асторию» и в «Англетер», но, конечно, исключительно для того, чтобы лишний раз объяснить ему, что ей это совсем не нужно. И записать стихи. «Я очень уважала его как поэта, но как человек он был довольно слаб и лжив. Вернее, он был поэтом в жизни, но большим неудачником».

Теперь вы видите: эти воспоминания имеют огромную научную ценность. И стало быть, должны принадлежать народу.

Последние тридцать пять, что ли, страниц написаны без участия муравья. Про огромное к нему чувство. Первое такое сильное за всю жизнь.

28 сентября 1932 года он увез ее в свою Норвегию. 26 октября он отлучился из дома – скажем, в аптеку, – а она выдвинула из ночного столика ящик, достала револьвер, застрелилась.

Поэт Мандельштам, когда узнал, что она умерла, сочинил стихотворение, в котором были такие слова:

…Но мельниц колеса зимуют в снегу,

И стынет рожок почтальона.

Будем считать, это и есть самое лучшее всего, что могло случиться.

2013. № 4

В. В. Шульгин. Тени, которые проходят / Сост. Р. Г. Красюков. СПб.: Нестор-История, 2012.

Да, да. Тот самый. Василий Витальевич. 1878–1976. Историческое лицо: член дореволюционной Госдумы, от ее имени принял (вместе с А. И. Гучковым) отречение последнего императора. Стальной (насколько твердость не исключает гибкости) монархист. Охотно отзывался на прозвище Честный Антисемит.

Он же – Ипполит Матвеевич Воробьянинов, для О. Бендера – Киса. Этой блестящей догадкой мы обязаны, если не ошибаюсь, И. Н. Толстому. Он рассказал про нее в телевизоре, и я поверил сразу. (Попробуй не поверь: аргументы и факты.) А над этой вот книгой лишний раз убедился, что Ильф и Петров были действительно хорошие писатели. Ни тот ни другой никогда, конечно, не видели Шульгина, только читали его сочинение «Три столицы», но что-то в его личности угадали. Сходство есть.

Карикатурное, разумеется. Воробьянинов – жадина, трус, ничтожество, а Шульгин был, судя по всему (в том числе – по собственным рассказам, – но, говорят, не только), абсолютно бескорыстен и бесстрашен, принципами дорожил больше, чем жизнью, никогда ни слова не сказал и не написал против своей совести; короче – благородный человек.

Одна-единственная черта сближает эти фигуры: какое-то расслабленное представление о реальности. В которой они ориентируются по ложным схемам. В случае Воробьянинова это просто смешно. Вечно попадает впросак, произносит вздор и получает колотушки? Так ему, мелкому выжиге, обывателю, лишенцу, и надо. А Шульгин-то был политическим деятелем, политическим мыслителем, политическим оратором, политическим (и не только) писателем. Но на всех этих поприщах тоже ничего, кроме вздора, не произвел и ничего, кроме колотушек, не заработал.

Впрочем, было бы грубым цинизмом приравнять к колотушкам приговор на двадцать пять лет заключения и отбытые двенадцать.

И гибель детей, и смерть жен, и все остальные утраты, и суровую старость. Трагическая, да еще трагически долгая выпала человеку жизнь, что и говорить.

Но все-таки самая известная ее страница отмечена ярким комизмом. Зима 1925–1926 годов. Операция «Трест». Разыграли Дон-Кихота, как Санчо Пансу: назначили губернатором острова. (Кто-то в ГПУ читал Сервантеса – наверное, Дзержинский.) Обманули на четыре кулака. Приготовили ему шикарное контрреволюционное подполье: лично пообоняй, какой тут повсюду первосортный сыр, и зови остальных недобитых; расскажи им всю правду: империя почти отреставрирована, для полной и окончательной победы национальной идеи в СССР только вас, недобитых, и не хватает.

Он и рассказал: в этих самых «Трех столицах».

И когда провокация внезапно раскрылась, надолго сделался всеобщим посмешищем.

Мало кого можно было так провести. Развести. Только такого, как он: монархиста без царя в голове. Мечтателя о диктаторе. Сочувствователя даже фашизму.

Не стоило бы обо всем этом говорить, если бы и книжка не была такая же, как его жизнь.

Подробная, но невнятная. Поток бессвязных, но недурно изложенных эпизодов. Примечания и дополнения к подразумеваемому, но отсутствующему сюжету.

Положим, надо учесть, что она написана не его рукой, а с его голоса. Рассказана тому, кто вызвался записать: историку Р. Г. Красюкову. Человеку осведомленному и понимающему; не нуждавшемуся в разъяснениях; дорожившему как раз подробностями.

Вероятно, для специалистов они бесценны. И уж точно не подлежит сомнению, что Р. Г. Красюков совершил вроде как научный подвиг.

Но простой, как я, читатель лучше не брал бы эту книгу в руки и тем более не раскрывал. На шестистах страницах – ни одной стоящей мысли. А разговоры и события выглядят так, словно автор талантливо пересказывает сны. Например – как ему в лунном луче явилась одна из умерших жен.

Или вот такой типичный фрагмент. Февральская революция, первые дни. Шульгин приглашен на тайное заседание «Меча и орала» – виноват: «Офицерской лиги».

«Я слушал их немощные предложения, благонамеренные, но непрактичные. В это время кто-то прошептал мне на ухо: “Пожалуйста, выйдите в соседнюю комнату”. Я вышел. Там было абсолютно пусто. Вызвавший меня офицер принес стул, поставил его посреди комнаты и предложил:

– Садитесь. – Затем добавил: – Мне надо кое-что у вас спросить.

Я сел, а он продолжал:

– Я не задержу вас. Вы только ответьте на один вопрос. Уже нужно резать или еще не нужно?

Вопрос был ошарашивающий. Я довольно долго думал, пока ответил:

– Еще не нужно.

– Благодарю вас, больше вопросов у меня нет.

Я вернулся в комнату, где заседали…»

Ай да Ильф. Ай да Петров.

Олег Постнов. Антиквар: Повесть, рассказы. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2013.

Олег Постнов пишет тщательно. Словно решая изысканную задачу: как выглядел бы рассказ Набокова, если бы В. В. вздумалось подделаться под графику Э. Т. А., подкрасив ее гуашью безумного Эдгара.

Возможно, что это не одна лишь игра. Что и сам Олег Постнов остро переживает необъяснимость обычного. И ощущает присутствие-участие в человеческой судьбе (и психике) разных темных сил и энергий. Которое в тексте можно передать не иначе как нагнав на читателя жуть. Включив ее приторное обаяние, липкое притяжение, мерцающий свет. Что ж, пусть. Это тоже искусство.

Но – лишь до тех пор, пока молчат безумные и никто не трогает мертвых. По крайней мере, мой критерий таков. Сугубо личный. Никому не навязываю. Просто не люблю, когда фантазия проявляет распущенность. Будь хоть какой аккуратный слог. Чёрта ли в нем.

Виталий Танасийчук. Цокотуха ли муха? Записки старого энтомолога. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2011.

Без конфликтов с режимом, но и без сделок с совестью. Интересно и даже весело, а притом принося пользу человечеству. Вот как надобно было бы жить, невзирая на так называемую советскую власть, – и кое-кому, даже из интеллигентов, даже умных, удавалось.

При совпадении трех условий.

Во-первых – правильный год рождения. Вернее, окончания школы. Точнее, окончания вуза. Если к этому году Сталин умер – вы в числе счастливчиков.

Во-вторых – правильная профессия. Ненужная в идеологической войне и ни на какой другой.

В-третьих – благосклонность судьбы (определяемая суммой разных других ее подарков; в частности, она окружает тех, кого любит, прекрасными учителями, искренними друзьями и т. д.).

Вот у Виталия Николаевича все так и вышло. Почти совсем так. Только не сразу.

Вообще-то, эта книга фактически состоит из двух: одна – увлекательная, другая – потрясающая. В потрясающей всего-то страниц тридцать. Она – про ленинградского мальчика: как после второго класса его отвезли в Астрахань, куда сослан был (отбыв заключение в концлагере) его отец. Как в начале войны его – и его родителей, и младшую сестру – выслали еще дальше, на север Казахстана. Как не сразу, не сразу, но посчастливилось, и они все вернулись. Он ничего не позабыл, юный спецпереселенец, запомнил все: и трюм баржи, и теплушку, и юрту. И холод, и голод, и тифозных вшей. И как все было необъяснимо несправедливо.

А уж потом повернулось к лучшему. Он поступил в университет (не в Ленинградский, о котором мечтал, а в Саратовский) и окончил его как раз в 1953-м (причем не историком, как собирался, а биологом) – и не сразу, не сразу, но довольно скоро выдержал (сдал на пятерки) экзамены в аспирантуру ЗИНа – Ленинградского зоологического института, – и началось увлекательное.

Энтомология сильно отличается от так называемой науки о литературе: во-первых, умерщвляет изучаемых сама; во-вторых, имеет дело чуть ли не с миллионами видов (одних только известных видов мух сто двадцать тысяч; В. Н. описал, если не ошибаюсь, двести видов) – сочинители не настолько разнообразны; в-третьих, энтомологи пишут (если уж пишут) гораздо лучше литературоведов.

«И вдруг каким-то шестым чувством я ощутил, что все вокруг наполнено миллионами жизней, миллионами существований. Что эти сосны – живые, и каждая по-своему воспринимает мир, что в ветвях, в стволе, корнях каждой сосны живут бесчисленные существа и все они ощущают то же тепло, тот же солнечный свет, то же медленное угасание дня, которые чувствую я. И у всех есть какие-то стремления – пусть более простые, чем у меня, но все же понятные. Они хотят безопасности, пищи, им уютно в каком-то своем месте и неуютно в другом. И если я хочу быть биологом, я должен знать всех их, все их ощущения и чувства, и все то, что связывает их друг с другом, и то, что разделяет их. Но разве можно знать всё – все растения, всех насекомых, все взаимосвязи природы?

И мне стало страшно».

Из чего состоит работа энтомолога. Как мыслит систематик. До чего же – кто бы мог поверить! – не скучно подглядывать (через половинку бинокля) за суетой (составляющей судьбу) всех этих букашек; и ловить их (не размахивая сачком по воздуху: здесь вам не кино); и сравнивать, сравнивать, как цветные иероглифы, их бездыханные тела. Ища смыслообразующих различий.

Как интересно вообще смотреть, видеть. И фотографировать. Под водой. В горах. В пещерах. За границей. Какое удовольствие – пересказывать, что повидал! (Между прочим: кроме чисто научных работ В. Н. опубликовал добрую – или даже чертову – дюжину книг; а фотографий – без счета.)

Какие удивительные люди встречались ему в самых разных местах!

Самые лучшие – конечно, в самом лучшем. Которое, понятно, называется ЗИН.

Говорю же: с толком, со вкусом, с любовью проводит свою жизнь человек, дай ему Бог здоровья.

Киев в русской поэзии: Антология / Сост. И. Булкина. Киев: Laurus, 2012.

Сколько же я сейчас заведу себе неприятелей. Даже боязно начинать рецензию. Хотя какие там неприятели? – неприятно терять окончательно репутацию не совсем дурака. (С чего я, впрочем, взял, что она у меня была?)

Хватит тормозить. Нет, еще два слова: мне нравится Инна Булкина (однажды видел и кое-что читал). И в этой книге статья у нее хорошая. И нет ни одной причины сомневаться: она собрала в этой антологии самые лучшие стихи про город Киев. И самые лучшие даже из тех, где он всего лишь упомянут (или хотя бы подразумевается – например, как населенный пункт, в котором данные стихи сочинены).

Умный человек дальше написал бы: имена авторов говорят сами за себя – назвал бы их – и дело с концом.

Они говорят, еще как говорят! Какие лица! Жуковский, Пушкин, Тютчев, Анненский, Гумилев, Ахматова, Маяковский, Мандельштам, Пастернак. Это первый ряд: на стульях и в шезлонгах. Сбоку в кресле – Апухтин.

Стоят: Львов, Козлов, Рылеев, Одоевский, Подолинский, Бенедиктов, Хомяков (с бородой), Случевский, Брюсов (рубашка апаш).

В третьем ряду, слева направо: Тиняков, Хлебников, Лившиц, Браиловский, Саша Черный, Дон Аминадо, Нарбут, Катаев В., Эренбург, Вертинский, Елагин, Киселев, Вышеславский.

Лежат на траве: Вдовиченко, Ушаков.

Очень внушительная сборная.

Теперь представим себе кого-нибудь – какого-нибудь читателя, который в Киеве никогда не бывал, и вот вздумалось ему вообразить себе этот город по стихам этих поэтов.

Днепр течет. Купола золотые сияют. Молодые женщины красивы. Храм над обрывом и огромный крест. В киевских пещерах темно и душно. Клены на улицах. Синие купола. Софийская площадь. На ней – чугунный конь. Софийские звезды. Сады. Владимирская горка. Подол. Крещатик. Жара. Каштаны. Опять жара. Опять каштаны. Улица Артема. Мост Пешеходный. Лестница, каменная София, опять золотые купола, опять Днепр. Всё.

Клянусь, я выклевал реалии все до единой. Как считаете: не маловато? (За двести-то лет.) Как считаете – не странно ли?

Ни на что не намекаю. Сам не знаю, в чем дело. Просто обращаю внимание на отчасти загадочный факт. Абзац про Днепр, купола, каштаны, клены и жару – похоже, исчерпывает материальное содержание стихов, составляющих так называемый киевский текст.

Жаль, руки не дойдут проверить: а петербургский-то сильно ли плотней? И каков, к примеру, сыктывкарский?

Но, к сожалению, это еще не всё.

Антология заставляет заподозрить существование некоего закона – или, скажем, правила. Ну, допустим, приметы. Чем крупней русский поэт, тем слабей его стихи про город Киев.

Исключения: «Баллада» и «Дрожат гарїжи автобазы…» Пастернака и (может быть) «Как по улицам Киева-Вия…» Мандельштама. Но, положа руку на сердце, – разве действительно про Киев эти стихи? Не в большей мере, чем пушкинский «Гусар».

Что же касается всего остального – Тютчев вчистую проигрывает Катаеву В., а Жуковский и Хомяков (это который с бородой) – Эренбургу и Киселеву.

Безусловный победитель в этом виде программы – Иван Елагин (Анн-Арбор, США).

Не сердитесь. Киев, наверное, просто-напросто неописуем, в этом все дело.

Владимир Британишский. Введение в Милоша. Статьи о Милоше. Переводы из Милоша: стихи, очерки, эссе, лекции, речи, воспоминания. М.: Летний сад, 2012.

Помню времена, когда такую книжку смели бы с прилавков за полчаса. Но в те времена таких книжек не издавали.

Двадцать два года тому назад Британишский опубликовал первую в России статью о Чеславе Милоше. Тогда же, и тоже впервые, в его (и Бродского) переводах стихи Милоша появились в русских журналах.

Вот с тех пор, как иголка – нитку, тянет за собой Британишский Милоша (не только Милоша) в мир здешних ценностей. И Бродский тянул. И Горбаневская. Но что-то не получается, хотя звучат переводы прекрасно.

Когда я не мог без алкоголя,

я держался на алкоголе.

Когда не мог без папирос и кофе,

держался на папиросах и кофе.

Я был отважен. Трудолюбив.

Почти образец добродетели.

Но толку от этого никакого.

По-моему, Милош сам виноват, что им здесь не увлечены. Слишком умный, слишком образованный, вообще какой-то взрослый.

А впрочем, кто я такой, чтобы о нем рассуждать.

Вот Владимиром Британишским – восхищаюсь.

Эссеистика Милоша тут замечательная, особенно в главе про религию. Ну и стихи. 1200 строк, большей частью превосходных.

Раньше надо было Милоша – и не только Милоша – читать. Когда еще имело смысл читать. А теперь поздно.

2013. № 5

Борис Хазанов, Марк Харитонов. …Пиши, мой друг. Переписка. Том первый: 1995–2004; том второй: 2005–2011. СПб.: Алетейя, 2013.

Прилагательные неуместны, а существительные подворачиваются совсем пустые: восхищение, благодарность, зависть, почему-то и печаль.

Но вам же известно это наслаждение – почти безнравственное: спокойно, никуда не торопясь, пожить чужим умом.

И не хочешь, а крадешь.

Чего только не прочитали эти двое. И подумать успели уже почти обо всем. И почти обо всех. И пишут – по въевшейся привычке – так, что лучше нельзя.

Короче говоря – высший класс. Даже закрадывается мысль, что литература все еще существует и имеет значение.

Что бы украсть? Вот – второй том открылся на странице, где Борис Хазанов и Марк Харитонов обсуждают 66-й сонет Шекспира. Следовало бы выписать всю эту страницу, а также и предыдущую – где стихотворная вариация М. Х., – но это уж слишком. Б. Х. приводит буквальный перевод (из своей антологии «Абсолютное стихотворение»). Дарю:

«Устав от всего, я жажду покоя и зову смерть, несущую успокоение, словно родившийся нищим, перед которым – пустыня, когда жалкое ничтожество наслаждается жизнью, и самая преданная вера жестоко поругана, и бесстыдно попрана честь, и растоптано целомудрие, и оболгана справедливость, и стойкость духа сломила ублюдочная власть, и начальство заткнуло рот искусству, и мнимая ученость дает указания уму, и очевидную истину объявляют глупостью, и связанная добродетель ожидает решения своей участи от безумца.

Устав от всего этого, я бежал бы отсюда, если бы, умирая, не пришлось оставить одной мою любовь».

Ну и литература слегка развлекает и успокаивает. Слегка. Иногда. Отчасти. Очень редко.

Иосиф Бродский. Рабочая азбука: Стихотворения. СПб.: Акварель, Команда А, 2013.

Формат: 70 на 108⅛. То есть большая, нарядная детская книжка с цветными картинками. Издательство планирует, видимо, целую серию таких или подобных; название серии – «Волшебники кисти». Иллюстрации художника Владимира Олейникова – действительно вроде ничего. Или очень даже ничего. (А впрочем, я не разбираюсь.) Но вот стишки…

Свет погас, не видно пальцев,

можно кошку съесть живьем,

наглотаться спиц от пяльцев…

Мы ЭЛЕКТРИКА зовем.

Не знаю обстоятельств. Автору было (текст аннотации) «немногим более двадцати лет». Не обязательно попытка халтуры – вполне возможно, что пародия на попытку халтуры. Сочиненная, предположим, на пари.

Электричество, газ —

ежедневным трудом

все удобства для нас

создает УПРАВДОМ.

Я уверен: Бродский скорее съел бы эту азбуку, чем позволил бы ее напечатать. Но и сам виноват: почему не сжег? На кого понадеялся?

Грустно все это. Хотя и пустяки.

Какая там у нас главная профессия на Ч? Думаете – чиновник? член совета директоров? Не угадали. А которым сейчас 6+ с ходу как продекламируют наизусть хором:

Охраняет наш покой,

слыша ветра грозный вой,

над далекою рекой

верный ЧАСОВОЙ.

(Кстати, как раз в этом четверостишии – что-то есть.) Но лет через десять, услышав: Иосиф Бродский, – они припомнят: а-а, спица от пяльцев.

Анна Ахматова. Первый Бег времени. Реконструкция замысла / Сост., статья, прилож., примеч. д. ф. н. Наталии Крайневой. СПб.: Издательская группа «Лениздат», Команда А, 2013.

Библиотеки славянских кафедр – от Оттавы до Джакарты – запросто приобретут. Плюс местные цитадели наук. Цифра тиража – 3000 – да, слегка отдает экономикой социализма – самоотверженная такая цифра, – но представим себе пятьдесят железнодорожных вагонов типа «Сапсан», заполненных исключительно специалистами (в основном специалистками) по Ахматовой: ужасно, однако возможно.

Обывателю же вроде меня – как бы и ни к чему. Стихотворения все известные. Кто читал Ахматову – читал, а кто не читал – немножко неправильно, по-моему, начинать прямо с «Реквиема»

Хотя и для специалиста, мне кажется, тут слишком много букв. Ему (ей), наверное, хватило бы обыкновенного научного сообщения. Так, дескать, и так. Если бы в конце 1962 года директор ленинградского издательства «Советский писатель» внезапно сошел с ума и отправил представленную Ахматовой рукопись не московскому своему начальству, а прямо – минуя обком КПСС и Горлит – в типографию; или если бы московским его начальством не был страшный человек Лесючевский; или если бы Лесючевский не догадался отдать рукопись на так называемую внутреннюю рецензию страшной женщине Книпович; или если бы – последний, совсем невозможный шанс! – алкоголь своим непредсказуемым воздействием разбудил в Книпович совесть – то сборник «Бег времени» вышел бы в свет не в 1965-м, а весной 1963-го и состоял бы из других текстов, а именно (если судить по сохранившимся архивным материалам) вот из каких. Перечень прилагается.

Вот, собственно, и всё. И даже еще короче. Вот перечень. Вот планы. Машинопись и рукописная правка (почерком Ахматовой, а в некоторых случаях – Н. Глен). Архив. Текстология. Наука. А нелепые домыслы – если бы да кабы – оставим рецензенту.

(Они в самом деле принадлежат мне и в самом деле абсурдные. Разрешить «Реквием» мог – если бы захотел – только один человек, но как раз в декабре 62-го он рявкнул: цыц! Голосом коллективного мозга; Лесючевский же и Книпович были клетки коры.)

Нет, не всё. Восстановив оглавление невышедшей книги – как удержаться от соблазна воссоздать ее полностью? Наглядное пособие по альтернативной истории литературы: представьте, что вы – советский человек, живете в Ленинграде, в один прекрасный весенний день 1963 года идете по Невскому, и у Дома книги спекулянт негромко так произносит: «Ахматову не надо?» Опустим частности (типа – откуда у вас при себе ползарплаты) – вот он, этот «Бег времени» – настоящий – каким должен был быть – уже у вас в руках, читайте, читайте!

И сравните с одноименной книгой, напечатанной в 1965-м.

Для этого необходимы примечания? Вот и они.

А уж заодно насыплем, не скупясь, и таких, которые для этого не необходимы. На тот случай, если вдруг в книжку заглянет подросток из плохой школы и неинтеллигентной семьи. Имей, мальчик, в виду: Сократ – древнегреческий философ, а Софокл – древнегреческий поэт-драматург, а Морозова – была такая боярыня.

А впрочем, кто знает этих специалистов по Ахматовой, специалисток: может быть, им тоже полезно напомнить, что Иннокентий Анненский – поэт, а Э.-Т.-А. Гофман – немецкий романтик. У которого, учтите, «реальность переплетается с фантастикой и гротеском».

Книжка-то необычная. Вот трюизмы и раздражают.

Борис Фрезинский. Об Илье Эренбурге (Книги, люди, страны): Избранные статьи и публикации. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Советская литература уже забыта, а ее история все еще неизвестна. Горстка людей раскапывает ее, как Трою под песчаной бурей. Поодиночке. С разных концов.

Борис Фрезинский спешит: он удачлив и неутомим, новые факты словно сами плывут к нему в руки, знай упаковывай, пока не разворовали.

Он и упаковывает, очень плотно: факт за фактом, документ за документом. В этой его книге почти 900 (девятьсот!) страниц. Научных сюжетов, стало быть, самое малое – тысячи три. А всего-то потрачено каких-нибудь двадцать лет. Двадцать лет жизни.

Обзор лирики Эренбурга. Обзор его прозы. Публицистики. Эссеистики. Мемуаров. Переписки. История создания текстов. История публикаций. Как уродовала их цензура. Что писала о них пресса. Как реагировали на них начальники.

Плюс десятки и десятки документальных биографических новелл (типа «Эренбург и Ахматова», «Эренбург и Замятин»).

Пересказать – немыслимо. Это может – и, я полагаю, должен – сделать только лишь сам Борис Фрезинский: написав классическую биографию Ильи Эренбурга.

Надеюсь, он так и поступит. Б. Я. пишет хорошо, по-человечески, не как филолог. Руководствуясь исключительно здравым смыслом и симпатией к своему герою.

Жаль, что читать про Эренбурга – интересней, чем Эренбурга самого.

Но плевал Эренбург, что мне жаль. Ни в чьем снисхождении не нуждался.

Как ни хвали, как ни пугай,

Молчит облезший попугай,—

Слова ушли, как сор, как дым,

Он хочет умереть немым.

П. А. Дружинин. Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. Документальное исследование. Т. 1–2. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Такие книги не читают – их изучают. Прорабатывают. Чтобы запомнить как можно больше и навсегда.

Сооружение – циклопическое. Вроде адронного коллайдера или романа «Улисс». Или римского Колизея. (Который, между прочим, упоминается в тексте.)

Так и построено: амфитеатром из мощных блоков. Читатель мучительно долго, с огромным трудом спускается к арене. И только когда подойдет вплотную, начинается представление.

Нет, нет, при вас никого не скормят диким зверям. Не сожгут, не разорвут крючьями, даже не обезглавят. Убийства, конечно, произойдут, но потом, за сценой.

А покамест палачи и жертвы займутся декламацией. Часа три будут произносить бессмысленные фразы. И на следующий день – еще часа четыре.

Поскольку все это называется – открытое заседание ученого совета филологического факультета Ленинградского университета.

На календаре – 4 и 5 апреля 1949 года.

Жертв легко отличить от палачей по нездоровой бледности лиц. Кроме того, палачи говорят громче.

Но сказать – и тем и другим – нечего. Кроме чепухи. Такое правило игры. Не произносить одного-единственного слова. Любые другие, кроме него.

Фактически весь диспут состоял из двух непроизносимых предложений.

Вопрос. Я ведь не говорю: умри, еврей! – не правда ли? не говорю?

Ответ. Не говоришь, конечно, не говоришь; ты говоришь: умри, космополит! умри, формалист! умри, вейсманист-морганист! сионист! Ты даже почти не говоришь: умри! – но должен же быть какой-то другой выход!

А правило игры вынуждало импровизировать абсурд.

Палач:

– Пусть не все декабристы были материалистами и атеистами, недопустимо, однако, замалчивать факты обратного значения. Это значило бы создавать фальшивую историческую концепцию. Между тем у Гуковского о таких фактах нет ни слова.

Жертва:

– Я считаю, что переход к формалистской методологии, который отражался в моих недавних работах, является идеализмом. Товарищи, для меня не секрет, что всякий элемент идеализма и теории единого потока в наши дни – это есть проникновение в работу советского ученого, каким я себя считаю, несоветского элемента мысли, а не советской – значит вредной, значит враждебной советским позициям, я это прекрасно знаю…

Или вперед выступает другой палач. И, чуть приплясывая, тоже начинает бредить:

– Даже самый общий и беглый анализ основных методологических посылок Бялого показывает, что они порочны в своей основе, формалистичны. Формализм – оборотная сторона космополитизма. И действительно, наряду с проявлением космополитизма у Бялого в виде его эстетско-формалистических доктрин у него имеются высказывания в духе прямого и откровенного космополитизма…

Жертва, в свой черед, лепечет такого же качества вздор:

– В своей работе я нередко закрывал глаза на те черты социальной ограниченности, которые тому или иному писателю были свойственны. Я фактически игнорировал ленинское положение о двух культурах, которые имеются в каждой национальной культуре и находятся в непрерывной и ожесточенной борьбе. Это привело меня к совершенно недостаточному раскрытию процессов классовой борьбы в истории русской литературы, к забвению принципа партийности, который составляет живую душу и основной закон марксистско-ленинского литературоведения. Эти серьезные ошибки сказались у меня в изучении Тургенева…

До чего же душно в этой книге. Она под завязку набита стенограммами, протоколами, докладами, постановлениями, резолюциями, доносами, статьями из газет. И во всех этих проявлениях речевой активности нет ни молекулы смысла. А ходит зловонными волнами, как отравляющий газ, – глупость.

Причем лишь некоторые из палачей действительно являются глупцами, остальные (а среди жертв – почти все) притворяются.

Шутовство, а не идеология.

В общем, я так понимаю замысел автора. Вот сцена. Вот актеры. А все эти уступы вокруг – это тяжесть, которая у них внутри. Это бесчисленные причины, заставляющие их непрерывно испытывать смертный ужас – возможно, и не осознавая его. Темная материя времени.

Неохота мне рассуждать об этих причинах. Оруэлл все угадал. Внутренняя политика работала на сырой человеческой крови.

А для внешней политики Сталину была нужна атомная бомба. В его психике бомба как-то рифмовалась с евреями. Хотелось, чтобы бомба была, а евреев чтобы не было. Почему-то не складывалось. Искал алгоритм: два шага вперед – шажок назад.

«Для разнообразия дать три формулировки: в первом случае, – где упоминается слово “космополитизм” – уракосмополитизм; во втором – оголтелый космополитизм, в третьем – безродный космополитизм…»

Тоже и это идеологией не назовешь. Да ну его.

На меня эта книга наводит тоску. Много знакомых.

И я встретил – на с. 359 второго тома, в «группе безродных космополитов-антипатриотов», – моего отца.

2013. № 7

А. А. Матышев. Энциклопедия репрессированных авторов. 1917–1987. Биобиблиография советской трагедии. Том второй: В – Г. СПб.: Издание автора, 2013.

Фантастический человек. С какой скоростью работает. (Первый том вышел всего год назад; см. тогдашнюю мою рецензию.) И на что тратит свою жизнь. (Даже при таких темпах – когда же он доберется до букв Э, Ю, Я? Страшно подумать.) И свою, извините, зарплату. (В дневное время – преподает в вузе, причем не историю.)

Положим, предпринятое им издание принесет стране важную пользу. Когда-нибудь. Если с нею – со страной – вдруг почему-либо случится что-нибудь очень хорошее. (Так сказать – антропоморфизм победит.) На подступах к букве Ю.

Но пока что перед нами – почти курьез (удивительно несмешной): ценнейший исторический труд – и обширнейший: в одном томе более 600 страниц, в другом – почти 800! – а тираж – 100 (сто!) экземпляров.

Вообще-то, нормально. Для Древнего Рима, я думаю, – тираж приличный. Тацит поначалу пользовался таким же успехом, Светоний. Правда, у них были, наверное, спонсоры. И уж точно имелись рабы. Какое-никакое, а подспорье.

А. А. Матышев по убеждениям – яростный аболиционист, а по характеру – по движник. Жаль, смысл всех слов этой фразы (кроме «характер» и «яростный») забыт. Можно выписать из академического словаря: подвижник – «тот, кто самоотверженно борется за достижение высоких целей на каком-л. трудном поприще». Но тогда придется разъяснять: что значит – высокая цель? а трудное поприще? И самое главное: самоотверженно – это как?

Короче говоря: вот он извлек из каталога НРБ (это все равно что перебирать по песчинке могильный курган) еще 218 фамилий. К каждой прикрепил биографию, сшитую из тончайших лоскутков, какие где нашлись: в справочниках, в архивах, в периодике, в беллетристике, в мемуарах. Или не нашлись: чего-то же сто́ит и строчка, обозначающая прореху: писатель такой-то ни в одной литературной энциклопедии не упомянут. И восклицательный знак – если данный писатель его заслужил.

Даже не надейтесь: это не 218 беспристрастных некрологов. Это 218 жутких новелл. Написал бы: остросюжетных, но кульминацию и развязку во всех случаях сочиняла ГБ, а она тупа. 218 сломанных жизней. 104 пробитых черепа.

Почти такая же пропорция в первом томе: 218 и 103. Стало быть, полный алфавит даст примерно три тысячи арестованных, полторы тысячи убитых. Из которых у каждого – прежде чем его взяли – вышла хоть одна книжка. Хотя бы брошюра о достижениях колхозного строя или поэма о Сталине. Тут статистике есть о чем подумать, мне кажется. С теорией вероятностей, что ли, поговорить. Ведь каких бы текстов авторами ни являлись несчастные, брали-то их, как правило, не за тексты, а на общих основаниях – сколько надо, чтобы в органах не застаивалась кровь.

Кстати, вот этого-то А. А. Матышев и не может простить абсолютному большинству жертв: их личной юридической невиновности.

С чистой совестью, с искренним удовольствием обслуживали своих будущих убийц. Некоторые даже чувствовали к ним – к партии, правительству, органам – вроде как любовь. Сами убили бы за них кого угодно.

Что ж, если человек был так глуп, А. А. Матышев про него напишет: «Умер в родном коммунистическом концлагере». Или: «Расстрелян “родным” коммунистическим палачом». Про скользкого приспособленца – просто: расстрелян. Но уж у бессовестного подвывалы (напечатал, допустим, в газете: «чтобы ни у кого из нас не дрогнула рука для расправы с врагом») – эпитафия будет такая: «Расстрелян в день вынесения “приговора”. Рука коммунистического палача не дрогнула».

Ирония Уленшпигеля. Да, это история террора в лицах. Искаженных не только ужасом и болью, но и недоумением. И автор энциклопедии не скрывает, что сердится на воскрешаемых им мертвецов. Вот за эту защитную гримасу политического кретинизма.

Не возразишь. Они и не возражают. В конце концов, если бы не Александр Матышев, кто бы вообще о них вспомнил?

Хотя встречаются и знакомые, даже громкие имена. Павел Васильев, Артем Веселый, Введенский, Воронский, Гуковский, Гумилев…

Эпиграф к первому тому был: «За других не прощают». Ко второму: «Рукописи горят».

Надо бы вам прочитать эту потрясающую книгу. Не дожидаясь буквы Ю.

Витольд Гомбрович. Дневник / Пер. с польского Юрия Чайникова. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2012.

Событие, что и говорить, событие. Раздвигающее здешний культурный горизонт. Это было не совсем прилично – что это произведение слишком многие из нас знали только понаслышке.

См. Википедию: Витольд Гомбрович – 1904–1969, с 1939-го жил в Аргентине, после 1964-го – во Франции. Три романа, повесть, три пьесы, сколько-то рассказов и – чуть ли не главное – шестьдесят девять текстов, сложившиеся в этот вот самый «Дневник».

Сросшиеся. А сочинялись в течение сорока шести лет и печатались порознь. Более или менее регулярно. В легендарном журнале «Культура» (польском, эмигрантском; Мезон-Лаффит, под Парижем): главный редактор, великий Ежи Гедройц, учредил для них специальную рубрику.

А потом сработал эффект сборки.

И вот что говорит в послесловии Войцех Карпинский (а Мариуш Вильк в предисловии одобрительно кивает):

«Считаю “Дневник” Гомбровича самым важным произведением за всю историю польской прозы».

И растолковывает – почему:

«Он сделал революцию в польской литературе: он дал наконец прозе классическое произведение…»

Положим, это простое удвоение гиперболы. Или все-таки не гиперболы? Но вот и главные слова:

«…поставил прозе голос».

О польской прозе вообще – пускай рассуждают люди понимающие. Но про «Дневник» Гомбровича – теперь, благодаря Юрию Чайникову, даже я имею некоторое право сказать: да, тут слог действует, как живой голос. (Как у Розанова, как у Вен. Ерофеева.) А если в переводе он так свободен – как же пронзительно должен звучать оригинал.

То надменно – то презрительно – то заносчиво – то капризно – то насмешливо – то гневно… (У меня – словарный дефицит.) Весь диапазон интонаций, моделирующих скверный характер. Обращенный в роль. Записанную блестящим слогом.

Так что, вообще-то, это не совсем дневник, а скорее театральный монолог. Произносимый в огромном зале, с высокой сцены. Лицом к прожектору.

Тут важней всего, трудней всего было – изобрести слушателя. То есть отыскать его в себе. И больше никогда не отпускать. Обеспечить акустику абсолютного понимания. Для каждого писателя это роковая задача. Гомбровичу в «Дневнике» посчастливилось ее решить.

Что же касается сюжета – ну что тут может сказать невежественный рецензент. (Вариант: некомпетентный проходимец.)

Похоже на скандал, на семейную свару. Как если бы у Витольда Гомбровича были две злых, нелюбимых сестры – две польские литературы: одна – в Варшаве, другая – в Париже. И обе старались его извести, довести до отчаяния, сжить со света: одна – притворным презрением, а другая…

«Если бы польская литература в эмиграции не представляла из себя в значительной (значительной!) части своей неподвижную лужу, отражающую пресловутый месяц, если бы она не была говорильней, переливанием из пустого в порожнее, бегом за собственным хвостом, если бы она не была коровьим пережевыванием вчерашнего корма, если бы вас хватило на нечто большее, чем шикарный фельетон, стоящий на двух лапках перед читателем, я уже давно был бы с вами в состоянии честной и открытой войны. Вместо извилистых, боковых, задних, анонимных подкалываний по мне ударили бы с фронта, и я имел бы дело с честной полемикой, которая не спрашивает, как осмеять или очернить врага в глазах публики инсинуациями, а лояльно ищет правду (Боюсь, я кого-то все-таки чуть-чуть перехвалил. – С. Л.) и бьет по ней со всей силой внутренней убежденности. Такая полемика, однако, превышает силы Фельетонистов. Они не собираются доискиваться моей истины, они подбираются к ней… чтобы ущипнуть».

Что ж, за Витольдом Гомбровичем не заржавеет: сестрам – по серьгам. Дуры вы обе, дуры провинциальные. Кстати: привет нашей преподобной мамаше; уютно ли ей за офицером советской ГБ? А мне, сироте, хорошо; я, сирота, ни в чьей любви не нуждаюсь; да, для вас я слишком умен, но не можете же вы не видеть, что мой польский в миллион раз лучше вашего; а впрочем, продолжайте уязвлять меня, продолжайте: это развлекает, я хохочу, как Гулливер!

То есть это роман литературного самолюбия. Очень большого и настойчивого. Кончается победой добра над злом – критика, побросав оружие, падает к ногам художника, и публика за ней. «Превращение Гомбровича незначительного в Гомбровича значительного» свершилось. Как утомительны овации.

Так видится издали, со стороны. Ну вот если бы, например, в Бирме вышел из печати перевод Герцена – «К старому товарищу» или «С того берега». Событие? Еще какое. Стыдно было образованному бирманцу не иметь ни малейшего представления о таком выдающемся писателе. А теперь, предположим, он имеет представление – ну и что?

Н. В. Афанасьева. Портреты из библиотеки герцога Федерико Монтефельтро. СПб.: Алетейя, 2012.

Возможно, вы его помните – человек с очень странным, как бы пунктирным профилем; оттого что переносица то ли разрублена, то ли вмята глубоко в череп – нос торчит из-под глаз. Портрет (именно что профильный) работы Пьеро делла Франческо висит в галерее Уффици. На нем еще шапочка такая, багрового бархата, на этом Федерико II, герцоге Урбино, вторая половина XV столетия. Просвещенный кондотьер. Превратил свой городок в райцентр Возрождения. (П. Муратов в «Образах Италии» говорит: великий Федерико.)

Свой кабинет – Студиолу – в Палаццо Дукале он украсил, оказывается, изображениями людей, которых особенно уважал. Таких набралось – в известной ему истории человечества – двадцать восемь душ.

Моисей. Соломон. Гомер. Солон. Гиппократ. Платон. Аристотель. Евклид. Цицерон. Вергилий. Сенека. Птолемей. Иероним. Амвросий. Августин. Боэций. Григорий Великий. Альберт Великий. Фома Аквинский. Пьетро Абано. Дунс Скот. Данте. Петрарка. Бартоло Сассоферрато. Витторино да Фельтре. Кардинал Виссарион. Папа Пий II. Папа Сикст IV.

Такая доска почета.

Плюс хозяин этой Студиолы, трактованный здесь (опять же в профиль) кистью Юстуса Гентского.

Соответственно, и в книжке двадцать восемь глав плюс одна.

Если бы я писал эту рецензию в XIX веке или даже в XX – то продолжил бы так: обязательно купите книжку г-жи Афанасьевой и подарите симпатичному подростку лет двенадцати-тринадцати. Потому что тут между страниц живет бацилла сумасшедшего интереса к воображаемому миру, называемому историей.

Но здесь и теперь заразить юное существо такой страстью – был бы поступок совершенно безответственный.

И я рекомендую эту книгу моим ровесникам – впадающим в детство благодарным невеждам.

– Для желающих запомнить: гвельф и папа – короткие слова, а гибеллин и император – длинные.

Рекомендую искренне. Получите удовольствие – вероятно, почти такое же, с каким г-жа Афанасьева пишет. И за это простите ей мелкие погрешности слога («Из массы легенд Григорий выбирал те из них…»), необходимые упрощения (попробовали бы сами на двух-трех страницах пересказать систему Аристотеля или доктрину Августина!) – и даже что у нее Цицерон, узнав про убийство Цезаря, щебечет: «Я схожу с ума от восторга»; как институтка (а в подлиннике ею же, правда, и приведенном: mihi gaudeo – я рад; ну, в крайнем случае – очень доволен).

Вообще, все эти призраки отлично владели своими гусиными перьями, не тратя дорогих чернил на лишние слова. Писали строго по делу:

«Чтобы женщина призналась в том, что она совершила, поймай живую водяную лягушку, удали язык и снова помести ее в воду, а язык положи на сердце спящей женщины, и она правдиво ответит на вопрос».

В этой идее Альберта Великого (1200–1280) мне, невежде, мерещится прообраз Wi-Fi. Вот антенна роутера, вот генератор сигнала, вот ретранслятор. Но лягушку почему-то жалко. Человек без переносицы – перебьется, был бы меч на боку. Даже женится на тринадцатилетней Баттисте Сфорца. А безъязыкой лягушке – верная голодная смерть.

И она широко и страшно улыбается, как трагический мим. Там, под водой. В пруду. Средневековом, немецком, каком-нибудь монастырском.

Андрей Немзер. При свете Жуковского. Очерки истории русской литературы. М.: Время, 2013.

Нет у меня для этой книги настоящих слов. Она сама написана настоящими словами.

Нарочно пересмотрел с карандашом: не найдется ли – на девятистах-то страницах! – пустой абзац? или хоть фраза банальная? Не нашел – и уверен был, что не найду, – и mihi gaudeo.

Это притом что А. С. не оттачивает фразу, как карандаш, не подстригает абзац, как клумбу. (Как некоторые, как тот же я.) Собственно говоря, он и не пишет: он беспрерывно думает; счастье его, что рука поспевает за мозгом. След в след.

Это большая удача – прочитать такую книгу. Это все равно что окончить хороший университет. Правда, недурно бы и перед тем, как взяться за нее, окончить хоть какой. Не потому, что трудная; она легкая; а чтобы понимать, чего стоит эта легкость.

Впрочем, это не обязательно: вы же не рецензент. Просто наслаждайтесь. И учитесь. Ничего лучше (ближе к центру смысла) не было еще написано (или я не читал) о Жуковском. О Катенине. Об Одоевском. О Хвостове. О Гнедиче. О Давыдове. О Вл. Соллогубе. О Гаршине. О Гончарове. И даже (да, я согласен, что этого не может быть, но тем не менее) – даже о Льве Толстом…

Автор «Очерков» видит и слышит историю русской литературы из любой ее точки сразу всю целиком. Но мало этого: у Андрея Немзера есть другой, еще более редкостный дар: по-моему, он не только чувствует литературу как чудо, но и верит в него. Понимает, какое сообщение пытаются нам передать эти три десятка гениев и три тысячи талантов.

Прямо он про это не говорит. Но когда книга действительно замечательная, думаешь не только о том, что в ней сказано прямо.

Я вот, например, думаю: не в том ли назначение литературы (и других искусств), чтобы снимать страх смерти? Тогда нет транквилизатора сильней, чем русская баллада.

…Вот как бывает. Вот вам и ворох этюдов. Можжевеловый куст на самом-то деле.

2013. № 8

А. В. Бакунцев. И. А. Бунин в Прибалтике. Литературное турне 1938 года. М.: Дом русского зарубежья им. А. Солженицына, 2012.

Жарко сейчас в Петербурге. Худ. прозу читать невозможно: расплывается перед глазами; слова стекают с букв.

А тут факты – холодные, кислые, мелкие.

21 апреля 1938 года классик прибыл из Парижа в столицу тогдашней Литвы – Каунас.

12 мая, уже из эстонской столицы, убыл восвояси.

Между этими числами побывал еще в Риге, Даугавпилсе и Тарту.

Выступил перед публикой в общей сложности семь раз: читал свои (опубликованные) воспоминания о Льве Толстом, Шаляпине и о других, кого пережил, а также рассказы про любовь.

Это называлось – лекции. После лекций непременно бывали банкеты. Выслушивал здравицы, благодарил. Раздавал интервью. («…Проявлял живой интерес к литовской культуре и признавался, что никогда не читал литовских авторов…»)

Представители общественности всю дорогу, здороваясь и прощаясь и после каждого тоста норовили троекратно, по-русски, облобызать. Пройтись скользкой щетиной своих бород по беззащитному лицу. Это раздражало; наконец, в Таллине, когда очередной бывший соотечественник поплыл навстречу с хлебом-солью и нацелился щекой:

– Сбрить! – оскалился классик. – Украшение вот это ваше – сбрить!

Скука смертная, погода скверная, и заплатили, по-видимому, гораздо меньше, чем он ожидал. По гонорарной ведомости Литовского гос. театра А. В. Бакунцев установил: за первую лекцию – всего 200 литов, то есть около тысячи франков; ну и, стало быть, на круг хорошо если тысяч десять, и то не факт. Это нобелевскому-то лауреату. Стоило тащиться через пол-Европы. Если бы хоть двадцать тысяч – куда ни шло. На несколько месяцев тишины. Премия, как известно, давно профершпилена, я сейчас не помню – каким способом (вы-то, конечно, помните), но восхищаюсь.

Изволь теперь на старости лет ублажать провинциальную публику модуляциями голоса. Безрассудный, несчастный, простуженный.

Обычное его средство примирения с действительностью – разговориться о пустяках с новой миловидной знакомой – на этот раз не помогло. Подвернувшиеся миловидные – все три – полагали, что уж кто-кто, но великий-то писатель должен понимать, какие они глубокие личности. Их совершенно не устраивал разговор о пустяках.

Одна разгневалась; подруге написала: «Увидев меня, он начал немного пускать слюни, но я очень скоро смылась. Отвратительный грязный старикашка! Вот еще одним разочарованием больше…»

Другая тоже осталась недовольна и даже пеняла впоследствии (тоже в письме) самому Бунину: зря он, дескать, разговаривал с ней так: «то и дело прячась за тон легкой беседы с недурно выглядящей женщиной за тридцать лет, у которой непременно должна случиться вскоре какая-нибудь сердечная катастрофа…»

А третья была графоманка. Пустякам она (самая молодая из всех) внимала, конечно, и кое-какие приберегла для мемуаров («Вы чувствительная. Когда полюбите – будете мучиться. Я тоже был такой. И много мучился…»). Но неуклонно стремилась к поставленной цели: заставить классика выслушать как можно больше ее стихотворений. Опомнилась только у вагона. Сообразила, что больше никогда. «Хотелось сказать, что очень его люблю, а сказала только: “Иван Алексеевич”. Он наклонился и крепко, бережно поцеловал меня в щеку».

Ну и еще кое-что случилось. Накануне, в последний вечер, в концертном зале «Эстония». Подошла, улыбаясь, округлая старушка: «Узнаёте меня?» Оказалась его первой любовью и вообще первой женщиной. Орловская губерния, шестнадцать лет, он в третьем классе гимназии; она – гувернантка в помещичьем доме. (По-видимому, между второй и третьей Мойрой стоит вязальная машина.) К счастью, его торопили: прощальный банкет в «Золотом льве», цвет интеллигенции, неудобно заставлять ждать.

Все эти замечательные события рассказаны уже в нескольких других книжках. Однако ж, по мнению А. В. Бакунцева, там не обошлось без ошибок, а кое-кто кое-что и приврал. Главное же – ни один из его предшественников не озаботился созданием «научного аппарата, столь необходимого в подобных изданиях».

А он сверил воспоминания и письма персонажей этого сюжета с сообщениями прессы и разными официальными документами. Каждый сообщенный факт подтвердил (иногда и отменил) цитатой, про каждую цитату написал, откуда она. Изготовил и приложил именной указатель. Хорошая, одним словом, работа.

Вот если бы еще без политики. «Здешние русские не могли разделять радости коренных народов этого края, якобы “угнетаемых царизмом”». Да, вероятно, не могли. Но какой смысл в этом язвительном «якобы», если через две строки – мечтательный вздох: «Когда Прибалтика еще была частью Российской империи, местные русские наравне с немцами считались господствующей нацией»? Фраза уничтожает фразу. Ну да ничего.

Летом 1940-го независимые государства Прибалтики перестали существовать. Как и публика тех концертов и тех банкетов. Кого увезли в лагеря, кого убили на месте. Графоманка уцелела. Гувернантка – сказано в книге – «бесследно исчезла». Осенью 1940-го Бунин написал «Антигону».

Николай Мельников. Портрет без сходства. Владимир Набоков в письмах и дневниках современников (1910–1980-е годы). М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Советую купить. И поставить рядом с книжкой этого же автора (и О. А. Коростелева) 2000 года «Классик без ретуши». На ту же полку, где Собрание сочинений Набокова. И если придет охота или наступит надобность о нем подумать – у вас будет все, без чего не обойтись.

Кроме разве что свода (пока не существующего): «Н. в воспоминаниях современников». Но толку от них (от современников и воспоминаний) – чуть. Как персонаж Набоков непроницаем.

Кроме того, в мемуарах люди, как правило, включают задний ум.

А Николай Мельников собрал коллекцию, грубо говоря, первых реакций: как действовали тексты Набокова на тех, кто не знал или почти не знал, кто он такой. Говоря изящно (немножко слишком красиво), автор этой книги поставил перед собой задачу – «если получится, восстановить тот образ, который запечатлелся в сознании его <Набокова> первых читателей, еще не загипнотизированных звездным статусом монтрейского небожителя, еще не ослепленных той лучезарной легендой, которой он облек свое имя».

Положим, эти первые читатели – почти сплошь писатели.

Того же И. А. Бунина попробуй ослепи:

«Сирин все-таки нестерпим – лихач возле ночного кабака, хотя и замечательный…»

Невероятно огромный, невероятно кропотливый и вообще высококачественный труд. Сколько книг и журналов перелистать, семь архивохранилищ перерыть – чтобы выудить около полутысячи цитат – и в примечаниях каждую поставить в разъясняющий контекст.

Грустно, что эти пятьсот (или больше; или меньше) суждений так удивительно однообразны.

«Очень интересен, но бездушен».

«Очень талантлив, но чересчур много мелочей и кроме того есть кое-что неприятное».

«Фокусник он ужасный, но интересен, ничего не скажешь».

«Он, конечно, талантливый очень… но что дальше?»

«Роман этот <“Камера обскура”> исключительно талантлив – и именно поэтому он мне неприятен…»

«Умно, талантливо, высокохудожественно, но – безблагодатно и потому вряд ли не эфемерно».

«А Сирин все-таки замечательный писатель, хотя и автомат…»

Это из раздела «1930-е годы», почти подряд, я только отобрал фразы покороче. На 35-й странице надоело.

Впоследствии тональность, конечно, становится умеренней, вступают благодушные голоса иностранцев, и вообще – время идет. Однако идей не прибавляется. Основная формула (и по сей день, я думаю) – все та же: слог у Набокова превосходный, но.

Должно быть, это и есть его судьба. Должно быть, он сам виноват – не знаю только в чем.

Человек из оркестра. Блокадный дневник Льва Маргулиса / Предисл. и коммент. А. Н. Крюкова; коммент. А. С. Романова. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2013.

Вы думаете, что всё уже поняли про эту книгу. Вы ошибаетесь. Она не про ужасы и не про героизм. Честно говоря, я боюсь сказать, в чем ее секрет. У самого у меня никогда не хватило бы храбрости вести такой дневник. И потом еще хранить. Мысль, что его кто-нибудь когда-нибудь прочитает, свела бы меня с ума.

Не понимаю и того, как это «Команда А» осмелилась напечатать. (С какими превосходными, кстати, комментариями, с какими существенными приложениями – всё сделано исключительно толково.)

История человека настолько небольшого и узкого, что он поместился в текст весь целиком. Собственно говоря, стал текстом. Потрясающе живым.

Все время голоден, и все время страшно. Ни о чем не думает, кроме собственного тела. И обращается исключительно к нему.

Чем и обеспечено полное, абсолютное, идеальное, практически недостижимое отсутствие фальши.

Не знаю, что еще сказать. Говорю же – опасаюсь. Как-нибудь не так поймут.

Там, в этом тексте, есть один, всего один забавный эпизод. Один абзац. Его и выпишу. 26 декабря 1941 года. Вечер. Маргулис и Нюра ужинают. Еды еще довольно много: Нюра работает в столовой. (Кем она приходится Маргулису – долго рассказывать; вообще-то никем, до войны – домработница, ныне – ангел-хранитель; каждого, кто выжил в блокаду, кто-нибудь спас; чистая дружба.)

«В 9 час. она легла спать. Я подсел к ней и стал рассказывать о времени НЭПа, объясняя, что значит хорошая жизнь. Она обалдела и никак не могла себе этого представить, чтоб все было всегда. Всегда без очереди и пр. Она сказала, что у нее от этого голова кружится. В 10 я тоже лег спать и скоро заснул. В дремоте я слушал последние известия, но, проснувшись утром, я ничего не помнил».

Так вот, он выжил. До самой пенсии наверчивал Шуберта, как чистый бриллиант, и т. д.

Б. М. Парамонов. Мои русские. СПб.: ИД «Петрополис», 2013.

Очень серьезная книга. Решительный и ответственный шаг: опись накопленного интеллектуального имущества. Для передачи в надежные руки. Не совсем понятно – чьи. «Мандельштам прежде всего – гениальный поэт, и это главное, что о нем нужно помнить». Так строго пишут для детей.

Портреты пером и тушью. № 1 – Андрей Курбский, № 129 (если я правильно сосчитал) – Евгений Евтушенко.

О каждом из персонажей сказано не все, что автор про него знает (знает он очень много), а только то, что думает.

Немного странный (для меня), очень трудный (для меня же) ракурс: кто и насколько европеец.

«Первым русским европейцем считается Петр Великий…»

Про Потемкина: «Этот блестящий европеец был коренным русаком…»

«Декабристы – первое в России политическое движение, вдохновленное европейскими идеями».

«В. А. Жуковский – совсем уж бесспорный европеец».

«Пушкин, конечно, это Европа. Большего европейца в России не было».

«Европеец Герцен…»

Про Бердяева: «Это самый бесспорный кандидат на звание русского европейца…»

Про Иванова-Разумника: «Так и неясно, кем его считать – европейцем или скифом».

«В лице Есенина европейская культура проникала в самую толщу коренного русского населения».

А вот Клюев, наоборот, – «очень русский…»

И так далее без конца. (Но все-таки – чем ближе к концу, тем реже.) Люди представлены в виде дробей: в числителе – русский, в знаменателе – европеец или наоборот.

В таких уравнениях я не разбираюсь. Не вижу, в чем состоит проблема. Даже не верю, что она существует. По-моему, ее закрыл Щедрин, написав разговор Мальчика в штанах с Мальчиком без штанов. Но как раз Щедрина в этой книге нет. (И я опять же не понимаю – почему. Должно быть, не заслужил.) Так что, по-настоящему-то не мне о ней судить. Я и не сужу, а только хвалю.

Мне нравятся парадоксы Парамонова. Даже те, которых не понимаю. Так внезапно они возникают. Буквально из ничего, а попробуй потом забудь. Например:

«Русские люди – смирные, писал Розанов. Из кого же тогда выводить Ленина? Должно быть, из Печорина. Если так, то тогда Печорин действительно лишний человек».

Или про Федора Сологуба:

«Сологуб – непризнанный основатель социалистического реализма – в варианте, скажем, Платонова. У этого соцреализма в паспорте прочерк, но мы-то знаем, кто его родители: мать кухарка, а отец – Сологуб».

И о самом Платонове – замечательно:

«…Читая Платонова, невозможно не подумать, что, может быть, экологическая катастрофа – это и есть темная, подпольная цель человечества».

Как бы в самом деле было хорошо, если бы эта книга подстрекнула хоть кого-нибудь почитать Айхенвальда и Михайловского. И Дружинина.

А как точно и справедливо написал Борис Парамонов о Лидии Корнеевне Чуковской.

Но вообще-то он не лит. критик, а философ. Его интересуют не авторы и не персонажи, а реализуемая ими игра идей. Отсюда некоторая, что ли, дальнозоркость. Которую легко принять за близорукость. Александр I «не трогал декабристов, хотя знал о заговоре всё: он видел в них себя, как Гамлет – в короле Клавдии». Неужели? Хочется переставить имена.

«Тургеневский герой – импотент… Тургеневским героям противостояли не женщины, не девушки пресловутые, а одна женщина, одна, если угодно, баба – Россия». Да? Ну, допустим. И даже «Отцов и детей» сдадим. Но в другом месте – еще круче: «Самоустранение мужчины от любовных обязательств – вот главная русская тема: тема слабости мужского начала в России, в самой русской психее. Герои русской литературы всегда уступают любимую женщину другому…» Неужели всегда? А Лев Толстой – это какая литература? Не русская? Кстати: Льва Толстого я, не веря своим глазам, в оглавлении не обнаружил.

Значит, так надо. Были причины. (Я узнал стороной: технические. А хоть бы и не технические.) Автору видней. Самостоятельный ум бывает пристрастен.

Даже имеет право бывать отчасти смешным. Например, впадать от слова «Россия» в состояние какого-то эпилептического метафоризма. «Диван, с которого не в силах подняться Обломов, – это и есть Россия, непомерная для русского ноша: России слишком много, гравитация русской земли выше мирового уровня». Насчет гравитации – будь по-вашему, а в чем я уверен, так это в том, что Обломов – не грузчик.

Впрочем, впоследствии оказывается, что и русская земля – все-таки не диван, а скорее Марина Цветаева (приплетена ужасная цитата: «…могла бы – взяла бы в пещеру утробы» – почему-то в смысле – все там будем); ну уж нет.

Content

Самуил Лурье
Короткой строкой

2012. № 4

2012. № 5

2012. № 6

2012. № 7

2012. № 8

2012. № 9

2012. № 10

2012. № 11

2012. № 12

2013. № 3

2013. № 4

2013. № 5

2013. № 7

2013. № 8