Сергей Протасов

Нам бы день простоять, да ночь продержаться!  : роман

Кровью залиты мокрые сопки

Канонада с утра до утра

Кто нам врал, что японец сдается?

Кто сказал, что боится штыка?

Слова из песни

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 273

© Сергей Протасов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Лейтенанту Белавенецу довольно долго не удавалось перевестись со своего разоружаемого броненосца береговой обороны «Адмирал Сенявин» на любой другой воюющий корабль флота. Должность старшего артиллерийского офицера, и вообще единственного артиллерийского офицера на корабле, оставшегося в строю после Сасебского дела, не позволяла, пока не закончили дефектовку и демонтаж артиллерии. Лишь перед самым «Великим походом» он получил, наконец, назначение на его собрата «Ушакова».

Потом было относительно спокойное месячное плавание, начавшееся в военном, уставшем, осеннем Владивостоке и громогласно финишировавшее у берегов Японии. При этом попутно посетили продуваемые океанскими ветрами, только что отбитые и спешно обживаемые Курилы и райский уголок совсем рядом с экватором на островах Бонин. Кстати говоря, тоже японских, временно и тихо занятых русским флотом.

Но больше всего из этого «турне» ему запомнились первые горячие дни в «гостях» у самураев. А в них тот момент, когда он со своей сводной десантной ротой поднялся на крутолобую сопку возле небольшой крестьянской деревушки Токатори. Там высадившиеся накануне войска и моряки еще вчера успели развернуть сигнальный пост. Хоть их тогда и оказалось на японском берегу гораздо меньше запланированного, продвинулись они дальше, чем ожидалось. Более того, даже смогли отстоять часть занятых ключевых позиций в течение всего дня, а потом и самой страшной ночи с 24 на 25 ноября. Да еще и продержались до подхода второй волны, которую из-за штормовой погоды удалось доставить на берег уже только на следующий день.

Когда отряд Белавенеца добрался до места, как раз началась новая японская атака. Пост, расположенный на самой восточной из небольших гор, образующих срединный хребет полуострова Миура, и господствующий над всей округой, уже почти пал. Только внезапное появление моряков позволило деблокировать его. К тому моменту из всего персонала и пехоты, оборонявшейся на горе, в живых оставалось 12 человек. Из них 11 тяжелораненых в бессознательном состоянии. Укрепления и укрытия, сооруженные из валунов и остатков деревьев, переломанных взрывами снарядов, были сплошь изъедены пулями.

Вокруг небольшой расщелины на крохотной площадке под самой вершиной находилась последняя оборонительная позиция поста. Ниже по склонам, среди искромсанных тычин, оставшихся от деревьев и кустов, всюду лежали убитые. Большей частью в форме Токийской охранной дивизии или полицейского полка. Сама площадка плотно усеяна стреляными гильзами, а в дальнем конце виднелись восемь сложенных из камней холмиков с крестами из сучьев, смотанных обрывками телеграфного провода.

В глубине расщелины, как позже выяснилось, лежал телефон, сломанный гелиограф и даже радио (правда, не полностью укомплектованное). Там же находились и раненые, в том числе начальник поста мичман Эймонт.

У входа стоял человек в нашей пехотной форме, разодранной до пояса, сжимавший в руках трофейную «арисаку». Чуть в стороне лежало больше десятка убитых японцев и «мосинка» с расщепленным ложем. Еще две «арисаки», тоже совсем непригодных, были брошены неподалеку. У одной обломился приклад, другая с перекошенным затвором и вся испачкана кровью. Боец тоже в крови. За его спиной, уже во входе в укрытие, виднелись еще японские винтовки и патронные подсумки, просто сваленные в кучу.

Он стоял, широко расставив ноги, и молчал, буравя пришедших тяжелым, мутным взглядом. Увидев моряков, тряхнул головой, словно прогоняя морок, быстро смахнул пот с лица, проморгался, торопливо огляделся еще раз, а потом осел всем телом, со стоном выдавив воздух из легких.

Сначала решили, что ранен. Кликнули санитара, споро срезавшего остатки гимнастерки и нательной рубахи. Оказалось что кровь не его. Из бумаг, извлеченных из лохмотьев, выяснилось, что это вольноопределяющийся Илья Гуцук. После осмотра солдата напоили водой, умыли, одели в чистое, и он, совершенно неожиданно, заплакал. Но быстро успокоился и немного пришел в себя.

Илья оказался совсем молодым парнем с хорошо сложенной атлетической фигурой и ростом за шесть футов. Из ранений на теле были лишь многочисленные синяки, ссадины да царапины. Он понимал, о чем спрашивали, но не отвечал. Просто устало кивал головой и смотрел в одну точку перед собой. Только когда лейтенант чуть не силой влил в него граммов сто коньяка из своей фляжки, парня явно начало «отпускать».

Его пока оставили в покое, спешно поправляя потрепанные укрепления. После того как здоровенный детина из кочегаров «Ушакова» положил рядом с входом в расщелину большущий мешок, глухо звякнувший металлом, он взглянул на него и задумчиво сказал:

– Бомбочки? Это хорошо! А у нас еще до вечера вчера все кончились. А жалко.

Заметив его шевеление, кочегар достал из кармана сверток, в котором обнаружился ломоть хлеба, кусок сала и луковица. Положив это на плоский камень, сказал участливо:

– Оклемался малость? Ничего! Ты поешь, сразу полегчает! Теперь-то уж, поди, все хорошо будет! Вон какая силища за нами стоит!

С этими словами ткнул, не глядя, пальцем за плечо, где перед бухтой, в ней самой и рядом дымили десятки труб транспортов, буксиров, броненосцев и чего-то еще помельче. Потом принялся выкладывать из валунов бруствер вокруг будущего пулеметного гнезда.

Глядя на то, как матросы размещают в нем на треноге притащенный с собой пулемет Максима, смотрящий тупым рылом вниз, на Йокосуку, Илья быстро съел все, потом встал и спросил, где командир. Ему объяснили.

Едва найдя Белавенеца, Гуцук принялся диктовать номера квадратов и названия целей, которые запомнил еще со вчерашнего дня, когда пытался передать это все по телефону, пока линию не перерезали. Потом показал все это на карте и на местности, осторожно высовываясь из-за камней. Лейтенант, не мешкая, распорядился вызвать сигнальщиков и поручил его им. Сведения сразу начали передавать на корабли в гавани уже развернутым? притащенным с собой сигнальным гелиографом.

Илья еще совсем недавно был студентом Горного института, посещавшим электротехнические классы. Когда в мае во всех газетах раструбили про триумф русского оружия при Цусиме, он вместе с еще четырьмя друзьями бросил учебу, уехал во Владивосток и записался добровольцем.

Узнав про электротехнические классы, его направили в только что сформированную специальную роту связи при штабе 117-го Ярославского полка. Потом вместе с полком он высадился в проливе Цугару, а затем попал и в Токийский экспедиционный корпус. Вчера утром в первой волне десанта оказался вместе со штабом и своей совсем недавно полученной полевой станцией искрового телеграфа в Тагоэ.

Оттуда с частью станционного обоза и приданной морской сигнальной командой выдвинулся к Токатори. Все доставить не смогли, поскольку половину лошадей у них забрали для срочной переброски артиллерии. Несмотря на это, радио начали разворачивать по всем правилам, хоть оно еще не могло работать. Ждали оставшуюся часть обоза с бензодинамо, батареями и цинковыми листами заземления. Пока же пользовались гелиографом, спешно разматывая телефонный провод до Дзуси. Едва успели, как начались атаки.

Сколько могли, пользовались телефоном, потом гелиографом, вызывая подкрепления, которых после подхода Цугарского полка, потом артиллерии и еще кое-чего россыпью больше не подходило. Второй караван с радиотехническим имуществом к ним так и не пришел, так что беспроводная связь была только светосигнальная. А их окружили, сразу обрезав провода. А потом шальным осколком разбило и зеркало с линзами у гелиографа.

Между тем японцы наседали все сильнее. Из-за сильных обстрелов, трижды повреждавших антенное хозяйство, некомплектный аппарат искровой связи пришлось разобрать, укрыв в одной из расщелин, куда перенесли и телефон с поломанным гелиографом и фонарями. Гуцука назначили старшим над всем этим хитромудрым хозяйством.

Когда вечером флот атаковал Йокосуку, со штабом в Тагоэ уже не было вообще никакой связи, а все моряки оказались убиты или ранены. Но на пост прорвался капитан-артиллерист из поселка, управлявший огнем полевых батарей Токатори по фортам. Ему помогал последний из сигнальщиков, еще способный передавать семафоры. Потом и его убило. Но батареи продолжали стрелять по уже пристрелянным целям без поправок, пока не кончились снаряды. Капитан, матерясь, уполз обратно к своим пушкам. Совсем скоро они снова открыли огонь. Должно быть, перетащили к последним уцелевшим орудиям остатки боезапаса с уже разбитых позиций.

Гуцук видел серые клочья нашей шрапнели, распускавшиеся над фортами, и тусклые проблески от разрывов осколочных гранат, мерцавшие в поднятой пылище вокруг бетонированных орудийных двориков, а иногда и прямо в них. Видел и моргание морзянки с кораблей, но ответить не смог. Тот сигнал, что он запомнил, удалось передать лишь наполовину, после чего единственный остававшийся исправным фонарь разбило пулей или осколком. А может и камнем, которые в изобилии расшвыривало часто лопавшимися вокруг шимозными гранатами.

Забившись в какую-то трещину, Илья выпустил просто в небо обе найденные сигнальные ракеты. А потом снова отбивал вместе с уцелевшими японские атаки. Связистов из его роты выбило всех, так что как теперь развернуть станцию, когда придет оставшееся оборудование, он не представлял. Сам пост связи, оказавшийся самым безопасным местом, быстро заполнили ранеными, которых смогли лишь кое-как перевязать. Из парусиновых тентов и бамбуковых звеньев антенн соорудили дополнительное укрытие от пыли и мелких камней.

Чуть постонав, раненые затихли. Живы иль уже умерли, он точно не знал. После каждой атаки проверяя свой аппарат, бережно закинутый чехлами, и телефон, подсунутый туда же, вглядывался в замотанные окровавленным тряпьем тела, надеясь поймать хоть малейшее движение. Но тщетно. Хотя вроде дышали.

Патроны кончились к ночи. Тогда самые отчаянные, пользуясь темнотой, начали ползать вниз к убитым японцам и таким способом притащили семнадцать трофейных винтовок и много патронов. Этим отбивались почти до полудня следующего дня, когда патроны снова кончились.

К тому времени пост был полностью отрезан от остальных окруженных частей, но взять его японцы так и не смогли. Во время последней атаки нескольким из них, в том числе офицеру, удалось прорваться на саму позицию. В рукопашной схватке их всех перебили, но на ногах из защитников остался только Гуцук. Остальные восемь стрелков погибли. Потом была долгая пауза, воспользовавшись которой, он заложил тела товарищей камнями прямо на площадке, а мертвых самураев сбросил вниз.

Атак на его гору больше не было. Зато теперь активно обстреливали и штурмовали позиции почти добитого полка западнее. Но про пост, как вскоре выяснилось, азиаты не забыли. Небольшой отряд смог скрытно подобраться по склонам с противоположной стороны, прячась в кустарнике, и внезапно напал. Илья просто проглядел их, увлекшись наблюдением за боем. А может быть, и задремал. Всю прошедшую ночь поспать возможности не было, и вымотался он страшно. А тут сомлел под выглянувшим из-за туч солнышком.

Услышав за спиной чужие голоса, оглянулся и обмер. Сразу четверо японцев оказались на его позиции. Они уже перелезали через бруствер, что-то гомоня по-своему! Забыв про все, бросился защищать вход в расщелину, где лежали раненые, его обожаемое разобранное радио и стоял дорогой немецкий телефон, за сохранность которого он теперь тоже отвечал.

Противники появлялись постепенно. Сначала первые четверо, потом еще двое и уже после них еще пять человек. Орудуя пустой трехлинейкой, как дубиной, Илья успешно отбивался, пока одной из выпущенных в него пуль не расщепило деревяшку под стволом. Тогда начал драться винтовкой, выхваченной у нападавших. Но она тоже быстро сломалась. Взяв другую такую же, он успел даже выстрелить один раз, после чего снова бился врукопашную.

Являясь поклонником борца Поддубного, Илья к своим 20 годам был хорошо развит физически, благодаря регулярным занятиям гимнастикой Миллера и гирями. К тому же, большую часть жизни проведя в интернатах и приютах, получил богатую практику в драках, как правило, один против толпы. Так что сильно уступавших в комплекции японцев раскидал вполне успешно.

Когда враги кончились, он даже немного удивился, что снова удалось отбиться. Осматривая тела в поисках оружия и боеприпасов, обратил внимание на двоих из убитых, бывших совсем еще мальчишками. Ему почему-то захотелось похоронить их, но как это делается у японцев, он не знал, поэтому просто оттащил всех в сторону, чтобы не пострадали при следующей схватке.

Приходилось торопиться! Снизу из-за бруствера снова доносились голоса. Собрав оружие и патроны, начал чистить свою трофейную винтовку, но обнаружил трещину на ложе, а когда попытался вынуть затвор, чтобы достать патроны, его перекосило и заклинило намертво. Отложив ее в сторону, выбрал из кучи другую, тщательно прочистил, перезарядил. Хотел так же подготовить еще одну, но понял – незачем. Выстрелить все патроны даже из этой все равно не успеть. А голоса слышались сразу с трех сторон. Обложили! Теперь уж не отбиться. Свалил все целые «Арисаки» себе за спину, чтоб под ногами не путались, и стал ждать, готовясь к смерти. Но пришли наши моряки.

К концу рассказа окончательно пришедшего в себя вольноопределяющегося слушало уже чуть не дюжина моряков и солдат, столпившихся вокруг. Илья хотел сказать что-то еще, но тут снова начался обстрел, а следом японская атака. Едва ее отбили, снова обстрел и атака. Гуцук отстреливался вместе со всеми, подтаскивал короба с пулеметными лентами и разносил по позициям бомбочки из мешков, сложенных в его расщелине. Туда же оттаскивал раненых, которых становилось все больше и больше.

Уже вечером, когда начался второй штурм Йокосуки, зацепило и его самого. Скорее всего, камнем, отброшенным взрывной волной, ударило в затылок. Пожилой унтер, осмотревший рану, спросил:

– Ты правда добровольцем сюда попал?

Получив утвердительный ответ, только хмыкнул в усы. На вопрос: «Что с головой?», буркнул:

– Мозгов не видно!

И принялся сноровисто рвать на ленты свою чистую нательную рубаху, едва слышно ворча себе под нос о полезности порки в детском возрасте.

После перевязки кровотечение быстро остановилось, но голова сильно болела и кружилась. Пару раз даже вырвало. И на ногах Илья стоять совсем не мог. Появившийся откуда-то санитар всыпал ему в рот какой-то порошок, дав запить тремя глотками воды из фляги. Больше там не было. Боль сразу стала стихать, и в глазах уже не так сверкало.

Кое-как он отполз к остальным раненым, оказавшись рядом с матросом-сигнальщиком с очень бледным лицом, перебитой рукой и перевязанной грудью. И без того не высокий, тот в таком виде казался совсем мелким. Но упрямые вихры, торчавшие из-под бескозырки, и твердый взгляд живых карих глаз располагали.

Оба, несмотря на свистевшие кругом осколки и пули, противно визжавшие при рикошетах от скал, добрались до края, высунулись из-за камней и смотрели, как с другой стороны полуострова, где был уже Токийский залив, дымили серые букашки кораблей, окутываясь временами дымными всполохами залпов.

Матросик объяснял Гуцуку, где там кто, перечисляя фамилии адмиралов и командиров, но ему было все равно, крейсера это или броненосцы. Он слышал его слова словно откуда-то издалека. Немного южнее, с тяжелым шелестом раздвигая воздух своими многопудовыми тушами, уходили к фортам снаряды главных калибров броненосцев Небогатова, бивших из бухты у них за спиной прямо через перевалы по целеуказаниям того лейтенанта, что привел сюда моряков, теперь тоже раненного. А в голове у Ильи крутилась фраза кочегара, что накормил его хлебом с салом и луком. «Не боись! Это же флот! Все образуется как-нибудь!»

Теперь он понял, что в ней показалось тогда странным с самого начала. Его «не боись» и сразу за тем: «образуется как-нибудь». Какая-то смесь дремучей деревни и «книжно-литературного» языка. И это из уст здоровенного детины с мозолистыми руками, с детства привычными к труду и ничего более не знавшими. В его полку солдаты так не говорили. Похоже, что-то меняется в этом мире!

Потом он, наверное, уснул, и снилась ему Полина, младшая дочка инженера Епифанцева с механического завода. Он подарил ей отрез японского шелка, который та прижимала к груди, гладила рукой, но губки поджимала. Обижалась за то, что не хочет сказать, как по правде называется тот город, возле которого его ранили. Говорила, что название Йокосука наверняка в казарме какой-нибудь выдумали, потому что оно матерное, и честным девушкам такие слова говорить неприлично.

* * *

Эта история, уже после заключения мира с Японией многократно перепечатанная на всех языках, дойдет до штаба первой ударной группы только к вечеру 25 ноября. Фактически на исходе второго дня боев. Утром же 24-го там все «стояли на ушах», пытаясь решить не решаемое.

Мало того, что погода оказалась совсем не подходящей для задуманного, так еще и японцы нас ждали. Судя по показаниям пленных, даже располагая точными сведениями о дате начала атаки. Если б не шторм, наверняка еще на подходе бы встретили.

Как такое могло случиться – никто не понимал. Напрашивалось слово «Измена!». Повторялось то, что уже было у Цусима-зунда несколько жарких месяцев назад. Опять флот с приданным неповоротливым обозом оказался на грани провала поставленной задачи. Только теперь все было еще сложнее и запутаннее. Но снова пятиться некуда. Поздно! Безнадежно поздно!

Глава 2

Основная ударная группа, направлявшаяся в Токийский залив, как и корабли Небогатова, столкнулась с непредвиденными трудностями, еще не добравшись до противника. И они точно так же оказались вызваны в первую очередь погодой.

Чтобы не вылезти всем скопом на опасные рифы, в изобилии раскиданные вдоль береговой черты, вперед группы заранее выдвинули подсвеченную, как и прорыватели, пару судов-маяков, подготовленных специальным образом на Хатидзе. За время последней стоянки они избавились от содержимого своих трюмов, благодаря чему имели минимальную осадку. Их задачей было первыми разглядеть берег, о чем и сообщить. Затем определить по его контурам свое место, после чего найти искомый ориентир и держаться рядом с ним с зажженными на носу и корме прожекторами, обозначая себя.

Вероятность того, что это обнаружение завершится ударом подводной скалы в днище, признавалась высокой, поэтому, учитывая, что пародинамо в этом случае работать будет совсем недолго, в твиндеках впереди и позади надстройки соорудили большие костры, которые следовало запалить при таком развитии событий. Имелись и сигнальные плоты с подобными кострами, если сам «маяк» слишком быстро уйдет на дно.

Но в положенное по штурманским прокладкам время не удалось обнаружить искомый ориентир – приметную скалу Нодзимазаки с маяком на ней. Она торчала на самой южной оконечности полуострова Босо, являвшегося восточным берегом пролива Урага. Приступать к боевому развертыванию планировалось, точно определившись с местом именно по этому маяку. От нее же и начинать пробивать проход в сам Токийский залив. Так казалось проще и безопаснее.

Сбиться с курса в шторм, в промокшей и насквозь продуваемой тьме было вполне реально. Последняя обсервация проводилась еще вечером по вершине вулкана Ояма, что на Миякедзиме. С тех пор ни в небе, ни по горизонту уже давно не видели ничего, что позволило бы уточнить координаты. Поэтому имелся риск, и не малый, в любой момент выкатиться прямо на мины в проливе или под стволы береговых батарей.

После недолгих сомнений решили снизить скорость, погасить почти всю иллюминацию, а следом за судами-маяками пустили еще и разведывательную пару прорывателей. В отличие от всех остальных, только они одни не гасили огней. При этом все средства противоминной защиты привели в полную боевую готовность. Точнее говоря, честно попытались это сделать.

На одном из пароходов-тральщиков волны, бешено налетавшие с кормовых углов, перекосили левую защитную решетку на раме, не дав опустить ее на всю глубину. А подпоясаться тралом удалось только с третьей попытки, загнув задействованную в операции грузовую стрелу и «спалив» обслуживавшую ее лебедку.

Но и на этом проблемы не кончились. Шторм, догонявший едва ползшие суда, опасавшиеся воткнуться в берег, не давал расправиться тросам, постоянно швыряя поплавки под корму. В итоге на правом фланге они захлестнулись друг за друга, образовав провисшую петлю и сузив проверяемую полосу чуть не на целый кабельтов. Хорошо еще на винт все это хозяйство никому не намотали.

С сомнением наблюдая за такими «антраша», следом за ними занимали позиции репетичные миноносцы, а потом и остальные корабли тральной партии, становясь в два эшелона. Их противоминное вооружение пока просто держали в готовности к применению. Вся ударная группа поотрядно сформировала боевой порядок позади них.

Ее построение представляло собой простую как лом длинную колонну. Вот только управляемость высокобортных броненосцев и океанских пароходов на предписанных восьми узлах (два из которых обеспечивались парусностью корпусов и надстроек и почти попутной волной) оказалась не очень. Потому колонна сразу начала извиваться, как змея. Курса не меняли, опасаясь в таких условиях совсем развалить строй.

Так и пробирались вперед, буквально кожей чувствуя, как утекает время. Лишь спустя полтора часа после расчетного срока впереди наконец показалась полоса прибоя. Кроме пенных шапок разбивавшихся о скалы волн, с наших головных судов еще ничего не видели, зато их самих и светившиеся за их спиной пароходы-тральщики с берега, судя по всему, разглядели достаточно хорошо. Настолько, что сразу открыли огонь.

Только-только вышедшие к нему «маяки» даже не успели толком разглядеть контуры. Оказавшись под обстрелом из современных скорострельных орудий, в том числе и довольно крупного калибра, все четверо вынуждены были метнуться в сторону. При этом прорыватели замешкались под огнем, пытаясь избавиться от носовых противоминных решеток, окончательно заклиненных перекосами на рамах от резкой перекладки руля и потому не поднимавшихся, но сильно затруднявших маневрирование. Связывавший их трал оборвался, опасно скользнув под корму «номеру четвертому» (бывшему «Де-Грассу»). Но в последний момент его все же отшвырнуло вскипевшей кильватерной струей.

Свалившись в левую циркуляцию, ходовых огней ни тральщики, ни «маяки» все так же не гасили, что растянуло их выход в безопасную зону. Но темнота и дождь все же затрудняли береговым артиллеристам определение расстояний, так что обошлось без попаданий и прочих повреждений. Зато в ходе уклонения от обстрела с мостиков пароходов успели разглядеть, что западнее позиции батарей белая кайма прибойной пены тянется к северу, о чем и сообщили через репетичные миноносцы начальству.

Новости озадачили штурманскую группу штаба. На скалы Нодзима это место оказалось совсем не похоже. Насколько удалось определить с головных в отсветах вспышек дульного пламени, открывшийся берег был тоже холмистый, но выдававшегося в море языка самой скалы с маяком нигде поблизости не наблюдалось. Так же, как и останков двух пароходов, выбросившихся там на камни еще вначале лета при посещении этих мест Небогатовым. Да еще и эта полоса прибоя, уходившая на север?!

Решили, что боковой снос от ветра оказался меньше расчетного, соответственно, вышли к скале Дондон, что всего в двух милях западнее намеченной точки. Там тоже есть поворот береговой черты на север. Если это так, вход в пролив Урага находится чуть левее, примерно в шести – семи милях на северо-западе. Правда, смущало наличие в этом месте столь мощных укреплений. Особого смысла в них тут не было. Но во всем остальном выглядело это логично, потому сразу последовали необходимые распоряжения.

Пришлось разворачивать громоздкую и неуклюжую колонну на запад, чтобы по большим глубинам, наверняка свободным от мин, обогнуть выкинутый в море скалистый полуостров, заканчивавшийся мысом Суно. Попутно предстояло окончательно определиться с астрономическим местом, снова высылая рискованную разведку к берегу. И все это, теряя драгоценное время. А до рассвета оставалось уже не так и далеко.

С параллели мыса Суно, по планам атаки, следовало лечь на курс к мысу Фуцу и одним броском проскочить до линии между мысами Сенда на западном берегу пролива Урага и Миогане на восточном. Именно на этом рубеже предполагалось наличие первой нити главного оборонительного минного поля. Сразу за стометровой изобатой. Форсировать его без шума вряд ли удастся, но это и к лучшему. Нас будут искать в темноте, в том числе и с берега, облегчив дальнейшее ориентирование.

Едва легли на новый курс, по колонне передали «к повороту вправо на два румба» и почти сразу «исполнительный». Начальство спешило, даже тралы ставить не велели. Время!!!

Все начали чуть забирать к северу, чтобы кратчайшим путем втянуться в пролив, судя по курсу, буквально «облизав» Суно, но все же, за границей видимости с него. Еще не вся растянувшаяся колонна довернула вправо, как головные тральные суда, по-прежнему несшие все ходовые огни, наткнулись на два больших боевых корабля.

Сначала их приняли за японские крейсера, что вызвало большой переполох. Разведка резко метнулась под берег, начав гасить свои огни. Прочие прорыватели, сохранявшие свою позицию впереди общего строя двумя развернутыми эшелонами, бросились в разные стороны. Головные транспорты пятились, жались бортами друг к другу, рискуя прободать, промять, завалить ближайшего соседа. Шедшие за ними колонны штурмовых отрядов и десантного конвоя наступали им на пятки. Пароходы с гвардией, чтобы избежать столкновения с этим затором, дружно положили лево руля и вовсе выкатились из строя, быстро пропав в дождливой ночи.

Очень повезло, что паника быстро улеглась, так толком и не начавшись. Даже стрельбы удалось избежать. В том была заслуга «маяков», ушедших для разведки севернее. Они в одном из встреченных кораблей по сундукообразному силуэту и уникальной комбинации труб, к своему удивлению, узнали нашего «Наварина». Учитывая важность, решились нарушить режим светомаскировки и сразу мигнули об этом ратьером начальству.

Поскольку доклада от них ждали с нетерпением, сигнал, несмотря на уже начавшуюся сумятицу, сразу увидели и разобрали, сыграв «отбой». А от встречных запросили доклада: «Кто? Куда? И самый сакраментальный – какого х…?!!»

Ответы не радовали. Это на самом деле были самые крупные боевые корабли из группы Небогатова. Вторым оказался «Николай», пострадавший от столкновения со своим же аварийным прорывателем. С его опознанием произошла заминка, поскольку он шел кормой вперед. «Наварин» сопровождал. Они оба сейчас направлялись к Осиме, чтобы попробовать починиться там.

Поскольку шли броненосцы с север-северо-востока, где по предположениям штурманов должна быть земля, но они ее не видели, поняли, что пытались пробраться в залив Сагами, а вовсе не в Токийский. Это в полной мере объясняло такое расхождение по времени. Значит, нащупанные батареи стоят на острове Дагашима, что на южной оконечности полуострова Миура, а не Босо. То есть совсем с другой стороны пролива Урага. Вот там-то такие калибры как раз на месте.

Снова пришлось разворачивать едва занявший свое место в ордере тральный обоз, меняя курс на 16 румбов. Заводить тралы пока не стали. Хоть глубины и позволяли, но нарваться здесь на мины признавалось крайне маловероятным. Однако огни на части пароходов-тральщиков, и даже на транспортах, назначенных ведущими в своих отрядах, снова зажгли. Иначе рисковали развалить строй, не закончив маневра.

За всей этой возней никто даже не заметил, когда и куда метнулись суда великих князей, быстро и тихо растаявшие в ночи. Лишь после завершения разворота с «Анадыря», замыкавшего теперь колонну, передали фонарем, что транспорты с гвардейскими полками пропали из вида еще в самом начале суматохи и до сих пор не появились. С других кораблей их тоже не видели.

Пароходы «Владимир», «Киев», «Воронеж», «Сент-Кулдо», «Свеаборг» и «Силурним», оторвавшись от своей ударной группы, пытались обнаружить ее западнее и северо-западнее точки расставания. Но время шло, а итогом затянувшихся поисков вместо главных сил флота стало обнаружение покалеченного «Николая» и охранявшего его «Наварина», сильно страдавшего от встречной волны.

Узнав от них о своем истинном месте и уходе второй ударной группы на восток, великий князь Кирилл приказал следовать вместе с броненосцами к северному берегу Осимы, назначенному пунктом сбора «потерявшихся» отрядов и кораблей. Он справедливо рассудил, что каравану транспортов, отставших от своего эскорта в зоне действия плотных ближних патрулей противника, явно не стоило слоняться без охраны. Начавшаяся вскоре на востоке частая стрельба подтвердила верность его решения.

После полудня к Осиме подтянулись и оставшиеся корабли, и транспорты первой ударной группы, не сумевшей высадить больше половины своей пехоты. С этого момента гвардейский конвой перешел в подчинение контр-адмиралу Небогатову.

У адмирала Йессена не было ни времени, ни свободных сил, чтобы искать отставших гвардейцев. Надеялись, что им удастся добраться до района ожидания, куда направлялись и броненосцы. Так что, можно считать, что защита им обеспечена. А группа должна продолжать выполнение своей задачи. И без того все сроки начала форсирования заграждений уже пропустили.

Тот факт, что еще до серьезного контакта с противником сухопутная составляющая главных сил заметно сократилась, не радовал. Теперь как минимум на первом этапе предстояло обходиться без гвардии, а потом еще и прорабатывать варианты объединения с ними.

Но это после. Пока же выше крыши хватало ежеминутных забот. Продолжали движение к входу в Токийский залив, отправив на северо-восток и восток-северо-восток суда-маркеры и обеспечивавшие их пароходы-тральщики для нащупывания берега и точного определения своего места.

Совсем скоро прорыватель № 07 из состава разведки снова угодил под обстрел с уже известной батареи. Но в этот раз, выйдя на нее с запада и сразу погасив собственную подсветку, он и сопровождаемый им пароход-маяк успели разглядеть, что она действительно располагалась на небольшом скалистом острове, которым мог быть только Дагашима.

Обнаружился и маяк. Но это сооружение было идентично такому же на Нодзиме, поскольку строилось в одно и то же время и имело того же автора[1]. А с западных румбов да в такую погоду выступавшая в море скала с невысокой башней неработающего маяка вполне могла показаться и островом, так что сомнения еще оставались. Но японцы быстро их развеяли.

Чтобы лучше разглядеть, с кем имеют дело, они пустили несколько осветительных ракет, чем больше помогли нам, а не себе. В их белом дрожащем свете открылось самое главное отличие – отсутствие, пусть хиленьких, но все же, гор в глубине побережья. За спиной у Нодзимы, так же как и у скал Дондон, они круто вставали на 300–500 футов менее чем в полумиле, а тут в мокрых отсветах ракет поблескивали только довольно пологие склоны, убегавшие вдаль гораздо дальше. И никаких серьезных возвышенностей. Это была уже конкретика, но все еще нуждавшаяся в уточнениях. И они последовали.

Вторая пара разведчиков, изначально забиравшая правее, поначалу благополучно избегала обнаружения. Видя сквозь дождь вспышки залпов и ракеты слева от себя, так же отметив пеленг на тычину маяка, они продолжали осторожное продвижение, пока и сами не уперлись в берег, где были сразу освещены брандвахтой и обстреляны с другой батареи, гораздо меньшего калибра, но тоже скорострельной. С них также смогли разглядеть контуры побережья и единодушно опознать их как мыс Кен. Другой такой скалы, похожей на пень, как мхом подернутой кустами сверху и со стороны берега, нигде больше не было.

Счастливо избежав повреждений и навигационных аварий, все разведчики благополучно вернулись к эскадре, отчитавшись о результатах. Теперь уже сомнений не оставалось. Флот находился примерно в пяти милях к юго-западу от полуострова Миура, то есть в двадцати милях северо-западнее изначально предполагаемого и желанного места.

Это уже не то что не радовало, а очень даже огорчало. Вместо планируемого входа в Урагу с востока, вдоль малозаселенного и плохо укрепленного берега полуострова Босо, предстояло втягиваться в его опасные воды с запада, под прицелом новых мощных батарей, с которыми уже успели познакомиться. А потом от мыса Кен править на мыс Исоне, что прямо напротив грозного мыса Каннон. А нас уже ждут. При этом слева, совсем рядом, окажется бухта Канега, в которой укрываются многочисленные миноносцы, охраняющие таможенный отстойник.

План атаки опять пришлось перекраивать на ходу. Поскольку ждать больше было нельзя, получив наконец более-менее надежную привязку к берегу, откорректировали курс, даже не думая замедляться. Хорошо хоть значительная ширина входа в пролив позволяла вести прокладку с довольно большим допуском.

Как только по счислению миновали мыс Кен, флот повернул с восточного курса на северо-восток. Ход продолжали набирать, вскоре разогнавшись до 10 узлов. Это уже позволяло обгонять волны и удерживать тросы на заданной глубине и положении, так что сразу принялись перекидывать тралы с корабля на корабль.

Но теперь, вместо целого часа относительно спокойного продвижения до линии заграждений, чего гарантированно должно было хватить на полноценное развертывание трального каравана, предстояло изготовиться к прорыву минных полей менее чем за полчаса, и, скорее всего, под пристальным вниманием противника. Так что готовились еще и к отражению атак, возможных уже в самое ближайшее время.

Пока еще находились в районе с глубинами, превышавшими сто метров, так что, учитывая совсем недавний уже повторный контакт с береговыми укреплениями, больше опасались нападения миноносцев. По этой причине затеяли перестроение в более раздвинутый ордер. В таком виде предполагалось и прорываться через первые линии заграждений.

Все пароходы с тральным вооружением начали разворачивать впереди в один слой клином. Они должны были образовывать полосу проверенной воды, чистой не только от мин, но и от кораблей противника, шириной почти в полторы мили. Впрочем, чистой весьма относительно. Гарантировать полную безопасность такая завеса, естественно, не могла, зато снижала навигационные риски. По ютовым огням прорывателей, едва тлевшим и различимым лишь с близкого расстояния в небольшом секторе обзора, по мысли штаба предстояло ориентироваться остальным. За тральщиками предполагалось разместить все «Невки», в готовности развернуть и свои тралы, чтобы перекрыть брешь в завесе при ее появлении, а также «Украинцев» и «Финнов» с «Донским», готовых прикрыть в случае нападения, или снять экипаж с любого из судов головной завесы при фатальном подрыве. И только уже за ними вести в пролив колонны всех остальных.

Но едва начатые перестроения почти сразу смешались. Темнота и непогода заставляли командиров и капитанов головных затененных судов осторожничать, что негативно сказывалось на общем маневрировании. Лишь главные силы и десантная группа почти справились. Так в частично бесплодных хаотичных эволюциях и приблизились к стометровой изобате. Ладно, хоть с противоминным оборудованием, работая на забрызгиваемых раскачивавшихся палубах почти на ощупь, успели разобраться.

Получив доклад штурманов о приближении к опасному рубежу, от затеи отказались, поспешно выстроив головные прорыватели в классический тральный караван и более-менее подровняв основные колонны. Ход немного снизили, поскольку суда авангарда, закончив сцепляться в пары тросами и опускать носовую защиту, принялись глубоко пахать волны, уже не вытягивая предписанные узлы на максимальных оборотах. Остальные суда из группы обеспечения прорыва, пока без тралов, но с опущенными защитными решетками, и оба судна-маяка заняли позиции по внешним кромкам проверяемой полосы, охраняя фланги.

Внутри этой коробочки, следом за завесой из эсминцев, занятых ее прикрытием, шли броненосцы и броненосные крейсера в двух крайних колоннах, а между ними вереница оставшихся транспортов и вспомогательных крейсеров. Отряды Матусевича и Андржиевского держались под бортами прорывателей, помогая прикрывать уязвимые бока, а оба бронепалубника защищали хвост колонны главных сил. Миноносцы «Громящий» и «Видный» маневрировали позади общего походного ордера, пресекая попытки слежки и защищая от возможных атак с тыла. К появлению хозяев готовились со всей возможной серьезностью.

Японцы, причислявшие себя к вежливым, культурным нациям, долго ждать не заставили. В начале третьего часа ночи на левом краю головной завесы вспыхнула частая стрельба из малокалиберных пушек, и сразу фонарем передали сообщение об обнаруженном четырехтрубном большом миноносце. Спустя несколько минут все стихло. Ни с нашей стороны, ни со стороны нападавших видимых результатов не наблюдалось.

Минута тянулась за минутой. Уже решили было, что на первый раз обошлось, но тут прорыватель № 06 содрогнулся от мощного взрыва под левым бортом, прямо в середине корпуса. Машинно-котельное отделение быстро затопило. Электричество погасло. Судно встало, все больше валясь набок. С большим трудом, хоть и достаточно быстро, шедший следом № 08 снял с него экипаж.

Была это мина или торпеда, никто не мог сказать. Однако мину должны были поддеть решетки. Но и пенного следа никто не видел. В принципе, учитывая условия видимости и состояние моря, удивительного в этом ничего не было. Но тот факт, что сам атаковавший миноносец тоже не попался на глаза многочисленным наблюдателям, настораживал. В палубах прошелестело:

– Подлодки! Прямо на них вышли! Теперь амба, братцы!

Но на мостиках в этом сильно сомневались. Пусть, чисто теоретически, виденный миноносец и мог вывести ее на цель на буксире, но с практической точки зрения погода для такой атаки явно не та. Тем не менее последовал приказ: «Усилить сигнальные вахты! Следить за морем, в том числе и под бортом, а не только за горизонтом!»

Больше никто ничего пока не видел. Но вскоре с «Богатыря» сообщили о трех низких тенях, безмолвно мелькнувших за кормой и ушедших на юг. Медленно тянулись минуты, однако против ожидания, других контактов не было. В 02:29, в направлении оставленного дрейфовать тонущего «ноль шестого» послышались два мощных взрыва. Видимо, японцы нашли и добили его.

Солдатики в трюмах, и без того приунывшие от качки, заволновались. Морячки бегают, гремят каблуками по железу, матерятся. Потом стрельба, хоть и отдаленная, зато повторяющаяся. Да еще вертимся туда-сюда. Теперь вообще что-то бабахнуло, совсем рядом. Потом еще и еще, но уже дальше. И болтанка какая-то другая стала. Резкая. Блевотная. Вода плещется о борта вообще где-то над головой, кажется, все выше и выше. А пароход, он ить, как и утюг, из железа сделанный. Ну как булькнется на дно?!! А в стальных утробах транспортов духота и полумрак, потому как светомаскировка. Ох, Царица Небесная!

По мере углубления в пролив волнение начинало слабеть, но ветер все еще оставался резким. Небо плотно закрывали дождевые тучи, пряча висевшую где-то за ними луну. Боевое соприкосновение с противником однозначно было установлено. Он теперь знает – где мы. И к встрече наверняка готовился. Пришло время удивлять. Прорыв начался!

Глава 3

После первой стычки с японскими миноносцами, закончившейся потерей прорывателя № 06, Йессен приказал всем минным отрядам при обнаружении противника активно контратаковать. Для упрощения опознавания в темноте между первыми трубами эсминцев опять растянули белые парусиновые тенты. Вероятность подрыва для них считалась минимальной, так как минные заграждения наверняка ставились на большую глубину, чем осадка этих вертких корабликов. Уверенные действия японских истребителей это косвенно подтверждали.

Одновременно снова было начато перестроение флота для форсирования минных заграждений. Это касалось, в первую очередь, прорывателей, в полном составе начавших стекать в голову походного ордера, где они образовывали две тральные полосы. Главную из трех пар и резервную из оставшихся четырех пароходов. Крайние суда в головной завесе начали сбрасывать в воду слабо светящиеся буи, обозначавшие протраленную полосу. Чтобы не облегчать для противника наши поиски, эти буи имели запас плавучести всего на полчаса.

Кроме двух линий прорывателей, в голове каждой из колонн судов держалась пара «Невок», также сцепившихся тралами, на всякий случай. Хотя в проливе высота волны была заметно меньше, управляться с громоздкой оснасткой им все еще было тяжело. С большим трудом удавалось просто удерживать свое место в строю. Ни о каком маневрировании не могло быть и речи.

Перестроение, отработанное еще на Титидзиме, успели закончить в относительной тишине. Но сразу после этого в 02:55 в трале между прорывателями № 12 и 13 взорвалась мина. Почти одновременно такой же взрыв разнес правую решетку у 11-го, шедшего правее. Остатки бамбуково-деревянной конструкции обрушились в воду спустя полминуты, вырвав из палубы свои крепежи и тросы лебедки, обслуживавшей все устройство. А следом, одна за одной, разлетелись такие же решетки у державшихся на левом фланге 14-го и 15-го. Причем 15-й потерял их сразу обе, сбитые подрывом, произошедшим прямо перед форштевнем.

Словно в доказательство именно минного, а не торпедного происхождения всех этих взрывов, за тралами в слабых лучах катерных прожекторов, размещенных на высоких носах пароходов-тральщиков, разглядели сразу четыре всплывшие мины. Тут же захлопали винтовки и затрещали митральезы с резервной линии, спеша загнать на дно всплывшую угрозу. Затем с той же целью дважды хлопнула 47-миллиметровая пушка с «Амура». Второй ее выстрел почти слился с еще одним сильным взрывом, слева по носу от вспомогательного крейсера. После этого подрывы и обнаружения сорванных с якорей мин прекратились. На мостиках, а еще больше в железных потрохах всех участников, вздохнули с облегчением. Похоже, первую линию преодолели вполне успешно.

Но затишье было недолгим. Спустя всего четверть часа «концерт» возобновился. Стало ясно, что флот достиг второй полосы заграждения, и она не менее плотная, чем первая. Ее форсирование стоило подрыва еще одного трала, одной решетки и двух прорывателей, уже до этого, еще на первой линии лишившихся части своей превентивной защиты с носовых углов. Кроме потерь оснастки и судов в поредевшей и обедневшей главной тральной полосе, разнесло две решетки и два трала еще и в резервной.

К счастью, повреждения, несовместимые с пребыванием на поверхности воды, получил только прорыватель с несчастливым номером тринадцать, а пять мин, всплывших за группой прорыва заграждений, своевременно обнаружили и расстреляли с эсминцев. Им вообще довелось изрядно пострелять, в основном из пулеметов. Кроме самих мин, приходилось добивать еще и мотавшиеся по волнам остатки разодранных взрывами тралов, пока те не сдрейфовали кому-либо под винты.

После очередного периода грохота, заливаемого ружейно-пулеметной трескотней и шумом опадающей воды, подрывы опять прекратились. Видимо такой немалой ценой удалось пройти и эту линию мин. Но двигаться дальше, фактически лишившись всего специального вооружения трального каравана, стало уже невозможно. Сколько впереди еще таких плотных заградительных полос, никто не знал, но что они точно есть, не сомневались. К столь стремительному «стачиванию» своего специального авангарда флот оказался не готов.

Плюнув на все увеличивающееся отставание от графика продвижения, застопорили ход и начали срочное переформирование группы расчистки пути. Корабли, потерявшие оснастку, уходили за линию, образованную позицией двух последних пар с уцелевшими тралами. Одновременно готовили к установке запасные носовые ограждения взамен потерянных и скидывали с кормы резервную «сбрую». Ее монтажные концы сразу перекидывали на соседа и вытравливали канаты до главных тросов лебедками.

Воспользовавшись остановкой, «взмыленным» «Невкам» приказали передать свои тралы на прорыватели. Как показала практика, толку от них на волне да в такой толкотне все равно не было. Не вытягивали, только путаясь под ногами. А как полноценные эсминцы вполне могли пригодиться уже скоро. Едва управились. Голова колонны дала ход, не дожидаясь окончания перевооружения, потянувшись за сохранившимися с самого начала двумя парами и примкнувшими к ним еще двумя прорывателями, успевшими заменить все, что требовалось.

Одновременно вперед тральщиков выдвинули суда-маяки, поскольку по счислению приближались к отмелям восточного берега пролива Урага. После возобновления движения их задачей стало своевременное обнаружение мыса Исоне, не доходя которого предстояло повернуть на восемь румбов влево, чтобы обогнуть утыканный пушками мыс Каннон, не задев обширных отмелей вокруг мыса Фуцу.

Хозяев уже точно разбудили. Справа по борту за стеной дождя периодически мелькали тусклые отсветы. Это могли быть только лучи боевых прожекторов, обшаривавших пролив. Где-то в том направлении высились скалы мысов Сенда и Томозаки с их батареями. До них было около двух миль, так что имелись все шансы и под их огонь угодить, несмотря на непогоду и ночную пору.

Пока головные медленно втягивались во вновь пробиваемый канал, остальные «нервно курили» ожидая своей очереди. При этом ежесекундно ждали начала обстрела и новой атаки. И дождались того и другого, причем довольно скоро, еще до того, как тоже дали ход. Первыми подверглись нападению прорыватели № 12 и 11, уходившие левым разворотом на замену трала. Их обстреляли с западных румбов. Видели три или четыре четырехтрубных истребителя, работавших по высокобортным судам артиллерией. Но пусков торпед отмечено не было.

Все произошло так быстро, что ни один из наших пароходов даже не успел ответить. Японцы слишком быстро пропали из вида. А потом почти сразу застучали частые выстрелы миноносных пушек уже в стороне конвоя.

Спустя минуту эти прорыватели, все еще продолжавшие разворот, снова увидели своих обидчиков, едва подсвеченных только что раскрывшимися осветительными ракетами. Белесый свет люстр, выпущенных с наших эсминцев, буквально вяз в слишком насыщенном влагой ночном воздухе. К тому же их парашюты быстро сносило в совсем невыгодном для нас направлении. Этот чертов ветер явно подыгрывал самураям, загоняя «светильники» в самую гущу зажатого минами каравана. Тем не менее с высоких палуб и мостиков смогли разглядеть, что японцев оказалось не четыре, а целых шесть.

Сразу обозначилась и еще одна серьезная угроза. Судя по всему, эти «светлячки» в мрачном небе разглядели и с берега, откуда донесло скороговорку современных скорострелок (в том числе и среднего калибра), а чуть погодя и тяжкий рокот залпа чего-то весьма серьезного. Почти сразу прилетели и снаряды, к удивлению многих, с жутким грохотом начавшие баламутить воду довольно далеко на юго-западе. Всплесков даже не видели, но интенсивность огня весьма впечатляла.

И это явно было только начало. Пристреляться, учитывая настильность траектории современных патронных пушек, наличие судов для корректировки под боком и близость берега, много времени не займет. В любом случае, это будет быстрее, чем удастся сдвинуть с места всю нашу смешавшуюся армаду.

Спеша достать совсем близкого противника до того, как нас тут всем скопом накроют и перетопят, оба парохода дружно открыли частую стрельбу, хлестко обдав мелкими, но многочисленными снарядами замыкавшую пару, тут же рыскнувшую вправо и скрывшуюся в ночи. Остальные были отбиты эсминцами и «Богатырем», показавшимся с юго-запада, и также не смогли завершить атаки.

Дальше перестрелки с японскими миноносцами вспыхивали одна за одной то тут, то там. При этом вполне могло быть, что русские корабли порою стреляли и в белый свет, радуясь, что можно больше не таиться. Доклады о появлявшихся миноносцах поступали и со стороны только что форсированного заграждения. Это подтверждало версию о значительном углублении перекрывавших пролив мин.

И все под тяжелый аккомпанемент крупнокалиберных залпов и разрывов пожиже. Они продолжали бухать по одному или сразу целыми сгустками слева за кормой, но не приближались, как того боялись на кораблях, постепенно, один за одним, все же передвигавших ручки машинного телеграфа на «малый вперед», а потом и дальше.

На пристрелку с внесением поправок происходившее совсем не было похоже. С завидной методичностью каждые четыре-пять секунд бабахало в одном и том же месте, перекрывая не прекращавшиеся «переливы» более мелких прилетов, ложившихся куда-то туда же. А миноносцы продолжали мелькать вокруг. Их видели даже там, где противник ставил эту свою стену заградительного огня, что было уже совсем невероятно.

Вскоре после того, как возобновили движение, «Громящий» и «Видный», державшиеся позади средней колонны вспомогательных крейсеров и пароходов, тоже вступили в бой. Они и до этого стреляли во все, что видели, или считали, что видят. Но без результата. Явного успеха удалось добиться только когда перехватили одиночный японский истребитель. Тот не успел сразу скрыться и словил нескольких достоверных попаданий, после чего начал травить пар и замедлился. Да и отвечал только из двух орудий.

Преследуя его в границах своей позиции, эсминцы выскочили к «Богатырю», как выяснилось, только что отбившему атаку. Его комендоры все еще пылали азартом, а оба наши эсминца имели четыре трубы, как и напавшие на него японцы. При этом оказались от крейсера всего в трех кабельтовых, а их потенциальная добыча почти в пяти. Ее с бронепалубника даже не видели.

Прежде чем успели показать опознавательный, лучше всех видимый «Громящий» угодил под кучный залп. Пока до командовавших стрельбой на крейсере дошло, что он свой, особо ловкие пушкари успели пальнуть и по второму разу. В итоге помимо прочего, бедолага получил снаряд в третью кочегарку, осколок которого пробил главный паропровод. Отсек быстро заполнился горячим паром. Оттуда смогли выбраться живыми только двое кочегаров, а корабль потерял ход.

Шедший следом «Видный» сразу метнулся в сторону, прервав преследование. Этим тут же воспользовался подбитый японец, плюнувший торпедой по сконфуженно замолчавшему «Богатырю». На нем заметили характерную пороховую вспышку и резко перекинули руль на борт, уходя от мины, что свело на нет усилия наводчиков, жаждавших поквитаться и реабилитироваться. Все снаряды ушли в молоко, лишь вынудив «Видного» ретироваться еще дальше и позволив недобитку ускользнуть.

Только показав из темноты свой позывной и получив ответ со своего большого напарника, оказавшегося таким «психованным», второй эсминец решился подойти к «Громящему», чтобы взять его на буксир. На нем к той поре уже успели разобщить котлы и, охладив горячий отсек из брандспойтов, накладывали бинты на поврежденный паропровод.

Разглядев его сигнал, что в помощи не нуждаются, крейсер двинулся дальше, нагонять остальных, а эсминцы так и держались вместе, пока подранок не дал ход. К этому времени, в дополнение к медленно уползавшим за корму глухим раскатам продолжавшейся стрельбы и взрывов, с той стороны, куда ушел флот и конвой, уже тоже слышалась серьезная канонада. В том числе и с использованием крупных калибров. Она расходилась в ширину, из-за чего начинало казаться, что гремит все вокруг. Там явно завязался серьезный бой.

Но принять в нем участие «Громящий» с «Видным» не успели. Почти догнав главные силы, они услышали совсем рядом слева по курсу частые хлопки миноносных пушек. Довернув туда, с ходу ввязались в перестрелку с парой больших японских истребителей, уже обменивавшихся любезностями с тремя нашими. Бой сразу перерос почти в рукопашную, но наши корабли и их противники быстро потеряли из вида друг друга.

Тем временем в голове русской штурмовой колонны прямо на ходу заканчивали переформирование трального каравана. Суда-маяки с погашенными огнями скрылись из вида. Все ждали сигнала от них, чтобы начать поворот влево. Но вместо мерцания фонарей увидели три низкие тени, скользившие поперек курса.

Вопроса с их принадлежностью не возникало, поскольку между тычинами труб ничего не белело. Вся первая тральная шеренга моментально озарилась светлячками мелкого скорострельного дульного пламени, торопясь заклевать противника раньше, чем тот нападет сам. Похоже, удалось. Японцы, вяло отбиваясь, поспешили скрыться, даже не пытаясь выйти в атаку по всем правилам. Но радоваться было рано.

Едва отогнали этих троих, с носовых углов на авангард резво выкатились два двухтрубных миноносца. Их первый наскок тоже отбили плотным огнем с самих прорывателей. Поняв, что без потерь не пройти, нападавшие повернули к востоку, яростно отстреливаясь и пытаясь сигнализировать ракетами. Провожая их, считай, и прозевали вторую атаку.

Воспользовавшись отвлечением внимания, два других миноносца смогли пробраться в глубь строя. Они шли тихо. Почти не дымили, воду форштевнями резали мягко, без бурунов и брызг (не считая тех, что от волн). Обнаружили их уже только, когда они, незаметно миновав тральный караван, выбирали себе цели.

Удачливые японцы, скрываясь в ночи, дожде и дыме из наших же труб, изловчились незаметно проскочить даже под кормой обоих «Финнов», после чего вышли прямо на среднюю колонну главных ударных сил. Разглядев что-то явно крупное перед собой, они начали разворачиваться для атаки.

Объектом их внимания стали головной «Александр II» и «Амур», возглавлявший колонну пароходов. Эсминцы Андржиевского, прикрывавшие правый фланг флота и в этот момент затеявшие перестрелку с двумя японскими истребителями, эту пару тоже не заметили. Но с резервной шеренги пароходов-тральщиков все же смогли разглядеть у себя за кормой низкие чужие тени, скользившие в сторону броненосцев.

С прорывателей № 15 и 16 сразу открыли огонь, тут же поддержанный опростоволосившимися «Финном» и «Эмиром Бухарским». Только после этого совсем близкую опасность, хорошо обозначенную белыми всплесками снарядов, разглядели с «Амура», а потом и с «Александра», и даже с шедшего за ним второго корабля отряда, «Славы». Борта всех троих тут же озарились вспышками залпов.

Начавшийся обстрел, хоть и не смог предотвратить залпа, но не позволил японцам выпустить свои торпеды прицельно. В итоге все они прошли мимо. Их даже не видели с наших кораблей, хотя вспышки, сопровождавшие выброс мин из аппаратов, четко обозначились в темноте. Они заметно выделялись среди крапинок дульного пламени 47-миллиметровых пушек. Окруженные всплесками, оба вражеских миноносца, заполошно частя из своих орудий, дружно отвернули и, прорезав строй первого ударного отряда, быстро вышли из боя.

В этот момент, когда казалось, что опасность уже миновала, броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», замыкавший правую колонну второй ударной группы, содрогнулся от сильного взрыва под правой скулой. Поскольку рядом никого не видели, решили, что он наскочил на мину, пропущенную в общей суматохе.

Но уже через три минуты сигнальщики шедшей впереди него «Славы» разглядели низкую четырехтрубную тень всего в двух кабельтовых справа по борту чуть впереди траверза. Она выделялась на фоне дождя, уже начинающего светлеть на востоке, и быстро обгоняла броненосную колонну. Никакой парусины между труб не было, а на запрос позывного обнаруженный корабль не ответил.

Зато позади него, примерно в полумиле, из черной дождевой пелены проявился другой распластанный по волнам силуэт, тоже с четырьмя трубами. Он показался точно в такой же проекции, словно для сравнения – вот наш, а вот японец. На нашем бросалось в глаза штормовое ограждение мостика из щитовых и тентовых укрытий, изготовленных из парусины с обширным остеклением. Эта объемная легкая конструкция казалась уродливой и громоздкой на низком узком корпусе, но жизнь облегчала значительно. А в подтверждение принадлежности, откуда-то из этих обвесов мигнул опознавательный «Грозного».

Немедленно дали сигнал тревоги сиреной и открыли огонь по чужаку. Тут же разглядели японский флаг, что развевался над ним. Да и он сам начал отвечать, окончательно подтвердив свою принадлежность. Но прежде чем удалось добиться попаданий, противник растаял в темноте.

Еще долгие две минуты, почти не дыша, ожидали результата этого визита, но обошлось. Опасались немедленного появления кого-нибудь еще, однако тоже напрасно. Вместо противника увидели впереди условный сигнал с судна-маяка.

Два размытых световых пятна открылись впереди, почти сливаясь друг с другом. Это значило, что обнаружен мыс Исоне. По примерным прикидкам до них было не более шести – восьми кабельтовых. Судя по тому, что источники света чуть расходились, «маяк» ворочал на северо-запад. Или это его разворачивало на мели догонявшими волнами.

Повинуясь сигналам с флагмана, тральный караван начал плавно загибать свой курс влево. А за ним тянулась и вся штурмовая колонна, придерживаясь канала, обозначенного едва видимыми огоньками буйков. Воспользовавшись небольшим замедлением, старались подровнять строй, насколько это было возможно в темноте. Бешеный свист ветра в рангоуте, гул вентиляторов, пыхтение машин и шум толкавшихся под бортами волн теперь казался тишиной.

Но эта тишина снова продержалась не долго. Спустя всего пять минут после обнаружения сигнала в той стороне началась стрельба, а потом докатились звуки двух сильных взрывов. Сотни пар глаз, без того усердно сверлившие сырую ночную хмарь вокруг, напряглись еще больше. Навались японцы большими силами именно сейчас, беды точно не миновать. Загнутая дугой длинная колонна, пробирающаяся среди мин, а теперь еще и мелей, особенно уязвима. Но они, похоже, спешили сначала окончательно разделаться с маяком.

Там снова что-то рвануло, зачастили мелкие пушки и пулеметы. Фонари погасли, сменившись расплывающимся из-за дождя и расстояния рыжеватым мерцающим заревом. А потом его на несколько секунд перекрыло неясной высокой тенью, сразу обозначившейся опознавательным второго судна-маяка.

Когда этот пароход приблизился, разглядели два больших моторных катера, волочившихся за ним на буксире и отчаянно скакавших на волнах. Первый был «спасательным жилетом» для его команды, а второй, вероятно, уже исполнил свой долг. Он вскоре отделился от сцепки и скрылся в глубине колонны, частя едва заметным огоньком пиронафтового фонаря, а пароход, не входя в протраленную полосу, обогнал флот, снова уйдя вперед. Учитывая повышение уровня воды от прилива и штормовой нагон[2], ему, имея всего 12–14 футов осадки, мин можно было не бояться.

По полученным с вернувшегося катера сведениям получалось, что голова колонны сейчас находится примерно на середине глубоководной части пролива Урага между мысами Каннон и Фуцу. То есть в самом опасном месте. Уж здесь-то точно мины есть. Что и подтвердилось незамедлительно.

Когда «маяк» обходил с правого борта передовую тральную завесу, «антракт» закончился. Мощным подводным взрывом разнесло защитный экран левого борта крайнего правофлангового прорывателя, завалив его обломками весь полубак. Но пока еще было непонятно, мина это или торпеда?! Никого вокруг не видели.

Все сомнения разрешились за следующие две минуты. В тралах, одна за другой, бахнули сразу три мины, фактически обезоружив головную завесу. Пришлось снова проводить рокировку. Пароходы немедленно дали полный ход и начали разворот, чтобы уйти за вторую полосу тральщиков для перевооружения. В этот момент их опять атаковали миноносцы, словно того и ждавшие.

Сначала два небольших корабля появились со стороны мыса Фуцу. Их стелившиеся над волнами силуэты смогли разглядеть лишь после минного залпа. Поэтому обстреляли только на отходе и, судя по всему, безрезультатно. А вот они результата добились. Спустя всего полминуты или чуть больше, «шестнадцатый» получил одну из их торпед под свою корму и потерял ход. Но главным было то, что мы снова показали свое точное место.

Еще не стихла стрельба на правом фланге перестраивающейся тральной завесы, как в редеющем дожде прямо по курсу обозначилась быстро накатывающаяся шеренга из больших миноносцев и истребителей. Частый огонь с пароходов их не задержал ни на секунду. Стреляя в ответ, они ворвались в сломанный строй авангарда, быстро пройдя его насквозь и торпедировав еще два судна.

Шедшие следом «Украинцы» и «Финны» начали набирать ход, расходясь в стороны, чтобы не перекрывать сектора стрельбы броненосцам и вспомогательным крейсерам, встречая атаку бортовым огнем. Из больших кораблей первым начал стрелять «Донской». Затем подали голос шестидюймовки броненосцев и «Амура», перекрывая частые хлопки противоминных калибров. А завершающим аккордом стал рев носовых башен сразу с четырех броненосцев, метнувших свои тяжелые фугасы в сторону противника в упор.

Нападавшие теперь были довольно прилично освещены прожекторами и ракетами с прорывателей. Дождь слабел. Вдобавок японцы явно преждевременно обозначили себя еще в схватке с тральным караваном, а сейчас как раз только миновали его. Причем наши суда расчистки пути позади них очень кстати разошлись вправо и влево для ротации. Так что многочисленные русские пушки били по хорошо видимым целям без опаски задеть своих. Били часто и точно.

Будь у самураев больше сил, все равно закончилось бы это плохо для нас. Даже несмотря на то, что под таким огнем атакующая шеренга смешалась. Кто-то спешил скорее избавиться от торпед, резко меняя приоритеты в выборе целей, другие пытались просто успеть выйти из-под огня на остатках давления пара в поврежденных магистралях. Но были и те немногие, кому не изменила выдержка. Они продолжали рваться вперед, хоть их нещадно слепил яркий свет и летевшие в лицо осколки и брызги.

В итоге на торпеду нарвался только еще один прорыватель, а два других, безоружных, пострадали от подрывов на минном поле, которое флот как раз форсировал во время этой атаки. Боевые корабли благополучно избежали касания якорных мин и, небольшими перекладками руля и реверсами машин, успешно уклонились от пенных дорожек самоходных мин, даже сумев удержаться в границах протраленной полосы.

В жуткой тесноте удалось избежать и серьезных столкновений, ограничившись несколькими ударами по касательной без сколько-нибудь значимых последствий. Но при этом более-менее ровные колонны безнадежно смялись, наложившись друг на друга, поскольку задние напирали, а передние тормозили. Вдобавок одна из торпед, уже на пределе дальности, все же воткнулась в левый борт «Анадыря», шедшего почти в самом хвосте строя. Надо сказать, до тех пор еще в относительно спокойном хвосте.

Ее взрыв вздыбил высоченный столб воды впереди мостика, когда подрывы от мин и торпед уже прекратились, и даже стрельба в голове процессии начала стихать. Решили, что это начало новой атаки, но не могли понять, с какой стороны. У кого-то слева, видимо, сдали нервы, и в небо ушла ракета, залившая белым светом промежуток пролива между мысом Каннон и длинной кишкой растянувшейся эскадры. А может, вовсе и нет. И пустили ее не наши. Уж очень она пришлась к месту. Так или иначе, на левом траверзе флагмана расползлось предательское световое пятно.

Именно в этот момент справа сверкнули неожиданно яркие вспышки дульного пламени. И почти сразу вокруг головных судов и на борту одного из прорывателей с грохотом обозначились места падений снарядов, всего через две-три секунды, дополненные докатившимися перекатами изрыгнувшего их залпа. Их было четыре. Судя по размерам всплесков и силе разрыва, калибром в пять или шесть дюймов, никак не больше. Один дал попадание, а три других легли с минимальным недолетом, что было неудивительно, учитывая малую дистанцию и выгодные условия по освещению.

Вероятно, это был залп лишь пристрелочной батареи, так как следом в той же стороне протяжно полыхнуло гораздо ярче, чем в первый раз, озарив разом полгоризонта. В этих отсветах сквозь остатки дождя и предрассветную хмарь совсем рядом на правом траверзе разглядели невысокую плоскую скалу.

Прежде чем успели отдать хоть какие-то команды, долетел тяжелый грохот этого второго залпа, и только после этого его снаряды, вспенившие воду вокруг форштевня «Александра III». Это мог быть только форт с номером один, стоявший в самом проливе на искусственном насыпном островке недалеко от мыса Фуцу.

При этом, как выяснилось, флот находился неприятно близко от него. Дистанция явно не превышала одной мили. И теперь оттуда, считай в упор, били японские пушки. И их было много. Помимо начавшегося частого мерцания скорострелок, славших снаряд за снарядом беглым огнем, только больших всплесков от первого залпа его главного калибра насчитали восемь штук. Они плотно окружили носовую часть старого гвардейца, и без того исполосованного «недолеченными» шрамами больше всех остальных.

А потом снова сверкнуло с форта, на этот раз дружно, одновременно из нескольких явно крупнокалиберных стволов, опять залив ярко-рыжим заревом монументальное сооружение настолько ярко, что никто не понял, сколько пушек выстрелило на этот раз, и каких.

Прежде чем успели дать первый ответный залп, на форте открылся боевой прожектор, сразу упершийся лучом в плотную шеренгу высоких серых бортов перед ним. Это позволило крепостным артиллеристам не снижать качества и скорости стрельбы и после того, как злосчастная осветительная ракета слева догорела и погасла.

Меньше чем за минуту, кроме тяжелых бомб, вокруг головных судов правой колонны, а большей частью непосредственно на их бортах и надстройках разорвалось больше десятка среднекалиберных снарядов, что окончательно рассеяло сомнения относительно наличия скорострелок, что на этапе планирования разведкой однозначно отрицалось. Долетел и второй тяжелый залп, на этот раз из шести чемоданов. Снова без попаданий. Замеры времени между вспышками и их падением свидетельствовали о крутой траектории. Следовательно, хотя бы сведения о вооружении форта 14-ю тяжелыми гаубицами изготовления Осакского арсенала, а не 270– или 240-миллиметровыми пушками (что было бы гораздо хуже) полностью подтвердились.

А впереди уже обозначился условный сигнал от нашего «маркера». Судя по всему, он отыскал один из строившихся фортов и теперь показывал его место. Там тоже началась пальба. Надо же! Совсем недалеко! Вряд ли дальше, чем до плюющихся огнем батарей справа. И это все меньше чем за минуту!

Токийский залив встречал главные силы вторжения со всеми положенными почестями. Грех было жаловаться.

Глава 4

Командующий морским районом Йокосука адмирал Иноуэ был уверен, что, опираясь на форты и заграждения пролива Урага, нападение русского флота удастся отбить. В последнее время под его руководством система обороны Токийского залива была значительно усилена. Причем все работы по строительству новых и реконструкции уже имевшихся батарей велись исключительно с учетом накопленного опыта боев береговых укреплений с русским флотом, полученного в последние месяцы.

Начиная со второй половины августа, помимо большого количества малокалиберной скорострельной артиллерии, он получил в свое распоряжение 17 пушек калибра 152 мм и 22 – 120 мм завода Армстронга. Это позволило достаточно хорошо прикрыть минами и пушками бухты Минамибосо, мыс Миогане и район Миура – мыс Кен. Существенно усовершенствовать береговую оборону у бухты Курихама и мыса Сенда южнее Ураги. Таможню перенесли из Курихама в Цуруги севернее мыса Кен, под защиту современных орудий и подальше от нового оборонительного минного поля. На острове Дагашима установили наиболее сохранившиеся два – 203-мм и три 152-мм орудия с крейсера «Токива». Еще четыре пушки с него поставили на насыпном форте № 1, заменив ими устаревшие картузные стодвадцатки на скрывающихся лафетах. Сам крейсер из-за отсутствия необходимых броневых плит и орудийных стволов, еще не доставленных из Англии, похоже, надолго застрял в доке военного порта Куре, куда перешел после временного ремонта и разоружения.

Помимо работ на берегу должное внимание уделили и охране водных районов. Были усилены обычные брандвахты у мыса Кен и появились новые у мысов Сенда и Томозаки, а также на противоположном берегу пролива Урага у мыса Миогане и прилегающих акваториях севернее его.

Кроме того, в Токийском заливе и его окрестностях постоянно базировались вспомогательные крейсеры из состава патрульных сил с кораблями поддержки «Такао», «Ямато» и «Мусаси», а также все оставшиеся трофейные китайские канонерки, перевооруженные на малокалиберные скорострелки, и не менее двух отрядов истребителей. А к концу октября в залив были стянуты вообще почти все оставшиеся миноносные силы империи.

Полностью запретили любое ночное судоходство, а днем все суда встречались еще на подходе и проводились через проходы в заграждениях под охраной (на случай срыва мин). Был в этом обязательном эскортировании и еще один скрытый смысл.

Разрешенные фарватеры впритирку огибали мыс Каннон, словно демонстрируя мощные сооружения его тяжелых батарей. Зато пролегали максимально в стороне от строившихся в проливе Урага двух новых насыпных островов-фортов, которые держали максимально загороженными мелкими судами и щитами из циновок и кусков парусины от всех, проходивших мимо[3]. И это не случайно. Там силами флота подготовили два хороших сюрприза для желающих войти в залив без приглашения.

Отсыпку острова морского форта № 2 закончили еще в 1899 году и сейчас на нем заканчивались работы по кладке стен подвальных помещений и бункеров. По сути, он представлял собой сплошную стройплощадку, что не позволяло разместить артиллерию серьезных калибров. По этой причине армейцы не проводили там никаких мероприятий по вооружению, даже несмотря на неблагоприятный поворот событий в ходе войны.

Однако его расположение обеспечивало контроль за северной и восточной частью верхнего устья пролива Урага. Что не давало покоя флотскому руководству, принявшему ряд мер по своей линии. Начиная с середины июля среди грузовых лихтеров и барж в его гавани постоянно находились три специальные шхуны, вооруженные минными аппаратами.

Рукотворный остров морского форта № 3 еще не успели закончить. Сроки его готовности резко отодвинула сильная буря, накрывшая столицу и ее окрестности в июле 1902 года. Тогда уже отсыпанную щебнем большую часть постройки, даже укрепленную бетоном, во второй раз сильно размыло волнами[4]. Настолько, что пришлось начинать все почти заново, первым делом отгородившись от океана полутора сотнями тонн бетонных блоков.

На данный момент восточная часть острова, обращенная на выход из пролива Урага в Токийский залив, более-менее сформировалась. Но осмотревшее его крепостное начальство пришло к выводу, что возводить бетонные или каменные сооружения там еще нельзя, а потому включать его в общую систему обороны мысов Фуцу и Каннон, куда уже входил морской форт № 1, пока еще рано.

Зато представители флота изыскали на его песчаных отсыпях место для целых четырех скорострельных армстронговских шестидюймовок. Их снабдили развитыми бронированными щитами, укомплектовали опытными расчетами и назвали получившееся укрепление флотской фланкирующей батареей. Был большой соблазн устроить что-либо торпедное и там, но отсутствие полноценных волнозащитных сооружений при сильных приливно-отливных течениях, не говоря о штормах, не позволяло обеспечить должную безопасность.

Две эти новые оборонительные позиции, несмотря на скромность вооружения, существенно повышали общую устойчивость и опасность для нападающих всего укрепленного района Каннон. В общем и целом считалось, что мощные, в том числе и современные, береговые батареи, плотные минные поля, перекрывшие пролив в несколько линий, и довольно многочисленные отряды миноносцев и истребителей взаимно дополняли друг друга и обеспечивали абсолютную неприступность портов внутри залива.

В Главной квартире были уверены, что, получив жесткий отпор с самого начала, командование русского флота откажется от повторных попыток штурма. Тем более что союзники прозрачно намекали на действенную поддержку при возникновении малейшей угрозы непосредственно для Токио. Правда, как обычно, не уточняя, в чем она будет выражаться.

Предполагалось, что отказавшись от штурма, противник постарается обосноваться южнее и попытается ввести плотную блокаду побережья. Основной его целью станет любой ценой не допустить подхода подкреплений из Латинской Америки. Выжидательная позиция где-нибудь в архипелаге Идзу[5] или чуть южнее, при наличии достаточных сил и желания, позволяла пришлым вполне надежно перекрывать все возможные маршруты, как в Йокосуку, так и в Куре, единственные сохранившие полную боеспособность японские военно-морские базы.

Это было предсказуемо, и меры приняли заранее. Все купленные в Бразилии и Аргентине корабли, по заверениям адмирала Ноэла, идут к Японским берегам под английскими флагами. А последний переход от Гавайских островов совершат вместе с американскими крейсерами, отправляемыми для усиления отряда контр-адмирала Трена на Филиппинах, так что напасть на них может только полный безумец.

Торговая же блокада ни в коем случае не может стать поводом для катастрофы. Перекрыть абсолютно все пути подвоза все равно нереально. К тому же долго на этих островах русским не просидеть. Их география такова, что полноценное базирование там просто невозможно. Особенно в преддверии зимних штормов. Непогода и постоянные ночные вылазки легких сил из Токийского залива быстро вынудят отступить. И в штабе русского наместника это, наверняка, прекрасно понимают.

Исходя из этих предположений, в Главной квартире склонялись к мысли, что возможное нападение русского флота на столицу империи может носить лишь демонстрационный и кратковременный характер. Тем не менее к его отражению готовились очень серьезно.

* * *

20 ноября после объявления боевой тревоги по морскому району Йокосука береговую оборону Токийского залива и прилегающих районов привели в полную готовность. В бухту Канега был отправлен 4-й отряд истребителей для ведения постоянной разведки на ближних подступах к проливу Урага. Там, бросив якорь у скалы Окиносима, миноносцы приняли уголь и воду с брандвахты, пополняя запасы до полных, и приступили к патрулированию.

Никого перехватить не удалось, но ситуация менялась стремительно. С появлением армады транспортов и боевых кораблей противника у Хатидзе этот отряд и все остальные минные силы сдернули с дозоров и мест стоянки, так же как и отряды вспомогательных крейсеров. Началось сосредоточение для превентивного удара. Вскоре пришел приказ на атаку, назначенную на ночь с 23 на 24 ноября.

Уничтожить столь мощное соединение противника наличными силами флота признавалось нереальным, поэтому возможность высадки крупного десанта все же не исключалась. Активно готовились к бою и на берегу. Полевые батареи из резервов охранной дивизии Токийского гарнизона заняли заранее подготовленные позиции в районе Саконишита, Дзуси, Отова и Миура. Полицейский полк и первая бригада охранной дивизии выдвинулись к Иокогаме, а школу механиков в Йокосуке поставили под ружье и включили в состав гарнизона базы. Развернули мобилизацию ополченцев на полуострове Босо, в самом Токио и его окрестностях. Уже на вторые сутки три первых батальона ополчения прибыли в казармы Токатори и Миура. Кроме того, из районов Наойецу и Нагоя по железной дороге начали перебрасывать дополнительные войска из состава формировавшихся там резервных дивизий.

Из-за свежей погоды в ночь на 23 ноября часть выдвинутых для удара минных сил пришлось вернуть в Токийский залив. В том числе и 4-й отряд, сразу вставший на бункеровку в Цуруги. Некоторые наименее мореходные суда внешних морских дозоров также были вынуждены покинуть свои позиции. С немногими оставшимися в море с трудом удавалось поддерживать более-менее регулярную связь, так что о сохранении полного контроля за прилегающими к проливу Урага водами говорить не приходилось.

Но это не вызывало большой тревоги, поскольку считалось, что начинать вторжение в условиях надвигавшегося шторма никто не осмелится. Однако утром 23-го с Хатидзе сообщили, что русские покидают стоянку. В то, что они просто уходят, не верилось. Около полудня проводная связь с Хатидзе тоже оборвалась. А условия работы для телеграфа без проводов становились все хуже.

Несмотря на продолжавшую портиться погоду и неблагоприятный прогноз синоптической службы флота, дозорные линии начали насыщать судами, отправляя в море все, что могло пережить такой шторм. Одновременно приступили к реализации плана противодесантных мероприятий.

Около полуночи из бухты Тотеяма сообщили в штаб морского района Йокосука, что пришедший туда дозорный вспомогательный крейсер «Миябара-мару» слышал звуки артиллерийского боя юго-восточнее Осимы два часа назад. Ближе всех к этому району оказался 4-й отряд истребителей, находившийся на назначенной ему стоянке. Котлы на всех его кораблях держались под парами, а машины периодически проворачивали, так что он в полном составе мог немедленно выйти в море.

Однако посылать низкобортные миноносцы туда, откуда вынужденно ушел вспомогательный крейсер, все же не решились. Ограничились приказом о поддержании готовности к действиям. Ждали недолго. Когда с форта Дагашима пришло сообщение об обнаруженных на юге подозрительных судах, отряд немедленно бросили на перехват.

Не доходя мыса Кен, с миноносцев услышали стрельбу впереди, а на юго-западе небо озарили яркие отсветы. Ход увеличили, надеясь успеть разглядеть противника. Но пальба почти сразу прекратилась. Проходя мимо мыса, истребители получили с брандвахты последние сведения о подозрительных судах, только что пытавшихся войти в пролив Урага с запада.

Начальник отряда совсем недавно вернулся из госпиталя на свой отремонтированный «Марусаме» и жаждал мести. Предположив, что противник решил проникнуть в Токийский залив, воспользовавшись непогодой, и обстрелянные корабли – это его разведка, Кобояси, совсем недавно за заслуги повышенный в чине до капитана второго ранга, повел свои корабли на юго-восток в направлении бухты Татеяма на противоположном берегу устья пролива. Постепенно набирая ход и не обращая внимания на встречные волны, постоянно заливавшие мостики, истребители продирались сквозь шторм.

Из-за сильного слеминга ход пришлось снизить. Перестроились в левый пеленг, максимально разойдясь в стороны, чтобы только не терять из вида друг друга. В 02:05 замыкающий в отряде «Сиракумо» обнаружил слева крупный пароход, двигавшийся на северо-восток. С него тоже заметили истребитель и немедленно открыли огонь. Попав под накрытия, он вынужден был уйти к западу, так и не выпустив торпед, после чего стрельба прекратилась.

Оба корабля, шедших впереди «Сиракумо», с началом перестрелки заложили крутой разворот через правый борт и вскоре также вышли к этому пароходу, догоняя его. Но на этот раз их не видели.

Скрываясь в темноте за дождевой завесой, они сблизились до 600 метров, разглядев еще какие-то смутные тени дальше за ним, и выпустили по одной торпеде, тут же уйдя в сторону. Взрыв, прогремевший через минуту с небольшим, показал, что атака оказалась успешной.

Удачно найдя в дожде и ночи свой «Сиракумо», Кобояси полным составом двинулся к мысу Кен, чтобы доложить об обнаруженных кораблях и их курсе в штаб морского района, так как связаться по радио возможности не было из-за грозовых разрядов. После чего снова вернулся в пролив, продолжив поиск. Крупная волна и порывистый ветер били в правую скулу его истребителей, осложняя ведение наблюдения.

Находясь примерно в трех милях юго-восточнее мыса Кен, с головного «Марусаме» сквозь дождь снова увидели слева по курсу силуэт большого судна. Известив об этом шедшие следом корабли, Кобояси опять повел отряд в атаку. Прикрывшись непогодой и не встречая противодействия со стороны противника, удачно отстреляться торпедами удалось всем трем миноносцам. Услышав на отходе два взрыва, Кобояси развернул отряд, чтобы еще раз осмотреть район атаки и, по возможности, взять пленных с торпедированного корабля.

Приближались осторожно, опасаясь встретиться с русскими, скорее всего, спасающими сейчас своих людей. Подорванный пароход заметили почти сразу. Он уже явно тонул, сильно свалившись набок. Но он был один. Рядом плавали только перевернутые волнами либо разбитые шлюпки и прочие обломки. Людей на воде уже не видели.

Решив, что в двух атаках он разгромил русскую разведку, Кобояси отправил «Сиракумо» найти и добить пароход, подбитый первым, а «Марусаме» и «Асасио» вплотную приблизились к сильно накренившемуся и быстро садившемуся носом в воду судну под Андреевским флагом. Но на палубе тоже людей не увидели. Судя по всему, уцелевших из экипажа сняли раньше. Получалось, что только что был повторно атакован пароход, уже подорванный около получаса назад и после этого брошенный противником.

Подав сигнал сиреной, чтобы призвать к себе «Сиракумо», Кобояси двинулся дальше на юго-восток, снова развернув истребители в поисковую цепь. Но никого больше так и не нашли.

Исходя из расчета времени, резонно было предположить, что если русские главные силы тут и были, то, потеряв скрытность, они развернулись и отказались от попытки прорыва. Казалось совершенно невозможным, что противник мог решиться без предварительного прощупывания маршрута вломиться всем что есть в густо минированные и хорошо охраняемые воды.

Однако с докладом о произошедшем стоило поспешить. Добравшись до мыса Суно на западном берегу полуострова Босо, новых контактов не имели, что окончательно уверило Кобояси в верности своих предположений. Через сигнальный пост отправили сообщение в штаб и вошли в бухту Татеяма, застопорив машины на рейде одноименного поселка в «тени» острова Окиносима.

Там, скрывшись от волны, шедшей с океана, занялись перезарядкой минных аппаратов и исправлением повреждений, преимущественно штормовых. Прямых попаданий не было, только осколочные на «Сиракумо». Сразу отправили шлюпку на берег для налаживания постоянной связи со штабом морского района Йокосука по телеграфу.

Стоянка оказалась недолгой. Уже в начале четвертого часа утра с пристани замигал фонарь. Сообщали, что на линии заграждения между мысами Сенда и Миогане, что почти в десяти милях севернее, то есть уже в глубине пролива Урага, слышали несколько подрывов мин. Это значило, что русские, разминувшись с искавшими их истребителями, все так же идут в Токийский залив. Четвертому отряду приказано немедленно обнаружить и атаковать врага.

Гребной катер уже спешил обратно на «Сиракумо», а с истребителей доносились звуки работавших шпилей. Рубить канаты, оставляя якоря на дне, в такую погоду не решились. Но тут выяснилось, что в аппараты еще не успели запихать запасные торпеды, а без главного оружия идти в бой на миноносцах было бессмысленно.

Хотя мыс Суно и скалистый островок закрывали рейд поселка от катившихся с юго-запада волн и ветра, качка оставалась довольно чувствительной и здесь. Поэтому, работая изо всех сил, максимально используя скудную механизацию процесса, с этим делом чуть запаздывали. Только спустя еще четверть часа отряд бросился догонять ускользнувшего от него противника, уже на ходу окончательно восстанавливая свою боеспособность.

* * *

К середине осени в Токийский залив вернулось и самое свежее соединение торпедных кораблей – 2-й ударный минный отряд. После активных действий в проливе Цугару всем истребителям требовался кое-какой ремонт, занявший от недели до 20 дней. После этого приступили к интенсивным учениям. Серьезно обновленные из-за понесенных потерь экипажи еще не были готовы к боям, поэтому дальше Токийского и Сагамского заливов они не выходили. Только во второй декаде ноября их включили в состав сил прикрытия ближних дозоров.

До получения сообщения об обнаружении крупных кораблей у входа в пролив Урага отряд стоял в бухте Курихама в получасовой готовности к выходу в море. Сразу после стычки 4-го отряда с подозрительным судном был получен приказ о выдвижении на охрану прибрежного фарватера между новым минным полем и мысом Сенда.

Заняв предписанную позицию, через брандвахту держали постоянную связь со штабом укрепленного района Курихама, размещавшимся в мощных бетонных казематах нового форта мыса Томозаки. Его шесть 280-миллиметровых осакских гаубиц уже взяли на прицел хорошо пристрелянную узкую полоску воды между мысом и заграждением. Именно они в связке с прожекторами и многочисленными скорострелками мыса Сенда должны были обеспечить неприступность судоходного фарватера.

Планом боя предполагалось, что миноносцы вступят в бой только после того, как батареи выбьют несколько крупных кораблей противника и вынудят его начать отступление. Восемь шестидюймовок и дюжина 76-миллиметровых пушек новых батарей мыса Сенда должны были нащупать цели, а гаубицы проломить их защиту. На случай ночного боя имелись целых две прожекторных батареи. Кроме того, противника обозначат начавшиеся пожары. И вот тогда придет час славы для миноносцев. Их атака должна превратить отступление ошеломленного врага в бегство.

Нападения ждали в полной готовности. После первых взрывов в районе главного заграждения открылись прожекторы световой батареи Сенда. Но мощные лучи электрического света беспомощно вязли в потоках воды, хлеставшей с неба. Видя это, капитан первого ранга Обана, новый, уже третий командир 2-го ударного отряда, передал на форт, что идет в разведку, и повел все шесть своих истребителей в сомкнутом строю на пересечку предполагаемого курса русской колонны.

Судя по всему, она шла напролом, прямо через мины, так что ориентироваться помогали непрекращавшиеся взрывы. Это было дальше, чем могли достать прожекторы, поэтому Обана рассчитывал показать место противника береговым артиллеристам своей атакой, после чего отойти и снова атаковать уже по итогам их работы.

В 03:12 обнаружили два парохода, направлявшихся на юго-запад, словно уже покидавших залив. Пройдя у них под носом и обстреляв артиллерией, двинулись по счислению вдоль линии внешнего минного поля, держась примерно в полумиле от него со стороны залива, в надежде обнаружить и добить подорванные русские корабли и тех, кто оказывает им помощь. Но почти сразу наткнулись на два больших трехтрубных миноносца незнакомого силуэта с возвышенным полубаком, стоявших без хода. С них тут же выпустили осветительные ракеты и открыли точный огонь, а с юга японцев атаковали еще три русских эсминца.

Полагаясь на свое огневое превосходство, Обана ввязался в бой, рассчитывая успеть выйти на дистанцию торпедного залпа по неподвижным трехтрубным целям, которые посчитал поврежденными. Но в этот момент открыли огонь скорострелки с берега, а потом и батареи форта, положившие первые свои залпы гораздо ближе к японским истребителям, чем к русским кораблям. Вдобавок рывок на противника был встречен неожиданно плотными огнем с атакуемых, а потом и с кормовых углов из многочисленных скорострелок. Прежде чем успели разглядеть, с кем имеют дело, что-то увесистое прилетело еще и справа, что окончательно сорвало атаку.

Столь сильный перекрестный огонь и слепое служебное рвение крепостных артиллеристов вынудили 2-й ударный отряд поспешно отойти. Да и сообщить поправки для следующих залпов на батареи нужно было срочно, пока противник стоит на месте и представляет собой прекрасную площадную цель.

Вернувшись к мысу Сенда, Обана передал на брандвахту сведения об обнаруженных пароходах и прикрывающих их больших миноносцах, высказав предположение, что за ними скрываются пострадавшие на минах крупные корабли, потерявшие ход. Поэтому батареям следует бить не по пристрелянному ими проходу, а почти на милю восточнее. Чтобы закидать снарядами район между внешним и главным заграждениями, примерно на середине пролива. А он, воспользовавшись обстрелом, возьмет противника в клещи.

Едва передав все это, не дожидаясь ответа, он сразу двинулся обратно в надежде быстро снова найти свои цели. Планируя атаку, он предполагал, что нападающим известно о крепостном минном поле между мысом Каннон и насыпным фортом, не доходя до обоих еще строившихся, и они в данный момент как раз готовятся к его форсированию. Но о новых заграждениях русские, судя по всему, информации не имели и потому налетели на мины, будучи к этому не готовы. Если это так, то сейчас они спешно исправляют повреждения или спасают экипажи уже тонущих обреченных судов, стоя на прежнем месте. А раз так, атаковать нужно немедля.

На этот раз он решил разделить свои силы. Три истребителя повел сам. Они должны были выйти на уже знакомого оппонента от мыса Сенда и заставить его выдать свое место для трех остальных. А те, описав широкую дугу, атакуют колонну с носовых углов от мыса Каннон на большой скорости. При этом все пушки укрепленного района Курихама начнут стрелять только после его контакта с противником.

Но с самого начала все пошло совсем не так, как он планировал. Началось с того, что крепостные артиллеристы даже и не подумали переносить огонь дальше от берега и продолжали бесполезно глушить рыбу на фарватере, как отрабатывали много раз на учениях. Это не только затрудняло ориентирование ударной группе, но и вынудило его отвлекающую тройку широко обходить опасный район, теряя время.

В итоге к моменту выхода на исходные рубежи для атаки колонна противника, судя по всему, успела снова дать ход. Это привело к тому, что группа, по плану атаки отвлекающая внимание, судя по всему, проскочила за кормой противника, найдя только уже почти затонувший довольно крупный пароход и множество плавающих обломков на самом заграждении и за ним.

Зато атакующая тройка, еще только выходя на середину пролива для атаки, неожиданно оказалась прямо перед авангардом русской эскадры, идя поперек ее курса. Она тут же была обстреляна сразу с нескольких судов, что вынудило торопливо и бесполезно выпустить торпеды по второстепенным целям с острых носовых углов. При этом «Камикадзе» получил снаряд в машинное отделение и вышел из боя, ковыляя под одной левой машиной к мысу Исоне под охраной «Хатсусио» и «Кисараги».

Обана услышал эту стрельбу, уже безрезультатно миновав намеченный для поиска район. По направлению, откуда доносились звуки боя, он понял, что за упущенное им время русские успели выйти вплотную к мысу Каннон. Не раздумывая, он бросился в погоню. Флагманский «Ненохи», а за ним «Усио» и «Яйей» дали полный ход, развернувшись на север, где быстро набирала силу канонада.

Но стрельба довольно быстро резко оборвалась. Спешили, чтобы опять не потерять ориентир. Спустя еще несколько минут уверенного ускорения японцы вышли на трехтрубный корабль с башенной артиллерией, открывшийся на несколько секунд в просвете меж струй дождя. До него было не больше семи – восьми кабельтовых, и на нем пока не видели японцев.

Не сбавляя оборотов на винтах, быстро нагоняли его с кормовых углов, разворачивая минные аппараты для залпа. Когда уже начали различать весь силуэт своей цели, опознанной как крейсер «Богатырь», их заметили. Башня на высоком юте дрогнула, двинув стволами навстречу, а корпус покатился вправо, пересекая курс. Там, похоже, уже были готовы к бою и открыли огонь сразу всем правым бортом.

Но атака продолжалась. Поскольку к началу стрельбы японский отряд шел почти на 15 узлов быстрее, сближение получилось стремительным. Полагаясь на это, Обана надеялся, что все же избежит тяжелых повреждений и успеет дать залп минами. Также положив право руля, «Ненохи» и «Усио» проскочили перед носом своего опасного противника. А «Яйей», не меняя курса, у него под кормой.

Русский очень хорошо стрелял. Вдобавок угрозой тарана вынудил «Усио» сойти с боевого курса. В результате из всех троих только головной и замыкающий корабли группы успели выпустить по одной торпеде, но оба промахнулись. Вся стычка длилась всего три минуты, но оказалась лишь первым эпизодом целой череды перестрелок для всех ее участников.

Подрезавший корму «Яйей», едва разминувшись с крейсером, сразу угодил под огонь двух истребителей, навалившихся с носовых углов. Они вынудили его отвернуть к западу, а затем к югу, влепив пару снарядов в корпус. А головная пара, едва выскочив из-под накрытий, ввязалась в перестрелку на расходящихся курсах с тремя другими русскими четырехтрубными миноносцами и отступила к восточному берегу пролива. Там почти сразу они наткнулись на отходящую первую тройку.

Опознавшись, запросили о повреждениях. Получив ответ на запрос и на ходу переформировав отряд, Обана решил атаковать снова всеми кораблями, сохранившими боеспособность. Тем более что с японских истребителей ясно слышали продолжавшееся солидное буханье шестидюймовок с уже давно пропавшего из вида за кормой «Богатыря».

Считая, что какие-то другие японские миноносцы продолжают попытки достать его, Обана спешил увести три оставшихся у него истребителя, способных нанести вред противнику, на звуки боя. Дырявые либо израсходовавшие все торпеды «Яйей», «Хатсусио» и «Камикадзе» отправились в бухту Урага для перезарядки и необходимого ремонта. Но пока он раздавал распоряжения, стрельба снова резко оборвалась, что осложнило его дальнейшие действия.

Маневрируя какое-то время в проливе, он не имел контактов ни с чужими кораблями, ни со своими. Потом повернул на север и вскоре снова услышал перестрелку. Она быстро разрасталась по громкости и в ширину. Похоже, в дело вступил уже мыс Каннон и форты мыса Фуцу. Судя по продолжавшей нарастать громкости, идя прежним курсом, истребители уверенно догоняли противника.

А перестук отдельных выстрелов впереди, хоть порой и довольно частых, уже перерос в сплошной грохот с использованием даже самых главных калибров. Порою стало видно размытое дождем разливавшееся над водой зарево, то ли от залпов, то ли от пожаров. Похоже, там разгорелся настоящий бой. Это заставляло спешить.

Но принять в нем полноценного участия остаткам 2-го ударного отряда снова не позволили назойливые русские миноносцы, встретившие японцев раньше, чем те увидели цели, достойные своих торпед. Стреляя и маневрируя, пытались все же прорваться сквозь их заслон, но безуспешно. Русских оказалось неожиданно много. Они не только встречали, но и нападали со спины. Казалось, они были уже всюду.

Глава 5

Угодив под кинжальный огонь с насыпного форта № 1, русская вторая ударная группа сразу оказалась в очень тяжелой ситуации. Настолько сближаться с мощными батареями при разработке плана вторжения в Токийский залив не планировалось. По крайней мере, всей толпой.

Моментально подавить угрозу возможности не было ввиду монументальности сооружения. Кроме того, его главный калибр состоял из 280-миллиметровых гаубиц, спокойно выплевывавших свои гостинцы по крутой траектории, даже не высовываясь из-за толстенных бетонных брустверов.

А наши отряды, еще во время предшествовавшей обстрелу атаки, явно умышленно совпавшей с форсированием очередной полосы мин, сломали строй. Что исключало нормальную организацию массированного ответного огня.

Адмирал Дубасов для лучшего обзора незадолго до этого поднялся в артиллерийскую рубку. И теперь в тесноте небольшого помещения, толкаясь плечами со старшим артиллеристом флагманского «Орла» и штатной артиллерийской вахтой, с высоты своего положения (во всех смыслах) озирал тревожную панораму внизу.

Хоть света пока было и немного, его хватало, чтобы понять, что все очень нехорошо! Авангард уже потихоньку начинал гореть и сбился в беспорядочную кучу, мешая стрельбе и дальнейшему движению. За кормой что-то загорелось у носовой башни «Александра III», в очередной раз накрытого тяжелыми гаубицами. Неужто попали?! Фланговые и тыловые дозоры, как доложили снизу, с мостика, оказавшись втянутыми в свои бои, к тому времени покинули предписанные позиции и не могли закрыть подопечных дымом. Только три эсминца Матусевича, по странному стечению обстоятельств так до сих пор и не встретившиеся с противником, безмолвными тенями дисциплинированно топтались на противоположном от разгоравшейся дуэли с берегом левом фланге, как и в самом начале прорыва.

И весь этот бедлам творился в пределах видимости с мощного форта, уже пустившего в дело всю свою артиллерию. Сейчас перед ним скопилась целая толпа целей, гарантированно перекрывающих друг друга в несколько рядов. Бей прямой наводкой в кучу, точно не промахнешься ни разу. Он и бил. Вдобавок сыпал тяжелыми бомбами, тоже успешно. А вокруг сновали японские миноносцы.

В таких условиях требовалось срочно возобновить движение вперед, чтобы как можно скорее миновать самое узкое и опасное место пролива Урага. При этом максимально поспешно снимать людей с обреченных судов и оказывать помощь тем, кого еще можно спасти.

А впереди, где четко обозначился условный сигнал от судна-маркера, тоже вспыхнул бой. Хоть и частили там пока только мелкие калибры, на нервы это давило изрядно, и скребло леденящим холодком в предчувствии чего-то худшего. И это худшее сразу последовало, точнее, повалило со всех сторон.

К частым залпам шестидюймовок справа добавились сначала еще такие же с носовых углов слева. Откуда-то совсем рядом. Судя по пеленгам, это «оголосился» форт № 3, по имевшимся сведениям, все еще далеко недостроенный и совершенно безоружный. Но с него, вопреки всему, стреляли, и чертовски точно, поскольку прекрасно видели свои цели! Еще бы! Ведь прежде, чем японский прожектор с форта погас, скорее всего, просто выключенный и убранный в укрытие, русские колонны оказались подсвечены начавшимися на прорывателях пожарами.

И снова в полный рост встал так и не проявивший себя в Сасебо, но изрядно давивший на всех до сих пор призрак японских береговых торпедных батарей[6]. Места для них лучше, чем на отнесенном подальше от прочего берега искусственном острове, трудно придумать. Так же как и ситуацию для их максимально эффективного использования.

А ситуация продолжала развиваться стремительно. И отнюдь не в нашу пользу. Обезоруженный тралящий караван, угодивший под кинжальный перекрестный огонь, совершенно утратил организованность и управляемость. Из и без того немногих, сохранивших боеспособность после преодоления минных полей, кто-то замер на месте, беспомощно травя пар через только что образовавшиеся отверстия в магистралях, не предусмотренные конструкцией, кто-то рванул в сторону, освобождая дорогу или надеясь успеть отступить за спину тяжелых кораблей и укрыться, пока те не прикончат опасные скорострелки. А кто-то дал полный ход, в бесшабашно смелом порыве проверяя дорогу для шедших следом своими корпусами.

Эсминцы их прикрытия также рванулись вперед, чтобы упредить и предотвратить возможную новую атаку, учитывая продолжавшийся перестук мелких скорострелок, наиболее вероятную именно оттуда. После череды накрытий упорно катившего строго вперед «Александра», впритирку у левого борта уже обогнавшего флагмана, пытался закрыть собой «Сисой». Но безуспешно, поскольку на полубаке гвардейца ярко горел порох из распоротых осколками гильз трехдюймовых кранцев первых выстрелов. В этом огне сверкали вспышки детонаций разбитых патронов, не позволяя тушить, и он продолжал притягивать к себе явно избыточное внимание. Однако пострадавший броненосец и сам уже бил в ответ, успокоив докладом, что попаданий нет, и вполне адекватно реагируя на посыпавшиеся запросы.

Действовать требовалось быстро. Хотя еще никто не знал, куда сейчас лучше бежать, с флагмана тускло замигали затененные ратьеры с запросами о состоянии и наблюдаемой обстановке. Едва в ответ пошли светограммы с докладами о потерях, повреждениях и видимом противнике, с «Орла» ушла ввысь серия ракет цветного дыма, означавшая сигнал для всех «готовиться ворочать вправо последовательно».

Многие на мостиках тяжко вздохнули, поминая недобрым словом начальство, устроившее иллюминацию в столь неподходящий момент. У пушек же и в палубах, все, кто это видел, тихо матерились, готовясь теперь к самому худшему.

В штабе эскадры тоже были не рады, но иного выхода просто не видели. Приходилось жертвовать остатками скрытности в угоду управляемости огромной массы судов и кораблей, зажатых между мин, торпед и батарей в слишком быстро меняющихся обстоятельствах. Иначе, казалось, уже не вывернуться.

Сразу выяснилось, что накрытый гвардейский броненосец не может управляться. От мощных сотрясений вышел из строя привод руля, хотя прямых попаданий в него до сих пор не было. Он так и буровил воды пролива строго по прямой. Правда, заметно скинув обороты на винтах. Его курс, с трудом поддававшийся корректировке, вел чуть южнее второго форта. Туда, где только что прошли метнувшиеся вперед налегке прорыватели. Всеми стволами правого борта он проводил тщательную «дезинфекцию» строившегося укрепления. Главный же калибр и все остальное молотило по вспышкам скорострелок слева чуть впереди траверза.

Тральная партия после преодоления очередной полосы мин (предположительно крепостного заграждения, что раскинулось по линии между мысами Каннон и Фуцу), считай, осталась без оснастки. Уцелел только единственный большой трал из шести, но один из его буксировщиков получил торпедную пробоину и потерял ход. Хоть пока и не тонул, но теперь точно был вне игры. И вообще, благодаря усердию и квалификации японских канониров, обслуживавших скорострелки, неповрежденных прорывателей не осталось вовсе. Хорошо, что из соображений остойчивости их бортовые угольные ямы у ватерлинии поверх кокосовой стружки забили мешками с песком, в котором сейчас и завязло несколько особо опасных снарядов, так и не добравшихся до котлов и машин.

Невезучий «Анадырь» принимал воду через большую пробоину, но ход сохранил, пока держался на плаву и строй не покидал. На нем делали все, что могли для локализации затоплений, и вполне успешно. Добротная постройка судна позволила избежать критических повреждений.

Все прочие, кто был на виду, выглядели вполне прилично. Но из общей колонны вывалился подорванный «Нахимов». По словам тех, кто его видел, он получил крен вправо и дифферент на нос, после чего ушел в направлении мыса Фуцу и пропал в ночи еще в самый разгар боя с миноносцами. Потерялись и два эсминца из арьергардного охранения, ненароком угодившие под снаряды с «Богатыря». Потом их еще видели, на ходу и стрелявших, но где они сейчас и что с ними – никто не знал. Хорошо, хоть ни один из отрядов не пропал целиком, как гвардейцы.

Подводя итог, получалось, что уже сейчас идти штурмовать Йокосуку, сразу после того, как вырвемся отсюда, как это планировалось, не получится. Никто не мог сказать: все линии минных полей остались позади или нет. А продолжать сплошное траление было уже некому. Оставалась только теоретическая возможность вести осторожную разведку эсминцами с тральной оснасткой. Но обеспечить безопасную полосу необходимой ширины они не могли. Средства борьбы с якорными минами оказались явно недостаточны для форсирования пролива Урага. Встретить заграждения такой плотности на оживленных судоходных путях никак не ожидали. Даже если не будет новых потерь, придется сначала повозиться с капитальным переформированием группы прорыва заграждений и боевых порядков штурмовых и десантных групп. Не обойтись и без кое-какого ремонта.

Но плохие новости, как оказалось, еще не кончились. Впереди взлетел вверх целый букет осветительных ракет. Их россыпь ярко озарила воды между эскадрой и вторым фортом, тем, что нашел последний наш «маяк». Именно он и оказался автором этого фейерверка. Теперь и сам пароход стал хорошо виден. С него мигал «придушенный» фонарь, но разобрать послание с основных сил никому не удавалось.

Зато уже почти добежавшие до него эсминцы и самые отчаянные из прорывателей прочитали и даже приняли меры. Они открыли частый огонь куда-то правее парохода, нелепо раскорячившегося на мели совсем рядом с искусственным островком. Почти сразу там сверкнула яркая вспышка, озарившая небольшие парусные посудины, расползавшиеся из-за недостроенного укрепления. Их и обстреливали эсминцы. Туда же принялись часто долбить своей мелочовкой и стегать плетями очередей митральез еще и оба головных парохода-тральщика.

Хотя все хорошо видимые сейчас чужие лохани издали казались безобидными, что-то же среди них рвануло?! Да и за каким, спрашивается, чертом, их потащило на восток, когда удобнее и безопаснее драпать на север или северо-запад?!

Понимая, что сейчас важнее всего подавить огонь с фортов и вывести транспорты из-под обстрела и возможного минного залпа с берега, Дубасов решил рискнуть. Он приказал ближайшим эсминцам слепить батареи на форту своими прожекторами, а двум броненосцам первого штурмового отряда связать их боем. Слишком броского из-за своего пожара в носу «Александра III» также пришлось «попросить задержаться» здесь. Всем же остальным, не столь приметным, предстояло прорываться поотрядно на север между искусственными островами фортов № 1 и 2. Там, если верить картам, глубины были почти в пять фатомов[7] в малую воду, что сейчас, почти на пике прилива, гарантировало безопасное прохождение всех. Тем более с учетом добавки от шторма.

Это направление прорыва, изначально предложенное Йессеном, в данной ситуации казалось самым нелогичным, и потому безопасным, так что после короткого обсуждения возможных вариантов исполнительный к правому повороту последовал незамедлительно.

Все опасное, что могли приготовить для нас японцы у своего рукотворного острова за номером два, уже выметали пушки нашего авангарда, так что шансы проскочить впритирку к нему, не нарвавшись на неприятности, признавались достаточно высокими. Этот же маневр позволял благополучно уклониться и от самоходных мин, которые могли выпустить с обоих стреляющих сейчас фортов. Он же максимально быстро выводил в тыл самой мощной и опасной из артиллерийской позиций, проявившихся до сих пор. Быстро подавить ее можно было только так. Очень хотелось верить, что здесь, так же как и у Осаки, пушки стоят за несокрушимыми брустверами, но с «голым задом».

Вырвавшимся вперед миноносцам приказали осмотреть намеченный маршрут на предмет наличия заграждений. При этом частью сил следовало сразу атаковать форт № 1 с севера, обеспечивая давление на него до подхода крейсеров капитана первого ранга Егорьева, уже получивших приказ идти за ними, срезая угол. Они, благодаря меньшей осадке, могли миновать первый форт, буквально под самыми брустверами его скорострельной батареи, размещавшейся на западном, совсем коротком крыле. Остальным же головным миноносцам, выйдя из зоны видимости с японских укреплений, предписывалось максимально поспешно продвигаться на восток и осмотреть бухту Кисарадзу на западном берегу Токийского залива, уже значительно севернее низменного мыса Фуцу. Где-нибудь там надеялись встать на «перекур» всеми силами.

К этой новой цели предстояло двигаться в сторону, почти противоположную от первоначально намеченного и уже, вероятно, понятого противником маршрута, поэтому очень надеялись, что даже при всей неповоротливости обоза удастся сбить с толку преследователей и затеряться в дожде, хотя бы ненадолго. Да – это было очень похоже на отступление! Но необходимое и, все надеялись, что временное.

Прорываться на север решили без предварительного траления. Времени на это не было. К тому же легкие тралы эсминцев по причине свежей погоды не обеспечивали полной безопасности на новом маршруте. Максимум, на что можно было надеяться, обнаружить мины, если они окажутся на пути, так что риск подрыва все равно сохранялся, при этом скорость продвижения снижалась вдвое. А минная опасность на тот момент признавалась все же меньшей угрозой, чем снаряды, постоянно сыпавшиеся теперь с обоих бортов и во все больших количествах.

Сильнее всех раздражал самый близкий, но мощный насыпной форт № 1. Поэтому оказавшейся не у дел троице миноносцев Матусевича приказали занять позицию восточнее этого залитого бетоном рукотворного острова и быть готовыми передавать поправки для облегчения пристрелки.

Это оказалось опаснее, чем предполагалось. Едва миноносцы приблизились, по ним начали часто бить две небольшие скорострелки с самой восточной оконечности острова. Потом еще одна с круглого выступа в его средней части. Эсминцы отвечали из всех стволов, поочередно открывали свои прожекторы, сменяя друг друга, и постоянно маневрировали. Результаты прилетов неустанно «морзили» фонарями на стрелявшие корабли, но уверенности в том, что при такой частой «долбежке» там понимают, чей залп и когда прилетел, ни у кого не было.

Между тем в бой уже вступили и батареи мыса Каннон. Хотя до них было немногим менее двух с половиной миль ночных вод пролива, и оттуда точно не могли разглядеть нас сквозь дождь, первый же залп «пушечного мыса», снова из скорострелок, кучно лег вокруг замыкавших транспортов. Это стимулировало их к увеличению числа оборотов на винтах. Весьма своевременно, стоит заметить. Уточнив расстояние еще парой залпов и внеся необходимые поправки в соответствии с таблицами согласования, грозный мыс показал всю свою силу.

Однако до того, как на выходе из Ураги, прямо среди еще не размытых волнами кильватерных струй русского каравана, разом встало множество всплесков самой разной высоты, прошло почти три минуты. Благодаря этим самым минутам форменный ад, очерченный немаленьким эллипсом рассеивания многих разнокалиберных снарядов, выпущенных из разнотипных систем, разверзся всего на полкабельтова, но уже позади основных транспортных колонн, успевших протиснуться в промежуток между группами эсминцев, обеспечивавших действия вступивших в бой броненосцев. Так что эффект для их пассажиров, и без того впечатленных всем происходящим больше всякой меры, получился преимущественно моральным. Повреждения же только осколочными.

Хоть разброс японских залпов оказался весьма приличным, попади десантные транспорты под такое накрытие, неизвестно, чем бы все закончилось. Даже если бы все это легло просто в воду, но рядом, вполне могло получиться, что пехотные офицеры не удержали бы в душных низах своих подчиненных. А их появление на палубах именно в этот момент, мягко говоря, было нежелательным. Экипажам и без того было чем заняться.

* * *

Зато прикрывавший всех с тыла «Урал», занявший место бронепалубников, угодил как раз в самую гущу вздыбленной воды. Не обошлось и без попаданий, смачно впечатавшихся в стальную тушу в двух местах. От их ударов и толчков бившейся в борта и днище воды от близких разрывов, сопровождавшихся укусами раскаленных осколков, огромный корпус дрожал и скулил, словно от боли. Из-под второй трубы выбросило султан дыма, шлюпочную палубу засыпало обломками разбитых баркасов, а потом сразу затянуло горячим паром, плотно повалившим из светового люка левой машины. Фок-мачту обдало жаром разрыва тяжелого снаряда, ударившего в палубу перед мостиком. Тросы лебедок оборвало, как гнилые веревки, после чего грузовые стрелы рухнули на настил бака.

Командира парохода-крейсера капитана второго ранга Паттон-Фантон-де-Веррайона зацепило в плечо и ногу. Досталось и остальным. Из всех офицеров, находившихся на мостике, он один остался на ногах. Случайно оказавшийся тут же судовой священник иеромонах Поддубный бросился к штурвалу, помогая рулевому Ушмоткину удерживать покатившийся влево крейсер на курсе. Сам матрос с трудом мог стоять, постоянно стирая рукавом кровь, обильно заливавшую правую сторону лица из длинной раны на лбу. То ли разбитом стеклом, то ли осколком задело.

Не будь на ходовом мостике выгородки из котельного железа вокруг компаса и штурвала с машинным телеграфом, обозначавшей импровизированную боевую рубку, «Урал» сейчас бы точно потерял управление. Это железо и спасло от поголовного уничтожения всех, кто здесь находился. А вот тонкую сталь настила палубы осколки рванувшего ниже и впереди снаряда прошили успешно. И сейчас в этих дырах начинали играть отсветы разгоравшегося пожара.

Но оттуда уже доносились команды боцмана, категорически не намеренного терпеть подобное безобразие в своем хозяйстве. Скоро к запаху горящей ткани от разбитой в штабном салоне мебели, добавилась тяжелая вонь жаркого сырого дыма, перемешанного с горячим паром, а яркие рыжие отсветы померкли и потом вовсе погасли. Аварийная партия уже размотала рукава и сбивала пламя из брандспойтов.

В этот момент часто застучали и свои пушки «Урала», бившие куда-то за корму, больше под правый борт. На мостике все невольно напряглись, поскольку имелся приказ, разрешавший открывать огонь только в случае возникновения прямой опасности. Неужто снова миноносцы? Что же за фанатики такие нашлись, под такой убийственный огонь своих же батарей лезть? Эко же их припекло-то!

Почти сразу последовавший доклад по телефону от марсового Кончина подтвердил подозрения. С мачты углядели миноноску или катер совсем рядом за кормой. По ней сейчас и частили все орудия, комендоры которых ее видели, невольно обозначая позицию крейсера для пушкарей на фортах и берегу.

Де-Веррайон уже собирался отправить пришедшего в себя младшего артиллерийского офицера лейтенанта Кедрова на ют для выяснения и прекращения, но стрельба вдруг заглохла так же внезапно, как началась. Хотя с марса оба дежуривших там наблюдателя, и Кончин и Арискин, в один голос твердили о подозрительном небольшом судне на острых кормовых углах правого борта в опасной близости. Контузило их там обоих, что ли, или дыма успели надышаться?!

Ясность внес запыхавшийся старший комендор Исаев, вбежавший на мостик. Его прислал с докладом командир кормового плутонга.

– Так что, в-в-аше благородие, мы это… с-с-вою же шлюпку обстреляли. Ее с талей по правому б-б-борту осколками сбило. А она, тварь такая! Нет чтоб потонуть! Ну вобчем… з-з-за корму сдрейфовала и на конце размотавшемся волочится. Щас обрезали. А п-п-п-ушку то мою – в хлам!

Комендор чуть заикался и немного раскачивался в стороны во время своего сбивчивого доклада. Видимо контузило одним из попавших снарядов. Не став дослушивать, командир отправил его обратно, а горниста Голощапова послал в машину, узнать, как там дела. Ни по телефону, ни через переговорные трубы докричаться туда не удавалось.

А проклятые батареи били и били! Правда, самые ближайшие японские позиции на насыпных островах теперь сцепились с броненосцами Чухнина и ни начавшие склоняться вправо главные силы с конвоем, ни ставшего отставать от них из-за падения давления пара, уже подстреленного парохода-крейсера уже не могли охватить своей «заботой». Зато пушечный мыс, совершенно невидимый в дождливой ночи на юго-юго-западе, казалось, целиком сосредоточился именно на этой охромевшей, жирной, высокобортной цели.

После первой, самой дружной и большой вспышки общего залпа в стороне мыса Каннон там сверкнули еще несколько, гораздо тусклее, но все же достаточно внушительных, чтобы пробить сплошную завесу гонимой ветром сырости. Это вдогонку за остальными швырнули свои чемоданы чуть замешкавшиеся пушкари. А потом всполохи дульного пламени начали мигать уже не столь зрелищно, зато ритмично. Видимо, только со скорострельных позиций, раз в минуту или еще реже, дополняясь чем-то крупным.

Всплески вокруг «Урала» вставали волнами. То чаще, то чуть реже. Первое время продолжались и попадания. Но после того, как собственную стрельбу задробили, а едва начавшиеся пожары задушили в самом начале, его все же потеряли из вида. Несмотря на то, что аэростатоносец уже едва полз вперед, правя прямо на второй форт, японцы мазали все больше.

Видимо решив, что первую жертву прикончили, они резко сменили прицел и теперь словно пытались нащупать скопление пароходов, маячившее впереди по курсу «Урала», укладывая залп за залпом с пошаговой переменой углов возвышения и поворота по горизонту. Но такая крупная и желанная для них цель оставалась пока еще недоступной. Значительное число стволов и заранее пристрелянный фарватер все же не могли компенсировать потерю визуального контакта.

Тем временем на мостике замыкавшего строй крейсера-аэростатоносца получили доклад прапорщика по машинной части Коноплинных о повреждении осколками главного паропровода в левом машинном отделении и двух котлов во второй кочегарке. Стармех сейчас боролся с их последствиями. Утечку пара перекрыли, и давление уже растет, но левая машина практически не работает. Это чувствовалось и по поведению крейсера, норовившего вильнуть влево, из-за чего приходилось все время крутить штурвал в другую сторону. Появился и постепенно увеличивался крен на подбойный борт. В действии оставалась всего одна динамо-машина, что затрудняло откачку хлеставшей через пробоину воды.

С восстановлением нормальной подачи электричества быстро справилась аварийная партия минного кондуктора Шилкина. Но при этом из-за короткого замыкания в поврежденных цепях получили удар током гальванер Сиботарев и минеры Клочков и Авдеев. Радиостанции от вызванного этим скачка напряжения не пострадали благодаря мерам, заранее принятым минерами Добатом и Бледнюком.

Получив доклады о повреждениях, де-Веррайон понял, что его крейсер, в сущности, довольно легко отделался. Учитывая количество и вес того, что рвалось вокруг, могло быть и гораздо хуже. А так, еще побарахтаемся.

Вскинув бинокль и оглядевшись вокруг, он пришел к выводу, что и общая ситуация начала выправляться. Насколько удалось разглядеть в отсветах наших и японских залпов, большая часть второй ударной группы, оставляя слева от себя остатки тральных сил, а за ними не подававший больше признаков жизни второй форт, все еще освещаемый непонятно чьими ракетами, начала набирать ход и последовательно ворочала вправо, медленно и осторожно покидая простреливаемый район. Назвать это полухаотичное осторожное движение маневром язык не поворачивался, но двигались без истеричного дерганья и в нужную сторону. За кормой у них оставались на прежнем курсе первый штурмовой отряд, уже ввязавшийся в бой, и гвардейский «Александр», видимый лучше всех из-за демаскирующего пожара в носу. К этому времени «Урал» отстал от всех, но яркая мерцающая точка этого костра привлекала внимание даже его наблюдателей с почти полутора миль.

Сам пароход-крейсер, спрямляя курс, вскоре протиснулся через проход значительно дальше многих от второго форта последним из прикрываемых судов. Именно протиснулся, поскольку и без того солидная его осадка увеличилась из-за крена и уже обозначившегося дифферента на нос еще больше. Настолько, что он вспахал стыком форштевня и киля скат отмели, на котором японцы отсыпали свои острова. Кроме заметного, правда не слишком резкого, толчка, при этом что-то неприятно скрежетнуло по левой скуле.

* * *

Из артиллерийской рубки флагманского броненосца адмирала Дубасова это отступление на север было видно гораздо лучше. По докладам от сигнальщиков с мостика знали, что вперед основной группы, после всех маневров по зачистке окрестностей от подозрительной мелочовки, вышли «Украинцы». Правее них поспешали «Богатырь» со «Светланой», своими бортами закрывавшие от скорострелок форта хрупкий обоз. Их трехтрубные силуэты адмирал даже видел сам.

Рисковал, конечно, Егорьев. Пара снарядов в упор, и любой из его крейсеров мог охрометь или вовсе лишиться хода. Но риск был оправданным. Японцы, сидевшие за бетонными брустверами, успели чуть раньше попятнать «Александра II», вызвав на нем возгорание в помещениях под палубой в корме, и сейчас увлеченно пытались развить свой успех, не обращая внимания на все остальное.

Следом за этим легким авангардом, растянутым в ширину почти на весь прогал между фортами и старательно обнюхивавшим путь, тянулись неровным фронтом «Орел» с «Бородино», «Сисой» и «Донской», а потом оставшийся десяток транспортов и вспомогательных крейсеров.

Заметно отставший «Урал», замыкавший строй с востока, отделяло от общей колонны все еще периодически встававшими рядами всплесков. Хотя сам крейсер-аэростатоносец, резко замедлившись, сумел выйти из-под этих снарядов, судя по всему, методично выбрасываемых из пушечных стволов мыса Каннон. Из-за этого он теперь явно запаздывал, но хотя бы уже не горел и уверенно тянул в нужную сторону, хоть и клонился мачтами влево.

С запада отход прикрывался всеми остальными новыми минными крейсерами. Они, похоже, попутно занимались спасением экипажей безнадежно покалеченных судов из группы прорыва заграждений и парохода-маяка, продолжавшего подсвечивать найденный им остров будущего второго форта.

В белесом химическом свете, обильно лившемся с неба, на этом куске земли, отвоеванной трудолюбивыми японцами у моря, хорошо различались облепленные лесами, сложенные из красного кирпича почти законченные стены подвалов, будущих погребов боезапаса, казематов и бог знает чего еще[8]. Они занимали почти всю площадь. Их пока не засыпали привозным грунтом, так что будущие потроха мощной крепости, раскинувшейся разлапистой галочкой больше чем на два кабельтова с запада на восток, непристойно оголились. Когда ветром снесло дым от разрывов, а дождем прибило выбитую из всего этого кирпичную пыль, стало видно, что они уже изрядно поглоданы нашими снарядами.

Просматривалась также гавань с каменными волноломами в самом изломе северного берега, в которой чадно коптила пожаром небольшая паровая посудина, и торчало несколько мачт разбитой и затонувшей парусной мелочи. Основательное кирпичное складское строение на причале развалило сильным внутренним взрывом. Там явно не строительный инвентарь хранили.

Света ракет, уже догоравших надо всем этим, вполне хватало, чтобы разглядеть еще и немногие уцелевшие прорыватели, уже кое-как сбившие свои пожары и сейчас почти собравшиеся вместе. Они формировали арьергард и перемещались с явным намерением прикрыть конвой с тыла. Для улучшения маневренности некоторые из них даже задрали по-походному носовые решетки.

А южнее них, кабельтовых в восьми от «Орла», может чуть больше, сверкали залпами корабли отряда Чухнина и приданный им «Александр III», почти застопорившие машины и часто бившие на оба борта. Тонувший в дожде где-то строго на юге ощетинившийся батареями мыс Каннон они не трогали, целиком сосредоточившись на двух оставшихся ближайших, достаточно хорошо видимых целях.

* * *

К тому моменту, когда основные силы второй ударной группы наконец восстановили управляемость и начали уходить вправо, оба броненосца 1-го штурмового отряда адмирала Чухнина уже давно миновали траверз первого японского форта. Еще до этого, чтобы скорее получить возможность подавить его пушки, Григорий Павлович приказал принять влево, пропуская остальных на север. В результате этого маневра форт оказался у него почти строго за кормой.

Как только транспорты ушли с линии огня, началась пристрелка. Ход скинули до малого и повернули на запад, чтобы усилить нажим. Теперь он обстреливался с западного фланга всеми правыми бортами и кормовыми главными калибрами «Славы» и «Александра II» А левым бортом и носовыми двенадцатью дюймами они начали крушить недостроенный третий форт.

Все еще горящий «Александр III», исправляя привод руля, смог довернуть машинами влево и теперь медленно двигался на запад-северо-запад, оказавшись правее и чуть впереди этого отряда. Удовлетворившись погромом, учиненным им на «стройплощадке», к которой он теперь был ближе всех остальных, броненосец начал бить влево по траверзу по скорострелкам на середине пролива, и под острыми углами вправо назад по бетонному «прыщу», едва он открылся за тушами миновавших его транспортов.

Слева вскоре обозначился явный успех. Цель, находившуюся фактически на расстоянии прямого выстрела, быстро накрыли все трое, после чего задавили беглым огнем. Но против уже полностью готового укрепления, что торчало из воды северо-восточнее, даже использование главных калибров не особо помогало. Боковые брустверы там, похоже, были не тоньше фронтальных.

Японский форт вообще казался неуязвимым. Со всех троих участников боя с нашей стороны прекрасно видели в ярком электрическом свете, как крупные снаряды либо бессильно рвались на камне и бетоне, либо уходили за него рикошетами и минимальными перелетами. Шрапнель на такой короткой дистанции не действовала, а от 75-миллиметровых чугунных гранат и бронебоев, чуть ли не сотнями клевавших крутые скаты и толстые стены, появлялись только мелкие оспинки, едва различимые в мощную оптику.

Тем не менее что-то все же залетало куда надо. Это подтверждалось сухими цифрами. Между первым и вторым залпами находившихся там тяжелых гаубиц прошло всего три минуты. Это было еще до того, как броненосцы начали отвечать в полную силу. Сейчас же вспышки залпов над брустверами вставали заметно реже. Ухудшилась и точность.

Однако некоторое снижение эффективности вряд ли являлось действительной заслугой комендоров линейных кораблей. Скорее обеспечивавших их миноносцев, что дерзко лезли прямо под брустверы, буквально заливая сверкавшие вспышками дульного пламени верки электрическим светом и стараясь не перекрывать директрисы стрельбы.

Но даже и с таким комбинированным противодействием японцы изловчились всадить сразу три шестидюймовых снаряда в адмиральский салон и офицерские каюты старичка «Александра II». Там теперь разгорался серьезный пожар, выбрасывавший веселые рыжие языки из иллюминаторов жилой палубы, дверей и окон балкона. Ютовая восьмидюймовка, заклиненная на погоне, прекратила стрельбу, так же, как и ближайшая к ней пара трехдюймовок, расчеты которых начали задыхаться в дыму. Но пламя пока удавалось удержать под палубой, так что с возглавлявшей колонну флагманской «Славы» этого пока даже не видели.

А японцы снова отличились, опять накрыв гаубицами. На этот раз стена воды вздыбилась вокруг старшего из «Александров», только начавшего исполнять распоряжение о перестроении уступом влево. Один из восьми снарядов дал попадание. Он разорвался, проломив верхнюю и жилую палубы позади грот-мачты. От сильного сотрясения выбило золотник рулевой машины, заклинив руль в положении 8о влево, из-за чего пострадавший броненосец сразу повело в сторону японского берега.

Пытались править машинами, но то ли ветер и волны мешали, то ли сноровки не хватало. В общем – выходило плохо. Старичок завилял, продолжая гвоздить только трехдюймовым калибром, и то с большим разбросом по целику. Все остальное просто не успевали наводить на батареи, метавшиеся взад и вперед в секторах стрельбы. В конце концов командир броненосца капитан первого ранга Эбергард приказал остановить машины. Иного способа немедленно возобновить огонь всеми калибрами просто не было.

Японцы тоже увидели шатания подбитого корабля, а потом и его остановку. Должно быть, решив, что этот уже стреножен и никуда не денется, они перенесли огонь на «Славу». Но успели дать всего пару безвредных пристрелочных залпов. Порезвиться вволю им не дали наши легкие силы, зайдя с тыла.

С флагмана разглядели волочившийся за ведомым жирный шлейф дыма, только когда он неудержимо покатился влево. Поскольку в общей суматохе ранее о повреждениях Эбергард ничего не докладывал, решили, что это результат только что произошедшего накрытия. Для одного попадания коптил он явно слишком. Уж не до погребов ли добрался злосчастный снаряд?!

С тревогой наблюдали, как дым выбросило и из кормовых восьмидюймовых казематов. Хоть это сразу и прекратилось, прислуге орудий пришлось их покинуть. Причем комендоры, видимо, задраив двери изнутри, выбирались через амбразуры на кормовой срез, откуда принялись помогать тушить пожар. Прежде чем успели отмигать запрос, с «погорельца» доложились, что повреждения не столь страшны, как это выглядит, успокоив и обещав все починить как можно быстрее.

Из-за своих вынужденных виляний на курсе «Александр II» оказался южнее и гораздо ближе остальных к третьему форту, который теперь усердно и «окучивал», причем намного успешнее товарищей. В отличие от них, он хорошо видел свою цель даже без прожекторов и бодро частил всем бортом. Точнее, тем, что там осталось. Он так и добивал этот чертов остров, стоя без хода, как калоша в луже, в любой момент ожидая торпеду под киль, чем вызывал немалую тревогу у Чухнина.

Должно быть, вспышки его залпов разглядели с батарей западного берега Ураги. Они прекратили бесполезное перепахивание выхода из пролива и принялись нащупывать их автора. Ориентируясь только по направлению, стреляли залпами от четырех до шести орудий за раз. Судя по большому разбросу всплесков, результатов своей стрельбы японцы не видели.

Между тем пожар на «Александре» удалось взять под контроль, а сам броненосец после первых же японских пристрелочных залпов стрельбу прекратил, поскольку все насыпные укрепления уже молчали. Действие рулевого привода на нем восстановили за полчаса. Плотный, но не слишком точный огонь с мыса Каннон, чьей единственной целью скоро стал неподвижный броненосец, изрядно подгонял в работе.

Оба «Бородинца» все это время бродили поблизости, периодически постреливая в сторону пушечного мыса. Хоть как-то навредить даже не надеялись, просто пытались сбить с толку вражеских наблюдателей. Это удавалось. Разрывы тяжелых снарядов метались по проливу, не достигая целей.

В итоге снова дав ход, подранок присоединился к остальным, и три броненосца со всем возможным достоинством в остатках ночи безмолвными тенями проскользнули всего в полукабельтове к востоку от недостроенного, а теперь уже и недоразрушенного второго форта. Постепенно набирая ход, они быстро скрылись на северо-западе.

Все время маневрирования между фортами опасались нарваться на торпеды. Если от атак миноносцев хоть как-то прикрывали эсминцы, вертевшиеся где-то рядом, то от залпа с береговой минной батареи защиты не было никакой. Но обошлось. То ли все они мимо прошли, то ли этих чертовых береговых минных аппаратов здесь вообще не было. По крайней мере ни с одного из троих броненосцев, дольше всех маячивших под огнем, никаких пенных дорожек среди волн так и не увидели.

* * *

К моменту разворота «Александра II» на курс отхода самая мощная островная батарея западнее мыса Фуцу уже явно утратила боеспособность. Ее строения полностью скрыло бурым дымом от многочисленных разрывов наших снарядов на брустверах и прямо в орудийных двориках.

Это бронепалубники, зайдя с тыла и стреляя из всех стволов в упор, пытались выметать огневые позиции, как предполагалось, традиционно имевшие с той стороны защиту гораздо меньшей высоты и толщины. Но вышло совсем не по плану!

Первой под их удар попала скорострельная батарея. Когда крейсеры и подоспевшие миноносцы еще только огибали западное крыло форта, стало видно, что оба ее «двухместных» орудийных дворика не имели даже тонкой кирпичной стенки у себя за спиной. Только земляной вал сразу за темным «провалом» галереи, уходившей вниз к погребам. Правда, вал, имевший приличную ширину и почти доходивший по высоте до фронтальных брустверов.

Но разглядеть это могли только марсовые, а из боевой рубки и от орудий казалось, что он даже выше. Наводчики различали только вспышки пламени, четко очерчивавшие контуры самых верхушек широких бетонных амбразур, куда и целили. Но снаряды в подавляющем большинстве либо уходили минимальными перелетами, либо без особого эффекта взрывали северный скат форта.

По мере дальнейшего охвата искусственного острова показались со спины и семь тоже парных двориков главной тяжелой батареи восточного крыла с небольшой круглой бородавкой командного поста позади каждой позиции. К большому огорчению, они вообще имели круговые то ли каменные, то ли бетонные брустверы. Хоть с тыльной стороны это кольцо и оказалось немного ниже, попасть в такой узкий зазор с палубы на ходу… А по-другому никак! И попасть было очень надо!

Над брустверами на фоне побеленных с внутренней стороны более высоких передних стенок хорошо просматривались шевелившиеся кран-балки, с помощью которых подавались снаряды с зарядами, и короткие бутылкообразные стволы осакских гаубиц, периодически изрыгавшие столбы огня.

Но было и кое-что еще, уже из приятного. У самой пристани в центральной части сооружения открылся за скатом встроенный в насыпной склон небольшой каземат с широкими воротами посередине, двумя дверями по бокам и несколькими небольшими окнами-бойницами. Кирпичная кладка этой стены не выглядела внушительно, а прямо за ней уже должны были находиться нежные потроха всего укрепления.

Совсем скоро этот его «голый зад» открылся во всей красе. Ударивший прямо в такое непотребство луч боевого прожектора со «Светланы», а следом и град снарядов, сначала фугасных, а потом и бронебоев, чтоб засадить поглубже, сразу возымел действие. Кирпичную пыль вперемешку с дымом выбросило из галереи скорострельной батареи, потом из-под купола наблюдательного поста, стоявшего на круговом банкете в стыке позиций. Потом даже сверкнуло огнем, но уже непонятно откуда, поскольку всю центральную часть быстро заволокло тяжелыми клубами.

Однако гаубицы стояли вдоль восточного крыла, более длинного, чем куцее западное, и погром в средней части на них не особо влиял, так что пришлось перенести огонь некоторых пушек, преимущественно трехдюймовок, левее. Разность в высоте бруствера, принципиально улучшавшая защиту орудий с фронта, в данном случае сыграла роль снарядоуловителя.

Но, учитывая небольшой размер, попаданий было не много. До тех пор, пока к волнолому гавани форта не подошли два наших эсминца. Они легли в дрейф прямо за спиной у тяжелых гаубиц и принялись прицельно выбивать дворик за двориком. Никакой качки для них уже не было, так что мишени поражались достаточно эффективно.

Часть еще самых первых залпов с крейсеров, ушедших перелетами по скорострелкам, причинила первые «неудобства» гаубицам. Потом давил на нервы, порою пуская кровь, обстрел крейсеров после осознанного переноса их огня восточнее по фронту. Но только с обстоятельным подходом к делу миноносцев удалось наконец создать достаточно невыносимые условия и для главного калибра японской крепости. После небольшого пожара на позициях тяжелой батареи, сопровождавшегося несколькими фейерверками разлетавшихся от орудий и рвущихся в воздухе неиспользованных боеприпасов, искусственный остров замолчал.

Тем не менее по нему еще продолжали долбить с тыла и с фасада, пока мимо медленно проползали транспорты и главные силы эскадры. А когда колонны флота вторжения скрылись в ночи, и это прекратилось, рядом остался «Донской». Старый крейсер назначили в надзиратели за подавленной батареей, а заодно и брандвахтой на западных подступах к новой импровизированной стоянке.

Он, уже не опасаясь шальных перелетов, подошел к самой отмели за фортом, встав в четырех кабельтовых с севера от него. Хотели подобраться ближе, но – увы! Мели кругом. Горизонт на востоке уже явно серел, тьма отступала. На проступившей из дождливого сумрака плоской скале еще что-то горело. Правда, уже неохотно. Взрывы прекратились, пыль прибило дождем, и никакого шевеления видно не было.

* * *

По всем признакам, выгоревший изнутри первый форт угрозы больше не представлял. Но наблюдатели на осветительных постах и позициях малокалиберных скорострелок, смотревших в пролив, от бомбардировки вряд ли сильно пострадали. Они могли видеть отход группы прикрытия. Поэтому, пока за дождевыми разводами не перестали различать зарницы разрывов и пожаров, сверкавшие в дыму и пыли, а также едва возвышавшийся над волнами холмик недостроя под номером два, украсившийся свежими зазубринами на прямолинейных контурах кирпичных стен, Чухнин придерживался северо-западного курса. Это было не прямо на Йокосуку, что снижало вероятность нарваться на мины, но определенно в том направлении, что должно было ввести в заблуждение противника.

Его флагман «Слава» в этом бою вообще не пострадал, на «Александре III» успешно задавили все внешние очаги горения, так же как и на самом пострадавшем «Александре II», все еще дымившем из-под палубы в корме. Где-то впереди, совсем недалеко, палили из малокалиберных пушек. Но без азарта. Кто там упражняется – не знали и потому нервничали. Как только посчитали, что силуэты броненосцев с пройденных оборонительных рубежей более не видны, сразу повернули на север.

Пару раз рыскнув в обе стороны, чтобы проверить, нет ли погони, вскоре встретились с миноносцами своего прикрытия, все это время оберегавшими их от возможного нападения со стороны совсем близкой японской базы. Мельком обменявшись с ними опознавательными, с удивлением насчитали пять вымпелов охраны, вместо назначенных трех. Убедившись, что двое «приблудных» точно наши, приняли еще больше вправо и дали максимальные обороты на винты, поспешно покидая опасный район.

* * *

Матусевич со своими тремя миноносцами все время боя держался недалеко от первого штурмового отряда. Когда отпала нужда подсвечивать им цели, ушел западнее, чтобы отбивать возможные атаки японских собратьев. Но их не последовало, несмотря на периодически звучавшую подозрительную стрельбу в той стороне. Углядев, что броненосцы прекратили стрельбу, все три эсминца эскорта двинулись к ним, наткнувшись на отставшую пару «Громящий» и «Видный».

Те, будучи уже битыми своими, приближаясь к водам, где только что стихла стрельба, предусмотрительно держали под ходовыми мостиками зажженные приронафтовые фонари, обозначавшие по своду межэскадренных сигналов наличие повреждений и условный запрос о помощи.

Разглядев их слабый свет, с «Безупречного» запросили: «Какая помощь нужна?» В ответ мигнули опознавательные, а фонари сразу погасли. А когда сошлись вплотную, капитан второго ранга Балкашин, командир «Громящего», пожаловался на нечаянную «грубость» «Богатыря», чем и объяснил свое странное поведение. После этого все вместе пошли к броненосцам, чьи силуэты уже угадывались на фоне сереющего востока.

Еще издали показали опознавательные, что уберегло от недоразумений. Чухнин словно только их и ждал. Едва получив доклад о результатах поиска, убедившись, что все пятеро свои, не теряя ни минуты, он вместе с разросшимся эскортом спокойно и организованно двинул на северо-восток.

Занявшего свой пост «Донского» опознали раньше, чем его сигнальщики разглядели приближавшийся отряд в темной западной части горизонта. Сначала решили, что он подбит, и запросили, нужна ли помощь. Но получив успокаивающий ответ, благополучно отошли к Кисарадзу, на всякий случай оставив рядом с крейсером обоих приблудных миноносцев.

* * *

Три эсминца Андржиевского, эпизодически, но безрезультатно участвовавшие в боях этой длинной ночи, к моменту начала схватки с фортами чуть отстали. С началом большой стрельбы метнувшись на свою позицию, появились на поле боя в самый напряженный момент. Сигналом с флагмана их сразу отправили на запад с задачей: «постараться отвлечь внимание от основных сил».

Быстро пройдя позади конвоя и обогнав едва ползший первый штурмовой отряд вместе с приданным ему горящим гвардейским усилением, они скинули обороты до малого, и осторожно пробирались по штормовому заливу примерно в направлении Йокосуки, а потом Иокогамы.

Пока броненосцы и форты мерялись калибрами за их кормой, двигались зигзагом и вели активный поиск дозорных судов и миноносцев противника. Хотя ни одного так и не нашли, периодически открывали стрельбу из своих пушек в воду, выманивая их на себя, но японцев все равно не видели. И это казалось очень странным, учитывая накал совсем недавних атак. Так не должно было быть.

Подобное поведение обороняющейся стороны тревожило начальника отряда все больше и больше. Начинало казаться, что столь примитивную уловку нашего штаба, уже не единожды использовавшуюся ранее, коварные самураи раскусили с самого начала и теперь готовят очередную пакость. Если не отвлекающему и прикрывающему отрядам, то главным силам и конвою, что еще хуже. В любом другом случае хоть какие-то, хотя бы дозорные средства на наиболее вероятном направлении нашего прорыва уже обязательно должны были встретиться.

Напряженно вслушивались в дождь, ожидая атаки или, не дай бог, начала пальбы где-нибудь у себя за спиной. Тем не менее выполнение поставленной задачи не прекращали. Лишь миновав по счислению траверз мыса Нацушимато, милях в трех-четырех от берега, шумную демонстрацию прекратили и, заложив правую циркуляцию, развернулись на восток, начав разгоняться. Все так же настороже, но уже молча, на 12 узлах ушли к светлеющему горизонту, так и не имея контакта с противником.

Глава 6

Японский четвертый отряд истребителей продолжал кружить вокруг русской эскадры, даже после израсходования всех своих торпед. Не имея возможности нанести вред врагу, Кобояси все время провоцировал противника на открытие гоня, чем облегчал его поиск для остальных отрядов.

Когда в дело вступили уже островные форты, располагавшиеся на самом выходе из Ураги в Токийский залив, и мощные пушки мыса Каннон, он решил, что сделал все, что только мог, и приказал отходить в Йокосуку для перезарядки аппаратов. При этом встретили «Араре», потерявшего ход из-за повреждений.

Оставив «Сиракумо» рядом с ним для оказания помощи, с остальными кораблями отряда полным ходом двинулся к маяку Канонзаки. Но там угодил под обстрел с японских же батарей. Суматошный ночной бой был в самом разгаре, так что все палили во всех. Отчаянно сигналя прожектором, пришлось отвернуть и укрыться в ночи.

Отойдя примерно на милю, куда снаряды уже не долетали, снова начали подавать световые сигналы. Так, все время показывая свои позывные, осторожно вернулись к маяку. От него вдоль мыса под самыми фортами пробрались на запад, постоянно работая ратьером, чтобы заранее обозначить себя для всех на артиллерийских и торпедных батареях.

Часто останавливаясь для получения положенного отзыва, миновали проход между берегом и едва торчавшим над водой справа фортом № 3. Стрельба почти стихла. Как всем показалось, слишком быстро для полного разгрома атакующих. Вероятно, их главные силы просто отступили, не выдержав удара. Только разведка, судя по редким хлопкам мелких пушек, продолжала блуждать где-то на северо-западе.

Оставшийся путь до гавани военного порта истребители проделали большим ходом. Еще приближаясь к острову Сару, снова заранее обозначили себя, благодаря чему пальбы не произошло. Уже от острова смогли разглядеть впереди зажженные по их запросу входные навигационные знаки, едва тлевшие, но все же заметные. Ориентируясь по ним, легко проскочили в бухту Йокосука, сразу ошвартовавшись у минного арсенала и приступив к заряжанию опустевших аппаратов. Вне бухты из-за свежей погоды это сделать было бы затруднительно.

Хотя командир четвертого отряда истребителей оказался первым из атаковавших, кто добрался до самой базы, горячие новости, доставленные им, уже успели устареть, а общая ситуация не имела ничего общего с его представлениями о ней. Все потому, что имелось несколько факторов, о которых Кобояси не мог знать до того, как его корабли ошвартовались в гавани.

Во-первых, русские все же прорвались. Во-вторых, они ударили сразу в нескольких местах. Ну и еще кое-что по мелочи, ставшее известным чуть позже.

Оказывается, сегодняшняя атака с самого начала в корне отличалась от всех предыдущих. Одновременно с попыткой форсирования пролива Урага, в безуспешном отражении которой участвовали в том числе и истребители 4-го отряда, в эти ранние часы нападению подверглось и побережье соседнего залива Сагами, где ни военных, ни крупных промышленных объектов не было.

У штаба морского района уже имелись достоверные сведения о появлении большой группы чужих судов у Саконошиты и западнее. Затем они же или уже другой отряд атаковал гарнизон в бухте у деревни Тагоэ недалеко от железнодорожной станции Дзуси на западном берегу полуострова Миура. Но точных данных о том, что там происходит именно сейчас, еще не поступало. Телеграмма из Дзуси получасовой давности, сообщавшая о множестве судов, маневрирующих у входа в гавань, и начале их перестрелки с противодесантными батареями, явно устарела.

Удара по суше оттуда никто не ждал и к отражению большого десанта в заливе Сагами не готовились. Но штормовая погода позволяла надеяться, что высадка как минимум затянется, следовательно, времени для уже начатого подтягивания резервов для отражения еще и этого неожиданного нападения будет достаточно. Небольшие расстояния и наличие железнодорожных путей позволят быстро перебросить войска в атакованные районы. В данный момент пехота, артиллерия и отряды ополченцев из Токатори уже подняты по тревоге и выдвинуты к Тагоэ, чтобы успеть сбить русских в море раньше, чем они успеют «зацепиться» за берег.

Тревоги, по крайней мере во флотских штабах, это направление не вызывало. Гораздо больше беспокоила ситуация прямо под боком. Слишком много оставалось еще непонятного. По всем разработанным планам обороны Токийского залива, противник никак не должен был столь быстро достичь главного оборонительного рубежа. Как такое могло получиться – требовалось срочно выяснить.

Многочисленные сигнальные посты и большинство фортов в условиях дождливой ночи не смогли внести ясность в произошедшее. Они оказались слишком далеко от места основных событий. Все, кроме морского форта № 1 и еще незавершенных искусственных островов с номерами 2 и 3, совсем недавно занятых флотом.

Толком обосноваться на этих островках еще было негде, тем не менее их уже включили в систему обороны. Причем вполне обоснованно. Несмотря на строительный развал, царивший на втором форте, там удалось подготовить торпедный сюрприз, которым перекрыли северную часть прохода, куда с трудом доставали совсем недавно развернутые флотские плавучие торпедные батареи, размещенные в подбрюшье пушечного мыса. А на острове форта № 3, пребывавшем еще в минимальной степени готовности, приготовили сюрприз артиллерийский.

Именно в эти эрзац-укрепления и уперся флот вторжения после того, как невероятно быстро и успешно преодолел все линии заграждений. При этом напыщенные индюки, сидевшие в тепле и сухости в своих укреплениях, залитых толстым слоем бетона, расположенных вдоль пролива Урага, так и не сумели их остановить. Командиры многочисленных батарей крепости Токийского залива даже не снизошли до того, чтобы принять во внимание сведения, добытые с риском для жизни минными отрядами, имевшими непосредственный контакт с противником. Хотя те своевременно докладывали о его перемещениях.

Если бы с самого начала русского прорыва крепость и флот действовали согласованно, простым переносом огня на указанные районы, возможно, удалось бы предотвратить форсирование самого мощного минного поля между мысами Сенда и Миогане, что еще на полпути к главному рубежу обороны у мыса Каннон. Тогда все могло повернуться иначе. Теперь же приходилось признать, что крупное корабельное соединение, понеся серьезные потери, все же смогло прорваться в Токийский залив.

Следующей странностью стал выход на остров строящегося второго форта большого парохода, сразу обозначившего свое место прожекторами. Это произошло примерно в то время, когда русские еще только достигли крепостного минного поля между мысами Фуцу и Каннон, на котором предполагалось дать им главный бой с использованием большей части артиллерийской мощи крепости в сочетании с минным ударом легких сил флота.

Почти сразу этот же пароход осветил ракетами все окрестности. Это вызвало заметное замешательство среди защитников и имело печальные последствия для гарнизона второго форта, в итоге уничтоженного раньше, чем успели применить его грозное оружие. Кроме того, одновременной атаки и массированного артналета не получилось. В полную силу смогли участвовать только островные укрепления. А угодив под все это поочередно, русские смогли отбиться.

После чего предотвратить прорыв действиями одной только артиллерии морского форта № 1, единственного видевшего свои цели, вполне ожидаемо не удалось. В итоге не менее трех десятков океанских транспортов и больших военных судов, правда большей частью поврежденных, охраняемых многочисленными миноносцами, все же прошли сквозь все рубежи обороны в направлении Йокосуки – Иокогамы. Но в окрестностях этих портов они до сих пор не объявились.

Сейчас связь с недостроенными укреплениями № 2 и 3 в проливе, атакованными большими отрядами противника, пропала, а новый мощный форт № 1 у мыса Фуцу оказался окружен вражескими силами, расстрелявшими его мощные бастионы с минимальной дистанции с фронта, фланга и тыла. Батареи получили повреждения и имеют тяжелые потери в расчетах. А русский флот скрылся в дожде и предрассветном сумраке.

После предварительного анализа собранных сведений о противнике командующий военно-морским районом Йокосука вице-адмирала Иноуэ видел два наиболее возможных варианта его дальнейших действий.

Либо он, не теряя времени, с рассветом попытается атаковать Токийскую бухту и саму столицу, практически не прикрытую за главными рубежами обороны. Но это будет иметь чисто пропагандистский эффект и равносильно самоубийству, поскольку штурмовать с моря полуторамиллионный город, который защищает гарнизон и полицейские части вместе с ополчением, дело безнадежное. И десант в Тагоэ тут никак не поможет.

Другой вариант – перегруппироваться и нанести удар по портовым и промышленным объектам Йокосуки и Иокогамы, легко доступным для корабельной артиллерии из залива, что гораздо безопаснее для нападающих и намного перспективнее в военном плане. В этом случае цель высадки войск в заливе Сагами очевидна.

Существовала еще крайне невысокая вероятность того, что русские попытаются сразу же вырваться обратно, пока не пришли в себя оглушенные ими островные форты, не прекратился дождь, закрывший их от пушек мыса Каннон, и снова не перекрыли минами пробитый ими такой высокой ценой проход в заграждениях. Но тогда смысла во всех их действиях не оставалось вообще никакого.

Исходя из всего этого, в штабе морского района Йокосука считали, что в ближайшее время следует ждать начала бомбардировки укреплений, защищающих непосредственно главную базу и расположенный недалеко от нее большой порт, забитый судами с ценными грузами, с возможным штурмом с запада через полуостров Миура. И только после всего этого обратного прорыва. К отражению такого нападения и готовились. Разворачивали дозорные силы для поиска противника, а также начали реализацию остальных пунктов плана оборонительных мероприятий.

Непосредственно в окрестностях морской базы Йокосука чужих кораблей пока не видели, хотя звуки стрельбы еще недавно слышали совсем недалеко. Несмотря на реальную опасность, минный заградитель «Миябара-мару» приступил к установке дополнительного заграждения к северу от острова Сару. Береговые батареи и крепостные минные поля вокруг Йокосуки также привели в повышенную боевую готовность. Оборонительное заграждение перед Иокогамой подключили к источникам тока еще с момента объявления тревоги, а сейчас минзаги, дежурившие в этом порту, под охраной сторожевых судов и катеров, страшно рискуя, ставили дополнительные минные поля южнее линии старых фортов в Токийской бухте. Только так можно было хоть на время задержать возможное нападение и на столичную гавань.

Однако в штабе крепости думали иначе. Там решили, что удар со стороны залива Сагами – отвлекающий, а главной целью вторжения станет именно Токио. Поэтому требовали организовать поиски гораздо севернее намеченных рубежей, чтобы вскрыть боевые порядки нападающих еще на этапе развертывания и нанести по ним упреждающий удар всеми имевшимися силами флота и совсем недавно начавших комплектоваться отрядов «Кокутай».

Подчиненное армии положение флота, сложившееся в последнее время, фактически не оставляло выбора. Но адмирал Иноуэ был абсолютно уверен в правильности своих предположений, а потому пытался их отстаивать, упирая на здоровый рационализм, которым руководствовалось командование русского флота даже в самых отчаянных своих акциях. В то время как атака Токио раньше разорения Йокосуки, остающейся у атакующих в тылу, по меньшей мере, легкомысленна.

В разгар междуштабной телеграфной полемики с морского форта № 1 по телеграфу сообщили, что русский большой крейсер и два миноносца находятся у него за спиной в готовности открыть огонь. С этой позиции он может и окончательно прикончить батареи. В связи с этим запросили срочных пополнений обученными артиллеристами, чтобы восстановить боеспособность. Потом сообщили, что миноносцы приближаются.

Прежде чем успели дать ответ, прямая связь с ним, а через него и с восточным берегом пролива Урага оборвалась. Вполне могло оказаться, что этот форт уже захвачен. Никаких противодесантных сил там не было, а пришвартоваться к его пристани с северной стороны не только шлюпки, а даже миноносцы, хоть и с определенными трудностями, вызванными теснотой гавани, вполне могли.

Это было похоже на расчистку района предстоящего боевого маневрирования перед началом бомбардировки, а заодно и подготовку пути отхода. Пытались связаться с укреплениями мыса Фуцу, используя телеграфную линию, проходившую через порт Кисарадзу. Он располагался всего в пяти с небольшим милях к северо-востоку от него, но ответа на отправленные запросы пока не было.

Уже совсем рассвело, однако дождь все еще не давал ничего разглядеть вокруг дальше полутора миль. Не стреляли уже довольно давно. Минные отряды по мере готовности отправлялись на север, для поиска в районе Иокогамы и самого Токио, но найти никого пока не удавалось. Русские затаились в обширном Токийском заливе где-то в этом дожде, готовясь нанести удар. А со стороны залива Сагами свою высадку они уже начали.

В штабах царило смятение. Никакими планами обороны подобное развитие событий не предусматривалось. Поток распоряжений, противоречащих друг другу, усугублялся извечной конкуренцией армии и флота. Оба ведомства крайне неохотно делились скудной информацией, упрекая друг друга в необъективности.

В Иокогаме спешно разворачивались полевые батареи для отражения десанта, казавшегося теперь неизбежным. Никакой береговой обороны, кроме минных полей, этот порт не имел и потому был сейчас чрезвычайно уязвим. Но мощность и надежность этих тыловых заграждений на порядок уступала тем, что уже прошли русские. Если их десантные транспорты доберутся до причалов, высадку крупных сил пехоты будет просто нечем отбить. А железная дорога там идет почти по причалам, так что подвоз подкреплений из столичного гарнизона к Йокосуке по рельсам окажется невозможным. Так же как и к самой столице с западного направления.

Токио тоже готовился к обороне. Но сухим путем до него еще добраться надо. А из-за мелководья Токийской бухты вероятность высадки именно там считалась гораздо меньшей. К тому же линия старых фортов, вооруженных сейчас пусть устаревшей артиллерией, представляла собой хоть какую-то боеготовую защиту. К тому же ее можно быстро усилить полевыми пушками и гаубицами.

В самый разгар приготовлений со стороны насыпного форта № 1, считавшегося уже потерянным, снова послышалась стрельба из тяжелых орудий. Вероятно, мимо него пытался прорваться очередной отряд русских кораблей. Судя по направлению, откуда доносились звуки залпов, и их частоте, в бой вступили и батареи на мысе Фуцу. Но спустя полчаса все снова стихло.

Отправить туда на разведку оказалось уже некого, все вели поиск севернее, радио все так же плотно фонило, а прямые телеграфные линии, обеспечивавшие оперативную связь через пролив с восточным берегом залива, не работали. Чтобы развернуть часть поисковых сил в восточном направлении для прояснения обстановки, отправили посыльные суда к Иокогаме, однако не успели. Все разрешилось.

* * *

Вскоре после девяти часов утра в Йокосуку пришел паровой катер, с боем прорвавшийся через все русские заслоны от восточного берега пролива Урага. В его бортах зияли пробоины, через которые мог пролезть кулак. Из пяти членов экипажа трое были ранены, один убит. Как сообщили из порта, имелся один пассажир, обладавший очень важными сведениями.

Этот катер обслуживал брандвахту у мыса Миогане, а с началом боя был отослан в устье реки, что впадала в бухту Каная немного выше по берегу. Когда по медленно смещавшейся на север канонаде стало ясно, что русские идут в залив, его отправили за инструкциями к маяку Канонзаки, поскольку после объявления общей тревоги никаких других распоряжений, несмотря на запросы, не поступало. Возможно, снова повредило совсем новую телеграфную линию, работавшую ненадежно с самого начала.

Командир катера мичман Курасава при неясной обстановке не решился пересекать пролив Урага в такую бурную погоду да еще и в темноте. Вместо этого он двинулся на север к мысу Фуцу, где была береговая батарея и форт.

Когда туда добрались, стрельба совсем стихла, и уже чуть рассвело. Он запросил инструкций с батареи. Оттуда сообщили, что на данный момент не имеют прямой связи с западным берегом. Даже телеграф в Кисарадзу не отвечает. Островной форт, вместе с двумя другими пытавшийся задержать русских, поврежден и имеет большие потери в прислуге орудий. Сами пушки уже почти починили. С батареи сообщили, что с форта нужно забрать офицера с донесением, для дальнейшей переправки его на мыс Каннон.

Когда суденышко, нещадно мотаемое волнами, двинулось дальше вдоль отмели, в разводах тумана наткнулись на крупный военный корабль, стоявший без хода у самой оконечности мыса Фуцу. Он был явно сильно поврежден, так как сидел в воде глубже ватерлинии и с заметным креном. Но, судя по тому, что из его единственной трубы валил дым, котлы все еще держали под парами.

Серая пелена дождя размывала силуэт, так что опознать его и оценить степень боеспособности не удалось. Но зато благодаря ей катер с него не видели. Курасава понял, что это русский. Опасаясь, что он может починиться и спастись, он приказал приблизиться и выпустить сигнальную ракету, чтобы обозначить цель для артиллеристов на насыпном форте и батарее на мысе.

Так и сделали, но этим выдали свое место. По катеру сразу открыли огонь, а потом его еще и атаковали сразу две паровые шлюпки, вероятно до этого занимавшиеся установкой пластыря. Они быстро отрезали путь к берегу, так что пришлось уходить в штормовой пролив.

Но катера преследовали практически безоружного японца, с трудом отбивавшегося из единственного пулемета. Когда и он заклинил, решили, что пришел конец. Однако с большим трудом от погони все же удалось оторваться. Отвратительная видимость не позволила загонщикам добить свою жертву.

К этому времени обнаруженный корабль уже находился под обстрелом крепостной артиллерии, так что раненый мичман, быстро слабевший от большой потери крови, с удовлетворением слушал звуки боя, оставшегося за кормой. Но прежде чем потерять сознание, он распорядился не только забрать посыльного с форта, но и вообще обойти все островные укрепления для сбора сведений о противнике и выяснения реальной степени боеспособности их самих.

От прибывшего на этом катере артиллерийского офицера с форта № 1, из-за ранения в голову потерявшего возможность видеть и потому отправленного в госпиталь, стало известно, что мощная защита первого форта вполне успешно защищала людей и пушки, пока их не атаковали сзади. Русский крейсер и миноносцы до сих пор находятся на позиции севернее форта, контролируя все передвижения на нем.

Катер с них не видели только благодаря туману и дождю, да тому обстоятельству, что к гавани, где располагалась пристань, он не пошел, забрав пассажира с прожекторной галереи прямо из-под брустверов с другой стороны, что при такой волне было очень опасно.

Со слов другого раненого, из обслуги батареи на форте № 3, еще далеко недостроенного, их позиция полностью разбита. Ее легкие деревоземляные брустверы, даже усиленные камнем, не выстояли под огнем броненосцев, так же, как и все, что находилось рядом со вторым фортом. Русские уверенно ориентировались, очевидно, располагая хорошими картами глубин. Большая часть их кораблей выскользнула из огневого мешка, пройдя между островами фортов 1 и 2. Этот проход доступен для крупнотоннажных судов только в большую воду и потому минами не перекрывался. А они, судя по всему, об этом знали.

Совместными усилиями островных батарей удалось тяжело повредить два броненосца, один из которых даже на время потерял ход, и несколько прочих более мелких кораблей и транспортов. Особо отмечалось, что у атаковавших много больших океанских пароходов. С фортов хорошо видели, что минимум один затонул, а еще несколько ушли с пожарами, креном или дифферентом. Скорее всего, еще до этого получили сильные повреждения в результате атак или от подрывов на минах при форсировании заграждений. Возможно, именно это и вынудило их прекратить дальнейшее продвижение в глубь залива.

И дальше шло самое неожиданное. Прорвав мощную оборону пролива Урага и хоть и не сумев с ходу прорваться к Йокосуке, русские настолько обнаглели, что решились встать для проведения необходимого ремонта в бухте Кисарадзу, высадив десант. Об этом сообщил прибывший оттуда посыльный, едва успевший проскочить через рыбацкий поселок Китагава. Это селение расположено гораздо ближе к мысу Фуцу, но к тому времени уже было занято противником. В самом порту и его окрестностях тоже свозятся на берег многочисленные штурмовые отряды.

По его словам, в бухте и возле нее замечено не менее пяти броненосцев, а также почти два десятка больших пароходов, забитых войсками. Охраняют их миноносцы и вспомогательные суда. У самой Китагавы тоже стоит большой военный корабль, с которого перевозят шлюпками десантную партию, в том числе и вверх по реке Които.

В штабе военно-морского района, получив эти сведения, не на шутку встревожились. На обычный набег это было совсем не похоже. Слишком большая площадь охвата, что неизбежно вызовет задержки с обратной эвакуацией высаженных войск. Скорее на обустройство тыловой базы.

Отсюда следовал вывод, что противник, вполне возможно, готовится к приему пополнений, после чего намерен продвигаться к Токио вдоль восточного берега залива в обход всех мощных укреплений мыса Каннон и района Йокосуки. А атака на Йокосуку и Иокогаму, если и будет, то, скорее всего, отвлекающей. И большей частью тоже с суши. И именно войска, а не флот, станут основной ударной силой на этот раз. Только этим можно объяснить такое большое число десантных судов и настойчивость, с которой они все еще пытаются высаживаться у Тагоэ. И это, вопреки всему, им удается!

Всю информацию, вместе со своими предварительными выводами, немедленно передали в штаб крепости, а также в Главную квартиру, куда стекались вообще все сведения и где имелось гораздо больше возможностей для общего анализа ситуации. А в Йокосуке занялись проработкой вариантов возможных контрмер с учетом того, что первоочередными целями противника для атаки из залива, кроме самой базы и Иокогамы, теперь может стать еще Чиба или даже бухта Фунабаши. От нее до Императорского дворца менее пятнадцати миль по суше! И никаких укреплений! Зато есть прекрасная железная дорога. Нельзя теперь было исключать и высказанную генералами мысль о возможной высадке десанта прямо в Токийском порту. А оттуда вообще всего полчаса не торопясь пешком! Или на трамваях.

Глава 7

Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов» во время прорыва через пролив Урага шел в хвосте правой колонны боевых кораблей, сформированной из броненосцев первого ударно-штурмового отряда и «Донского», шедшего впереди. С него хорошо слышали перестрелки наших легких сил, постоянно вспыхивавшие вокруг, наблюдали всполохи залпов, а порою и осветительных ракет, но противника довольно долго не видели.

Без происшествий миновали несколько линий минных полей, провожая напряженными взглядами уходившие за корму справа буйки. Это была граница прохода, расчищенного тралами и артиллерией головных судов. Где конкретно находятся – имели самое приблизительное представление. Знали только, что так ни разу и не выстрелив, благополучно приближаются к северному устью пролива Урага.

Везло!

Но после того, как державшиеся еще правее три эсминца 2-го минного отряда ввязались в бой с несколькими японскими миноносцами и пропали в дождливой ночи на востоке, везение оборвалось. Крейсер почти сразу оказался внезапно и стремительно атакован с кормовых углов правого борта.

Вынырнувший из дождя всего в полутора кабельтовых японский миноносец, по сообщениям сигнальщиков, был сразу уничтожен выстрелом 203-миллиметрового орудия кормового барбета. Но свое дело он сделать успел. Спустя полминуты в носовой части под правым бортом взметнуло вверх стену воды.

Корабль так сильно встряхнуло, что поначалу внутри даже никто не понял, где пробоина. Всем казалось, что взрыв произошел где-то совсем рядом. Люди, даже из кормовых помещений, в панике выскакивали наверх, задраивая за собой люки в палубах и двери в переборках. Только потом стало ясно, что крейсер получил пробоину в правом борту в носу. Затоплено шкиперское отделение и смежное отделение динамо-машин. Электрическое освещение погасло. Вода быстро распространялась по кораблю, несмотря на закрытые двери переборок. Выяснилось, что резиновые уплотнения совершенно ее не держат. К тому же сами переборки, изрядно проржавевшие за годы службы, прогибались и подозрительно хрустели, сочась по швам.

Вода появилась в цепном ящике, минном и артиллерийском погребе, угольных ямах. Крен на правый борт и дифферент быстро увеличивались. Понимая, что долго на плаву «Нахимов» не продержится, командир капитан первого ранга Родионов приказал ворочать к берегу. Так был шанс спасти корабль от быстрой гибели, приткнув к мели. А когда развиднеется, хотя бы можно будет попытаться поддержать огнем штурмовые отряды в случае боя. Или, по крайней мере, отвлечь на себя часть японских батарей, пока флот будет прорываться мимо них.

Однако совершенно неожиданно просевшим носом почти сразу уткнулись в грунт. Промеры лотом дали глубину всего в девять метров. Оглядевшись с марсов, быстро выяснили, что, скорее всего, оказались на отмели у самой оконечности мыса Фуцу, хотя по прокладкам штурманов должны были быть мили на полторы-две юго-западнее.

На западе, куда ушел флот, уже вовсю гремели залпы, причем и из крупных калибров. Тяжелый гул выстрелов накатывал не только оттуда, куда ушла эскадра, но и со стороны мыса Каннон и насыпного форта. Но глухие подводные взрывы, зачастившие вскоре после подрыва «Нахимова», прекратились.

Косясь на такие тревожные звуки, пытались справиться с повреждением. Электропитание в носу переключили на новое кормовое динамо, качали воду. Воспользовавшись остановкой и тем, что корпус начало разворачивать, закрывая пробоину от волн, спустили баркас с подветренного борта. Заводили пластырь, но пока безуспешно.

Пальба продолжалась чуть менее часа, потом все стихло. Сразу после этого появился катер, отправленный от «Дмитрия Донского» на поиски отставшего ветерана. С него выяснили степень повреждений и сразу ушли назад. Но довольно быстро вернулись уже с усилением, присланным из Кисарадзу, где, как выяснилось, временно обосновался флот. Теперь охрану несли сразу три суденышка, одно из которых немедленно привлекли на помощь в заделке пробоины снаружи.

Небо посветлело, но горизонт по-прежнему закрывал дождь, не позволяя оглядеться кругом. Стоя на мели, пытались при помощи своих и пришлых шлюпок завести пластырь. Однако пробоина оскалилась расщепленными брусьями деревянной обшивки и искореженными листами медной обшивки, так что ничего не получалось. Накренившись на 6° вправо и плотно обосновавшись на грунте носовой частью, крейсер прекратил погружаться, хотя вода все еще прибывала. Пришлось даже погасить котлы в первой кочегарке, так как ее уровень поднялся там почти до топок.

К работам по расчистке места для пластыря скоро привлекли все шлюпки, решив, что остановить воду важнее. В то, что какой-то шальной японец найдет подранка здесь, на мели, не верилось, даже несмотря на то, что над водой в пресыщенном сыростью воздухе далеко разносились удары кувалд и топоров, сдабриваемые крепким словом. Срубали все лишнее и ладили заделку из того, что нашлось.

В этот момент была обнаружена сигнальная ракета, взлетевшая, казалось, прямо из-под борта слева от кормы. Только тогда в разрываемой ветром сырости, лившейся с неба, разглядели небольшую посудину совсем рядом, быстро нырнувшую обратно в дождь.

По тому месту, куда она ушла, сразу открыли огонь трехдюймовки, а катера ринулись в атаку. Возмутителя спокойствия с них видели, о чем и отмигали фонарем. Выяснилось, что к «Нахимову» смогло незаметно подобраться мелкое японское паровое судно, пытавшееся потом скрыться под берегом, но, уклоняясь от погони, в конце концов ушедшее на запад.

На нем самом из оружия, похоже, был только пулемет, но своим фейерверком оно выдало место стоянки. И сейчас неподвижный и полузатопленный крейсер, четко обозначенный японским сигналом и своей стрельбой, угодил под прицельный огонь с насыпного форта с левого борта и с батареи на мысе Фуцу с правого. Учитывая, что стояли без хода, а дальность не превышала 18 кабельтовых, это было очень опасно даже при такой видимости.

Ответная стрельба не могла быть точной из-за неразличимости целей. По сути, видели только отблески выбросов пламени сгоравшего в стволах пороха. Тем не менее энергично отвечали на оба борта, продолжая откачивать воду. От сотрясений корпуса все время вылетали подпоры текущих переборок и подкрепления пластыря. Только начавшая убывать вода снова пошла вверх. Еще не до конца осушенную первую кочегарку начало заливать быстрее, чем прежде.

Судя по тому, что бомбардировка только усиливалась, все наши снаряды явно уходили в молоко. Но заставить молчать японские пушки было необходимо. Причем срочно. Пока на шум не сбежались миноносцы. Оставалось только всемерно ускорить уже запланированную вылазку на чужой берег.

Десантную роту начали собирать еще когда только доползли до мелководья. Сейчас, наспех рассадив только два десятка из набранных 163 человек, на двух шлюпках двинули к мысу. Как будут высаживаться в такую погоду, старались пока не думать. На мелководье волна становилась выше, и прибой у пляжа обещал быть смертельно опасным.

Когда преодолели еще только половину пути до берега, услышали яростную ружейную перестрелку в стороне батареи. А спустя несколько минут увидели ракетный опознавательный сигнал вспомогательного крейсера «Амур». Это вызвало некоторое замешательство. Затем стрельба из винтовок разгорелась с новой силой, а сигнал повторился.

Командовавший десантом мичман Майков, бывший вахтенный офицер с «Осляби» только-только оправившийся от полученного в Цусиме ранения, решил, что на японцев напали с тыла остатки экипажа какого-то другого подорванного в проливе Урага нашего корабля. Ведь взрывов после торпедирования «Нахимова» было еще немало. И теперь они нуждаются в помощи.

Обернувшись к гребцам, налегавшим на весла, он крикнул: «Братцы, поможем нашим!» Матросы, и без того гонявшие весла так, что хруст стоял, еще поддали, и совсем скоро шлюпки вышвырнуло волной на серый песчаный пляж, заваленный выброшенными прибоем, изломанными и сбитыми в плотный вал водорослями, топляком и другими «дарами» моря.

Один из баркасов угодил скулой в торец здоровенной коряги, после чего, хрустнув досками обшивки и брызнув белой щепой, вытряхнул своих пассажиров через борт прямо в этот завал, дышавший в такт волнам. Другой, зацепившись за что-то килем, просто перевернулся, чудом не нахлобучив половину сидевших в нем, вывалив всех прямо на сырой песок.

Прежде чем успели повскакивать на ноги и выпутаться из переплетения палок, морской травы и прочего скользкого хлама, навалилась следующая волна, жадно захапавшая все, что осталось от шлюпок, и поволокшая это прочь от берега, рассыпая по песку желтые палочки патронов, припасы и прочий скарб. Более десятка высадившихся она тоже потащила, но их удержали товарищи, плюнув на пропадающее на глазах казенное имущество. Потом пришла следующая, за ней еще и еще.

Оружие, что смогли удержать в руках, зашвырнули вперед, чтобы не мешалось, и карабкались, помогая друг другу. Постепенно десантникам все же удалось перебраться через бурелом, а за ним прибой был уже не так страшен. Тяжело покалечившихся, к счастью, не было, но и уцелевших, в полном смысле этого слова тоже.

Кряхтя, матерясь, и отряхиваясь, встали на ноги, выковыривая из песка и куч водорослей, разбросанных по пляжу свое оружие, наспех проверяя и чистя его. Но нашли не все. Часть все же море забрало себе. Выбрались повыше, чтоб брызги не долетали, хотя смысла в этом не было, все равно давно промокли насквозь. Огляделись.

Вернуться на крейсер теперь можно было и не мечтать. Оставалось исполнить то, для чего пришли. Впереди, кабельтовых в полутора, над жиденьким кустарником высились черные брустверы японской крепости[9]. За ними угадывалось шевеление и стучали винтовочные выстрелы, так же, как и в кустах впереди. Должно быть, шел бой.

Прокашлявшись и отплевавшись от воды и прочей дряни, набившейся в рот, коротко буркнув: «За мной!», Майков рванул вперед, на ходу вытаскивая из кобуры свой револьвер и выискивая прогалы меж растительности. Он бежал, не обращая внимания на брызги, летевшие из-под башмаков на когда-то белые брюки и тужурку. За спиной слышал тяжелое сопение и чавканье обуви в лужах.

Совсем скоро стало жарко. Липкая почти черная глина не стряхивалась с сапог, делая их неимоверно тяжелыми. Или это просто от усталости так казалось. Откуда взялся японец, с воплем бросившийся на него, мичман так и не понял. Он даже не успел поднять пистолет, чтобы выстрелить, только случайно отбил плечом штык, летевший в грудь. Впрочем, и рука, направлявшая его, тоже была не тверда. А потом этого тощего нескладного япончика сбил прикладом бежавший следом матрос. Точнее столкнул, поскольку сам запыхался изрядно. Да и слава богу, а то зашиб бы.

Не останавливаясь, оглушенного вражеского солдата сгребли за шкварник и поволокли с собой. Когда, старательно меся грязь, подошли ближе, над укреплением разглядели Андреевский флаг. А с крутого ската им восторженно и приветственно орали свои же. Как выяснилось, когда и сами вошли в крепость и уже сушились и отогревались в одном из казематов, это была морская пехота с «Богатыря» (точнее с «Авроры», прибывшая сюда на «Богатыре»), да десантная рота с «Амура». Их корабли обосновывались сейчас в Кисарадзу вместе с флотом и конвоем.

Такой поворот всего Токийского дела слегка ошарашил Майкова! Насколько ему было известно, никакими планами промежуточной остановки в Кисарадзу не предусматривалось. Хотя… Много ли из замыслов самых главных штабов может знать простой мичман.

К этому времени пушки насыпного форта тоже замолчали. Его серый горб уже можно стало разглядеть на западе, а немного правее и силуэт сторожившего его «Донского». С прекращением его стрельбы и захватом батареи на мысе Фуцу непосредственная угроза для «Нахимова» была ликвидирована. Правда, ненадолго.

Погода продолжала улучшаться, а это значило, что вскоре до него смогут дотянуться пушки с мыса Каннон. Между тем заделать пробоину, несмотря на все усилия, никак не удавалось. Для этого даже спустили водолазов, хотя понимали, какой это риск, в случае возобновления обстрела.

Они работали почти на ощупь, но за два часа установили собранные на палубе деревянные подкрепления под пластырь, после чего тот наконец лег к борту. Работая со шлюпок и из-под воды, наложили поверх него второй, большего размера, из палубного тента, после чего поступление воды заметно снизилось.

Параллельно с борьбой за живучесть велись работы по имитации сильного пожара на корабле. Это могло ухудшить обзорность, а соответственно, и снизить собственную боеспособность, что было чревато, учитывая недавнюю стычку с катером. Мог ведь и кто покрупнее, да поопаснее подобраться. Однако приходилось выбирать между неминуемой скорой и бесполезной гибелью под огнем батарей или возможной, но не гарантированной минной атакой.

По предложению старшего офицера для решения вопроса, воспользовавшись установлением вполне приличной связи с главными силами, запросили помощь из Охори. Оттуда вскоре привели четыре небольшие каботажные шхуны, которые еще там частично загрузили углем, грязной ветошью и шлаком, обильно пролитым маслом. Сейчас ассортимент груза расширяли аналогичными наименованиями, укладывая все это на палубах, предварительно застланных кирпичом, найденным в трюмах. Очень спешили, поскольку горизонт раздвигался все дальше.

Когда на юго-западе проступила темная полоса мыса Каннон, первую шхуну подожгли. Три остальных тогда еще не были готовы. К этому времени правый борт крейсера, развернутого волнами засевшим в грунте носом на северо-восток, прикрывал эту декоративную флотилию от волн, а все еще сильный юго-западный ветер относил дым в сторону захваченной батареи, не мешая наблюдать за проливом. Так что опасения по поводу ухудшения обзорности не оправдались.

В то же время с противоположного берега это выглядело как сильный неконтролируемый пожар на русском корабле, что в сочетании с четко различимым наклоном мачт и дифферентом, создавало впечатление уже уничтоженной цели. Возможно, это и спасло «Нахимова» от немедленного расстрела в первый день боев за Йокосуку. Потом японцам стало уже не до него.

* * *

Вспомогательный крейсер «Амур», еще до начала штурма Кисарадзу, одним из первых встал в бухте этого порта на якорь, начав высаживать шлюпками и катерами имевшуюся на борту пехоту с легким вооружением и свою сводную десантную роту. Согласно приказу, сухопутные должны были окончательно занять селение и продвинуться дальше на запад по берегу, а водоплавающие подняться вверх по реке и перекрыть ее надежным заслоном.

Уже совсем рассвело. От дождя все вокруг размокло, в том числе и прибрежная дорога, уходившая в сторону мыса Фуцу, где располагалась мощная батарея. В таких условиях русло реки оказалось гораздо более удобным маршрутом продвижения в глубь вражеской территории в направлении селения Охори, находившегося чуть выше по течению. Назначенным для его захвата матросам с парохода-крейсера в этом смысле повезло. До места добрались быстро и чистенькими, легко подавив зачатки сопротивления и еще раз обрезав телеграфную линию, бежавшую цепочкой столбов дальше к югу. Попутно набрали новых пленных из телеграфистов и ополченцев, сразу отправленных шлюпками на стоянку главных сил вместе с бумагами, что отобрал приданный переводчик.

Одной из первоочередных целей всех этих экспромт-десантов являлся захват японских береговых укреплений восточного берега пролива Урага. А выделенные для этого солдатики от воздействия качки на переходе и последующих резких маневров, да еще со взрывами и стрельбой, имели мертвенно-бледные лица с неестественным зеленоватым оттенком и едва могли передвигать ноги. В общем, почти полностью потеряли боеспособность. Офицеры держались чуть лучше. Но, несмотря на все их усилия, к возвращению разгрузившихся катеров обе выделенные роты все еще рассаживались по шлюпкам у борта «Амура», оглашая окрестности непотребными звуками, сопровождающими тщетные попытки вывернуть наизнанку многочисленные давно пустые желудки. А время шло! Так что измазаться в грязи все же пришлось морякам.

Хотя ни типа укреплений у мыса, ни их точного расположения никто не знал, дожидаться возвращения отправленных к форту в разведку морпехов не стали. На берег передали ратьером приказ о немедленном выдвижении в направлении Фуцу всех уже имевшихся на берегу сил. Спешили, надеясь разобраться по ходу дела.

Десантную роту из Охори перевели в подчинение лейтенанта Азарьева и тоже бросили на запад. Когда уже выходили из деревни, его отозвали для получения дальнейших инструкций, а остальные моряки и морские пехотинцы двинулись в указанном направлении, пытаясь догнать разведку.

Как назло, дождь только усиливался. Довольно скоро сквозь сырую серую хмарь впереди проступили неестественно правильные очертания холма с плоской вершиной, выделявшегося на фоне низменной равнины, примыкавшей к мысу с востока. Тут подоспел и посыльный от головного дозора с сообщением, что впереди имеется какое-то большое, скорее всего, каменное сооружение. А когда с него сверкнули вспышки выстрелов тяжелых орудий, а чуть погодя докатился и грохот залпа, сомнений в том, что это и есть искомый форт, не осталось.

Примерно версту, оставшуюся до японских позиций, преодолели бегом. Морпехи, увешанные оружием со всех сторон, быстро ушли вперед, мерно дыша и словно плывя над грязью. А вот морячкам такая легкость оказалась недоступна. Но решимости это не убавило. Они продолжали бежать вперед почти молча, лишь порой с тихими матюгами сквозь хрип «выплевываемых» легких вытаскивая сапоги, вязнувшие в особо топких местах даже на дороге.

А контуры чужой крепости проступали все явственней. Сквозь пот, заливавший глаза, уже было видно высокую крутую обваловку тыловой стены с глубоким прогалом в середине. Там, должно быть, ворота. За тыловым валом высился ряд мощных земляных брустверов, смыкавшихся между собой и образовывавших гораздо более высокую фасадную стену. На ее фоне торчали толстые короткие стволы тяжелых гаубиц и четыре силуэта скорострелок за щитами на правом крыле. Все пушки стояли в парных двориках, совершенно открытых сзади.

Едва разглядев это, моряки, с непривычки да в азарте быстро загнавшие себя, охотно подчинились брошенному кем-то от безысходности: «ШАБАШ!» Все резко встали, начав срывать с плеч винтовки, чтобы стрелять прямо отсюда, шагов с семисот. Но оружие показалось неимоверно тяжелым, да и руки после такого бега ходили ходуном. Так что пришлось сначала отдышаться. А тут и давешний посыльный от морпехов снова подскочил, на этот раз с матюгами.

– Куда, сука, винт тянешь! Ты ж сейчас из ворот в поле не попадешь, спугнешь тока или своих же положишь сдуру! Давай вперед, пока оттуда твою рожу красную не разглядели! Сияет, как фонарь перед борделем.

И дали, под «чутким руководством»! Подгонявший моряков кондуктор-морпех с нашивкой «3в» на рукаве, одним красноречием отнюдь не ограничился, доведя «общую установку» до особо «тугих» и другими простыми и понятными способами. Спорить с ним желающих не нашлось. Что значит эта нашивка, уже знали.

Когда еще только начали формировать «Токийский экспедиционный корпус», Рожественский распорядился расширить штат морской пехоты за счет наиболее отличившихся в предыдущих высадках бойцов. Туда брали только после трех боевых высадок на вражеский берег, и таких «новобранцев» награждали при этом соответствующим знаком на рукаве. Вскоре в солдатской среде это «3в» трансформировалось в «ЗВ», что расшифровывалось как «Зиновьевы войска», и распространилось на всю морскую пехоту. С такими предпочитали не связываться.

В результате, спустя в общей сложности примерно четверть часа изнуряющей «легкой атлетики», отставшие моряки тоже с ходу вышли на мост через широкий и глубокий ров, окружавший укрепление. К этому времени форт уже обстреливали откуда-то с моря, но накрытий пока не было.

Тут нашу атаку обнаружили. Точнее, поняли, что с тыла пришли чужаки, а вовсе не подкрепление. Но предпринять что-либо не успели. Передовая волна «Авроровцев» уже подорвала массивные деревянные ворота в глубине узкого прохода в высоком земляном валу, ограниченного тяжелой кладкой из темных, почти черных прямоугольных камней, и освободила единственную дорогу для основных штурмовых сил.

Схватка прямо во внутреннем дворе батарей, в проходах и на лестницах из того же темного камня и в орудийных двориках, им же облицованных изнутри, оказалась короткой. Артиллеристы, не имевшие личного оружия, отбивались чем попало, но остановить натиск не смогли. За считаные минуты все сооружение, в том числе и пороховые погреба, оказалось в наших руках. Тут же подали ракетами опознавательный сигнал «Амура», что избавило от продолжения обстрела с «Нахимова», едва проступавшего сквозь дождь примерно в пятнадцати кабельтовых южнее, а возможно и с «Дмитрия Донского», проявившегося размытой серой тенью на северо-западе. Тут подоспел и Азарьев с подкреплениями и толмачом, чтобы разобраться в японском телеграфе. Сразу начали налаживать связь с Кисарадзу.

Потом совершенно неожиданно пришлось отражать атаку вражеской пехоты со стороны моря. Как выяснилось позже из опроса пленного, приведенного «Нахимовцами», в этом укреплении квартировала еще и противодесантная рота территориальных войск, которую комендант форта двинул к берегу, когда стало видно русский крейсер, застрявший на мели, и что он начал спускать шлюпки, должно быть для высадки своего десанта.

От прямой атаки командир роты благоразумно воздержался. Он был уже опытным воякой, списанным по ранению, так что понимал, что его сопляки да инвалиды такое просто не осилят. К тому же имелся риск быть сметенным первым же корабельным залпом. Вместо этого он приказал ждать, засев в кустарнике и мелколесье, отделявшем пляж от батареи, чтобы сразу ударить в штыки, смешавшись с десантом, который наверняка пострадает при высадке в такую погоду. Он надеялся, что это уравняет силы. И еще на внезапность.

Но прежде чем шлюпки добрались до берега, японцы услышали хлесткие винтовочные выстрелы у себя за спиной и вернулись. Во время этого обратного броска пленный подвернул ногу и отстал от своих. Потом пытался убить русского командира, чтобы сразу убили и его, но не смог. Забитая грязью винтовка дала осечку, а ударить штыком не хватило сил.

А остальные японцы пытались отбить обратно свою потерянную крепость. Однако на расчищенной площадке, примыкавшей ко рву, атакующим колоннам негде было укрыться, в то время как их расстреливали из-за брустверов прицельным ружейным огнем.

Атака сразу захлебнулась в крови и грязи, и уцелевшие откатились обратно в кусты, сместившись чуть к югу, чтобы избежать встречи с теми, кто придет сюда от крейсера. Потом они отступили еще дальше в сторону мыса Исоне, выбравшись из зарослей на пляж лишь на самой границе видимости с брустверов. Их почетно проводили дружными ружейными залпами, но с дальности тысячи в полторы шагов да в дождь вряд ли в кого попали.

Батарея мыса Фуцу теперь была наша. Она оказалась настоящей крепостью, представлявшей собой насыпной пятигранник, окруженный широким рвом с водой. Его самая длинная грань-основание была развернута на северо-восток в сторону Кисарадзу. Внутрь вел узкий мост, перекинутый через ров на северо-востоке. Остальные четыре грани примерно одинаковой длины образовывали батарейный периметр, окружавший внутренний двор. Он был отсыпан из местного темного, почти черного грунта и укреплен кладкой из черного андезита. Все его грани смотрели в сторону пролива. Наверху размещались три стандартных двухорудийных дворика для 280-миллиметровых гаубиц, выложенных из того же андезита, и две парные позиции для 120-миллиметровых пушек Круппа в таком же исполнении[10].

Глава 8

Примерно в это же время в заливе Сагами Небогатов, едва разглядев в дожде и рассветной мгле впереди неприветливые, чужие пляжи, получил доклад от своего флагманского штурмана, что вышли немного не туда, куда хотели. Помянув про себя недобрым словом синоптиков, шторм, дождь, а заодно и штабные графики, контр-адмирал приказал разворачиваться на восток.

Медленно, слишком медленно десантная группа и ее эскорт ворочали вправо, на ходу подстраховываясь-подпоясываясь тралами. Только в 06:30 слева по курсу разглядели наконец один из рекомендованных к высадке запасных районов.

Отряд разделился. К небольшому, казавшемуся идеально ровному участку берега за Еносимой, рассекаемому надвое устьем реки Сакаи, осторожно двинулись пять пароходов и канонерская лодка «Храбрый» в сопровождении всех трех минных крейсеров, а остальные, продолжая склоняться вправо, упорно ползли к Тагоэ. В таком строю более семи узлов по штормовому заливу идти оказалось невозможно, так что и без того уже имевшееся отставание от сроков продолжало увеличиваться.

Провожая взглядом рифы, нехотя уходящие на кормовые румбы, начальник десанта барон Келлер невольно поежился. Теперь, когда с берега караван уже наверняка видят, а значит будут встречать, предстояло организовать масштабную высадку сразу нескольких полков сквозь полосу этой белой пены, без устали тщательно взбиваемой волнами. Судя по карте и ветру, в намеченной для этого бухте вряд ли окажется намного спокойнее. И как оно там все будет?!

Когда сквозь струи льющейся с неба воды проступили контуры мыса Харуми, южного входного мыса бухты, в глубине которой и располагалась Тагоэ, по сути большая рыбацкая деревня, группа застопорила ход. Башни, казематные и палубные пушки развернулись в сторону берега. С «Ушакова» зачастили семафорами, а к деревянной пристани, что едва угадывалась в глубине, в самом южном углу, двинулись буксиры, еще у Хатидзе принявшие на борт передовой отряд охотников.

Все понимали, что никакой внезапности не осталось и в помине, учитывая, сколько уже шарились в виду вражеского берега. Так что в любой момент ждали залпа береговых батарей. Однако буксиры беспрепятственно прошли всю бухту, потом так же спокойно ошвартовались, начав высаживать пехоту и подав сигнал, что вход свободен и ничего подозрительного ни на берегу, ни на воде не видно. Проведенный ими промер глубин показал, что суда с семиметровой осадкой вполне смогут пройти за ними, но до пристани, как и предполагалось, не дойдут.

Получив семафор об этом, следом поспешили два прорывателя, для расширения проверенного коридора, а впритирку за ними «Ревель» и «Сестрорецк». Под напором порывов бокового ветра высокобортные пароходы рыскали на курсе и с большим трудом втянулись в небольшую гавань, отдав якоря и начав спускать высадочные средства. Тем временем с берега уже доносились звуки перестрелки. Значит, гарнизон здесь все же есть.

Небогатов приказал ускорить высадку, надеясь быстро подавить сопротивление и максимально воспользоваться относительной свободой доступа в гавань. Но тут по разгружавшимся транспортам открыла прицельный огонь японская полевая артиллерия.

Пушки пароходов и прорывателей стреляли в ответ по всему, что казалось подозрительным на склонах гор, примыкавших к гавани с севера и юга. Там в гуще ярко-красных с желтыми проблесками зарослей кленов, даже сквозь дождь бросавшихся в глаза на фоне прочей потускневшей осенней лесной растительности, часто высверкивали места разрывов наших снарядов. Они поднимали разноцветные смерчи опавшей и еще цеплявшейся за ветки листвы, озаряемые изнутри вспышками и искрами, а потом разбухали серыми кляксами дыма вперемешку с каменной крошкой, но достать батареи никак не могли. Довольно глубоких ложбин для их скрытного размещения между здешних холмов было более чем достаточно. С воды даже не видели, откуда по ним бьют.

Основные силы группы, более чем ополовиненные еще на подходе, держались западнее и в этом не участвовали. Их заметно мотало на волне. Они сейчас вообще не имели возможности вести прицельный огонь или как-то иначе помочь десанту, так что даже и их почти полтора десятка увесистых орудий скромно молчали.

По этой причине с самого начала высадки для надежного подавления обороны и боеспособных стволов артиллерии оказалось слишком мало, и их калибр явно жидковат. Соответственно, немедленно и методично пройтись крепким флотским многочисленным и тяжелым по площадям в возможных районах размещения японских пушек, как это виделось в радужных планах и на бумаге, не получалось.

На транспортах в бухте под быстро уплотнявшимся градом шрапнели пришлось даже прервать высадку, срочно очистив верхние палубы от готовившейся к размещению в шлюпках пехоты, загнав всех под защиту железа. Но принять обратно уже успевшие отвалить от бортов сайпаны и баркасы, буксируемые катерами, возможности не было.

А чужой берег встречал их нестройными винтовочными залпами от пристани, выше которой с гребня каменистого шихана из гущи кривоватых сосен и серых осенних кустов взлетел ракетный сигнал от охотников, взывавших о помощи.

В ответ с баркасов и катеров передового эшелона первой волны в том направлении хлопнули десантные пушки и затрещали пулеметы. Но без толку. Качало. Пришлось шуровать в топках и налегать на весла, чтобы скорее добраться до пляжа, поскольку причалы оказались пока недоступными, и уже оттуда, уткнувшись килями в песок, жахнуть хотя бы примерно по расположению противника. Возымело. Огонь ослаб.

Но из рощи за пляжем тоже начали стрелять. Горохом сыпанувшая с банок пехота рванула вправо, чтобы быстрее проскочить до деревни. Но по открытому месту не получилось. Хоть по прямой там и было метров двести – триста, но уж слишком плотно свистели чужие пули в той стороне. Пришлось ломиться в обход, но и там прижали, вынудив залечь. А на пляж под шрапнелью и густо сыпавшимся винтовочным свинцом уже накатывали остатки успевших отвалить от бортов пароходов.

С большими потерями первым двум батальонам Цугарского полка удалось добраться до серого песочка, промытого волнами. Когда все высадочные средства уткнулись в него, и качка наконец прекратилась, резко усилившаяся огневая поддержка катерными стволами заметно придавила ружейный огонь, становившийся все опасней. Чепыжник, закрывавший речную долину и теперь плотно прочесываемый пулеметными очередями и мелкими снарядами, затих.

Пехота сразу устремилась вперед. Лежать под пулями в сырости и прохладе на гладкой, как стол в мертвецкой, поверхности, уже испятнанной красным, было довольно неуютно. Решительной атакой удалось выбить японцев, в основном ополченцев, из зарослей в верховьях бухты и выйти к излучине реки. Но на большее сил не хватило. Требовалась передышка и перегруппировка. А противник тут же отрезал первый прорвавшийся отряд от моря, снова выйдя кустами к пляжу и часто паля в обе стороны.

Сил для перелома ситуации не хватало ни русским, ни японцам. Нападавшие не могли продвигаться дальше, а оборонявшиеся не имели возможности дотянуться до пулеметов и пушчонок шлюпок. Но все должно было измениться уже совсем скоро.

Подгоняемые морзянкой ратьера с флагмана, в гавань входили «Ораниенбаум» и «Тамбов». Они уверенно правили прямо к хлипким рыбацким причалам проверенным маршрутом и издали прекрасно видели горячий прием, оказанный хозяевами. Им тоже совсем скоро предстояло влезть в это пекло. Однако имелось явное преимущество перед первыми. Теперь знали, что в бухте мин нет, значит, имели возможность гораздо лучше подготовиться и выбрать для пассажиров более безопасный маршрут.

Вскоре вторая пара транспортов бодро рапортовала, что тоже приступили к выполнению своей задачи. В штабе Небогатова повеяло осторожным оптимизмом. Высадка все же пошла.

Тем временем «Ораниенбаум» с «Тамбовом», еще не закончив возню с якорями и усердно молотя воду пущенными в реверс винтами, скинули шлюпки на воду и с ходу начали высадку передовых отрядов «ярославцев».

Те, пользуясь защитой высоких бортов своих «утюгов», растопырившихся на якорях так, чтобы обслуживать баркасы и катера с максимальным удобством и безопасностью, гораздо быстрее и с меньшими потерями сошли на песок, жадно облизываемый волнами прибоя. При этом полностью сохранили боеспособность, сразу начав платить по общим счетам.

Командир первого батальона капитан Шабуневский погиб еще на катере, не добравшись до берега. Командование принял капитан Купчинский. Под его началом батальон, с боем снова пройдя насквозь злополучную рощу, плюющую свинцом, опять вышел на берег реки, выметая все на пути. Там объединились с залегшими «цугарцами» и уже вместе с ними повернули по дороге вдоль течения в южном направлении, откуда в который уже раз выбросило ракетами. Зажатая японцами передовая разведка с буксиров настойчиво просила о помощи.

С ходу перескочив небольшой мостик, сразу вышли к одной из японских батарей, располагавшейся в ложбине за ним. Этот распадок смотрел своим расширяющимся устьем прямо в бухту, делая перед ней крутой поворот, так что батарею не могли видеть из гавани и, тем более, с моря. А она простреливала всю акваторию, прилегавшую к пристани. В последовавшей встречной штыковой схватке быстро смяли охранный отряд и сами расчеты. При этом кроме пушек удалось захватить в исправном состоянии и все снарядные повозки. Они были полны снарядов. Расстрелять японцы успели только то, что лежало в передках.

Оставив одну роту в охранении, повернули по этой же низинке вправо. Почти сразу оказались среди хлипких рыбацких хижин, в которых прятались их обитатели. Никого с оружием не видели, так что, не задерживаясь в деревне, бегом рванули дальше, к видневшемуся впереди морю, к которому и вышли в районе пристаней и рыбацких сараев на самом краю бухты у южного входного мыса. А уже оттуда двинули на подмогу охотникам, атаковав их обидчиков с тыла.

Вторая рота ввязалась в бой со здешними стрелками. Тех было меньше, да и атаки со спины они не ждали, так что схватка закончилась быстро и в нашу пользу. Перебив часть из них, оказавшихся территориалами, прочих убедили разбежаться.

Тем временем на прибрежные холмы левее, где тоже хлопали винтовочные выстрелы, двинули третью роту с сигнальной группой, для развертывания поста связи с флотом, а остальные вернулись к устью реки, попутно разогнав недобитков-ополченцев, снова пытавшихся закрепиться в роще.

Тем временем капитан Годунский, командир второго батальона, развивал наступление вверх по течению реки. Его бойцы, сбив заслоны и перескочив русло по другому мостику, шли уже по обоим берегам и скоро заняли селение Тагоэ, чем рассекли японскую оборону и угрозой окружения вынудили основные силы оборонявшихся начать отход от побережья, что обеспечило более спокойную высадку остальных частей.

По мере продвижения его головной роты, стали видны позиции остальных японских пушек, развернутых вдоль железной дороги в редком сосновом лесу на северо-восточном склоне горы, венчавшей северный входной мыс. До них было примерно полторы версты, частью по узким улочкам совсем близкого селения, примыкавшего к железнодорожной станции. На картах она обозначалась как Дзуси. Там уже мелькали фигуры в форме японской пехоты. А сами улицы перегораживали спешно сооружаемые баррикады. Справа и слева вздымались крутые лесистые сопки, так что никаких обходных путей не имелось, а при попытке захвата артиллерийских позиций лобовой атакой были бы неизбежны большие потери.

Но сейчас рваться туда и не требовалось. За передовыми батальонами сразу тянули телефонную связь, подключенную к аппаратам на пристани. А уже оттуда включенные в состав десантных батальонов группы сигнальщиков флажным семафором и фонарями передали все необходимое на корабли артиллерийской поддержки. Оба буксира, как раз успевших встать на якоря, тут же начали пристрелку.

Японцы не сразу поняли, насколько опасны снаряды, начавшие по одному рваться неподалеку. Они продолжали часто гвоздить по таким соблазнительным большим пароходам, застывшим в бухте, совершенно игнорируя гораздо меньшие вспомогательные суда, с которых, к тому же никто больше не высаживался. Только когда 120-миллиметровые «крупповские» гранаты стали падать прямо им на голову, стало ясно, что в дело вступили гаубицы. Скоро разобрались и откуда они бьют, вот только было уже поздно.

Разделив огонь, уцелевшие самурайские легкие горные пушки резко ослабили нажим на транспорты, а вскоре и вовсе прекратили обстрел зоны высадки. Это позволило возобновить формирование второй волны десанта с трех оставшихся транспортов, все еще бестолково болтавшихся на волнах в виду берега.

К этому времени уже начали промеры глубин и получили примерное представление, куда лучше не соваться. Получалось, что одновременно высаживать людей, сохраняя минимальные возможности для собственного маневра, могли только шесть судов. Это побуждало срочно убрать оттуда лишних.

Прорыватели, не имевшие пассажиров и потому бесполезные, получив приказ с флагмана, снялись с якорей и двинулись обратно в залив, освобождая место в бухте, оказавшейся довольно мелководной и тесной. Существенным осложняющим фактором для маневрирования стал дым из пароходных труб и от сновавших всюду катеров. В сплошной сырости, сочившейся с неба, он стелился по воде, и за мысами ветер не успевал его разгонять.

А с «Ушакова» торопили! Еще не дождавшись выхода отозванных из гавани судов, обязали выделить из конвоя следующую пару для разгрузки. Начальник транспорта послушно взял под козырек и спустил распоряжение дальше. В итоге навстречу возвращавшимся, еще не зная о них, двинулись «Джина» и «Тамбов».

Пароходы уже были на курсе, когда из дымного савана, затянувшего гавань, проступили контуры массивных корпусов прорывателей, покидавших зону высадки. И с них точно никого еще не видели впереди в этом дыму. На обоих транспортах, опасаясь столкновения, перекинули телеграф на «стоп», чтоб разминуться потихонечку. И благополучно разминулись. Но дальше…

Резкий порывистый ветер, все больше забиравший к югу, и хлесткая волна, бившая вдогонку, отжали их обоих, едва управлявшихся, к северному мысу. Шедший вторым «Джина» еще успел отработать машиной и, хоть и не вписался уже во вход бухты, резко переложив руль, ушел вдоль берега от мелей, а головной «Тамбов», чуть замешкавшийся с этим, несмотря на все усилия так и вылез правой скулой на камни всего в кабельтове от какого-то храма на берегу.

Неприятности на этом не закончились. Попытка обоих прорывателей стянуть судно на глубокую воду привела к потере еще и одного из них, коснувшегося подводной скалы рулем. После чего он лишился управления и, несмотря на исправную работу машины, совсем скоро также был выброшен на мель волнами и ветром.

Столь серьезные одномоментные небоевые потери вынудили Небогатова отдать приказ: «Прекратить попытки спасти «Тамбов», отойти всем, кто еще не в бухте, на безопасное расстояние и ждать улучшения погоды». Хоть сила ветра и его направление и не соответствовали прогнозам, надеялись, что скоро все изменится и удастся закончить уже начатую операцию.

Но тут с севера от десантной группы Еношимы пришел «Абрек» с известием, что из-за сильного прибоя высадка там невозможна. Ее и не начинали ввиду явной безнадежности затеи. Даже за глыбой островка волна могла запросто перевернуть шлюпки, угробив пассажиров и их багаж.

Вскоре подтянулись и все остальные суда северного отряда первой ударной группы. Теперь получалось, что вместо двух не разгруженных транспортов у Небогатова стало их целых семь. В то время как высаживали пехоту всего четыре. А один вообще выбыл из игры, и нужно было с ним что-то решать.

Сложившаяся ситуация грозила полным срывом всех графиков высадки войск. На мостике «Ушакова», остававшегося под адмиральским флагом, штаб группы терзался извечным русским вопросом: «Что же теперь делать?!» Шел интенсивный обмен семафорами.

С перекосившегося на скалах «Тамбова» передали фонарем, что тоже начали свозить пехоту на берег. Но транспорт застрял довольно далеко от пляжа, и добраться на шлюпках до назначенного ему района в верховьях бухты не могли из-за сильного ветра. Поэтому спешно высаживали всех прямо под боком рядом с храмом. Корпуса парохода и приткнувшегося рядом прорывателя хоть как-то закрыли от волн кусок берега, благодаря чему прибойная волна стала теперь не такой опасной. Вот туда и сновали шлюпки, выискивая проходы среди камней.

Но как поставить под разгрузку остальных?!

В полном бессилии пароходы, броненосцы, миноносцы и канонерка маневрировали в непосредственной близости от Тагоэ, порою теряя из видимости берег. Все командование высадочных сил оказалось на еще не разгружавшихся судах. Слушали стрельбу и ждали. В первую очередь – милости от погоды. Но постепенно начинали понимать, что скорее дождутся японской атаки. Постоянно запрашивали транспорты и уже развернутые посты связи на входных мысах бухты, ответы получая далеко не каждый раз. Погода!!!

А на берегу…

До полудня с «Тамбова» с большими трудностями удалось переправить всех людей, а к ночи и значительную часть снабжения. Еще до того, как пароход окончательно прикончило явно не собиравшимся стихать штормом, на сушу перебрался и его экипаж. При этом был разбит только один баркас, а потерь в людях вообще удалось избежать, хотя все и вымокли до нитки.

С транспортов, что все же вошли в бухту, за первую половину дня тоже высадили всех. Следом за пехотой с «Ораниенбаума», «Ярославля», «Ревеля» и «Сестрорецка» начали максимально поспешно свозить артиллерию, боеприпасы и прочее снабжение. У пристани и на восточной окраине Тагоэ развернули сразу два госпиталя, так как раненых оказалось очень много. После оказания первой помощи старались переправлять всех пострадавших обратно на суда. Вокруг деревни и отбитой у японцев станции Дзуси организовывали временную оборону с пулеметными и артиллерийскими засадными позициями. Железнодорожное полотно разбирали, растаскивая рельсы и шпалы, по возможности используя их на строительстве укреплений.

Хотя флот, лишь временами появлявшийся в зоне видимости, никак не мог помочь десантникам, организовывались укрепленные основные и резервные наблюдательно-корректировочные посты на господствующих высотах, оснащенные сигнальными фонарями, гелиографами и комплектами сигнальных ракет. Так сказать, на перспективу. Весьма неопределенную, стоит заметить. Очень надеялись, что до возобновления высадки смогут все это удержать. Тревожно было.

Пехота, теперь постоянно пополнявшаяся из трюмов, усилила нажим и продолжила движение на восток. Разведка внезапной атакой сбила японские заслоны, прикрывавшие дорогу на Йокосуку, что позволило обойти японские батареи еще и с тыла. Оказалось, что там у них вообще не было никакого прикрытия, и их быстро взяли штурмом, приведя к полному молчанию.

Это стало переломным моментом. С подавлением полевой артиллерии все окрестности Тагоэ и железнодорожная станция Дзуси быстро перешли под контроль 117-го Ярославского и Цугарского полков, продолжавших выгрузку. Об этом пытались известить начальство на кораблях, чтобы запросить подкреплений для развития успеха, но так и не поняли, удалось ли.

А останавливаться, особенно теперь, было никак нельзя. Японцы активно и аргументированно возражали. Из штабов обоих полков сформировали временный штаб обороны, сообща соображая, как быть дальше.

Начиная уже с девяти часов утра, начались атаки со стороны Йокосуки. Первую отбили довольно легко. При этом второй батальон «ярославцев» сразу контратаковал и на плечах откатывавшегося противника смог продвинуться вдоль дороги по долине между возвышенностей в направлении японской базы больше чем на версту. После жаркого боя у западной подошвы перевала они окончательно добили пытавшихся встать в оборону японцев и заняли господствующие высоты севернее железной дороги и тракта на Йокосуку, а также селение Токатори, расположенное за ними. Там нашли мобилизационные склады ополчения, очень пригодившиеся уже этой ночью.

С сопок вокруг Токатори, если смотреть на восток, на границе видимости, где тяжелые клочковатые тучи почти сливались с темной водой Токийского залива, теперь была видна сама Йокосука, до бухт которой оставалось не более пяти-шести верст, а может и меньше. Просматривалась и железнодорожная станция Таура. Она была ближе, всего в трех верстах. Сквозь хмарь видели также мыс Нацушимато, на котором размещались крупнокалиберные береговые батареи. Их позиции хорошо видели даже без бинокля. Открытые со стороны берега орудийные дворики и заглубленные в скалы сооружения ниже их, отделанные кирпичом и камнем, резко выделялись на фоне густой растительности, покрывавшей остальной берег севернее Йокосуки. Южнее высились крутые и высокие лесистые горы, которые были даже выше, чем здесь. Севернее сопки чуть понижались, но выпирали более плотными грядами, уходя за пределы видимости.

А если оглянуться на запад, внизу на склонах рдели черепицей крыши Дзуси, между которыми поблескивали мокрые рельсы чугунки, нырявшей за склон очередной горушки в северном направлении. Еще ниже уже не так ярко теснились бедные домишки Тагоэ, жавшиеся к одноименной реке. Дальше к заливу Сагами серело взлохмаченное ветром зеркало бухты, в которую она впадала, с угловатыми глыбами пароходов в ней. А в море почти расплывались на грани восприятия силуэты остальных кораблей и судов отряда. Сквозь воду, все еще вбиваемую штормовым ветром мелкой, нудной взвесью в осенний лес и все остальное, многого было не разглядеть, но и так панорама завораживала.

Продвинуться столь скромными силами настолько далеко в первые же часы пребывания на чужом берегу никто не рассчитывал. Это было неожиданно, поскольку к тому времени опрос пленных уже показал, что нас в Токийском заливе ждали! Но, судя по всему, ждали именно там, по другую сторону полуострова Миура. А здесь русской пехоте пока попались только полурота территориальных войск местного гарнизона, да две горные батареи из резервов гарнизона Йокосуки, спешно развернутых уже после того, как отряд начал мозолить глаза наблюдателям с чужих берегов.

Это воинство японцы успели усилить двумя ротами из столичного полицейского полка, расквартированными на тот момент в Йокосуке, и полутора тысячами ополченцев из Токатори. Группировка получилась довольно многочисленной, но не имевшей единого командования. Но это было явно еще не все. Регулярные армейские части Токийского гарнизона, который, как оказалось, подняли по тревоге еще прошлой ночью, наверняка уже где-то на подходе.

Учитывая полученные сведения и важность занятых позиций, передовой батальон сразу начал основательно укрепляться, отправив гонцов верхами на трофейных лошадях в штаб в Тагоэ за подкреплениями.

Едва там узнали о результатах контратаки, командир Ярославского полка полковник Сулима-Самойло, вместо уже почти начатого наступления на север вдоль железной дороги, где предполагалось занять удобные позиции на выходе в долину реки Намери, отдал приказ выдвинуться на восток через перевалы всеми своими батальонами.

А чтобы как можно скорее установить связь с главными силами экспедиционного корпуса, которые по плану должны вскоре появиться в поле зрения со стороны Токийского залива, то есть по ту сторону узкой полоски суши, именуемой полуостровом Миура, в Токатори отправили сразу две сигнальные группы.

Возвышенности вокруг этого селения господствовали над окружающей местностью, позволяя одновременно видеть и Токийский залив и Сагамский, поэтому оттуда предполагалось координировать совместные действия, в том числе и по радио. Для чего из состава роты связи выделили одну станцию, которую сразу после выгрузки начали переправлять за перевал. Однако из-за нехватки транспорта часть ее имущества так и осталась в Тагоэ.

Другую станцию установили при штабе, развернули по всем правилам, но воспользоваться не смогли. Сначала не дала погода, а потом уже японцы. В ночных боях полегли почти все связисты, а оборудование оказалось попорченным. Третья оставалась на аварийном «Тамбове» и на берег удалось доставить только отдельные ее части (и те в итоге достались японцам).

Для развития неожиданного успеха к «ярославцам» выдвинули также дополнительные подкрепления и артиллерию. По сути, почти все, что было. Спешили, пока на главном направлении противник еще не пришел в себя. В итоге кроме сильного ударного кулака на востоке, хоть какая-то оборона осталась лишь на севере. А с юга Тагоэ огородили только редкой цепью постов да секретов. И те ставили лишь на дорогах и тропах. Считалось, что с этой стороны атаки ждать пока не от кого.

Зато на восточном участке с подходом большей части только что высадившихся рот еще и Цугарского полка с трофейной горной артиллерией удалось полностью очистить перевалы, а потом добиться достаточной концентрации сил для решительной атаки, чтобы уже за ними перемахнуть через тракт и железную дорогу в южном направлении. Там, по донесениям пластунов, японцы накапливали войска для контрудара.

Атакованные японцы отбивались толково, даже под частым огнем прикрывавших пехоту трофейных батарей. Правда, стоит заметить, что развернутые против прежних хозяев пушки били много, но не слишком точно. Их еще не успели толком освоить. Тем не менее хоть и с потерями, смогли прочно оседлать дороги, еще больше укрепив свое положение.

Артиллерию, продолжавшую подходить по ставшему теперь безопасным тракту, сразу поволокли к Токатори, откуда оказалось удобно бить в спину фортам, что находились севернее Йокосуки. С них, кстати говоря, уже примерялись обстреливать из тяжелых мортир тракт и железку, что еще недавно были в глубоком японском тылу.

Начавшие периодически прилетать оттуда чемоданы приятным дополнением к обстановке, безусловно, не являлись. Но и слишком уж большой угрозой тоже пока не стали. Покидать закидываемую ими зону даже не подумали. Своей активной возней здесь можно было хорошо помочь флоту при штурме из залива. А много полевых и горных пушек, что планировали собрать в этом идеально подходящем месте, давали возможность достойно ответить уже совсем скоро, а заодно и встретить самураев, вздумай они наступать от порта или со стороны батарей, его прикрывавших.

После крупных утренних успехов произошло еще несколько локальных стычек, имевших целью улучшение наших оборонительных линий с занятием прилегающих командных высот. В итоге максимальной «выжимки» района высадки, ценой осознанного ослабления флангов, во второй половине дня русские прочно закрепились на восточных склонах возвышенностей срединного хребта полуострова.

Получилась очень перспективная позиция. Сидя на ней, два передовых полка неполного состава, занимая господствующие сопки, буквально нависали над западной гаванью, станцией Таура и окраинами самой Йокосуки. Но для развития успеха срочно требовались подкрепления, а погода все не успокаивалась. Да и флот уже пропал из поля зрения.

Однако отступать даже не подумали. В Тагоэ выгребали все, что имелось под рукой. По мере выгрузки содержимого трюмов на восток уходили новые артиллерийские парки, сразу разворачиваваемые за холмами и в распадках и вступавшие в бой. Наибольшего противодействия ожидали именно с востока.

Осадной артиллерии пока не имелось, но до части фортов и торговой гавани Йокосуки теперь уверенно дотягивались даже полевые 87-миллиметровые пушки и новые трехдюймовки. На лесистых холмах вокруг селения Токатори, ставшего костяком всей обороны, начали строительство укреплений.

Другим узлом обороны стала сама бухта, почти не имевшая гарнизона, но зато со связистами и штабом и серьезными пушками на палубах. Укреплялись и в предместьях Дзуси, мало-мальски прикрытых пехотой при шести пулеметах. Но уже без собственной ствольной артиллерии. Зато они выдвинули сильные передовые секреты с телефонной связью на две версты на север вдоль железнодорожного полотна и развернули на этом направлении ракетную батарею – свой последний резерв.

Ракетчики пристреляли мосты через реку Намери и еще три рубежа, наиболее подходящие для засады. Бить по ним планировали большими залпами, чтоб врагам страшнее было, поскольку отразить планомерное наступление с этого направления, предприми его противник, было уже нечем, очень надеялись остановить его еще на подходах.

Однако японцы, вопреки ожиданиям, в больших количествах поперли сначала именно по железной дороге с севера, со стороны Камакуры. Но, встретив жесткий отпор и понеся ощутимые потери от ракетного обстрела, прекратили попытки прорыва по рельсам и двинулись грунтовыми дорогами и тропами, вилявшими между кряжистых сопок под смыкавшимися кронами деревьев.

Тяжелое вооружение там было не протащить, зато, пользуясь покровом леса, достаточно большие штурмовые отряды к вечеру незаметно и потому беспрепятственно достигли окраин Дзуси и сразу атаковали, параллельно начав планомерное выдавливание сигнально-навигационной группы с северного входного мыса. Поначалу они действовали с оглядкой на море. Не прилетит ли чего тяжелое оттуда, из дождевых разводов, неустанно терзаемых ветром. Но постепенно поняли, что эти опасения напрасны, и совершенно распоясались.

Чуть позже, чем на севере, возобновились бои и на востоке. Всю вторую половину дня не прекращались попытки принимающей стороны вернуть высоты за перевалами. Там атаки, становившиеся все сильнее и яростнее, также продолжались до наступления темноты. Наиболее ожесточенные бои развернулись вдоль дорог. Не считаясь с потерями, противник упорно рвался вперед, усердно перепахивая русские позиции огнем своих полевых и горных пушек, а также гаубиц, в том числе и тяжелых с береговых батарей.

Еще до заката полки у Токатори оказались в полном окружении и понесли тяжелые потери, но сломить их сопротивление японцам так и не удалось. Этому способствовало появление в поле зрения главных сил русского флота, атаковавших Йокосуку из Токийского залива. Воодушевленные скорой подмогой, как всем тогда казалось, «ярославцы» и «цугарцы» даже поднялись в штыки, отбросив японские цепи от своих позиций.

Более того, отбивая последовавшие за этим новые атаки со всех направлений, они еще обстреляли с тыла форты на мысе Нацушимато и в бухте Нагаура, когда те перенесли огонь на наши корабли. При этом, невзирая на резко ожесточившийся ответный огонь всей японской артиллерии, били до тех пор, пока не кончились боеприпасы. А вскоре после этого флот вынужденно отступил.

По признанию японской стороны, трехдюймовая шрапнель и 87-миллиметровые осколочные гранаты, прилетавшие к ним с тыла, несмотря на малый калибр, были более опасны, чем тяжелые «чемоданы», закидываемые из Токийского залива, к противостоянию которым береговые укрепления хорошо подготовились. Потери убитыми и ранеными в орудийных расчетах позиций Нацушимато и Нагаура, которые «окучивали» артиллеристы из Токатори, за тот страшный вечер достигли 70 %. В то время как на остальных батареях, даже обстреливаемых почти полдня всеми главными калибрами броненосцев, не превышали и десяти.

Все сигнальные группы из матросов и офицеров активно участвовали в боях и к вечеру поголовно выбыли из строя. Поэтому световые и ракетные сигналы, без конца передаваемые с миноносцев и пароходов нашей второй штурмовой группы, часть из которых даже ворвалась в торговую гавань Йокосуки уже на исходе дня, разобрать на берегу оказалось некому.

Не зная, о чем там сверкали прожекторы из Токийского залива, уже немногие уцелевшие защитники срединных сопок с удивлением и жгучей обидой наблюдали, как после непродолжительного пребывания в порту русские с боем снова покинули его. Это что же получалось?! Что все было напрасно?!

Но им самим отступать было некуда, а сдаваться никто не собирался, потому дрались с остервенением. В Токатори и ближайшей округе атаки прекратились только поздно ночью.

Однако это не значило, что японцы угомонились. Так и не сумев сломить сопротивление, самураи сменили тактику. Продолжив обстрел позиций артиллерией, они пустили в дело небольшие отряды пехоты с пулеметами. Те, просачиваясь между нашими уцелевшими опорными пунктами, нападали на развернутые в распадках и на обратных склонах полевые батареи, оживания которых противник больше всего опасался.

Трофейные боеприпасы на захваченных горных батареях, стоявших теперь на перевале, давно закончились и, отступая, пушки пришлось взорвать. Сократив периметр обороны, пушкари отбивались, но с большим трудом, так как их пехотное прикрытие состояло исключительно из раненых, отведенных в тыл с передовых позиций.

Окруженные полки не лишились за ночь всей своей артиллерии, вероятно, лишь потому, что большая часть сил противника ушла к Тагоэ, завязав перестрелку с гарнизоном на восточных его окраинах. Расположенный там госпиталь полностью эвакуировать не успели. Да и некуда было его вывозить, кроме уже простреливаемого вдоль и поперек пляжа. В двухэтажном кирпичном здании почтово-телеграфной конторы под защитой большого белого флага с красным крестом остались 23 тяжелораненых и пять сестер милосердия.

По приморским дорогам японцы смогли к полуночи выйти к Тагоэ также и с юга, полностью заняв входные мысы бухты, уничтожив расчеты сигнально-навигационных постов и их прикрытие, после чего начали общий штурм. По причине ночного времени развивался он неспешно. Но с роковой неумолимостью и не в нашу пользу.

Несмотря на сорванную еще днем двумя внезапными мощными ракетными залпами переброску подкреплений по рельсам прямо в район боев, японцы смогли создать большое численное превосходство и, пользуясь этим, уверенно теснили моряков из команд судов, застрявших на камнях под берегом, и штабную роту, брошенную в бой в качестве крайнего резерва. Последние ракеты извели поштучно еще до заката, пытаясь накрыть штурмовые колонны, так что немного сдерживал продвижение самураев только прицельный огонь флотских калибров с палуб пароходов и крупповских гаубиц обоих морских буксиров. Но и там боезапас таял с угрожающей быстротой.

А когда оборона окончательно рухнула и остались только отдельные очаги сопротивления непосредственно на станции и в деревне, даже такая поддержка оказалась невозможна. Комендоры били по всему, что видели, или думали, что видят, в надежде сорвать сосредоточение сил противника для очередной атаки и успеть выстрелить все с максимальной пользой еще до того, как их тоже прикончат.

Однако развить явно наметившийся успех и добить десант на плацдарме сынам Ямато не удалось. К утру шторм заметно пошел на убыль, и флот с конвоем вернулись. А едва рассвело, с пароходов, прорвавшихся в бухту сначала сквозь японские вспомогательные крейсеры, а потом еще и неожиданный огонь полевых пушек, прямо за спиной атакующих передовых отрядов японской пехоты, на пляж уже высаживались гвардейские полки великого князя Николая Николаевича. Их, конечно же, встречали огнем. Но гвардия, она на то и гвардия, чтобы преодолевать подобное. И преодолела! Но потом… Опасно недооценивать противника.

* * *

Но это будет только утром 25-го. А весь день накануне корабли первой ударной группы вообще не имели никакой связи ни с Тагоэ, ни с Токатори. Слабые проблески фонарей и гелиографов безжалостно размывало дождем и ветром до полнейшей нечитаемости. А радио выдавало только разряды атмосферного электричества. Хотя в штабе на него очень надеялись. Ведь на судах, уже обосновавшихся в бухте, находились все три армейские станции беспроводной связи с хорошо обученными командами.

После провала высадки десанта контр-адмирал Небогатов еще какое-то время продолжал водить зигзагами свое соединение в районе Тагоэ, в надежде, что погода начнет улучшаться. Однако скоро стало ясно, что перештормовать под берегом не получится. Транспорты и броненосцы мотало на волнах, обдавая палубы и мостики каскадами брызг, а минные крейсера вообще временами терялись среди волн, принимая воду на палубы тоннами. Только «Абрек» держался более-менее достойно.

Во второй половине дня стало окончательно ясно, что корабельное соединение не только не способно поддержать огнем войска на берегу, но и никак не сможет выполнить до конца свою главную задачу. Океан продолжал буянить, загоняя в обширный залив волны. Они ничуть не ослабли после преодоления редкой цепи островов и скал архипелага Идзу и не давали ни малейшей возможности работать со шлюпками. В таких условиях после запрета на приближение к берегу сохранение занятой с утра позиции в виду берега становилось уже бесполезным и слишком вызывающим.

Из намеченных к высадке трех пехотных полков, одного гренадерского, двух артиллерийских бригад со смешанной штурмовой артиллерийской бригадой и усилением с кораблей реально доставили в Тагоэ, и то с большими потерями, только два полка с приданными батареями усиления. Причем один из них неполного состава. И им, засевшим в тылу у японских укреплений, охранявших вход в Токийский залив и военно-морскую базу Йокосука, как заноза в мягком месте, предстояло теперь отбиваться от разозленного противника неизвестно сколько.

Слабым утешением являлось наличие на борту уже обживавшихся в бухте пароходов довольно многочисленной приданной полевой и горной артиллерии из состава специальной штурмовой бригады, а также ракетной роты усиленного состава из Цугару. И это не считая изрядных трофеев, взятых на берегу, подсчет которых все еще не был закончен.

Однако сколь бы велики не оказались те трофеи, имеемого было все равно недостаточно, учитывая, что оставшийся конвой со свитой уходил. Уходил, сделав все, что было можно. Уходил неизвестно на сколько.

Адмирал уводил корабли от берега, стоя на мостике «Ушакова» и мрачно озирая катившие навстречу водяные валы, нещадно иссеченные ветром и дождем. В который раз перебирая в голове предшествовавшие этому события, пытаясь понять, где он пропустил тот момент, когда следовало развернуть колонны назад, и не находил. Ни в последние дни, ни ранее, еще до тропиков. И даже раньше. Он не видел другого пути, чтобы закончить все, кроме как доделывать начатое. Теряя корабли и людей, но доделывать, не останавливаясь. Назад нельзя! Никак нельзя! Иначе все, что было до этого – напрасно. И все, кто погиб – погибли зря! Чертова погода, будь она неладна!

Предложения штабных отходить на зигзаге, дабы осложнить возможную минную атаку, не принял по причине крайне малой вероятности самой подобной атаки в таких условиях. Тут миноносцу на плаву бы удержаться, а не то что миной выстрелить. Новомодную фобию с поджидающими всюду подлодками тоже не разделял. Слишком хлипкими еще они были, а потому не столь опасными, как кажутся. А начнем шарахаться с борта на борт, сами себе бока помнем или того хуже. Так и перли, придерживаясь строя, но по прямой. Скорее добраться до тихого места. Пусть тихого лишь относительно, но все же. Как там солдатики в трюмах, небось опять все зеленые. А те, что на берегу за кормой теперь остались?.. Ох ты ж, Господи, спаси и сохрани!

Глава 9

Для поднятия духа в кубриках и трюмах распространили сведения, полученные от развернутых на входных мысах сигнальных постов о бое и успешной контратаке 117-го полка. Это радовало, однако требовало продолжения. Противник сейчас слаб и бежит, но это ненадолго, и нужно успеть этим воспользоваться.

Но поддержать своих на берегу никакой возможности не было, что делало бессмысленным дальнейшее топтание всем скопом у Тагоэ и могло привести к неоправданным потерям и окончательной утрате боеспособности пехоты из-за качки. Понимая это, после полудня Небогатов приказал выдвигаться к Осиме. Там можно было переждать шторм в более подходящих условиях, скрываясь за высоким берегом острова. А при необходимости, воспользовавшись возможностью, и оказать помощь пострадавшему «Николаю». В отношении того, как он добрался, имелись серьезные опасения. На хлесткой волне да с помятым носом.

К тому же среди струй дождя вокруг начали появляться размытые тени. Или это только мерещилось издерганным сигнальщикам. Так или иначе, спокойствия это не добавляло. Попытки вызвать по радио броненосцы, отделившиеся от первой ударной группы еще полдня назад, оказались безрезультатными. Сигналов станции «Ушакова» не разбирали за общим фоном помех даже шедшие в одном строю с ним остальные корабли.

Вперед для разведки выслали вспомогательный крейсер «Цусима», а конвой, построившись в плотную коробочку с броненосцами береговой обороны на флангах, с мореходной канонерской лодкой во главе и «Тереком» в арьергарде, двинулся на юг, преодолевая бившую в правую скулу крутую волну и резкий ветер. Встретить кого-либо в обширном заливе Сагами, открытом со стороны океана, в такую погоду считалось маловероятным, но эта встреча состоялась.

Когда уже находились в «тени» Осимы, что сразу почувствовали по ослаблению волны, с «Терека» передали семафором, что ясно видели большой пароход, прошедший за кормой в западном направлении. Заметили с него наш крейсер-аэростатоносец или нет, не известно, но было похоже, что японцы уже вели активные поиски, и погода их не остановит. Так что в самое ближайшее время можно ждать появления новых соглядатаев.

О второй ударной группе никаких сведений по-прежнему не имелось. По плану операции, она должна была уже подбираться к Йокосуке. Но при таком развитии ситуации противнику точно было бы не до поиска пароходов с пехотой на самом южном краю Сагамского залива.

Отсюда напрашивался вывод, что у Дубасова с Йессеном тоже что-то пошло не так. Но шансов на успех у них больше. Все же работают в узости, где шторм не так достает, а потом вообще в закрытой акватории залива. А при самом неблагоприятном стечении обстоятельств (в случае разгрома, провала прорыва или его отмены) наверняка прислали бы кого-то с предупреждением к Тагоэ. Раз никто из наших не приходил (даже отдаленной перестрелки слышно не было), значит, просто заминка. По крайней мере, очень хотелось думать, что все именно так. Следовательно, следует продолжать выполнение изначально поставленной задачи, которую никто не отменял.

Пока так рассуждали, «Цусима» отметился морзянкой ратьера с докладом об обнаружении полосы прибоя впереди по курсу. Подойдя к берегу, определились по открывшимся приметным возвышенностям и быстро нашли стоянку «Николая» и «Наварина», расположившихся под мысом Огучи. Причем, не одних. Обнаружив рядом с ними корабли гвардейского конвоя великих князей, чье место, согласно общей диспозиции, при главных силах, а цель – Йокосука, мягко говоря, были очень удивлены.

А гвардейцы уже выслали шлюпку с офицером. Выяснилось, что те просто отстали от своего каравана, потеряв его в дожде и темноте при первых же маневрах уклонения, после чего наткнулись на увечного «Николая» с его охранником и двинулись вместе с ними к назначенной точке рандеву всех «потеряшек». Теперь же капитан первого ранга Романов запрашивал о дальнейших намерениях адмирала и ждал инструкций.

Небогатов от таких новостей даже пару раз шумно вздохнул, едва слышно обронив: «Экий покладистый стал, оконфузившись-то!» Но это его почти стариковское ворчание вряд ли кто слышал. Вслух же не промолвил ни слова, вперившись взглядом в разложенную на штурманском столе карту.

Все, кто был рядом, ждали вспышки гнева. Знали, что во флотоводческих способностях князя Кирилла Владимировича он сомневался, а отношение к Николаю Николаевичу еще до его приезда, мягко говоря, было весьма прохладным. А уж после внезапного сердечного приступа, случившегося у Греве, сумевшего сработаться даже с Рожественским, известным своим тяжелым характером, вообще вплотную приблизилось к устойчивой антипатии. И вот сейчас, мало того, что эта «двойная головная боль», как окрестили этот лощеный караван за время плавания, оказалась в его подчинении, еще и предстояло как-то доставить гвардейцев к намеченной для них цели. Такая дополнительная вводная заметно «подогревала» и без того раскаленную ситуацию.

Однако Николай Иванович сумел совладать с захлестнувшими его эмоциями. После блиц-совета с начальником своего штаба капитаном первого ранга Кроссом и старшим флаг-офицером лейтенантом Сергеевым, утвердился в мысли, что водного пути для этого в данный момент нет. А значит, единственное, что он может – обеспечить возможность высадки гвардейцев в своей зоне ответственности. А дальше пусть топают ножками, как все.

Отправив такой ответ великим князьям, занялся текущими делами. Транспорты вставали на якоря чуть западнее занятой стоянки, вытянувшись языком по ветру от осимского берега. С самых крайних этот берег даже не просматривался за дождем и штормовой хмарью. Качало здесь заметно меньше и мягче.

Как старший на рейде, Небогатов сразу затребовал доклад об общей ситуации. И с первых же минут был ошарашен еще одной сногсшибательной новостью. Если верить рапорту, на одном из транспортов его обоза грузчики отловили шпиона. Сейчас уже везут катером к адмиралу.

Весьма заинтригованный таким известием, начальник отряда поспешно спустился с довольно тесного мостика броненосца береговой обороны в командирскую каюту, куда распорядился доставить задержанного. Появился проблеск шанса пролить свет на невероятную осведомленность противника обо всех наших «интрижках» и даже приготовлениях к ним. Но этим надеждам не суждено было сбыться.

Едва ввели арестанта, в помятой внешности мелькнуло что-то знакомое. А уж когда тот сразу вскинулся, с ходу с явной надеждой в голосе обратившись к адмиралу по имени-отчеству, это ощущение окрепло до бетонной твердости. Но вот вспомнить, кто же стоит перед ним, умудряясь сохранить достоинство, несмотря на подозрительную розоватость вокруг левого глаза, почти сливавшуюся с таким же пятном на скуле, оторванный ворот рубашки и правый рукав пиджака очень хорошего чесучевого костюма и выдранные с мясом две пуговицы жилетки, все никак не удавалось.

А доставленный, в очередной раз проведя рукой по голове, вовсе не для того, чтоб поправить прическу (короткая стрижка избавляла его от такой заботы), вероятно, по-своему истолковав устало-угрюмое молчание адмирала, нес полнейшую ахинею про либеральные ценности и прочую чепуху, совершенно не имевшую отношения к сложившейся ситуации и его крайне незавидному положению.

Не в себе он, что ли, с перепугу? Или по голове приложили слишком сильно, не понимает теперь, куда попал. Как в суде перед присяжными распинается. Тут снова какая-то смутная ассоциация шевельнулась в мозгу, измученном завалом неожиданных «вводных», уже вторые сутки рушивших все планы штабов, и накопившимся хроническим недосыпом.

Раздражаясь все больше от того, что все время ускользает нечто важное, и вместо дела вынужден заниматься черт-те чем, Небогатов скосил взгляд на поданную рапортичку, выхватывая отдельные предложения из текста краткой выжимки, предоставленной штабными.

…Прибыл с конвоем из Одессы…Представился торговым представителем фирмы… Вел беседы с матросами, расспрашивал грузчиков… Так! А это уже интересно! «Со слов старшего артели грузчиков, задержавшего сего подозрительного гражданина, тот во время высадки всматривался в японский берег, явно ожидая сигнала либо момента, чтобы подать сигнал самому!» Вот даже как!

Жестом прервав поток красноречия, спросил конвоиров, здесь ли тот, кто его отловил, и, получив утвердительный ответ, распорядился, чтоб привели.

Представший пред очи высокого начальства смуглый крепыш в поношенной матросской фуфайке, явно терялся и робел. Однако смог четко доложить, что отнял у «шпиена» записную книжку и какие-то листки. А также нечто, похожее на фонарь, однако в процессе борьбы этот предмет вывалился за борт. Потом, потупив взгляд, добавил, что у него «братан младшой на «Тамбове» там остался». Что это он его за моря сманил, и «ежели с ним что случится… А этот, морда, все вынюхивает! Ишо и ерепениться, что те прокурор!»

Прокурор! Вот оно! Точно! Ну конечно! В памяти Николая Ивановича всплыли еще совсем недавние мирные, но жаркие дни, когда он командовал учебным отрядом Черноморского флота, одесская газета «Русское слово» и ее редактор господин… Как же его?.. Дорошевич! Еще фельетонами прославился да участием в судебных процессах. Настолько, что сам министр юстиции Муравьев называл его «вторым прокурором, четвертым судьей и тринадцатым присяжным». Его портрет не раз попадался на страницах газет. Но чтобы этот и шпионил! Нет! Скорее опять, как на Сахалине, когда свои рассказы про каторгу писал, чтоб не как начальство ему все захочет показать, а как на самом деле есть решил выяснить. И навыяснял уже, наверно! В теперешнем-то бардаке! Еще этого не хватало!

Испытав одновременно и облегчение, и разочарование, Небогатов отпустил грузчика, поблагодарив за бдительность и обещав разобраться во всем, а также выяснить, что с братом, при первой же возможности. Следом отпустил и конвоиров с сопровождающим, передав через него записку для начальника своего штаба. Потом предложил «гостю» стул. Разглядывая помятое, но все так же гордо поднятое лицо со следами запекшейся крови на разбитой нижней губе и с крупным прямым носом, на котором отпечатался след от пенсне, теперь, судя по всему, тоже утерянного, спросил:

– Влас Дорошевич[11], если не ошибаюсь? Как вас по батюшке-то?

Дальнейший разговор был по-деловому коротким и шел с участием присоединившегося капитана первого ранга Кросса. Выяснив, что Влас Михайлович здесь по заданию известного издателя Сытина с целью сбора материала для задуманных им «Хроник Японской войны» в простонародном лубочном варианте, определились с возможностью дальнейшей работы с недопущением подобных эксцессов. Но, судя по инкогнито, раскрытому случайно, имелся еще и другой интерес. Для лубочного издания с лихвой хватило бы информации и из штабных бюллетеней. На это Дорошевич многозначительно промолчал, а моряки переглянулись.

Отмолчаться на вопрос: «Что же это за устройство вывалилось за борт?» уже не удалось. Рассказал, что утопили фотографический пленочный аппарат фирмы «Кодак». Какая вещь! Folding Pocket Kodak – складная камера. Ахроматический объектив Kodak f/11. Пленка с кадром два с четвертью на три с четвертью дюйма. Корпус алюминиевый. В Америке купил за 10 долларов.

На требование предъявить уже отснятые пленки упирался, однако выхода не оставалось. Обещал отдать все негативы. Снимков с них еще не делал. Не было возможности. И вообще, обещал сотрудничать с командованием, признавая, что перегнул. Рабочий блокнот тут же выложил для ознакомления, сказавши, что там все, что привлекло его внимание. Но больше хвалебного. Он даже сам не ожидал.

После такого пришлось отпускать «перевербованного» лазутчика. Не держать же его под замком, в самом деле. Единственным условием было – максимальная непредвзятость суждений. Ну а уж о не разглашении военных секретов и говорить нечего.

Журналист, с самого начала явно польщенный тем, что его узнали, сказал, что все, о чем удалось договориться, не выходит за рамки его кредо, заявленного еще двадцать лет назад в журнале «Волна». «…Вне всяких партий… лишь предоставив читателю факты, освобожденные от всяких затемнений… и так далее, включая тезис, что не обещает “клеймить” и “карать”». Заверил, что будет четко его придерживаться. После чего расстались.

Адмирал вернулся к своим делам. Предстояло решить, как быть дальше. Первым делом, естественно, выяснили – что с «Николаем». Доклад командира броненосца оказался оптимистичным. Разошедшиеся швы обшивки бортов, палубы и открывшуюся дыру от давно снятого носового минного аппарата уже традиционно заделали деревом и бетоном с паклей, а переборки и горловины люков затопленных помещений, герметизировать которые не удалось, надежно укрепили, ограничив поступление воды. Благодаря своевременным мерам, объем затоплений оказался в итоге совсем небольшим. С водой, продолжавшей сочиться через некачественные уплотнения, теперь легко справлялись насосы. Получалось, что броненосец-таран сравнительно благополучно перенес столкновение и восстановил свою боеспособность.

Едва выяснив это, начальник отряда со всем штабом немедленно перебрался обратно на уже привычный флагман. Тот имел гораздо более просторные помещения и был лучше приспособлен для управления ударной группой в бою. Кроме этого, немаловажным фактором являлось наличие на нем уже проверенной в деле мощной станции беспроводного телеграфа дальнего действия.

Хотя из-за продолжавшихся мощных электрических разрядов в атмосфере она еще не могла быть использована по назначению, но без нее он чувствовал себя совершенно неуютно. Семафоры о проделанной работе на кораблях и на берегу, продолжавшие поступать со всех сторон, начальник отряда принял непосредственно в процессе переезда. Тогда же и огляделся вокруг, насколько позволяла видимость.

Оба наши эскадренных броненосца обосновались в бухточке между мысами Огучи и Катсусаки, согласно английской лоции, единственном пункте северного побережья, где имелся небольшой ровный пляж и, соответственно, возможность быстрой и максимально безопасной высадки на берег штурмовых групп. Кроме того, небольшое рыбацкое селение.

Матросы уже проверили оба мыса. Там нашли сигнальные посты, судя по всему, спешно покинутые противником при нашем приближении. Они имели телефонную связь между собой, а тот, что на Катсусаки, еще и телеграфное сообщение с поселком Осима, расположенным дальше к югу на западном берегу.

Рыбаки говорили, что из Осимы этот кабель идет по дну залива в Симоду, так что при обычных обстоятельствах о приходе чужаков уже знали бы все, кому положено. Но хоть тут, первый раз за этот день, повезло. Оказалось, что связь вышла из строя еще ночью, в самый разгар бури. То есть задолго до нашего здесь появления. Поваленными деревьями оборвало провода. Повреждение уже нашли и исправляли. Солдаты гарнизона, пришедшие из Осимы еще до рассвета, забрали для этого почти всех мужчин из деревни, и никто из них до сих пор не вернулся. Выяснив все это, десантная партия без стрельбы и шума быстро заняла удобные для обороны позиции.

Корабли и суда спокойно размещались на стоянке с максимальным комфортом. Но никакого «расслабона» не было. По приморской дороге, пусть пешком, но «на рысях», разбрызгивая сапогами грязь, выслали отряд в сторону той самой деревни Осима, где была телеграфная станция. Цепочка столбов убегала на юг вдоль другой дороги, что ныряла в ложбину между холмов и шла серединой острова, так что надеялись обойти ремонтников и их охрану стороной и перенять возможных гонцов, что отправят с острова. Но – самое главное – окончательно оборвать проводную связь с большой землей.

Тем временем приступили к пополнению запасов на минных крейсерах, уже явно в этом нуждавшихся. Погрузка угля проводилась экипажами парохода «Алантон, и обоих оставшихся у группы прорывателей, а команды эсминцев получили хотя бы пару часов для отдыха, необходимого после непростого штормового перехода. Рейд охранялся броненосцами береговой обороны, канонеркой и «Тереком», маневрировавшими на пределе видимости световых сигналов.

Горизонт постепенно отдалялся, хотя шторм не стихал. Из-за этого дозорные суда и флот транспортов, кучковавшихся под берегом, скоро наверняка должны стать хорошо видимыми из многих точек северной части острова. Это вызывало тревогу, но лишь до возвращения отряда лазутчиков, после чего слегка «выдохнули». Их командир доложил, что удалось захватить все еще не работавший телеграф и уничтожить прибрежный участок линии, включая кусок уходящих в воду кабелей, так что с Осимы сообщить о произошедшем вторжении могли теперь только по радио, если оно есть. Но эфир все так же выводил непреодолимые рулады помех. Вероятность посылки судна с донесением из рыбацких деревень из-за шторма считалась маловероятной. К тому же единственную гавань на острове, которую можно было использовать для этого при таком ветре, уже оккупировали мы. А не зная нашего места, искать под своим берегом японцы вряд ли будут, исходя из чего командование первой ударной группы надеялось на несколько часов относительной безопасности.

Однако довольно скоро показался очередной подозрительный пароход, пришедший на этот раз с запада. Обнаружили его опять с «Терека», ему же и приказали догнать и уничтожить. Но японец, не уступавший в размерах, как выяснилось в ходе погони, не уступал и в скорости. Да вдобавок был неплохо вооружен. В итоге сблизиться на дальность эффективного огня в условиях шторма оказалось невозможно. Бестолково нашумев, прежде чем осознали это, погоню прекратили и уже через час с четвертью вернулись на позицию, сразу пожаловавшись флагману. Ожидали «фитиля» от начальства, но удостоились лишь предельно лаконичного «ясно вижу».

Командованию было сейчас не до того. Это был второй достоверно обнаруженный противник, и ушел он в сторону пролива Урага, до входа в который всего двадцать пять миль. Возникло подозрение, что японцы каким-то образом информированы о нашем присутствии у Осимы.

Впрочем, нельзя было исключать и случайного его появления. Может, тоже укрыться хотел. Но даже если и так, то теперь-то благодаря ему о нашей стоянке в японских штабах будут знать уже в самое ближайшее время. Похоже – пришла пора прервать едва начатый отдых, о чем и объявил Небогатов на собрании своего штаба.

Однако нашлись и те, кто возражал, считая, что самураям теперь явно не до нас. Их предположение, что ускользнувший вспомогательный крейсер спешил к Йокосуке, где сейчас, вполне возможно, идет бой и, скорее всего, задействованы все силы, выглядело правдоподобным. Но, учитывая состояние моря и близость японских баз, это все равно не исключало вероятность появления не только вооруженных пароходов, но и вражеских минных отрядов.

В том, что учуяв такую жирную дичь, сыны Ямато не упустят возможности ее «укусить», сомнений не было ни у кого. Тем более что походя «пырнуть» кого-то в бок самоходной миной на почти не прикрытой стоянке они могли и попутно, так сказать, транзитом, не сильно отклоняясь от маршрута во время следования к главной цели и без потери времени. А рисковать не хотелось.

Для большей безопасности оба эскадренных броненосца снялись с якорей и начали маневрировать вокруг опекаемых пароходов, ощетинившись пушками и часто шарахаясь в разные стороны. Выставили свежую сигнальную вахту, предварительно доведя ее состав до «понимания текущего момента». Да и кроме штатных наблюдателей в сырую, ветреную хлябь вокруг таращились все с палуб, мостиков и марсов. Эсминцы уже заканчивали приемку воды и топлива и через полчаса должны были занять место в дозоре. На транспортах также началось движение. Все готовились к новому переходу. Вот только никто еще не знал – куда?

Над этим «ребусом» бились в штабе, уже совершенно ошалев от частоты изменения ситуации за последние пару дней, венчавших многонедельную нервную бессонницу. В адмиральском салоне было накурено, и всех донимала ломота в висках и горечь во рту от табака и крепкого чая с кофе, которыми пытались смыть последствия всего этого.

Учитывая необходимость максимально быстрой высадки войск сразу, как позволит погода, далеко уходить было нельзя. Значит, требовалось найти достаточно глубоководный рейд, максимально защищенный от волны и ветра, но поблизости. Принимая во внимание, что любой берег, соответствующий этим требованиям, обязательно заселен и однозначно вражеский – задача почти неразрешимая.

Из немногих имевшихся вариантов выбрали остров Хацусима, у западного побережья залива Сагами. По имевшимся описаниям, он имел приличный каменистый пляж на северном побережье, в западной части которого располагалась сезонная стоянка рыбаков. Поскольку сезон рыбной ловли уже закончился, большого оживления там не ожидалось. На пляж планировалось скрытно высадить десант с эсминцев для захвата сигнального поста, наверняка имевшегося на острове.

Его размеры (судя по лоции и картам заросшей лесом скалы) примерно полверсты на полверсты в обе стороны. Так что проблем с овладением им не ожидалось. В случае успеха это обеспечит безопасность пребывания возле него хотя бы на ночь. Учитывая, что он расположен к северо-западу от Осимы, то есть в глубине охраняемых противником вод и в стороне от каботажных трасс, там нас искать не должны. Ибо это против логики.

Для отвлечения внимания у места уже обжитой стоянки предполагалось попридержать прорыватели, оставив им в прикрытие и канонерскую лодку. Но неожиданно выяснилось, что пароходы «Олаф», «Лахта» и «Алантон» ход пока дать не могут, поскольку на них разобрали часть механизмов для исправления штормовых повреждений. Адмиральский «втык» с флагмана принципиально ускорил дело, но все равно пришлось ждать. А когда отведенное время вышло – вынужденно делить конвой, выделяя для прикрытия отстающих еще и броненосцы. В итоге к отвлекающим прорывателям добавились три «проштрафившихся» океанских транспорта и «Ушаков» с «Апраксиным».

Старшим в этой группе стал командир «Ушакова» капитан первого ранга Миклуха. Он получили задачу ближе к вечеру любой ценой закончить ремонт и также покинуть стоянку. После чего отходить в южном направлении, держась частью сил в виду берега, чтобы гарантированно быть обнаруженными сигнальными постами. И только спустившись ниже Осимы развернуться на северо-запад.

В штабе были уверены, что до темноты японцы не нападут, а с наступлением ночи относительно компактная и скоростная, хоть и броская, отвлекающая группа имела достаточно шансов оторваться от преследования и присоединиться к главным силам на новой стоянке, предварительно создав иллюзию общего отступления на юг. Планировать что-либо далее было бесполезно. Все зависело от погоды, а еще больше от успеха всего только что намеченного.

Стрелка барометра замерла в нерешительности – падать дальше или уже ползти вверх. Похожая неопределенность мучила и людей. Вновь усилившийся дождь полностью скрыл от возможных наблюдателей с берега все наши приготовления и уход основной группы судов с эскортом. Это радовало. Но едва конвой успел вытянуться в две колонны и двинуться на северо-запад, вслед за обеспечивавшим разведку на пути движения «Навариным», как с носовых румбов докатился грохот совсем близкой стрельбы.

Метнувшийся для выяснения «Абрек» быстро вернулся и сообщил, что броненосец наткнулся сразу на два японских вспомогательных крейсера, пытавшихся пробраться к стоянке. После стычки они не ушли, а продолжили рыскать поблизости. Прямой путь отхода оказался перекрыт. Без большого шума никак не проскочить.

Тогда «Абрека» отправили проверить дорогу на запад, но там тоже оказались японцы. Ходившие тем временем к востоку «Посадник и «Воевода» также обнаружили два довольно крупных судна, опознать которые не было возможности, так как эсминцы, имея приказ соблюдать скрытность, вернулись, едва разглядев верхушки мачт с характерным японским военным рангоутом.

Получалось, что нас уже обложили, как медведя в берлоге. Конечно, можно было подождать усиления дождя или вечерних сумерек, чтобы с ухудшением видимости постараться проскользнуть мимо японских патрулей. Но в штабе решили иначе. Вместо сидения на месте броненосцы береговой обороны и «Терек» осторожно двинули на север, восток и запад, с приказом вынудить отступить японские корабли, державшие там позиции. Следом отправили эсминцы, чтобы выяснить, есть ли кто за этой линией японских дозоров.

Вскоре началась стрельба, продолжавшаяся довольно долго. А когда разведка вернулась и отчиталась, начальство приуныло. Выяснилось, что помимо патрульных судов, севернее Осимы скопилось несколько японских вспомогательных крейсеров, явно готовящихся атаковать. Их насчитали целых восемь, что вызывало сомнения. Но численность большого значения не имела. Принципиальным было то, что с этой позиции японцы гарантированно перехватывали конвой при его отходе в любую сторону и в любой момент могли всем скопом навалиться на стоянку.

Дожидаться ночи не стали, ударив первыми. Уже смеркалось. На север ушли «Апраксин» с «Храбрым», чтобы лобовой атакой сковать главные силы противника. Почти сразу там загрохотало. С первыми залпами Миклуха повел своих на запад. При этом «Лахта» тянула «Олафа», на ходу заканчивавшего ремонт донки. Тем временем Небогатов с большей частью конвоя двинулся на восток, планируя потом склониться к югу для скорейшего отрыва от возможного преследования.

Но по плану снова не получилось. Отвлекающая группа, специально мозолившая глаза постам на берегу, ушла без «шума и пыли», а «шифрующемуся» каравану незаметно выскочить не удалось. Возглавлявший колонну конвоя «Терек» наткнулся на вооруженный пароход, дерзко затеявший перестрелку. Хотя с первых минут было ясно, что преимущество в калибре, да и выучка, пожалуй, тоже явно на нашей стороне, японцы не отступали. Только угодив под накрытия с подтянувшегося «Николая», они нехотя отползли к востоку, истекая дымом сильного пожара.

Встревоженный такой несговорчивостью противника, Небогатов приказал задержать пароходы с «Абреком» под берегом, отправив вперед остальные минные крейсеры для разведки, снабдив их приказом пробираться после этого к намеченной стоянке самостоятельно, не приближаясь к конвою. Во избежание, так сказать.

Разбежавшись веером по восточным румбам, низкие, пронзавшие волны тени безмолвно растаяли в дожде и сумерках. Судя по тишине, никого не обнаружив. Большие броненосцы же еще четверть часа нарезали нервные круги в десяти милях от мыса Шифукизаки, призвав сигналом транспорты. С присоединением каравана и остального эскорта максимально поспешно они отбежали на восток, еще миль на восемь, наблюдая подозрительное свечение в дожде за кормой. Японцы явно что-то замышляли.

Планы перекраивать не стали, опасаясь, что в наступившей темноте все может окончательно запутаться. Тут, как назло, заметили, что из труб у некоторых подопечных вылетают снопы искр. Вставили «чепик» особо отличившимся «Саратову» и «Джине», двинув к югу и, скрепя сердце, скинув пару узлов для избежания рецидивов.

Ждали скорой атаки, поскольку не сомневались, что вездесущие японцы углядели случайную «угольно-искровую» сигнализацию пароходов, но все было тихо. В стороне от острова да на новом курсе уже изрядно трепало волной. От размахов качки на «Абреке» даже сорвало крышку люка с цистерны пресной воды в трюме.

Постепенно начали забирать влево, удаляясь от Осимы. Потом и вовсе развернулись на север, начав снова углубляться в залив Сагами. По широкой дуге обогнув район своей прежней стоянки, направились к Хатсусиме. Впереди шел «Абрек», слева от транспортов, вставших в три колонны, «Николай», а справа «Наварин».

Когда приближались к намеченной точке, откуда-то с юго-восточных румбов докатился грохот сильного взрыва. Бабахнуло недалеко, но вспышки никто не видел. Ни стрельбы, ни каких-либо других звуков за этим тоже не последовало. Сколько ни вглядывались в сырую тьму вокруг, ничего так и не разглядели. А совсем скоро впереди по курсу услышали ружейную стрельбу, а потом увидели и мерцание двух горизонтальных красных огней – условный сигнал от минных крейсеров.

Им ответили, скинув ход до малого, начав нащупывать лотами дно. Появившийся «Посадник», кивая мачтами с борта на борт, лихо подкатил под толстый бок «Николая» для доклада. Выяснилось, что после разведки миноносцы тихо пробрались почти до места, уже на финише нагнав какой-то подозрительный пароход. Разглядев пушку у него на корме, выпустили в него по мине, добившись одного попадания.

Тот не стрелял в ответ, но пытался сигналить фонарем. Однако сигнал разобрать не удалось, и миноносцы полным ходом ушли к острову. Когда уже готовились высаживать людей, у самого пляжа нарвались на два японских катера, обстрелявших их из винтовок и сразу скрывшихся. Десантированию ничего кроме приличного прибоя не мешало, но свезенные на берег матросы также наткнулись на ружейный огонь, что было совсем не удивительно, учитывая все предшествовавшие события.

Судя по всему, побеспокоиться на новом месте еще придется. Пока капитан второго ранга Протасьев докладывал обстоятельства высадки, разразилась стрельба в стороне Ито. Причем долбили там весьма усердно, даже из серьезных калибров. Это не винтовочная трескотня, а потому встревожило всех. Небогатов немедленно разослал миноносцы в разведку вокруг, опасаясь, что отряд выследили на переходе и готовят нападение. Пароходы переводили за спину броненосцев, нервно шаривших орудийными стволами по горизонту.

В этот момент с севера мигнул позывной капитана первого ранга Лишина, а скоро появилась ведомая им вторая отвлекающая группа с «Апраксиным» во главе. С него сообщили об уничтожении большого японского вооруженного парохода, угодившего под раздачу еще при прорыве от Осимы. Получив несколько попаданий тяжелыми снарядами, тот сильно горел и потерял ход. Учитывая погоду – не жилец. Потерь и повреждений ни у малого броненосца, ни у канонерки не было. Так же, как и других контактов с кем-либо за весь дальнейший переход до сюда. Оставалось узнать – что за шум поднялся на юге в направлении Ито.

Из рапорта разведки выяснилось, что это «хулиганит» Миклуха со своим отрядом. Через нашедшего его «Воеводу» ему передали приказ о присоединении к основным силам. Когда «Ушаков» привел своих, его командир предоставил доклад об их похождениях. С самого вечера, демонстративно «облизав» западный берег Осимы, видимо, допустили ошибку при последней обсервации. В итоге счастливо избежав встречи с японцами, вместо Хацусимы оказались у маяка Каодзиро, от которого к шедшему в голове колонны «Ушакову» двинулся брандвахтенный пароход, частя ратьером. Видимо, запрашивал опознавательный. Ему ответили, лишь моргнув длинным и коротким. Совсем коротким, словно «сдох» фонарь.

Уловка, конечно, так себе, но давать время осознать и заподозрить – не собирались. Поскольку дальше в заливе углядели слабые якорные огни еще нескольких небольших судов, принятых за миноносцы. А тут еще и где-то справа что-то рвануло, напугав японского бдительного дозорного, начавшего «истерить» фонарем в сторону берега.

Тихо уже не получалось никак, так что решили с ходу атаковать брандвахту и гавань, почти сразу открыв огонь из всех калибров. Жахнули и по маяку, чтоб не отсвечивал. Но после первого же залпа поняли, что десять дюймов для найденного противника явно избыточны. Разбить в щепки деревянное парусное и паровое старье, ставшее хорошо видимым в свете начавшегося небольшого пожара, и других стволов хватило.

Миноносцев тут не оказалось. В результате десятиминутной стрельбы достоверно прикончили два парохода, как показалось, колесных, да задели несколько каботажных шхун, но не все. Возиться с ними не захотели. К тому же часть успела распустить паруса и скрыться в ночи. Видно, их команды тоже не спали этой ночью. Из пяти штук потопленных (торчавшие из воды мачты, а местами и надстройки, упрощали бухгалтерию) три точно были из дозорных сил, так как при последующем осмотре на них обнаружили пародинамо и станции беспроволочного телеграфа. Ни документов, ни карт не было. Успели уничтожить или с собой уволокли, когда спасались.

А ночь уже подходила к концу. Спокойно отстояться в тихом месте, как планировалось, так и не вышло. Сплошные переходы со стрельбой и нервами, нервами, нервами! Хорошо хоть погода начала улучшаться. Ветер дул теперь порывами, явно выдыхаясь, обнадеживая. Да к тому же атмосферное электричество явно успокаивалось. Удавалось поддерживать уверенную связь по радио с разосланными по сторонам дозорами.

Едва снова собрав все свои оставшиеся силы вместе, Небогатов решил, не мешкая, выдвигаться к Тагоэ. В авральном порядке проводили необходимые ремонтные работы, исправляя накопившиеся повреждения. Пытались вдохновить пассажиров, большей частью обессилевших и растекшихся на своих местах в сыром, спертом смраде железных коробок, неустанно терзаемых волнами. Особо не преуспели.

Великий князь Николай Николаевич на катере прибыл на борт флагманского броненосца, несмотря на довольно бледный вид, соблаговолив принять участие в блиц-совещании, уже продолжавшемся к тому времени почти полчаса. К моменту его появления успели принять решение о немедленной отправке к району высадки первого эшелона десанта. Услышав об этом, он предложил отправить вперед его гвардию.

В этом, определенно, имелся резон. Гвардейский конвой, являясь самым быстроходным транспортным отрядом, к тому же оказался единственным реальным транспортным соединением, хоть как-то сплаванным, в отличие от остальной компании, набранной как придется. В такую погоду это было весьма актуально. При немедленном выдвижении имелся шанс начать высадку еще до рассвета. Учитывая, что Цугарский и Ярославский полки, хоть и усиленные артиллерией, уже почти сутки без подкреплений держат оборону на чужом берегу, каждый час был дорог. На том и порешили.

В штабе для координации действий гвардии и основных сил остался генерал-майор Брусилов. Он прибыл во Владивосток перед самым отправлением гвардейского конвоя, оставив должность начальника Офицерской кавалерийской школы в Санкт-Петербурге (как говорили, из-за интриг после опалы великого князя Николая Николаевича). С тех пор состоял офицером для особых поручений при нем. Но по факту, по собственной инициативе занимался организацией обучения гвардейских полков новым тактическим приемам.

Его появление в штабе поначалу вызвало некоторую нервозность. Опасались, что таким манером Николай Николаевич через своего явного протеже пытается подмять под себя все командование сухопутной частью высадки в заливе Сагами.

Однако Алексей Алексеевич сразу дал понять, что избыточными амбициями не страдает и на чужие полномочия отнюдь не претендует. Учитывая свое незнание современных местных реалий, не имеет ничего против работы на общих основаниях в составе штаба барона Келлера, руководившего всем с самого начала. Просил располагать им без оглядки на погоны, как будет лучше для дела.

Пока сухопутные «перетасовывали» свои «карты», моряки делили скудные наличные силы плавающего железа. Без охраны пароходы ведь не отправишь. В прикрытие великим князьям выделили «Апраксина», «Храброго» и «Воеводу». Не густо?! Но, как выяснилось, только они были готовы отправиться немедленно. Остальным нашлось что чинить, причем срочно. Время выхода назначили через полчаса. Миклухе отправили приказ как можно быстрее подтягиваться к основным силам.

Когда пароходы «Владимир», «Киев», «Воронеж», «Сент-Кулдо», «Силурним» и «Свеаборг» вместе со своим эскортом двинулись на северо-восток, быстро набирая ход, с противоположной стороны небо уже хорошо окрасили отсветы зарева усиливающихся пожаров на берегу и на потопленных судах в Ито. Противник пока не появлялся.

Глава 10

Для пяти вспомогательных крейсеров только что сформированной ударной группы сил обороны Токийского залива последние несколько дней тоже оказались тяжелыми. Соединение, старшим начальником в котором стал капитан первого ранга Ясиро, вырвавшийся наконец с береговой должности в море, было надергано за неполных двое суток из нескольких отрядов. Сначала планировалось использовать его для атаки на русских, появившихся у Хатидзе. Но не сложилось. Потом путаница с отходами-переходами, усугублявшаяся погодой и многочисленными донесениями о контактах с противником, скорее всего, ложными. Затем короткая пауза, вызванная разыгравшимся штормом, который пережидали в Симоде. И вот сегодня с утра снова.

Началось все еще до рассвета с нервной дерготни на подступах к проливу Урага и в нем самом. Судя по всему, не все вчерашние донесения были плодом переутомления и фантазий. Итог – рывок к Иокогаме, уже вдогонку за прорвавшимися русскими, и почти сразу обратно в океан. И это все по узким фарватерам среди своих же минных полей на немыслимых в спокойной обстановке скоростях.

Несмотря на жуткую путаницу, образовавшуюся из-за всей этой чехарды с сосредоточениями и перебросками, обошлось без эксцессов, и уже на закате группа благополучно встретилась возле Осимы с кораблями отряда прикрытия дозоров из Симоды, как и было предписано приказом штаба морского района Йокосука.

Добравшись до места, установили связь с крейсером «Нипон-мару». С него сообщили о нескольких больших русских пароходах, охраняемых военными судами, недавно вставшими на якорь у северной оконечности острова. Судя по всему, это были транспорты из того отряда, что целый день маячил в заливе Сагами и с сомнительным успехом пытался штурмовать деревню Тагоэ.

Видимо, получив повреждения от огня батарей, они отступили, бросив тех, кто уже не смог уйти. «Нипон-мару» отследил их отход и загородил путь обратно в залив. Его напарник «Кумано-мару» патрулировал сейчас восточнее, ведя наблюдение на путях к Токийскому заливу. На западе дежурил «Цуруга-мару».

Командир «Нипон-мару» еще не успел закончить доклад, как со стороны Осимы загрохотало. Причем стрельбу среднекалиберной и мелкой артиллерии вскоре перекрыли залпы тяжелых пушек. Ясиро предположил, что русские пытаются покинуть свою раскрытую стоянку, рассчитывая оторваться и затеряться в приближавшейся ночи. До темноты оставалось совсем немного времени, так что у них это вполне могло получиться. Не имея достаточных сил для ночного поиска, он приказал немедленно развернуться в широкую цепь всем наличным силам, найти противника и атаковать.

Спустя всего четверть часа центр еще только формирующегося японского строя встретился предположительно, с головными судами эскорта русского конвоя. Они оказались совсем рядом. Низкобортный броненосец береговой обороны и небольшой однотрубный крейсер накатывались, ведя точный огонь. Они оба имели скорострельную современную артиллерию и явно превосходили по мощи оказавшегося у них на пути «Синано-мару II», хотя и сильно уступали в размерах этому бывшему британскому лайнеру «Мармора».

Одновременно вспыхнула перестрелка дальше к югу. Она быстро набирала силу и переросла из обмена чем-то средним до раскатистого рыка линкоровского калибра. Опять начавшийся дождь не позволял разглядеть даже зарниц тех выстрелов, но казалось, что на южных румбах грохочет уже везде.

Флагманский «Анегава-мару», не успев добежать до намеченной ему позиции на восточном краю цепи, развернулся на ближайшие звуки стрельбы. Не имея возможности передать какие-либо новые распоряжения подчиненным, Ясиро шел вперед, рассчитывая быстро разминуться с неожиданным препятствием. Имея в подчинении только новейшие крупные вспомогательные крейсеры, сопоставимые по размерам с его «Асамой», которой он еще не так давно имел честь командовать, начальник отряда был уверен, что короткую стычку все переживут без фатальных повреждений. Эти бандуры даже легче переносили такую погоду, чем обвешанный броней и загруженный тяжелыми башнями крейсер.

Нового «Синано-мару II», имевшего водоизмещение более 10 000 тонн, гораздо меньше раскачивало на волне, и брызги едва залетали на мостик, ничуть не мешая работе всей артиллерии, в отличие от его любимого броненосного крейсера, сейчас бы рывшего волну носом. Кроме того, он ничуть не уступал «Асаме» в скорости. Но на этом преимущества и заканчивались.

Вспомогательный крейсер и броненосный схожи только по массе истраченного при постройке металла. Но отнюдь не по живучести. Как и его предшественник с таким же названием, погибший в самой завязке Цусимского боя, воспользоваться всем этим вооруженный пароход не смог. Встречный ветер с дождем слепил наблюдателей, увидевших противника слишком поздно. Только когда оба русских уже взяли его на прицел.

Дистанция была смешной, а их пушки обслуживались опытными расчетами, так что уже первый залп вспорол высокий борт японца на миделе и лишил его хода. Отмеряя последние кабельтовы на инерции, он склонялся влево, слегка завалившись на целый бок в случайном неуправляемом развороте и на короткое время чуть задрав огромную дыру над водой. Но при этом невольно подставился под продольный огонь с носа.

Едва начавшаяся ответная стрельба быстро сошла на нет под градом среднекалиберных снарядов. А ухнувшие следом довески из кормовой башни броненосца, уже проходившего мимо, и успевших перезарядиться палубных крупнокалиберных орудий второго корабля не оставили шансов пережить этот бой. Они окончательно прикончили его. Даже не будь множества прочих попаданий, спасти судно стало невозможно. Большинство из них пришлось в борт недалеко от воды. Снаряды глубоко вошли в корпус, круша все на пути, а потом еще и прилично рванув там. Прежде чем русские пропали из вида, все так же частя всем, что имели, кормовая башня сверкнула огнем еще раз, снова достав свою обреченную жертву, ускорив ее агонию.

Не особо приметные пироксилиновые разрывы тяжелых стальных бомб всего за восемь минут превратили еще совсем новое красивое судно в беспомощную развалину. Спешка при перестройке пассажирского лайнера во вспомогательный крейсер не позволила полностью избавиться от дерева в жилых палубах, дававшего теперь обильную пищу огню. Робкие первые возгорания быстро вышли из-под контроля, слившись в один сплошной костер. Он пожирал судно изнутри, заставляя содрогаться в конвульсиях собственных детонаций.

Находившиеся справа и слева от «Синано-мару» «Миябара-мару» и «Касаги-мару II» сразу двинулись на помощь, но опоздали. С них видели только вспышки дульного пламени, а потом и уходившие на север неясные тени, едва различимые в отсветах пожара на разбитом собрате.

Преследовать не решились. К тому же в этом не было смысла, так как никаких транспортов, шедших за прорвавшейся парой, не видели. Когда подошел «Анегава-мару», привлеченный заревом, даже на юге стрельба уже кончилась.

Приняв неутешительные доклады, Ясиро решил, что должно быть здесь имели дело с обманным маневром противника, ушедшим совсем в другую сторону. Исходя из чего приказал оставить тихоходный и слабо вооруженный «Цуруга-мару» для спасательных работ, а остальным продолжать поиск в южном направлении.

Расходились веером, чтобы перекрыть больший сектор. Северного побережья Осимы, где до этого и стояли русские пароходы, достигли в остатках вечерней зари. Но, как и предполагалось, никого там не нашли. Пытаясь прояснить ситуацию, попробовали установить связь с сигнальными постами. Но с них на мигание фонаря не отвечали, следовательно, посты разрушены. Пользоваться радио по-прежнему не позволяла погода, а как-то организовать облаву требовалось срочно. Считая приоритетом перехват конвоя, Ясиро решился плюнуть на скрытность и распорядился передать прожектором по облакам приказ: «Осмотреть остров по кругу».

Из-за дождя, рассеивавшего лучи, сигнализация получилась размытой и больше выдавала собственное место, чем о чем-то сообщала. Вряд ли ее можно было разобрать издалека, но на содействие хотя бы остатков блокадных сил, карауливших русских у Осимы, он все же рассчитывал.

Так и вышло. Отряд разделился, начав обтекать остров с обеих сторон. Вскоре подошли к селению Осима на западном берегу. Здесь узнали, что проводная связь с Симодой не действует из-за русского нападения на телеграф. Но совсем недавно с сигнального поста видели несколько крупных судов, прошедших в южном направлении. Сколько именно и что это были за корабли, в быстро сгущавшихся сумерках разглядеть не удалось.

Напав на след, Ясиро продолжил преследование, постоянно вызывая по радио остальные крейсеры своего отряда. Но фон помех все еще был слишком сильным. Вместе с флагманом шли присоединившийся доходяга «Уциура-мару» из местных патрульных сил, едва поспевавший за всеми, и здоровяки «Кайджо-мару» и «Миябара-мару» из новых. Надеялись, что с остальными встретятся у южной оконечности острова, когда те закончат обход с востока.

Огибая мыс Сендасаки, получили с берега требование назвать себя. После процедуры опознания с поста передали, что совсем недавно наблюдали большие суда, двигавшиеся тем же курсом и отвернувшие на запад после запроса. Поняв, что это те, кто ему нужен, Ясиро предположил, что русские решили укрыться от шторма за лежащими дальше островами. На берег передали для дальнейшей ретрансляции, что всем, кто может, следовало идти на юг, а он ждать никого не будет. «Уциура-мару» отправили в Симоду с докладом и запросом на выделение судов для тщательного осмотра предполагаемого района поиска.

Ратьер с мостика «Анегава-мару» еще мерцал морзянкой, раздавая приказы, а три больших высокобортных тени уже набирали ход. Быстро добежав сквозь встречный ветер и шторм до Тосимы, выяснили, что поблизости никто не появлялся. Досадуя, что подмоги все еще нет, Ясиро еще раз разделил силы, чтобы быстрее осмотреть все подходящие стоянки у ближайших островов. Расстояния были невелики, так что о связи он не беспокоился. В случае контакта для уведомления остальных будет достаточно выстрелов. И ускользнуть вряд ли успеют, главное их найти. Но время шло, а нужного доклада все не было.

До полуночи никого не обнаружили, снова собравшись вместе у Тосимы. Туда уже подтянулись отставшие. Предстояло решить, что делать дальше. У Ясиро сейчас было в подчинении семь вспомогательных крейсеров. Пропал один. О «Кумано-мару», сторожившем русскую стоянку с востока, никто ничего не знал. Проходившие через его район патрулирования крейсеры не видели ни его самого, ни каких-либо следов его гибели. Вероятно, он преследует противника. Вот только в каком направлении…

Погода улучшалась, а вместе с ней и условия радиосвязи. Пытались вызывать пропавший корабль, но тщетно. Зато удалось, хоть и с трудом, связаться со штабом патрульных сил в Симоде. Из обмена депешами узнали, что в Ито совсем недавно была стрельба, а сейчас в той стороне наблюдается подозрительное зарево. Временами слышна работа чужого беспроводного телеграфа. А связи по наземным линиям с местными постами нет.

Создавалось впечатление, что русские не покидали залива этой ночью, предпочтя спасению возможность продолжить громить побережье. Ясиро с пятью кораблями немедленно двинулся на север, а «Миябара-мару» и «Касаги-мару II» отправил к Дзуси, резонно посчитав, что с рассветом непременно возобновятся попытки высадить войска в том районе. Этому нужно было помешать.

Добравшись до маяка Коадзиро, попытались через него связаться со штабом в Симоде или в Йокосуке, чтобы получить последние сведения. Но безуспешно. Многим показалось, что сам маяк, едва видимый в темноте, разрушен. Подходить ближе из-за прибрежных камней не рискнули, так же, как и воспользоваться прожектором. Уже видели всполохи пламени на северо-западе. Туда и двинулись.

Скоро стали видны несколько небольших судов, ярко горящих на отмели перед пляжем Ито. Держась восточнее, возле кипевшего пенными бурунами рифа, Ясиро опять попытался установить связь с берегом, а «Кейджо-мару» отправил на осмотр побережья еще дальше на север, поскольку телеграфисты докладывали, что принимают короткие искровые депеши, похожие на русские.

Они точно были где-то совсем рядом. Скорее всего, отходят после устроенного погрома на восток. Там уже должны были действовать двое из его отряда, отправленные к Тагоэ еще от Тосимы, но помощь им явно не помешает. Рассудив так, начальник отряда поспешил пересечь залив, приказав выжимать из машин все, что можно.

Ночная тьма начала сереть, уступая поднимавшемуся где-то впереди солнцу. Ветер явно выдыхался, но все же смог заметно прорядить тучи. С океана загоняло отголоски стихавшего шторма, довольно ощутимо мотавшие большие вооруженные пароходы. Надоевший дождь мельчал, но сырая хмарь еще волочилась по волнам клочьями, временами накрывая все вокруг колючим плащом.

Когда услышали впереди голос артиллерии, уже уверенно светало. Распускалось промозглое осеннее утро. Однако его сырости и зябкости никто не чувствовал. Адреналин захлестывал всех. Приближавшееся буханье средних калибров и хлопки скорострелок участились, перекрываясь раскатами залпов тяжелых пушек. Причем неприятно частых залпов, что говорило о присутствии там не одного броненосца. Однако отступать Ясиро и не думал. Он искал боя. Жаждал боя.

Вдруг правее курса головного «Нипон-мару» показался полузатонувший пароход, явно не имевший хода. Определить, кто это, с носовых ракурсов не удавалось. Его уже развернуло лагом к волне и сильно раскачивало. Известив шедших следом, головной начал осторожное сближение, надеясь взять пленных с подбитого и брошенного своими русского транспорта, как решили сначала.

В этот момент с подозрительного судна замигал фонарь, передававший позывные «Кумано-мару». Пропавший с вечера крейсер нашелся, но он явно тонул и мог опрокинуться в любой момент. Времени для проведения полноценных спасательных работ не было, так что на «Анегава-мару» приняли только пассажиров из его единственной шлюпки, скакавшей в волнах, одновременно скинув с талей пару своих вельботов. Надеялись, что идущий следом «Уциура-мару» подберет остальных. Из шлюпки на палубу флагмана поднялся артиллерийский офицер тонущего вспомогательного крейсера. Он и рассказал о содержательной ночи, выпавшей на долю этого корабля.

* * *

Едва ли не самый слабый из всего сводного отряда, он смог совершить гораздо больше всех остальных вместе взятых. Вот только пользы от этого уже не было никакой. После появления русских у западного побережья полуострова Миура «Кумано-мару», входивший в состав патрульных сил, вместе с остальными вел наблюдение. Проводив вражеский конвой до Осимы, получил приказ – опекать его до подхода ударных сил. Позицию ему назначили в семи милях северо-восточнее мыса Шифукизаки – это в направлении южной оконечности полуострова Миура и, соответственно, входа в пролив Урага.

Ветер и волна здесь переносились гораздо легче. По сравнению с тем, что было до этого, можно сказать – курорт. Даже решились послать к берегу, не видимому за дождем, прибившуюся рыбацкую шхуну, не успевшую укрыться от непогоды, Так имелось больше шансов никого не пропустить. Благодаря этой предусмотрительности своевременно заметили начало движения противника.

Первое его появление, судя по всему, было разведкой. Со шхуны, уже скрывшейся в сырой пелене, отмигали фонарем о большом судне, направлявшемся в сторону крейсера. Дальнейших разъяснений не последовало, да и что могли разъяснить простые рыбаки. Но предупрежден – значит вооружен. Его перехватили. Последовала короткая безрезультатная перестрелка, закончившаяся взаимным отступлением.

Но пауза после этого оказалась короткой. Снова появился тот же пароход, теперь действовавший гораздо настойчивее. Это настораживало, и командир «Кумано-мару», капитан первого ранга Асаи, приказал держать позицию, несмотря на явное превосходство противника. Надеялись, что стрельбу услышат, и придет подмога. И она подошла, но только к русским, в виде целого броненосца. Только тогда, словив в корму тяжелый снаряд и еще парочку поменьше, Асаи скомандовал отступить.

Решив, что конвой пытается прорваться назад к Тагоэ, едва справившись с пожаром, он двинул на север, но никого не нашел. Тогда, развернувшись на юго-запад, полным ходом пошли к мысу Нагана, самой восточной части Осимы, надеясь там что-то узнать от сигнальной службы. Но не доходя до него, учуяли запах близкой добычи. Стоя на мостике, командир и все кто был рядом уловили тяжелый дух угольной гари. Причем по мере движения он усиливался. Жаркий выхлоп топок многих котлов дождем прибивало к воде, а ветер сносил его на японцев.

Ход сбавили, опасаясь налететь на хвост вражеской колонны. Но это, похоже, было ошибкой. Совсем скоро запах пропал. Судя по всему, «Кумано-мару» вышел из шлейфа. Как хищник, потерявший след, Асаи метался на своем крейсере то влево, то вправо, ловя ноздрями воздух, но все было тщетно.

Снова развернулись на север, предположив, что южное направление – это уловка. Вглядывались в ночь, машинально принюхиваясь, но все впустую. Уже собирались снова идти к Осиме, в надежде разжиться сведениями там, но увидели справа проблеск пламени, похожий на факел из трубы, следом еще один. Значит – не померещилось.

Осторожно приближаясь, вскоре разглядели большой пароход с одной трубой и четырьмя мачтами, направлявшийся на север. Постепенно обгоняя его, обнаружили еще одно судно, шедшее перед ним. В этот момент тучи раздвинулись и чуть просветлело. Сразу поступил доклад с мачты о многочисленном противнике. Вскинув бинокль, Асаи увидел сразу несколько больших судов в двух или даже трех колоннах справа от себя, а также броненосец слева по курсу, который вспомогательный крейсер едва не ткнул в широкую корму своим бушпритом.

Ход скинули до самого малого, осторожно работая рулем, оттянулись в самый конец найденного хорошо охраняемого вражеского строя. «Кумано-мару» повезло. Его так и не разглядели ни с одного из русских судов. Зато с него смогли более-менее точно определить численность каравана. По докладам наблюдателей выходило, что транспортов более двух десятков.

Довольно долго счастливо избегали обнаружения, держась слева и позади, оказавшись в итоге на северо-западном курсе. Несмотря на неоднократную смену направления движения, Асаи, безмолвной тенью продолжая следовать за конвоем, в точности повторял все его маневры. На мостике даже разговаривали негромко, чтобы не спугнуть.

Все это время ломали голову – как известить флагмана и штаб охранных сил в Симоде. Если бы имелись минные аппараты, как на всех вспомогательных крейсерах, введенных в строй в последнее время, наверняка удалось бы оторвать хороший кусок от такой жирной дичи, чем и привлечь внимание. А так, всего с двумя хилыми орудиями… Даже не было уверенности, что их успеют услышать. Оставалось только следить и не дать ускользнуть, да не упустить момент, когда оживет эфир, чтобы воспользоваться радио. Постепенно все внимание сосредоточилось в носовых правых секторах, что вышло боком.

Мощный взрыв, вздыбивший тонны воды под самым бортом слева впереди мостика, прогремел неожиданно. Крейсер содрогнулся всем корпусом. Электричество погасло, из трубы повалил пар, появился и начал нарастать крен влево и дифферент на нос. Наблюдателям показалось, что в дожде мелькнул силуэт небольшого однотрубного судна, уходившего в сторону от русского каравана. Предположив, что «Кумано-мару» по ошибке атаковали японские же миноносцы, в том направлении передали фонарем свой позывной и пеленг на противника, но ответа не последовало.

Благодаря хорошей выучке команды, затопления удалось быстро локализовать. Спустя десять минут после подрыва вновь ввели в строй второй котел, что позволило довольно скоро начать откачку все еще прибывавшей воды. Хода пока не давали, пытаясь подвести пластырь, но состояние моря не позволяло спустить шлюпки, а работая с палубы, ничего не получалось.

Пока возились со всем этим, услышали стрельбу там, где скрылись русские. Похоже, взрыв все же привлек чье-то внимание, и их теперь нашел кто-то другой. А корабль нужно было срочно вести к берегу. Путь к Симоде казался короче, но против волны, да бьющей в дырявый борт… Не решились. Асаи приказал отходить к полуострову Миура. Чуть дальше, но зато ветер в спину.

Когда развернулись на северо-восток, идти стало легче, но крейсер все равно глотал воду быстрее, чем мили пройденного пути. Остановить затопление не удавалось. Качка все время расшатывала упоры, позволяя воде распространяться по трюмам. Вскоре котельное отделение оказалось затоплено, и он окончательно лишился хода и всех механических водоотливных средств.

Ветром и волнами беспомощный корабль развернуло лагом и сносило по ветру, увеличив размахи качки, чем осложнило и без того непростую работу в лишенных нормального освещения помещениях. Воду продолжали откачивать вручную, всем, чем можно, крепя опасно прогибавшиеся переборки, в надежде встретиться с каким-нибудь японским судном. И эта встреча произошла, но только перед самым рассветом, когда столь удачно добытые сведения о противнике уже потеряли свою актуальность, а от побережья полуострова Миура отчетливо доносились звуки серьезного боя.

Глава 11

Покинув рейд Хацусимы, великий князь Кирилл сразу приказал всем транспортам гвардейского конвоя держать полный ход. Сам он не сходил с мостика, лично контролируя каждый корабль в ордере, периодически гоняя адъютанта в ходовую рубку за чаем по-адмиральски. Погода не благоприятствовала, хлеща холодными струями дождя холеные щеки, без малейшей жалости растрепав и намочив щегольские усы. Но он только плотнее кутался в штормовой плащ, краснея лицом, то ли от ветра, то ли от коньяка, коим щедро сдабривали подаваемый чай.

Корабли эскорта, заметно уступавшие в размерах своим подопечным, к тому же терявшие ходкость на волне, выкладывались до предела, но умудрялись не отставать. На предписанных 13 узлах чуть больше 20 миль до входа гавань Тагоэ преодолели меньше чем за два часа, благополучно и все. На последнем отрезке выслали вперед канонерку, опасаясь сразу выставлять напоказ высокобортные пароходы.

Когда темной полосой впереди открылся берег, с «Храброго» подали на него условный сигнал фонарем. В ответ должны были показать себя развернутые вчера сигнально-навигационные посты на входных мысах бухты. Но никаких ответных сигналов не увидели. После второй и третьей попытки тоже тишина, впрочем, относительная. По мере приближения, услышали, что за сопками на берегу стреляли, в том числе и из пушек.

Об этом тут же доложились, согласно инструкции, не пользуясь световой сигнализацией в сторону моря. Поскольку во мраке западных румбов никого разглядеть еще не могли, отстучали все по беспроволочному телеграфу. В пределах дальности до пяти морских миль телеграммы уже проходили, в чем убедились еще на марше, так что квиток о приеме приняли тут же, что не удивило. Зато прорезавшееся сразу после этого размытое мигание явно нашим световым кодом и удивило, и напрягло.

К тому времени уже весь передовой конвой подтянулся ко входу в гавань, и с флагманского «Владимира», тоже оснащенного радио, полностью игнорируя поступившую информацию и высокомерно презрев запрет на все открытые источники света, затребовали от «Храброго» обеспечить ориентиры и навигационные знаки. Без них входить в незнакомую бухту в темноте, да в такую свежую погоду было слишком опасно. А гвардейцы спешили.

Спешили настолько, что, не добившись желаемого фонарем, чей слабый узконаправленный луч, как им показалось, бесполезно «вяз» в оседавшей из туч и разбиваемой ветром в пыль сырости, воспользовались одним из катерных прожекторов.

На «Апраксине», находившемся у противоположного конца колонны, этого безобразия пока не видели. На его мостике, куда принесли распечатку депеши, прикидывали – как быть. Вариантов виделось совсем немного. До полного рассвета оставалось еще более получаса. Звуки стрельбы, как явствовало из донесения, доносились только из глубины бухты, что заставляло предположить, что здесь на входе все уже давно под контролем японцев. Спустить шлюпку или катер для лоцманской разведки не давали волны. Послать в бухту хотя бы миноносец пока опасались. Оставалось ждать, когда достаточно развиднеется, чтобы уже по открывшимся береговым ориентирам найти нащупанный вчера фарватер и штурмовать гавань заново.

С «Владимира» тем временем продолжали сигнализировать прожектором. Не добившись ответа с берега и с головного дозора, принялись за старшего в эскорте. Его запрашивали, что делается для ускорения высадки. Это вынуждало отвечать, но коротко и по радио, снова и снова призывая соблюдать режим светомаскировки.

Судя по квитанциям, дисциплинированно отбиваемым каждый раз телеграфистами флагмана великих князей, с приемо-передающей аппаратурой там все было в полном порядке, и вахта у аппарата неслась исправно. Следовательно, до адресата призывы доходили, но не действовали.

Как выяснилось довольно скоро, опасения были обоснованными. Вполне возможно, что именно эту сигнализацию, легко читавшуюся даже с тылового охранения, обнаружили с одного из дозорных японских судов. Так или иначе, но закончилась такая иллюминация внезапной атакой со стороны берега.

Поскольку из-за темноты и сырости под самыми скалами видимость была близка к нулевой, противника увидели только когда он открыл огонь. После очередной серии точек и тире, исторгнутых с «Владимира» все тем же прожектором, откуда-то с южных румбов сверкнули вспышки дульного пламени. Почти сразу встали всплески падений в катастрофически опасной близости от лежащих в дрейфе пароходов. Спустя пару секунд сквозь шум опадающих каскадов воды докатился и грохот залпа. Совсем близкого, стоит заметить!

Однако японцы тоже не слишком хорошо видели, куда стрелять, и целились по проблескам света. Объяснить чем-то еще промах с такой минимальной дистанции было трудно. Четыре снаряда среднего калибра легли хотя и неприятно близко от борта «Владимира», но все же мимо. За первым последовал второй, а потом и третий залпы, прогремевшие в течение всего одной минуты.

Сразу давший ход транспорт счастливо избежал попаданий, но осколками ранило нескольких человек на палубе и надстройках. Войска, с трудом преодолевая симптомы морской болезни, проявлявшиеся уже в самом широком спектре, готовились к высадке, так что людей наверху было много. А успеть сигануть в укрытие среди чуждого сухопутчикам железа смогли далеко не все.

«Храбрый», в этот момент пытавшийся нащупать лотом вход в бухту, сместился к северу и не смог оттуда немедленно прийти на помощь атакованному конвою. А охранявшие его со стороны моря «Апраксин» и «Воевода» к началу атаки оказались слишком далеко и даже не видели источника опасности. Однако, заслышав голос явно морского калибра, броненосец немедленно двинулся в направлении противника, который, судя по всему, пытался атаковать с южных румбов. Со стороны залива остался один минный крейсер.

Как только сквозь ночную тьму проступили контуры довольно крупного двухтрубного парохода с двумя мачтами, по силуэту однозначно чужого, сразу открыли огонь. Но до этого за четыре минуты обстрела японец тоже успел разглядеть, с кем имеет дело. Он бил уже прицельно и азартно, упиваясь кратким моментом безнаказанности, успев добиться нескольких попаданий в «Воронеж». Тот оказался к нему ближе всех, из-за чего только его одного и видели вражеские комендоры.

Ответная пальба с пароходов, сбившихся в кучу и медленно отползавших к северо-западу, до появления самого крупного из их защитников результата не дала. Их снаряды падали вразброс и далеко в стороне. Похоже, не все знали, куда надо бить, чем мешали остальным, кто цель видел.

По первым опасным всплескам быстро уловив изменение обстановки, японец сразу перенес огонь. А едва осознав, с кем имеет дело, дал понять, что на убой подставляться не намерен, и резко отвернул от берега, начав отход. «Апраксин» проводил его, но недалеко и безрезультатно. Судя по тому, что обстрел транспортов сразу прекратился, нападавший был один. Но это пока. Шум уже подняли, так что…

В том, что на мысах наших нет, уже не сомневались. Иначе упредили бы. Значит, дорогу снова нужно будет проверять. Но позже. А сейчас «Храбрый», не дожидаясь приказа, свернул свои гидрографические изыскания и начал собирать шарахнувшиеся в стороны пароходы в подобие строя, одновременно прикрывая их с севера. А «Воевода», как самый мелкосидящий, занялся запоздалым осмотром прибрежных вод, начав с секторов южнее района маневрирования.

Вернувшись совсем скоро к конвою, «Апраксин» тоже заступил на его охрану. Но едва он занял свою первоначальную позицию, опять столкнулся с тем же вооруженным пароходом, упорно рыскавшим вокруг в поисках безопасного прохода к своей добыче. Он уже успел пустить ей кровь, и это его пьянило. Последовавшая короткая перестрелка на сходящихся курсах снова не имела видимых последствий, но вынудила японца повторно отступить к юго-западу. Обладая явным превосходством в скорости, он быстро пропал из вида, буквально выскочив из поля зрения.

Флагман эскорта, имея низкий силуэт с тяжелыми башнями, казался рядом с ним ленивым увальнем. Заметно кренясь в крутой циркуляции, он двинулся в погоню, надеясь все же достать назойливого разведчика. Поскольку все котлы держали под парами, броненосец уверенно набирал ход, уже начав различать впереди что-то крупное, сильно размытое дождем и сумраком. Но по мере приближения стало ясно, что это нечто, гораздо больше того, за кем он гнался. Причем лежит на встречном курсе.

Более-менее угадываемо контуры крупного, явно вооруженного судна с прямым форштевнем и прочей современной корабельной архитектурой прорисовались всего в полутора кабельтовых, оказавшись к тому времени в двух румбах впереди правого траверза. Но кто это – все еще было не ясно. А он приближался – быстро, безмолвно. Зловеще нависая высоким полубаком.

Опасаясь минной атаки с его стороны из такого удобного положения, капитан первого ранга Лишин приказал положить лево на борт, чтобы скорее встать кормой к обнаруженному пароходу. Одновременно батарея стодвадцаток правого борта дала залп в упор. Его сразу дополнило «тявканье» часто захлопавших трехдюймовок, «спущенных с поводка». А затем поочередно отстрелялись и обе башни главного калибра, обильно сбив тугими струями дульных газов клочья пены с гребней волн, облизанных и придавленных ими.

Хотя стреляли в развороте, навскидку, хорошо видели, как два снаряда среднего калибра легли в высокий борт встречного судна впереди надстройки. Следом куда-то туда же хлестнули противоминные батареи, а десятидюймовые фугасы подняли целые стены воды за кормой и перед самым носом, совсем рядом с целью.

Однако на мостике оказались отнюдь не рады такой меткости. В этот момент объект столь пристального внимания уже открыло полностью, и в подстреленном пароходе опознали нашего «Терека», что тут же и подтвердилось его опознавательным. Судя по тому, как быстро его передали, и что до сих пор ничего не отвесили в ответ, молча снося незаслуженные побои, «Апраксина» с него распознали гораздо раньше.

Стрельбу, естественно, тут же задробили. Но пока особо ретивым канонирам, не поверившим в истеричном порыве указаниям приборов управления огнем, не долетел втык из боевой рубки, в сторону крейсера-аэростатоносца ушло еще несколько чугунных бронебоев из кормовой противоминной батареи, тоже с попаданиями.

Едва «Апраксин» прекратил стрелять, еще даже не успев ответить на сигнал, принятый со вспомогательного крейсера, из глубины уже издыхавшей чертовой ночи начали бить и по нему. Где-то в клубящейся мрачной сырой предрассветной мути справа по борту сверкнула яркая вспышка, а через три-четыре секунды в полутора десятках метров перед носом броненосца береговой обороны море вздыбило разрывами двух немаленьких таких снарядов. Их калибр явно далеко уходил за ожидаемые от японцев скорострельные предельные шесть дюймов.

Прежде чем успели что-то предпринять, снова так же сверкнуло. Но на этот раз промаха не было. Последовало сразу два попадания. Первое пришлось в баркас по левому, дальнему от противника, борту. Судя по всему, крупнокалиберный гостинец прошел между трубами, проскочив шлюпочную палубу наискосок, попутно снеся один из дефлекторов вентиляции котельных отделений, и уже после этого врезался в шлюпку, где и рванул, завалив ее обломками всю левую батарею и нависавшую над ней сторону мостика. Взрывной волной и осколками разбило несколько 120-миллиметровых патронов, приготовленных к стрельбе, воспламенив рассыпавшийся порох. А тушить его у пушек оказалось некому. Кого не вышвырнуло за борт и не побило деревянным или железным крошевом, изрядно контузило. Еще повезло, что почти весь форс осколков ушел за борт или безвредно хлестнул по броне щитов. И так, пока прибежали, пока все залили, кое-кто из поваленных, раненых да контуженых еще и обгореть успел.

Второй снаряд разорвался на броне крыши кормовой башни, обдав огнем прислугу трехдюймовок, что стояли вокруг грот-мачты. Вышло так, что этим попаданием вывело из строя всех, только что «отличившихся», словно воздавая сторицей за случайную оплошность. В обоих случаях осколки достали и до командирского мостика, зацепив нескольких человек, в том числе и сигнальщика, собиравшегося отмигать опознавательный. Вместе с матросом свалило и фонарь. И это еще повезло, что залп среднего калибра, прилетевший сразу за попаданиями оттуда же, полностью лег за кормой с минимальным разбросом.

Пока меняли сигнальщиков, из боевой рубки пытались по телефону вызвать минеров, дежуривших у телеграфного аппарата, чтобы хоть по радио передать апраксинский позывной и предположение об обстреле со своих же, но безуспешно. Провода перебило либо уже саму радиорубку разнесло, никто не знал. Докладов о повреждениях еще не поступало. Отправили вестового – но пока еще он добежит.

В этот момент был обнаружен пароход, за которым так неудачно гонялся броненосец. Он оказался южнее своего предполагаемого места и явно направлялся туда, откуда только что полыхнуло пороховым пламенем. Ему «обрадовались» – как родному и немедленно открыли огонь уцелевшим правым бортом, поскольку накипело. Отбиваться же от крупнокалиберного обидчика даже не пытались, опасаясь снова обознаться.

Из распространенных штабом циркуляров знали, что по данным разведки ничего броненосного у японцев пока не было. Точнее еще пока не должно быть. Хотя, кто этих азиатов знает. Дырявая «Токива» же где-то скрывается до сих пор. Может, это она как раз и шпарит. Если так, то дело плохо! Но до прояснения решили терпеть.

Своим залпом сразу снова показали себя. Всплески снарядов, уже начинавшие безобидно месить кильватерный след, скачком переместились под самый борт. Причем били теперь уже двое, и делали это очень хорошо, добившись еще одного попадания, предположительно, шестидюймовой гранатой в борт напротив кормовой башни. Ее взрывом сделало большую пробоину, разрушив офицерский буфет и повредив две каюты. Имелись и осколочные повреждения от близких разрывов.

Находясь под «предположительно дружественным огнем», броненосец береговой обороны сам упорно стрелял носовыми залпами только по японскому вооруженному пароходу. Но тот в этот раз не отвечал, видимо, надеясь все же просочиться к другим нашим крупным кораблям. Судя по всему, он их уже видел и спешил сообщить об этом. Все так же молча вспомогач заложил циркуляцию и начал кому-то бесцеремонно отмигивать в темноту, даже не стесняясь пользоваться прожектором. Получалось, что он здесь не один.

«Терек», оставшийся где-то за кормой «Апраксина», тоже отметился миганием морзянки, но скромненько, только притушенным ратьером. Самого его полностью закрыло тьмой, и только по слабым вспышкам узконаправленного света угадывалось место. С «Апраксина» разобрать его сигналы не смогли. Их сразу плотно загородило всплесками падений очередного залпа. Обстрел не прекращался.

Чтобы лучше обозначить уже приближавшуюся реальную угрозу для наших главных сил, капитан первого ранга Лишин приказал вдобавок к собственной стрельбе еще и осветить японца прожектором. Это привело неизвестных, упорно долбивших из ночи, буквально в восторг. Они сыпанули чаще и сразу отметились двумя новыми попаданиями. Первым сбило очередной дефлектор вентилятора первой кочегарки и снова обдало осколками левое крыло мостика, а другим вскрыло якорную полку правого борта, частично свесив якорь за борт. Он теперь едва удерживался пертулинем[12].

В аварийной партии, тушившей пожар в левобортной батарее, мат стоял в три этажа. Матросы были уверены, что «терпят» от своих же. А вот на мостике в этом начали сомневаться. Там считали, что, указав на опасность собственной стрельбой, а после и боевым прожектором, достаточно безвариантно показали свою принадлежность. Почему ж тогда по ним стреляют? Да еще и чаще чем до этого?!

Последовал приказ: «Гасить свет!» Одновременно заложили левый разворот, стремясь скорее выкатиться из-под накрытий. А башни, дрогнув стволами, поползли в сторону вспышек, переставших казаться дружественными. Тут на мостик «Генерал-адмирала» притащили крупный осколок снаряда. С первого же взгляда в нем опознали головную часть русской трехдюймовой чугунной гранаты. Значит, точно свои! Скорее всего, случайно. Не в воспитательных же целях, в самом деле. А раз так, оставалось дотерпеть, в надежде, что столь нелогичное поведение жертвы под огнем все же заставит одуматься.

И дождались! Вскоре после четвертого попадания обстрел оборвался. Как обрезало. Зато японцу, пусть ненадолго, но все же освещенному перед этим апраксинским прожектором, наконец прилетело, выбив всполох разрыва из-под мостика. Тот, видимо, потеряв надежду в начинавшейся свалке пробраться к большим кораблям незамеченным, открыл ответный огонь.

В первую очередь он спешил поквитаться с «Апраксиным», также добившись попадания. Снаряд, разорвавшийся на лобовой плите носовой башни у самого края правой амбразуры, обдал удушливым шимозным дымом мостик, деформировал и заклинил противоосколочную защиту орудия. Часть осколков проникла внутрь, повредив электропроводку и временно нарушив работу приводов горизонтального наведения.

Но и наша стрельба по цели, теперь хорошо обозначенной начинавшимся пожаром, стала намного точнее. Хотя с броненосца и били только среднекалиберная батарея да остатки противоминных, но мазали уже не каждый раз. К тому же пушкари, осознав свою ошибку, в полную силу присоединились к отражению атаки. В чужака они попадали вроде даже чаще, чем до этого в своего, быстро заставив его отступить к югу. Провожаемый точными залпами с двух сторон, продолжая глотать снаряды, противник резко маневрировал, пока не пропал из вида. Жаль, главные калибры так и не успели ему ничего отмерить.

К этому времени сам «Апраксин» уже разворачивался на обратный курс, пропустив мимо «Абрека», отправленного Небогатовым осмотреть воды вокруг. С ним обменялись опознавательными, а потом и приветствиями. А из радиорубки уже тащили на мостик исписанный бланк депеши с приказом отчитаться. Адмирал требовал доклада о ситуации на берегу и спрашивал, что делается для высадки.

Командир «Апраксина» капитан первого ранга Истомин, бегло пробежав по строчкам, принялся диктовать, что отбито нападение на гвардейский конвой. Ведется разведка. Береговые сигнальные посты на входных мысах на вызовы не отвечают, из бухты слышна частая винтовочная стрельба и залпы орудий, в том числе и средних калибров. На запрос о собственных повреждениях ответили, что они незначительны,

Главной причиной произошедшего однозначно, являлось накопившееся переутомление. После короткой перестрелки у Дзуси, раскаты которой хорошо слышали с приближавшегося конвоя, а затем и внезапного обстрела «Терека» из тяжелых орудий в темноте и дожде приняли размытый двухтрубный башенный силуэт «Апраксина» за «Токиву» и, соответственно, от всей души лупили по нему из всего, что дотягивалось.

Так продолжалось до тех пор, пока, наконец, не разобрали светограмму с побитого своими же головного крейсера-аэростатоносца, опознавшего обидчика еще до того, как тот открыл огонь. В итоге от русских снарядов 15 моряков из экипажа «Апраксина» оказались убиты или пропали без вести, а 12 ранены. Но все обстоятельства этого кровавого недоразумения удалось окончательно прояснить только к вечеру.

Встретив главные силы первой ударной группы, «Апраксин» проводил их к своим подопечным. Небо на востоке быстро светлело. Но дождь, по мере приближения к берегу, становился только плотнее. Без дополнительных происшествий найдя гвардейский конвой, решили сразу начать движение к гавани, так как на фоне уверенно светлевшего на востоке горизонта уже можно было различить контуры возвышенностей на мысе Харуми. А ориентируясь по ним, и попытаться найти освоенный вчера фарватер.

Начинался второй раунд. Небогатов вернулся и привел с собой транспорты. Причем даже больше, чем их было у Тагоэ вчера. Операция в заливе Сагами продолжалась!

Глава 12

А в Токийском заливе, после форсирования пролива Урага снова пришло время для кардинального пересмотра всех планов. Следующим пунктом повестки дня, не менее важным, стал подбор подходящего места для срочной организации временной стоянки. Справиться со всеми возникшими проблемами, просто болтаясь где-то в заливе, при такой погоде признавалось не реальным.

Но с этим было уже чуть проще. Штаб располагал сведениями, что после самого горла залива пушек на берегах стояло гораздо меньше, и все они жались к мысу Каннон или ближе к Йокосуке, так же, как и минные поля. А восточный берег пребывал почти в запустении, представляя собой сплошной сельскохозяйственный район со слабо развитой сетью дорог и телеграфной связи. Вывоз получаемой продукции осуществлялся в основном через порт Кисарадзу, расположенный на стыке одноименного плато, плоской равнины Канто и хребта Босо.

Исходя из этого, решили вместо продолжения движения в сторону Йокосуки попытаться быстро захватить этот периферийный порт, где занять оборону, привести в порядок корабли и снаряжение, а также как следует подготовиться к атаке всех основных пунктов внутренней акватории Токийского залива.

Под подготовкой подразумевалось и уточнение имевшихся сведений о системе обороны, как оказалось, сильно расходящихся с действительностью. По этому поводу возникли вопросы к нашим германским друзьям, получить ответы на которые великий князь Михаил и штаб адмирала Дубасова желали незамедлительно.

Благо их представителя корветтен-капитана Хартога даже разыскивать не требовалось. Он вместе со своим секретарем весь бой торчал на мостике. Вот и сейчас топорщился усами, явно понимая, что появилась тема для беседы. При этом сам тоже пребывал в заметном замешательстве, хоть и пытался это скрыть. Вряд ли притворялся. Насколько его успели узнать, он не слишком изворотливый переговорщик, хотя и ловкий картежник. Но чтоб так правдоподобно сыграть…

Разговор проходил в командирском салоне и оставил у наместника императора какой-то непонятный неприятный осадок. Сам Хартог ничего нового добавить не смог. По поводу, как показала практика, вполне себе вооруженных и весьма опасных недостроенных фортов пояснил, что в свое время лично ознакомился с рапортом майора Ронне, которого японцы приглашали для консультаций при строительстве третьего форта[13].

К тому времени у них уже возникли затруднения с реализацией своего проекта. Отсыпанный из щебня остров размыло штормом в 1899 году. Ронне рекомендовал уплотнять основание, для повышения общей устойчивости конструкции и увеличить долю бетона в используемых материалах.

Хоть на уже готовый остров второго форта его и не приглашали, того, что он видел с палубы парохода, было вполне достаточно для определенных выводов. По его предположению, что-то подходящее для установки орудий серьезных калибров на обоих строящихся сооружениях могло появиться не ранее 1907–1908 годов.

Предполагаемые темпы строительства полностью подтверждались при последующих посещениях залива германскими судами. А после жесткого шторма сентября 1902 года, когда остров третьего форта снова разрушило, по нему сроки сдвинулись еще дальше. Отсюда и все прочие данные по обоим объектам в проливе. Причем сведения подтверждались и источниками в Лондоне, где в свое время тоже всерьез анализировали степень обороноспособности главных гаваней своего союзника.

Больше ничего дельного Хартог добавить не смог, сдержанно отметив оригинальность предпринятого тактического хода, позволившего быстро и с минимальными потерями вывести основные силы из-под удара. На этом с ним и расстались, продолжив совещание в узком кругу.

Если верить немцу, получалось, что коварные азиаты сумели обмануть вообще всех. И чего теперь от них ждать – не известно. Следовательно, забравшись в залив и вплотную подобравшись к главным целям экспедиции, в первую очередь следует озаботиться тщательной разведкой и полной переработкой всего плана без оглядки на прежние императивы.

Но это было уже делом профессиональных военных. великий князь Михаил помочь в этом не мог, потому удалился. Он все никак не мог понять, что вызвало такое неприятное чувство зыбкости, неустойчивости, опаски.

Конечно, во всей Токийской затее с самого начала закладывался риск, и не малый. Но к этому уже привыкли и осознанно шли на него. Тут что-то другое. То ли так повлияло внезапное разрушение ореола тевтонского всезнайства, то ли напрягало постоянное присутствие секретаря-переводчика Хартога – этого самого Краузе, словно прятавшегося за стеклом своего монокля, довольно неуместно смотревшегося при его габаритах и грации хищника. От него так и веяло опасностью.

Невольно вспоминались предостережения Рожественского и его упоминания о том, что каждый немецкий отставной офицер и унтер офицер гордо именовал себя «королевским информатором». Для них это считалось почетным. О подозрительно рациональном расселении их поселенцев вокруг крепостей и важных дорог в Царстве Польском. Да и здесь, на Дальнем Востоке, с усилением противошпионских мер за торговым домом «Кунст и Алберс» тоже кое-какие грешки уже отмечены. И прочие мелкие подробности, от которых за версту несло «третьим бюро». С такими союзниками даже спать нужно вполглаза![14]

А в штабе, снова на бегу, разрабатывался план экспромт-атаки на очередной японский порт. Причем все сведения о нем ограничивались несколькими скупыми строчками из лоции и из других, уже более сомнительных источников. Остальное – предположения.

Город Кисарадзу был единственным крупным населенным пунктом в этой местности, наверняка связанным телеграфом со столицей, так что его быстрый захват и обрыв проводной связи позволял надеяться хоть на какую-то отсрочку в обнаружении нашего временного пристанища. Конечно, если дождь не кончится. Если же погода прояснится, в просматриваемом от берега до берега заливе укрыть такую ораву дымящих трубами углеедов будет просто негде. Но зато и подобраться к ним незаметно тоже не получится.

Первым делом организовали отправку разведки. Исходя из сложившегося в ходе сумбурного последнего этапа прорыва взаимного расположения отрядов и выполняемых ими задач, выбор пал на два новых минных крейсера – «Финн» и «Эмир Бухарский». Они оказались восточнее всех.

Кроме осмотра залива на пути движения флота, они должны были высадить небольшие передовые десанты для нарушения сухопутных линий связи, предположительно шедших на запад к мысу Фуцу, а с него через форты-острова поперек пролива Урага к мысу Каннон. Или на север, вдоль берега в сторону Чибы и далее на Токио. А возможно, и в обоих этих направлениях.

Для выполнения такой задачи, еще до того, как второй ударно-штурмовой отряд окончательно ушел из зоны видимости с самого мощного островного форта, Дубасов приказал пересадить на оба «Финна» разведывательные группы из состава рот морской пехоты, размещенных на борту броненосцев. В каждую из них обязательно включить переводчика.

Основной бой с батареями к тому времени уже остался за кормой, так что японские снаряды помешать процедуре не могли. Тем не менее пересадка людей и их оружия, в нормальном понимании этого слова, так и не состоялась. Волнение, хоть и не слишком сильное, загоняемое ветром в узость и на малые глубины, усугубляемое приливом и течениями, создавало бессистемную толчею из волн разной высоты и направленности. Несмотря на все предосторожности, за четверть часа помяв и расцарапав свои совсем недавно окрашенные борта до голого железа о броню «Орла» и «Бородино» и при этом приняв менее чем по два десятка бойцов, эсминцы не стали искушать судьбу дальше и, едва дождавшись исполнительного с флагмана, резво убежали вперед, растворившись в серой дождливой предрассветной мути.

Невзирая на малочисленность отрядов, их предполагалось высадить достаточно далеко от новой основной цели. Один на западных подходах к бухте Кисарадзу, желательно в устье реки Които, а другой где-нибудь севернее, дальше приливных отмелей и равнин Банзу. Там, где невысокие горы выходили прямо к заливу, ограничивая с севера равнину Содегаура в дельте реки Обицу. Телеграфная линия из Кисарадзу в Тиба там наверняка проходит вдоль тракта, то есть по самому берегу.

Остальные корабли, оказавшись вне зоны поражения тяжелых пушек, снова собрали вспомогательные крейсеры и пароходы с оставшимися у флота силами десанта в хоть какое-то подобие строя и продолжили следование к намеченной новой цели. Правда всего на 7 узлах из-за медлительности прорывателей. Те выжимали все, что могли, из своих частично побитых машин, но быстрее идти не могли, буквально перепахивая взбаламученную ветром воду своими решетками, вновь свешенными с высоких носов. При этом они спотыкались на каждой крупной волне, спешно вытягивая на палубы обрывки того, что волочилось за кормой. Времени для заводки новых тралов им не дали, а избавляться от поврежденных при постоянных сменах курса опасались, чтобы ненароком не скинуть их под винты шедших следом.

Во внутренней акватории залива, да еще и за отмелью, качало заметно меньше, так что эсминцы, имевшие возвышенный полубак, уверенно набрали 17 узлов, сохраняя относительную боеспособность. Разойдясь в стороны почти до предела видимости, шли зигзагом, осматривая чужие воды. Никого не видели, даже рыбаков.

Вскоре пришлось разделиться, поскольку у каждого имелась своя цель, и расстояние между этими целями превышало семь миль. Так что действовать предстояло поодиночке. Флагманский «Финн», приняв левее, двинулся на северо-восток. Он сбросил ход и начал пересекать бухту Кисарадзу, осматривая ее на всю глубину. Относительно, конечно. Достать взглядом сквозь сырую муть, едва начавшую сереть на востоке, до заселенного берега было нереально. Но, ориентируясь по лоту и счислению, предполагаемую стоянку прочесали.

Ни дозорных судов, ни каких-либо признаков береговых укреплений или заграждений, вообще ничего подозрительного не нашли. Только обычный японский буй, обозначавший границу рейда или фарватер. Когда уже двинулись к своему пункту назначения, мягко уткнулись в илистую мель на северном краю гавани.

Так далеко от берега нарваться на мелководье – не ожидали. И лот подвел. Он просто тонул в толстом слое бесструктурных донных отложений, а вот днище к нему, похоже, прилипло. Сразу отправили шлюпку в бухту с сообщением о случившемся, поскольку ни радио, ни светом пользоваться было пока нельзя.

Одновременно занялись осмотром. Повреждений не было. Даже на глубокую воду в конце концов сошли самостоятельно. Правда, спустя полчаса. В итоге цели своего броска достигнуть в обозначенные приказом сроки так и не удалось.

А «Эмир Бухарский», после разделения скинувший ход до малого и принявший резко вправо, почти сразу достиг входного бара Които. Ночь уже уступала утренним сумеркам, что позволило разглядеть сквозь слабеющий дождь рыбацкие домики и деревянную пристань за ним. Все время бросали лот с обоих бортов, пытаясь нащупать проход. Но пробраться к ней так и не удалось из-за мелководья.

Пока возились с этим, высаженная шлюпками партия из 17 бойцов морской пехоты и переводчика под командованием лейтенанта Азарьева быстро овладела маяком, тут же введя его в действие, и захватила почтовое отделение, где нашли телеграф. Небольшое селение удалось занять без единого выстрела, воспользовавшись внезапностью своего появления и отсутствием гарнизона.

В опустевшей деревне сопротивляться пыталась только охрана маяка, состоявшая из троих полицейских. Почту, являвшуюся единственным кирпичным зданием, охраняли двое пожилых телеграфистов, дежуривших внутри, где их и взяли. Только что стихшую канонаду милях в четырех-пяти на юго-западе здесь, конечно же, слышали, так что не спали. Даже размытые всполохи от прожекторов и ракет тоже, скорее всего, видели. Жители сидели по домам, ожидая распоряжений властей.

От них и от пленных узнали, что еще вчера огласили указ о введении военного положения в окрестностях Токийского залива. Пришло распоряжение поднять мобилизационные предписания, но конкретных приказов от администрации Кисарадзу, где разместилась военная комендатура, пока еще не получали.

По поводу связи все предположения подтвердились. Совсем недавно проложенная через селение телеграфная линия уходит дальше на запад до батареи Фуцу, где соединяется с военной веткой, идущей с мыса Каннон через пролив и уходящей на юг до самой бухты Татеяма, где оборудован опорный пункт патрульных сил. О береговых батареях, минных полях и корабельных дозорах в местных водах никто ничего не знал или не хотел говорить. На эту тему с телеграфистами предполагалось побеседовать более основательно, но позже. Казалось сомнительным, что, обеспечивая связь с дозорами в южной части пролива Урага, они не знают ничего о том, что там творится.

Про гарнизоны расспрашивали старосту, в чьи обязанности входило обеспечение их провизией. Выяснили, что крупных армейских частей в окрестностях нет, только тыловые и обозные формирования, да отряд ополченцев с полицейской ротой, стоящие в Кисарадзу. Сам порт Кисарадзу имеет деревянные пристани с глубинами возле них до трех метров и обслуживает небольшие, преимущественно парусные «лоханки», вывозящие рис, зерно и фураж в Токио, Иокогаму и Йокосуку. Малыми плоскодонными судами из глубинных районов вывозят грузы также и по реке Обицу.

Еще даже толком не допросив пленных, Азарьев оставил охрану на почте и у маяка, а сам поспешил на пристань, чтобы через свой эсминец успеть передать полученную информацию на приближавшийся флот. Вернулся он как раз вовремя. К маневрировавшему в двух кабельтовых от маяка «Эмиру» уже приближался тральный караван главных сил, а за ним едва угадывались и колонны больших кораблей.

Найдя на пристани керосиновый фонарь, лейтенант едва успел разжечь его и, воспользовавшись своей тужуркой, отмигал все на миноносец, с облегчением разобрав ответную морзянку с него «ясно вижу». С мостика раскачивавшегося на волне «Эмира» сразу же сверкнул ратьер в сторону размытых тяжелых силуэтов, наползавших с запада.

Азарьев, оказавшийся временным комендантом селения, оставаясь на пристани, принимал доклады от своих бойцов о развитии ситуации. При этом наблюдал, как его эсминец, обменявшись семафорами с «Орлом», занял отведенное ему место в головной завесе и вместе с остальными новыми минными крейсерами двинулся к Кисарадзу вдоль берега.

Осторожно входя в бухту в строе фронта, со всех кораблей этой завесы вели постоянный промер глубин, подтвердивший возможность стоянки тяжелых кораблей, хоть и достаточно далеко не только от пристаней, но и вообще от кромки береговой черты. Даже у самой причальной линии глубина не превышала восьми футов, что снова вынудило высаживать штурмовые группы шлюпками. Но на этот раз качки уже не было, и в них удалось разместить гораздо больше народу.

Высадиться без боя не получилось. Что и не удивительно. Миноносцы, броненосцы, крейсеры и транспорты, продолжавшие подтягиваться с запада, загородили почти полгоризонта. Вдобавок все время перемигивались фонарями. А далеко за ними только что угасли размытые дождем всполохи очередной вспыхнувшей перестрелки. Не заметить такое нашествие было просто невозможно при всем желании. Тем более что небо быстро светлело, причем уже не только на востоке.

Двинувшиеся на веслах к берегу баркасы почти сразу встретили дружные и довольно точные ружейные залпы от портовых складов и из-за вытащенной на берег рыбацкой флотилии. Ответный огонь трехдюймовок сразу с пяти эсминцев прямой наводкой быстро расстроил эту стрельбу, позволив морякам все же добраться до деревянных настилов пристаней, к которым были пришвартованы несколько довольно крупных фунэ или лихтеров, и стремительным рывком занять территорию, прилегавшую к ним.

Хотя сил для организации сплошной обороны было явно недостаточно, ключевые позиции оказались в наших руках. Далее непосредственная поддержка малокалиберной артиллерии и пулеметов, частично перетащенных на подходящие места, но в основном из-за нехватки времени бивших прямо из приткнувшихся под берегом шлюпок, позволили отразить две яростные атаки японцев, последовавших в течение всего лишь получаса. А после все решилось окончательно.

Все это время крупные корабли авангардной группы обосновывались на новом месте, сразу же внося свою лепту в овладение плацдармом. Следом за десятком баркасов с эсминцев к порту потянулась первая волна уже настоящего десанта, сначала высаживаемая вспомогательным крейсером «Кубань», а потом еще и усиленная Авроровской ротой морской пехоты, квартировавшей на «Богатыре». Над их головами с шелестом проносились шестидюймовые снаряды прицельных залпов по выявленным очагам сопротивления. Большего не потребовалось.

Как только катера дотянули до берега переполненные шлюпки, линейная и морская пехота атаковала защитников Кисарадзу, совершенно оглушенных и подавленных такой поддержкой, сразу сбив их с позиций. Большая часть гарнизона пыталась отступать вдоль долины реки, среди полей, но несла тяжелые потери от шрапнельного огня корабельной артиллерии и была в итоге рассеяна. А полицейская сводная рота, упорно оборонявшаяся в районе складов, попала в окружение и полегла поголовно под этим обстрелом, не покинув охраняемый объект.

К этому времени весь город был уже в руках десанта, а флот с обозом занимал стоянку на входе в бухту напротив устья Които, продвигаясь буквально на ощупь и вздымая винтами тучи вонючего многолетнего ила, толстым слоем застилавшего совсем близкое в этом месте дно.

Глава 13

А в штабе, с момента достижения Кисарадзу, продолжались лихорадочные поиски вариантов продолжения явно забуксовавшего наступления. Из донесений с берега и от раскинутых во все стороны дозоров довольно скоро уже знали, что сам город и порт, с прилегавшими к нему селениями Иване, Киёкава и Намиока[15], а также деревни Косамо, Сакураи и, конечно же, Охори в низовьях реки Които заняты русскими гарнизонами. К началу дня наш флот контролировал побережье от мыса Фуцу в глубь Токийского залива до приливных отмелей северной части бухты Кисарадзу, где в нее впадала река Обицу, а воды к западу от этого участка начали насыщаться дозорами.

Подсчет потерь не радовал, но и поводом для пораженческих настроений не стал. Отставший от всех еще в проливе Урага подорванный «Нахимов», когда его видели в последний раз, сохранял ход и двигался в сторону берега, так что имел все шансы успеть добраться до отмели. Людей с погибших прорывателей удалось вытащить, даже погибших забрали почти всех.

Броненосцы, остававшиеся прикрывать прорыв главных сил, уже подтянулись к бухте. Оба «Александра» еще курились довольно густым дымком, вывивавшимся из-под палуб, но ни крена, ни дифферента не имели. Из доклада контр-адмирала Чухнина стало известно, что почти вся артиллерия уцелела. Механизмы не пострадали. А приданные им миноносцы нашли, как и обоих отставших потеряшек «Громящего» и «Видного», которых пока оставили рядом с «Донским» для охраны и разведки. В такой мгле с самого крейсера, да при его линкоровской осадке, немного разведаешь.

Сильно севший в воду носом «Анадырь» также не пошел ко дну. Сейчас он уткнулся форштевнем в грунт у южного берега бухты, еще даже не войдя в нее. Протащить его дальше возможности не было по причине малых глубин, из-за чего транспорт теперь оказался западнее основной стоянки, на самой границе формируемого оборонительного периметра, став плавучей противоминной батареей. Пехоту и сохранившиеся грузы с него начали перевозить на берег и другие пароходы.

Еще дальше от берега стоял «Урал». С него вовремя заметили навигационную аварию «Анадыря» и не спешили повторять это. Поскольку на данный момент казалось, что непосредственной угрозы нет, поскольку противник не виден, занялись срочной заделкой своей пробоины. Далее предполагалось осушить затопленные отсеки и только потом, всплыв до нормальной грузовой ватерлинии, войти на стоянку. В противном случае из-за большой осадки придется стоять в одном ряду с броненосцами, а не за ними, где под защитой башенных орудий хрупкому аэростатоносцу было бы гораздо уютнее. Если же вообще оставить все как есть, не заморачиваясь даже простым выравниванием крена, то углубление корпуса в носу, возросшее до тридцати футов, вообще не позволит укрыться за намеченной линией бона.

Солнце встало где-то за тучами, окончательно разогнав сумрачные тени. Погода продолжала улучшаться. Дождь кончился, но сырая мгла все еще держалась в воздухе, ограничивая видимость тремя милями. Это мешало как следует оглядеться и потому тревожило. Казалось, что где-то за серым размытым горизонтом таится враг, уже готовый нанести удар.

Его ждали и готовились. Со стороны Йокосуки спешно устанавливали боновое заграждение, приготовленное еще во Владивостоке. При этом работу «Кореи», оборудованной соответствующим образом, и трех прорывателей обеспечения прикрывали «Богатырь» со «Светланой», маневрировавшие западнее, чтобы иметь возможность перехватить любого, кто попытается приблизиться к месту стоянки. В тылу у подавленного насыпного форта № 1 продолжал дежурить «Донской».

От Кисарадзу его не видели, поддерживая связь с помощью катеров. Кроме того, еще в разгар высадки три катера отправили за мыс Фуцу для выяснения судьбы «Нахимова». Но прежде чем удалось получить сведения от этой разведки, доклад о положении на нем пришел с только что захваченной японской батареи по восстановленной телеграфной линии.

Крейсер стоял на мели всего в полутора милях к югу от нее и уже был атакован каким-то мелким судном. Правда, безрезультатно. Ни мины, ни ничего другого, кроме одной сигнальной ракеты с крейсера не видели. Но вполне могло быть, что это только начало. Да и до мыса Каннон от него было всего кабельтовых тридцать, вряд ли больше. Учитывая полную неподвижность, катастрофически малая дистанция.

С налаживанием проводной связи с Фуцу получили доклад о кратковременном оживании контролируемого «Донским» форта. Но удобная позиция «контролера» позволила быстро вновь прекратить это безобразие. С включением в систему береговой охраны обнаруженного калеки акватория, контролируемая нашими пушками, пусть пока только днем, заметно расширилась.

Это позволяло вести наблюдение даже за движением судов в проливе Урага. А оно, это движение, явно набирало обороты. Из полученных с него рапортов стало известно, что мимо мыса Каннон в обоих направлениях проследовало несколько крупных судов, по одному и группами. Копошилось что-то мелкое, но точно не рыбаки. Должно быть, японцы подновляли и усиливали заграждения, надеясь закупорить нас здесь и взять измором.

Чтобы несколько сбить их энтузиазм, все шесть новых минных крейсеров выслали в передовой дозор еще дальше в направлении Йокосуки и Иокогамы. Выдвинувшись западнее обоих бронепалубников, обеспечивавших прикрытие работавших сетеукладчиков и «Донского», они, рассыпавшись веером, фактически крутились на самых подступах к японским портам. С них хорошо видели красневший свежей кладкой горб второго форта, а порой сквозь мглу и островок форта № 3. Временами даже заросший лесом остров Сару и мысы Нацушимато и Косибо. Задачей больших эсминцев, помимо дозорной службы, стало препятствование вражескому судоходству и недопущение минирования обширных открытых акваторий внутри залива.

К девяти часам утра еще больше развиднелось, хотя перевалы средней части полуострова Миура, что проглядывали иногда в разрывах пелены дождя, были буквально придавлены тучами. С наших кораблей, покрывавших сетью дозоров стык северного устья пролива Урага и южной части Токийского залива, почти постоянно видели друг друга и наиболее опасное западное побережье. Считалось, что большая часть уцелевших японских морских сил таким образом достаточно надежно блокирована в Йокосуке. Выход из бухты Урага также находился под наблюдением, а порты Иокогама и Токио, докуда мы пока не дотягивались, являясь чисто коммерческими гаванями, по данным разведки, не имели полноценной береговой обороны и патрульных сил и угрожать безопасности стоянки не могли. К тому же с самых дальних разведчиков отмечали признаки боя на сопках западнее Йокосуки. Судя по всему, Небогатов успешно приступил к реализации своей части общего плана и сильно беспокоил японцев.

Пик напряжения миновал. Считалось, что самый рискованный этап позади. Ближайшие и наиболее опасные японские форты захвачены либо выведены из строя. Внеплановая высадка прошла успешно. Сопротивление подавлено полностью, сошедшие на берег войска разворачиваются в оборонительные порядки. На воде противник пассивен. Вполне вероятно, понес серьезные потери в кораблях в ночных атаках и теперь не имеет достаточных сил для дневного боя. В то время как наш флот, отгородившись от угрозы с запада, уверенно восстанавливает боеспособность, готовясь нанести свой решительный удар именно днем. Атаки с севера никто не ожидал. Как оказалось, напрасно…

В половине десятого утра прорыватель № 10, тянувший в сторону бухты Содегаура очередную ленту заграждения, склепанную из якорных цепей с закрепленными поплавками, выскочил прямо на три шедших ему навстречу чужих больших миноносца. Все орудия, способные простреливать носовые секторы, сразу открыли огонь, но японцы продолжали быстро приближаться. Спустя четыре минуты они уже были видны с крейсеров прикрытия, державшихся западнее, а также с конвоя и броненосцев, тесной кучей лежавших в дрейфе примерно на линии между мысом Фуцу и отмелями Обицу почти на самом входе в бухту, прямо напротив устья Които. Их артиллерия немедленно начала пристрелку. Тем не менее японцы благополучно выпустили торпеды и только тогда отвернули к северо-западу, провожаемые частой, но безрезультатной стрельбой.

Наблюдатели с прорывателя насчитали четыре пенных следа от самоходных мин. Три из них прошли мимо. Но один уперся в носовую часть бывшего «Малазиен» под самым клюзом. Взрывом нос судна швырнуло вправо, сбросив в воду остатки защитного экрана левого борта, разнесенного в щепки ударной волной и тоннами вздыбленной воды. В пробоину хлынула густая, вонючая взвесь ила, смешанная с водорослями и оглушенной рыбой.

Поврежденная носовая переборка первого трюма с самого начала дала сильную течь, а потом и вовсе рухнула, открыв свободный доступ воде в обширные грузовые помещения. Уложенный там легкий груз начал всплывать, натянув прижимавшую его сеть, сплетенную из толстого манильского троса. Канаты скрипели, но терпели. Однако растяжки и упоры твиндека оказались гораздо слабее и не смогли их удержать. Пробка, рисовая шелуха и сухой жмых в мешках всплыли под самые крышки трюма, легко сорвав их и начав раскатываться по палубе во все стороны.

Очень скоро нос парохода уперся в грунт на глубине 9 метров. Продолжая принимать воду, он какое-то время еще садился, проваливаясь своим корпусом в ил, но потом погружение прекратилось. Затопления ограничились носовыми отсеками перед мостиком, но сдвинуть судно с места без заделки пробоины теперь было уже не реально.

Спокойное сидение в Кисарадзу на этом закончилось. Воодушевленные первым успехом, японцы продолжили напирать, все так же выходя в атаки только с северных румбов. Отражать их было сложно, поскольку подкрадывались они по мелководью, невидимые во мгле на фоне берегов.

Но формирование заграждения продолжалось. Подошедшие эсминцы отряда Андржиевского «переняли эстафету» буксировки его фрагментов, отбив вместе с «Громящим» и «Видным» еще два аналогичных наскока из глубины залива, не позволив более противнику даже взглянуть на наши главные силы. Все выпущенные с обеих сторон мины прошли мимо, а в артиллерии превосходство русских оказалось подавляющим.

Еще один неприятный сюрприз преподнес уже дважды подавленный и казавшийся совершенно безопасным насыпной форт. В самый разгар перестрелки эсминцев с японскими сородичами он возобновил стрельбу. Причем залпами! Непосредственно по стоянке у Кисарадзу, считавшейся недоступной для его артиллерии из-за дальности более чем в полсотни кабельтовых!

С «Донского» непонятным образом не смогли уследить за разворотом толстых пушечных стволов в противоположную сторону и опомнились только после начала бомбардировки. Более того, на этот раз не удалось моментально реализовать преимущества своей тыловой позиции, скорострельности и «пистолетной» дистанции.

Причиной тому стал начавшийся отлив, из-за чего орудия, заранее наведенные на хорошо видимые бетонные сооружения, уже изрядно оглоданные предыдущими обстрелами и частично разрушенные с этих углов, первое время без какой-либо пользы суматошно всаживали свои снаряды в травянистые крутые скаты, пока не разобрались, что бьют с недолетом. Только поправив прицел, достали, наконец, злополучные артиллерийские дворики, хоть и не сразу, а потом, видимо, и погреба.

Прежде чем после двух мощных взрывов, буквально расколовших искусственную скалу и оставивших в ней ломаный дымящийся провал почти в треть длины периметра, японские пушки снова замолчали, на этот раз окончательно, вокруг южного фланга броненосной колонны и конвоя упало почти три десятка тяжелых бомб. Попаданий не было, но осколками посекло людей, занятых в работах на палубах и разгрузке.

Да и вообще, паника поднялась не малая. Транспорты спешно принялись расклепывать якорные цепи. Прежде чем обстрел прекратился, многие из них уже дрейфовали, подрабатывая машинами. При этом истеричными гудками и семафорами требовали обеспечить проход на глубокую воду через еще не законченный бон.

Катера и миноносцы, бывшие поблизости, ринулись загораживать рейд своим дымом, еще не зная, от кого и с какой стороны. При этом одну из оставленных ими среди гавани шлюпок с начавшей высаживаться на берег пехотой подмяла своей высокой кормой «Одесса», винтом размолотив в щепки баркас и утопив больше половины его пассажиров, слишком поздно осознавших опасность и сиганувших в воду. В итоге список жертв дополнился еще и небоевыми потерями, а вся суета только осложнила светосигнальную связь, почти парализовав общее управление.

Слава богу, на собственные заграждения в этой сутолоке налетел только один «Быстрый» погнувший лопасти левого винта, а еще двоих его собратьев, «Бодрого» и «Безупречного», вылезших на илистые отмели, как чуть раньше них это уже сделал «Финн», удалось быстро стянуть обратно. Там дело ограничилось только забитыми грязью холодильниками.

Снова досталось и «Уралу», оказавшемуся на самой границе досягаемости. Точнее не ему самому, а экипажу. Единственный разорвавшийся неподалеку снаряд был из первого залпа. В это время заканчивали заделывать подводную пробоину от попадания с фортов мыса Каннон и осматривать левую скулу, поврежденную при форсировании отмели между насыпными фортами. Под водой работали водолазы Назаров и Колесников. Обеспечением их действий занимался баркас под командованием боцмана Горьковского.

Взрывной волной и всплеском баркас почти перевернуло, оборвав рывком и осколками все снасти, уходившие под воду. Уцелели только воздушные шланги. Но за них водолазов, наверняка пострадавших, поднять на поверхность было невозможно. Находившийся на этом же баркасе старший водолаз крейсера Пантелеев сразу ушел под воду, отыскал в сплошной мути своих товарищей, и поочередно обвязав их концами, обеспечил подъем.

Уже когда поднимался сам, его воздушный шланг оборвался у шлема, и он погиб. Видимо оборудование повредило осколком, чего не заметили в спешке. Оба поднятых водолаза тоже погибли. По словам осмотревшего их судового врача Гужевского, еще под водой, от мощного гидравлического удара.

Но свою работу они выполнить успели. Рваные края пробоины, не дававшие пластырю прижиматься к борту, срубили, а течь в скуле от касания камней уменьшили, заткнув деревянными заделками разошедшийся стык листов обшивки. После этого насосы, постоянно качавшие воду, наконец начали успевать выгонять ее за борт быстрее, чем она поступала внутрь. Через два часа, благодаря их бесперебойной работе, а также авральной перегрузке угля из носовых ям на подошедшие боты и эсминцы, грузовая ватерлиния показалась над водой, и эскадренный аэростатоносец двинулся к назначенному ему месту стоянки.

К его прибытию, даже спустя полчаса после последнего разрыва японского фугаса на входе в бухту Кисарадзу, с флагмана еще, нет-нет да мигали фонарями, окончательно проясняя, что же все-таки случилось, да раздавая распоряжения по поводу именно этого.

Сгоряча для осмотра еще густо дымящихся совсем свежих руин у отмели Фуцу отрядили сразу три десантные роты, но вскоре одумались и две из них отозвали назад. А из той, что все же добралась до места, на каменные плиты пристани, продолжавшие вздрагивать от редеющих взрывов где-то в глубине развалин, разрешили сойти только небольшому отряду охотников. После чего все катера и баркасы сразу отвалили подальше, на расстоянии контролируя пушками и пулеметами все просматриваемые среди клубов дыма участки.

Высаженная группа, держа оружие наготове, осторожно начала осмотр. Благо, гореть среди бетона и камня оказалось особо нечему, и задымление внутренних помещений быстро редело, высасываемое ветром наружу.

Все галереи и открытые площадки оказались буквально завалены трупами. Судя по всему, убитых постоянно оттаскивали от пушек, чтобы не мешали, складывая в стороне от артиллерийских позиций. Куда делись раненые, которых тоже должно было быть немало, так и не поняли. Спросить оказалось не у кого. Пленных, чуть живых и страшно контуженных пушкарей, нашли всего полтора десятка. Ни один из них не мог сказать ни слова.

Из вооружения наиболее целыми были только четыре крайние армстронговские скорострельные 152-миллиметровых пушки, стоявшие за мощными П-образными двухместными брустверами, глубоко заглубленными в песчаный массив искусственного острова. Бруствер был отлит единым монолитом, но не из бетона, а из какого-то другого материала, не менее прочного[16]. Он был столь высок, что под пушками пришлось соорудить банкеты, чтобы их стволы смогли выставиться из амбразур. Стрелять себе за спину они не могли. Судя по остаткам старых фундаментов, изначально там стояло что-то на скрывающемся станке, отсюда и такая высота. Все скорострелки можно было еще починить, так что пришлось заложить по пироксилиновому патрону в стволы и под станок каждой.

Многочисленная тяжелая батарея, состоявшая из целых семи двориков для пары осакских 280-миллиметровых гаубиц в каждом, размещалась на более длинном восточном крыле форта, слева от командного пункта и полукруглой прожекторной галереи, что была ниже его по склону, смотревшему на мыс Каннон. Там все пострадало от взрыва гораздо сильнее. Лишь два дворика более-менее уцелели. Да и то, в ближайшем из них все разнесло взрывом одного из стоявших там орудий. Разорванный казенник валялся посередине, а обломки станка разбили стены изнутри. При этом огрызок ствола улетел на склон, глубоко пропахав песок. Три неиспользованных снаряда лежали среди обломков, густо припорошенные, как и все вокруг, пылью и мелким битым камнем. Судя по характеру повреждения, орудие разорвало изнутри. Видимо, японцы стреляли усиленными зарядами, вот оно и не выдержало.

Еще в двух двориках пушки не могли вращаться, поскольку после взрыва погреба там просел пол. Две другие «заселенные» позиции завалились своими остатками внутрь огромных чадно дымящих провалов, образовавшихся на месте рванувших погребов, когда-то находившихся ярусом ниже по одному на два орудия. А вот средний дворик оказался пустым[17]. Орудия вместе со станками оттуда вытащили, и, похоже, довольно давно. Весь крепеж успел подернуться ржавчиной.

На самом восточном краю форта, уже за гаубичными позициями, размещался левофланговый осветительный пост с хорошо защищенными позициями пары трехдюймовых скорострелок, смотревших в пролив. Еще одна такая пушка стояла у центральной прожекторной галереи. Все три были совершенно целыми. Их тоже привели в негодность, использовав найденные при них боеприпасы.

С опаской снуя в развалинах, оставшимися пироксилиновыми патронами высадившиеся подорвали механизмы наводки у всего остального, что еще не упало, занявшись эвакуацией пленных и поисками чего-нибудь более интересного. Никаких признаков торпедного оружия ни в полуобвалившихся казематах и подвалах, ни возле уреза воды не обнаружили.

В командно-наблюдательном пункте, разбитом прямым попаданием в тонкую тыльную стену и засыпанном прямо поверх погибших битым кирпичом и пеплом, целых бумаг почти не было. Тела двух офицеров, судя по всему, пришедших сюда позже и прямо там совершивших эппуку, лежали рядом с телефонным аппаратом, уже не действовавшим.

Недолго думая, без всякой сортировки сгребли в мешки все, что не догорело. Электрические провода, похоже, шедшие из этого помещения к минам крепостного заграждения, обрезали. Пробежавшись по ним, спустились и в казематированную прожекторную галерею, располагавшуюся в передней части перелома всего сооружения, делившего его на восточное крыло и западное. Из этой галереи большой боевой прожектор по рельсам выкатывался на дугообразную площадку, обнесенную парапетом, защищавшим от осколков. В галерее, рядом с распределительным щитом нашли запасной пост управления минным заграждением, который также подорвали, для страховки еще и обрубив провода в том месте, где они уходили в стену, а дальше, надо полагать, под воду, утащив с собой аршин восемь этих кабелей, чтобы уж точно невозможно было ничего восстановить.

После этого уничтожили динамо-машину, работавшую от газолинового мотора и стоявшую в отдельном бункере в восточном крыле внутренних казематов. Там только повышибало двери взрывной волной, а сами машины от детонации боезапаса почти не пострадали. Оставлять их в таком виде посчитали неразумным, а потому обложили деревянными обломками, облили газолином и керосином и подожгли.

Только после этого покинули руины. Теперь можно было не сомневаться. Ни угрозы, ни интереса насыпной форт № 1 уже не представлял. Весь восточный берег горла Токийского залива обезопасили максимально. Жаль не сразу.

А японцы между тем продолжали оказывать знаки внимания своим «гостям». После череды внезапных нападений по воде с севера, и еще более неожиданного обстрела только обживаемой стоянки с юго-запада они принялись прощупывать оборону на земле. Ближе к полудню на сухопутном периметре начались перестрелки. Небольшие отряды пехоты, натыкаясь на заслоны и секреты, искали обходные пути, не решаясь атаковать в открытую. Но силы в этих стычках были задействованы незначительные, что наводило на мысль об отвлекающих действиях. В то время как основного удара ждали из Йокосуки. Но оттуда в первые часы нашего пребывания в Токийском заливе никаких враждебных действий вообще не последовало.

Единственное тревожное сообщение с этого направления пришло от «Войскового», державшегося на самом северном фланге завесы эсминцев. Его сигнальщики видели у мыса Косибо несколько довольно крупных кораблей, появившихся с северо-востока, но рассмотреть их не удалось, так как пришлось уходить от точного огня тяжелых береговых батарей с мыса Нацушимато.

Севернее и восточнее японской базы, начиная с десяти часов утра, произошло несколько коротких перестрелок между нашими и японскими миноносцами, тоже с участием крупнокалиберных береговых батарей. Инициаторами каждый раз оказывались наши, норовя подойти поближе к порту, чтобы попытаться рассмотреть, кто или что там дымит за створами. В то время как японцы подпускали, стараясь подловить, но безуспешно. Русские не зарывались, соблюдая осторожность. И каждый раз с началом их отхода самураи «спускали псов с поводков».

Так опасно дразнили японцев корабли 5-го минного отряда капитана второго ранга Коломейцева. Все его попытки расширить контролируемую территорию и обезопасить воды, примыкавшие к мысу Нацушимато и даже к расположенному севернее мысу Косибо, откуда и можно было заглянуть в гавани Йокосуки, неизменно пресекались сильным и неприятно точным огнем с контратаками. Хоть попаданий и не было, осколочные повреждения и потери в экипажах уже появились.

Только поддерживаемая все время высокая скорость хода, улучшавшаяся видимость и постоянное присутствие на поле боя «Богатыря» со «Светланой» не позволили активизировавшимся хозяевам ни разу настигнуть и нанести хоть какой-то урон юрким разведчикам. Правда и те не особо много разглядели.

Под прикрытием этой «игры» активизировались уцелевшие прорыватели, не задействованные в обустройстве временной базы и подготовке к предстоящей атаке. Они поочередно парами выбирались из бухты и принимались нарезать галсы в поисках подводной рогатой угрозы в пределах намеченного района предстоящего боевого маневрирования, не стесняясь маячить даже в зоне видимости с береговых батарей.

В итоге к обеду уже провели предварительное контрольное траление, не обнаружив заграждений. Теперь наш флот мог вполне уверенно чувствовать себя на достаточно обширном водном пространстве севернее мыса Каннон. Но приблизиться с этой затеей к Йокосуке даже на три мили не удалось. Пушки острова Сару и других батарей вокруг военного порта активно протестовали.

Но все маневры под градом снарядов были не напрасны. Помимо уточнения расположения пушек, с эсминцев сообщили, что в районе полудня наблюдали шапки шрапнельных разрывов над холмами западнее Йокосуки. Судя по всему, это был результат активной деятельности десанта из Дзуси. Кроме них бить японцам в спину было больше просто некому.

Кроме того, с разведчиков, все время старавшихся держаться в виду берега, видели активное движение судов всех размеров севернее острова Сару в обоих направлениях. Подобные передвижения осуществлялись только в зоне действительного огня с фортов, куда наши легкие силы, получив уже предварительную трепку, предпочитали пока не забираться.

Такой, довольно рискованный прибрежный каботаж вполне мог быть попыткой выманить крупные артиллерийские корабли на позицию подлодок или какое-либо крепостное заграждение (учитывая общее мелководье залива, могущее быть и донным, а потому не обнаруживаемым обычными средствами). Потому ограничились только наблюдением, решив не рисковать до полной готовности к удару по Йокосуке.

Нельзя было исключать и того, что японцы просто занялись перевозкой по воде дополнительных войск для организации отпора десантной группе Небогатова или накоплением сил и средств для решительной атаки на Кисарадзу одновременно из залива и с суши. На это указывали и отмеченные постами на сопках подозрительные передвижения по дорогам в окрестностях самого занятого нами порта. Теперь там видели уже крупные войсковые колонны, а не мелкие разведывательные отряды.

Однако время шло, а эта самая атака все не начиналась. Даже наоборот. Активность противника пошла на убыль и уже не носила прежний демонстрационный характер. Во второй половине дня японские корабли уже старались не попадаться на глаза, что было вовсе не сложно.

Из-за многочисленных дымов из заводских и пароходных труб, размазываемых сырым штормовым ветром по воде, в районе гаваней Йокосуки и под берегом у мыса Каннон видимость оставалась довольно посредственной, что затрудняло слежение. Но по передвижениям мачт и периодически появлявшимся неясным силуэтам был сделан вывод, что достаточно активное судоходство в этой мгле все же продолжается. Противник явно не смирился и что-то готовит.

Глава 14

Готовились и русские. Гавань Кисарадзу была неприятно мелководной. Стоянка тяжелых кораблей оказалась возможна только в юго-западном углу довольно обширной бухты, примерно посередине условной линии, проведенной между мысом Фуджими и устьем реки Обицу. Здесь сразу после прорыва в Токийский залив встали на якоря в одну шеренгу, уходившую в северо-восточном направлении, самые крупные броненосцы «Орел», «Бородино», «Слава» и «Александр III».

«Урал» снова был превращен в штабной корабль. Залатавшись, откачавшись и разгрузившись, он сидел в воде ровно, однако для прямого боевого использования пока еще не годился. Вместе со вспомогательными крейсерами и пароходами десантного корпуса, аэростатоносец обосновался фактически в самой акватории порта, поближе к пристани. Так можно стало поддерживать телефонную связь и с гарнизоном на берегу.

Между пароходной стоянкой и стоянкой новых броненосцев, но на полмили севернее, разместились «Александр II» и «Сисой Великий», тоже имевшие чуть меньшую осадку. Немного севернее «Бородинцев» была оборудована огороженная с четырех сторон прямоугольником растянутых на поплавках противоторпедных сетей позиция для «Дмитрия Донского». Ему предстояло занять ее сразу после окончания своей вахты у разбитого форта. Место, выбранное для нее, позволяло достаточно быстро выйти в море в случае необходимости даже в малую воду. При этом скорострельная артиллерия крейсера с наступлением темноты должна была обеспечивать устойчивость патрульных линий, охранявших основные силы, сооружаемое главное боновое заграждение на западе и «противомоскитную» линию, которой собирались перегородить отмели в устье Обицу на севере.

Тыловики работали не покладая рук. Все стоянки крупных кораблей к вечеру успели обвеховать и оснастить навигационными знаками. Хотя они и имели достаточную глубину для самостоятельного выхода из бухты в залив, из-за мелководья маневрирование в отлив оставалось довольно сложным. Поэтому возле больших броненосцев постоянно держались один-два катера с лоцманами навигационной службы.

С завершением развертывания заграждений и сил его прикрытия, обоз и штаб считались достаточно хорошо защищенными от возможных атак из залива по глубокой воде. Но у северного края оборонительного периметра, ограниченного приливными отмелями Банзу, оставались достаточно широкие открытые пространства на мелководье, куда в малую воду не могли забраться даже катера.

Достаточно надежно перекрыть их только огнем артиллерии не представлялось возможным. Поэтому для выправления ситуации напротив устья реки Обицу затопили пять небольших рыбацких шхун и несколько речных плоскодонный посудин. На палубах за брустверами из камня и мешков с землей разместили наблюдателей, со всем необходимым для сигнализации ночью имуществом, десантные пушки и пулеметы.

А сами остовы, возвышавшиеся над водой, соединили импровизированными заграждениями из найденных в Кисарадзу цепей и толстых пеньковых канатов. Так же растянули в несколько рядов ленты связанных рыбацких сетей, соединив их тросами с самодельными поплавками, чтобы максимально осложнить продвижение японской мелочовки ночью, когда она наверняка активизируется. Днем небольшим судам можно было форсировать это препятствие по извилистому проходу между ним и основным заграждением, хорошо пристрелянным с батарей и с корабельной стоянки. На обоих берегах Обицу развернули полевые батареи и позиции пулеметов, с которых в обязательном порядке пристреляли проход и наиболее угрожаемые сектора.

Чтобы скрыть от противника развертывание всего этого ассортимента, а заодно обезопасить в преддверии ночи свой фланг, сразу после полудня катера устроили импровизированное контрнаступление по мелям в северном, а потом в северо-восточном направлении и заняли отсекающие позиции севернее Содегауры. Одновременно высаженные в Кисарадзу войска форсированным маршем двинулись на север, имея перед собой усиленные передовые дозоры. Едва наткнувшись на организованное сопротивление, они встали в оборону вдоль берега небольшой реки, заняв деревню Анегасаки, между Содегаурой и Итихарой. Катера тем временем вернулись в бухту, целиком сосредоточившись на завершении сооружения защитных заграждений.

Но все равно, район Банзу – Содегаура вызывал наибольшие опасения. Особенно с учетом того, что во второй половине дня с этой стороны снова начали появляться подозрительные мелкие суда, пароходы, катера, шхуны, пытавшиеся обследовать сооружаемую преграду или даже пробраться известными им проходами в мелководье в саму бухту.

На западном фланге заграждений у маяка Фуджими с самого начала оставили довольно широкий прогал в боне. Он был необходим, чтобы иметь возможность покинуть стоянку при необходимости. Предполагалось уже в ближайшее время перекрыть его раздвижными боновыми воротами, обеспечив артиллерийское прикрытие с торчавшего рядом с ним на мели «Анадыря» и разворачиваемых на берегу батарей, в том числе двух прожекторных.

Никакой связи с первой ударной группой по-прежнему не было, но поводом для беспокойства это пока не являлось. Явные признаки ее активности уже зафиксировали, а возникшее отставание от графика в Токийском заливе, скорее всего, не превышает таковое у Небогатова. Его там гораздо сильнее треплет непогодой. Установить полноценное взаимодействие, конечно, было необходимо, но этого предполагалось добиться в процессе продолжения поэтапного штурма. Сейчас просто не имелось соответствующих возможностей.

Радио не действовало, что было вполне ожидаемо, а другими резервными способами воспользоваться не могли. О прямом обмене информацией через аэростаты наблюдения или с помощью сигнальных змеев оставалось лишь мечтать. Погода, мягко говоря, не соответствовала. Даже стихни прямо сейчас промозглый порывистый ветер, сквозь носившуюся в воздухе мельчайшую водяную взвесь никто ничего не увидел бы дальше трех, максимум четырех миль.

Такая видимость не давала шанса разглядеть даже мигание гелиографов, вполне возможно, уже установленных «небогатовцами» на вершинах перевала вдоль железной дороги, шедшей из Дзуси в Йокосуку поперек полуострова Миура. Именно вдоль нее должен был наступать его десант. А морем мы еще владели не достаточно, чтобы из залива Сагами или туда можно было слать депеши посыльными судами.

Хорошо хоть с «Нахимовым» наладили устойчивую светосигнальную связь через захваченный форт на мысе Фуцу. Провод, прокинутый к нему из Кисарадзу еще его прежними хозяевами и в спешке просто рубанутый шашкой на телеграфе в Охори, минеры срастили быстро. А все остальное сохранилось в исправности.

С подбитого крейсера, прикинувшегося «издыхающим львом», доложили о четырех больших пароходах, ушедших мимо мыса Каннон к югу, буквально впритирку к скалам. Причем этот караван настолько удачно скрывался, что ни с «Донского», ни с Фуцу его не смогли разглядеть на фоне берега. Сопровождали ускользнувший отряд или конвой несколько крупных четырехтрубных миноносцев.

Такое известие вызвало недоумение и усилило общую тревогу, поскольку было для всех совершенно не понятным. Оттягивание столь значительных сил в самый напряженный момент с основной арены боевых действий всем казалось не логичным. На попытку бегства и спасения чего-то особо ценного было совершенно не похоже. Главные крепости Токийского залива все еще сохраняли полную боеспособность.

Скорее всего, воспользовавшись заминкой в продвижении к намеченным целям нашей основной группировки вторжения, противник решил напасть всеми наличными силами на ударную группу в заливе Сагами, изначально более слабую. Вполне могло оказаться, что при атаке Тагоэ Небогатов понес тяжелые потери в кораблях от мин и непогоды и сейчас не имеет возможности обеспечить нормальную защиту своему конвою и подранкам. А японцам, в отличие от нас, это стало известно, чем они и спешат воспользоваться.

Предположение, что в этом они задействовали все, или почти все, что есть, косвенно подтверждалось и тем фактом, что в направлении Кисарадзу вскоре прекратились вообще все вылазки. Но, вопреки логике, такое затишье только добавило суеты.

В свете подобных размышлений дальнейшее промедление с атакой главных узлов японской обороны изнутри Токийского залива признавалось недопустимым. Авральную работу по восстановлению боеспособности вспомогательных сил, должных обеспечить прорыв минных полей Йокосуки, подстегнули очередным запросом штаба. Она, собственно говоря, уже и без того подходила к концу.

За первую половину дня на уцелевших прорывателях, посменно выводимых с контрольного траления, успели собрать из ремонтных комплектов и подготовить к работе еще по три запасных трала на каждого, что позволяло надеяться на успешное обеспечение безопасной проводки ударной группы на артиллерийскую позицию в непосредственной близости от укреплений и в самой гавани.

Не сидели без дела и остальные. Захват и последовавший за этим тщательный осмотр батареи на мысе Фуцу, а потом и руин насыпного форта позволил установить примерные границы крепостного минного поля, перекрывавшего северную часть пролива Урага. Тралить его пока не решались, поскольку ничего не знали о состоянии третьего насыпного форта. Старались не приближаться к его скорострельным шестидюймовкам, что сильно сковывало действия дозорных отрядов, все время державшихся северо-восточнее и севернее Йокосуки, вплоть до бухты Негучи, откуда уже видели на холмах окраины Иокогамы.

По результатам их наблюдений, противоминной разведки и анализа добытых документов стало достоверно известно, что на стыке Ураги и Токийского залива за крайней северной линией заграждения пролива, проходящей примерно от мыса Каннон до насыпного форта № 1, мин нет.

Но гораздо важнее оказалось то, что вдоль берега в направлении Иокогамы свободно ходили достаточно крупные и глубокосидящие суда, в то время как при движении на юг, огибая остров Сару, такие же пароходы всякий раз останавливались, ожидая разрешающего сигнала с фортов. Вероятно, там отключалось питание крепостного заграждения.

Следовательно, с большой долей вероятности можно предположить, что между Йокосукой и Иокогамой в прибрежных водах, вдоль и поперек простреливаемых с батарей, никаких заграждений нет. А значит, вторую ударную группу сейчас отделяло от Йокосуки только возможное заграждение у входа в гавани к северу от острова Сару.

Узнав об этом, Иессен предложил воспользоваться для атаки военного порта выявленной «японской торной дорогой». Скорострельной артиллерии там так и не обнаружили. Это давало шанс на быстрый успешный прорыв непосредственно к самой вражеской базе, прямо под дулами тяжелых орудий мыса Нацушимато, не дожидаясь предварительного полного подавления всей береговой обороны. Правда, весьма ограниченными силами.

Но этот шанс мог быть реализован, если флот сумеет связать боем ближайшие к Йокосуке форты. Тогда небольшой отряд легких быстроходных кораблей сможет проскочить в военную и торговую гавани со стороны Иокогамы и высадить десант прямо на пристани. Такой вариант позволял гораздо быстрее овладеть портом и добраться до ближайших к нему батарей посуху. Многократно подтвержденный тезис, что самым надежным средством подавления батарей является десант, хозяйничающий в орудийных двориках, никем не оспаривался.

Ну а дальше предполагалось максимально быстро развивать полномасштабное вторжение с высадкой больших масс войск на причалы, что позволит уже сегодня к вечеру перейти к сухопутной фазе операции, тем самым оказав действенную поддержку полкам, штурмующим перевалы со стороны Дзуси.

Мыс Каннон, являвшийся основным узлом обороны на северном выходе из пролива Урага, расположен значительно западнее и, как подтвердила дневная разведка боем, не сможет защитить Йокосуку от атаки из глубины залива. Фарватер, идущий вдоль восточного берега полуострова Миура и соединяющий ее с Иокогамой, находится за пределами секторов обстрела его батарей. Даже если японцы изловчатся как-то вывернуть свои тяжелые пушки за пределы предусмотренных при строительстве углов поворота, им просто не хватит дальнобойности.

Но батарея на третьем форте вполне доставала до входа в гавани. Вполне могло оказаться, что ее скорострелки, если они уцелели, способны бить в любую сторону. И у них все пристреляно. Так что при проработке плана атаки следовало учитывать еще и этот фактор. Все попытки осторожно проверить степень боеспособности злополучной батареи ни к чему не привели. Действиями наших легких сил удалось только примерно определить границу вод, опасных из-за пушек мыса Каннон. Несмотря на все провокации, насыпной форт № 3 упорно и подозрительно молчал.

Морских сил для немедленной атаки Йокосуки, по мнению штаба, имелось в достатке. Из тяжелых артиллерийских кораблей выведенным из строя оказался только «Нахимов», нарвавшийся на торпеду или мину. А гвардейский «Александр III», самым первым получивший эффектную плюху с фортов, отделался поломанной палубой полубака, да из-за пожара полностью вышла из строя носовая палубная трехдюймовая батарея, размещенная во время ремонта вокруг башни, так и не восстановленной после боя у Окочи. Нарушение работы рулевого привода устранили без последствий. Прочие повреждения были осколочными и вообще никак не сказались на его боеспособности.

Другой «Александр», что постарше, отделался тоже сравнительно легко. По артиллерийской части из больших калибров вышло из строя только ютовое орудие. Не удалось починить еще и две трехдюймовки на палубе. Рулевой привод полностью восстановили, а задраенные казематы от огня не пострадали. Выгоревший командирский салон и часть кают офицеров сулили только определенные бытовые неудобства.

Получалось, что силы, имевшиеся в распоряжении Дубасова, по мощи артиллерии в несколько раз превосходили все батареи в окрестностях Йокосуки вместе взятые и имели теперь готовый к работе тральный караван, способный сформировать основную и резервную линии, поэтому полной авантюрой немедленная атака вовсе не казалась. К тому же считалось, что наши действия из залива будут эффективно поддерживать и войска, обосновавшиеся на западном берегу полуострова Миура и воюющие там с самого утра. В том числе и уже показавшая себя их артиллерия.

Перспективы же, в случае успешного овладения этим важным узлом обороны, открывались просто прекрасные. Полуостров Миура полностью перекрывался десантными силами. При этом японцы, оставшиеся южнее, лишались возможности подвоза подкреплений и снабжения ввиду подавляющего превосходства на море русского флота. В то время как наша пехота получила бы возможность быстрого и постоянного получения пополнений и всего необходимого со своих плавучих тылов, что уже сейчас стянуты в район боевых действий.

Это позволяло, теоретически, уже к утру при поддержке полевой и осадной артиллерии организовать совместное наступление от Йокосуки на форты мыса Каннон, не рассчитанные на оборону с суши. После захвата «пушечного мыса» менее мощные укрепления южной части пролива Урага не смогут долго противостоять совместным атакам пехоты и кораблей, что значительно обезопасит фарватеры, ведущие в Токийский залив, и позволит без излишнего риска подтянуть резервы от Хатидзе. Одновременно с мысом Каннон, при благоприятном ходе событий, предполагалось развивать наступление и в направлении Иокогамы, что фактически откроет дорогу непосредственно на Токио не только по воде, но и по суше.

Однако имелся один маленький нюанс. Категорически требовалось успеть управиться с захватом ключевых позиций в районе Йокосуки засветло. Поскольку, учитывая фанатизм японцев, с наступлением темноты неизбежно начнутся всевозможные пакости в виде вылазок миноносцев и массированных самоубийственных атак всевозможной прочей агрессивной плавучей мелочовки, по типу предпринятых в проливе Цугару и на Цусиме. А потому явно стоило поспешить.

Но имелись некоторые осложняющие факторы. Волна в заливе хоть и оставалась не слишком большой, но сильный порывистый ветер порой забрызгивал оптику дальномеров, даже на высоте артиллерийских рубок, вызывая некоторое беспокойство у артиллерийских офицеров.

Для определения лучшего из возможных вариантов управления стрельбой флагманский артиллерист Берсеньев с бароном Гревеницем провели пробные отстрелы с якоря по вытащенным к мысу Фуцу трем небольшим каботажным посудинам в трех-четырех милях от места стоянки флота. Их расставили на якорях в секторах горизонта, предполагаемых для действия артиллерии у Йокосуки. Результат признали вполне удовлетворительным.

Хоть явственность обозначения мишеней на относительно ровной водной поверхности отличается от таковой на берегу, тем не менее сошлись во мнении, что уверенная корректировка огня непосредственно с мачт стреляющих кораблей все же возможна. Правда, на дистанциях, несколько менее считающихся сравнительно безопасными для атакующих кораблей. И, конечно, если не будет усиления дождя.

Получив доклад об этом, Дубасов просто кивнул. Гораздо сильнее его, как и великого князя Михаила, сейчас беспокоило предстоящее внеплановое разделение армейского контингента, и так изрядно «усохшего» после пропажи гвардейского конвоя. Для успешных действий в Йокосуке и быстрого развития возможного успеха требовались все наличные силы. Но оставить совсем без пехоты уже занятый порт тоже было неразумно. Чисто символический гарнизон, что свезли на берег к двум часам пополудни, просто не имел шансов надежно перекрыть все опасные направления. Следовательно, его придется усиливать и дальше. Но и группировку, выделяемую для Йокосуки, ослаблять было крайне нежелательно. Решали трудно и спорили горячо.

В итоге решили пока оставить в Кисарадзу половину 7-го отдельного Восточно-Сибирского стрелкового полка и оба батальона 30-го Ингерманландского пехотного полка, усиленных полевой артиллерией и пулеметами. Выбрали именно их лишь потому, что транспорты, на которых они размещались, первыми добрались до стоянки, и в данный момент только они и начали высадку.

Сейчас примерно треть личного состава назначенных частей пришла в себя и уже активно осваивалась на новом месте. После перевозки оставшихся их должно было хватить не только для организации хоть какой-то первичной обороны с суши новой стоянки флота, но и для возможных демонстрационно-отвлекающих действий.

Насчет отвлекающих действий – была идея генерал-майора Бернова. Он предложил не ограничиваться примитивным сидением в обороне, а раз уж оказались на противоположном берегу от желаемого, воспользоваться этим для оттягивания возможно большего числа сил гарнизона Токио на парирование потенциальной угрозы нашего наступления вдоль восточного берега Токийского залива.

Из опроса пленных и захваченных документов штаб уже располагал сведениями, что это направление укреплено чисто символически. Следовательно, даже небольшие отряды, отправленные как можно скорее в северном направлении, могут быстро добиться кое-каких значимых результатов. А чтобы не размазывать скудные людские ресурсы тонким слоем, предполагалось максимально внятно обозначить направление возможного наступления захватом переправ через реку Шиизи, рядом с селением Нагаура на семь с лишком верст северо-западнее Кисарадзу, и даже через более крупную Ёро, что впадает в залив у селения Ивасаки вдвое дальше по берегу. Там имелся мост у деревни Гои уже почти возле самой Чибы. Дотуда набиралось уже под два десятка верст от теперешних передовых рубежей. Зато сама Чиба, как крупный железнодорожный узел, в таких обстоятельствах, несомненно, будет укрепляться противником со всем тщанием и рвением, даже в случае прекращения нашего дальнейшего продвижения к нему.

Предложение признали дельным и приняли в разработку. Сразу начали отбор добровольцев, усилив формируемый отряд двумя десятками морпехов из казаков, поскольку вылазка предполагалась верхами, а обратная эвакуация, уже ближе к вечеру, водным путем миноносцами или катерами. Спустя менее часа они уже ушли к намеченной цели, легко прорвав еще не сформировавшуюся линию боевого соприкосновения и разогнав попутно встреченный отряд ополченцев.

Риск в таком дальнем выдвижении столь малых групп, конечно, был, и не малый. Их фактически гарантированно отрежут от главных сил в самое ближайшее время. Но ставку делали на безусловное дневное владение морем. Для большей уверенности на север отправили 1-й и 2-й отряды миноносцев с задачей разведки бухты Явата и рейда Чибы.

Учитывая, что последние нападения на стоянку были именно с севера, предполагали накрыть прямо там всех вредных «москитов», а не давить их поштучно по мере появления в контролируемых нами водах. Надеялись поймать и суда их обеспечения. Однако нашли только одних рыбаков. Зато попутно убедились, что в интересующих нас районах людей с берега забрать возможно.

Морской обороной активно занимались тыловые службы флота с самого утра. Их ответ на запрос штаба о готовности к отражению нападения обнадеживал. Еще дома к этому визиту подготовились максимально основательно, постаравшись предусмотреть все, что только смогли, так что за нее можно было не беспокоиться. Времени для окончательного развертывания средств противодействия атакам с воды и из-под воды должно было хватить. А вот оборону на берегу организовывать еще только начинали. Наметили сектора ответственности для артиллерии транспортов, тянули телефонные линии для оперативной связи, рыли земляные укрепления.

Но даже при такой основательной подготовке риск для гарнизона Кисарадзу оставался нешуточным. Огромные людские ресурсы японской столицы с полуторамиллионным населением, подкрепленные значительными резервами вооружений и промышленным потенциалом, крыть нам было нечем. Однако считалось, что при возникновении критической ситуации принять обратно на пароходы под прикрытием огня их пушек всего четыре батальона в условиях пусть захудалого, но все же порта, большой проблемой точно не будет. Только тогда придется расстаться с частью тяжелого вооружения, но это уже дело наживное.

В конце концов после формирования местного гарнизона для действий у Йокосуки оставались 2 батальона Сибиряков, 17-й Архангелогородский и 19-й Костромской пехотные полки в полном составе. Плюс десантные роты с кораблей и чуть раздерганная рота морской пехоты. Эти войска однозначно привлекались к вылазке на Йокосуку поголовно. Из оставшихся сил и начали отбирать кандидатов в авангардный штурмовой отряд, атакующий в первой волне, и силы поддержки, идущие во втором эшелоне высадки.

Первую волну десанта, состоявшую из морской пехоты и двух сводных рот матросов, набранных из экипажей погибших прорывателей, должны были высадить прямо на причалы торговой гавани большие эсминцы минного отряда капитана второго ранга Рощаковского. Учитывая медлительность японских тяжелых береговых орудий, прорыв в порт быстроходных мелкосидящих кораблей считался возможным еще до полного подавления батарей и очистки прохода от мин. Как показала практика, овладение причальной зоной до подхода крупных сил десанта существенно снижало общие потери при высадке и сковывало действия противника на берегу.

Как следует закрепиться в порту должна была уже вторая волна. Для большей мобильности, ее численность ограничили с таким расчетом, чтобы один, максимум два больших транспорта могли доставить ее на место высадки. Предполагалось, что двух батальонов «сибиряков» будет достаточно. Их задачей станет нейтрализация ближайших к гаваням японских батарей и удержание контроля за причальной зоной до подхода остальных десантных сил.

После недолгих размышлений для доставки сил поддержки на всякий случай выделили сразу четыре вспомогательных крейсера, рассудив, что они и порезвее любого парохода будут и пушек на них побольше. Да и экипажи уже под огнем бывали. К тому же, людей так смогут разместить свободнее, соответственно, высадить смогут быстрее, а потери от обстрела, которого никак не избежать, будут меньше. И если подобьют кого, вынудив вернуться, десант это меньше ослабит.

В случае успешного решения первичных задач, планировалось сразу же перебросить в порт остальные два полка для закрепления на отбитых позициях и развития наступления. Благо переход от Кисарадзу до Йокосуки потребует не больше полутора часов. Если же по каким-то причинам добиться желаемого не получится, эвакуировать передовой отряд и вторую волну смогут те же корабли, что доставят их на место и будут обеспечивать непосредственную огневую поддержку.

Считалось вполне возможным провести десантные суда по пути движения японских пароходов, выявленному эсминцами еще до полудня. Снизить эффективность стрельбы мешающих этому батарей на мысах Нацушимато и Хакодзакитё должны были броненосцы, в то время как крейсеры и часть оставшихся эсминцев обеспечить безопасность от миноносцев и других кораблей противника со стороны Иокогамы и Токио.

Вероятность наличия торпедных батарей в тех местах, считай, в тылу всех оборонительных позиций, считалась исчезающе малой. Просто не было в них смысла на этом направлении. Их ожидали найти где-нибудь на пушечном мысу или на островных фортах, ближе к узостям Ураги с его коварными мелями вдоль восточного берега, сужающими судоходную часть, буквально прижимающими под минный залп.

Пушки острова Сару, наиболее опасные из всего артиллерийского парка, прикрывавшего Йокосуку, не имели возможности стрелять себе за спину, что уже было подтверждено при дневных действиях миноносцев и крейсеров. А укрепления бухты Йокашикаши, по данным разведки, вооружены преимущественно 280-миллиметровыми гаубицами, не слишком опасными для маневрирующих кораблей, что в течение сегодняшнего дня неоднократно доказали практикой.

Несмотря на максимальную спешку, решение множества организационных вопросов растянулось на несколько часов. В результате начало атаки Йокосуки, назначенное на четыре часа дня, перенесли еще на час. А потом снова отодвинули сроки до половины шестого вечера, и все равно не успевали. Однако откладывать далее уже было немыслимо, из опасения не успеть до окончания светового дня.

За полтора часа до этого крайнего срока, еще в самый разгар всех согласований, началось выдвижение на исходные позиции. К тому времени боевой приказ был только-только доведен до командиров кораблей первого ранга и начальников отрядов. Но и они, едва получив соответствующие инструкции от штаба, еще совсем не имели четкого представления о том, что нужно делать.

Прочие вообще шли в бой, глядя на своих флагманов в ожидании разъяснений. И всех их тяготила неопределенность. Принцип «делай как я» в условиях стремительно развивающегося современного боя уже не работал. Только когда начались перестроения, вдоль распадавшейся колонны прошли посыльные миноносцы с пакетами от штаба. Теперь каждый получил нужные бумаги, вот только времени для их изучения оставалось совсем мало. Подобная спешка только добавляла нервов. А ведь еще даже стрелять не начали!

Глава 15

Японцы никак не пытались противодействовать начавшемуся фактически у них на глазах боевому развертыванию. Отмечалось лишь повышение активности обмена световыми сигналами в просматриваемой части побережья. С «Нахимова» и эсминцев, дежуривших в проливе, сообщали о продолжавшемся движении судов противника из Йокосуки в сторону мыса Каннон и далее к югу. Именно к югу, а не назад, к оказавшимся под угрозой портам, что в свете уже начатого нами штурма выглядело странно и подозрительно.

Выйдя из бухты Кисарадзу через узкий проход в заграждении, оставленный у южного берега, рядом с торчащим на мели «Анадырем», десантный караван из четырех вспомогательных крейсеров двинулся почти строго на запад. В полумиле южнее его шли в двух колоннах броненосцы штурмовых отрядов, прикрываемые четвертым и пятым минными отрядами, державшимися уступом в голове. Проштрафившийся «Дмитрий Донской» так и оставался на позиции у разрушенного насыпного форта, обеспечивая светосигнальную связь с «Нахимовым» и Кисарадзу, попутно прикрывая от возможных атак с юга. Отзывать прикрывавшую его и «Нахимова» с самого утра пару «Невок» не стали. Прорыватели, из которых еще после полудня была сформирована завеса севернее бухты, под эскортом бронепалубных крейсеров, закончивших разведку у Иокогамы, спешили занять свои места впереди десантного каравана. С мостика «Богатыря» мерцал ратьер. Егорьев отчитался, что порт почти пуст, и ничего потенциально опасного там нет.

Шли спокойно, разделившись на группы, согласно своим предписаниям. Эсминцы Матусевича и Андржиевского, быстро выдвинувшиеся на позицию в четырех милях севернее острова Сару, начали заводить тралы, готовясь обеспечивать минную разведку на маршрутах движения броненосных отрядов. Они первыми начали движение почти строго в южном направлении, более чем за полчаса до подхода главных сил, обозначив для противника направление начинающейся атаки. Их курс упирался в мыс Каннон, чтобы избежать излишнего сближения с фортами Йокосуки. Оба оставшихся минных отряда, в том числе и все четыре «Украинца» с десантом, быстро обогнав большие корабли, маневрировали неподалеку, прикрывая их действия.

Примерно в 17:30 вспомогательные крейсеры также повернули на юг, находясь в двух милях северо-восточнее мыса Косиба, а оба броненосных отряда достигли входа в протраленную полосу, обозначенную сброшенными буйками, и тоже легли на боевой курс. К этому времени три пары эсминцев-тральщиков уже вышли на траверз мыса Нацушимато, находясь в 30 кабельтовых от него.

До острова Сару от них было всего 23 кабельтова, и его пушки первыми открыли огонь. Японцы сразу начали стрелять двухорудийными залпами, быстро добившись накрытий и перейдя на беглый огонь. Спустя всего пять минут вступили в бой пушки с мыса Хакодзакитё, чьи позиции уже были известны, и из бухты Йокашикаши за островом Сару, до сих пор не стрелявшие. Причем среди тяжелых короткоствольных гаубиц там имелось несколько крупнокалиберных обычных орудий, бивших весьма точно. Тяжелые снаряды рвались опасно близко и довольно часто, порой осыпая палубы и мостики градом осколков.

Оказавшись под обстрелом, тральный караван принял влево, ложась на восточный курс. Одновременно прикрывавшие его эсминцы двинулись на большом ходу к берегу, своим дымом загораживая японским артиллеристам цели. Масло лили в топки котлов не жалея, обильно присыпая все это угольной пылью, так что прицельно стрелять по стреноженным эсминцам-тральщикам совсем скоро стало невозможно.

Более того, даже спускавшиеся следом броненосцы оказались закрыты для части пушек фортов. Видимо, опасаясь, что так русские могут совсем «завесить» свои главные ударные силы и бить по фортам из-за дыма, японцы целиком переключились на коптившие гуще всех эсминцы прикрытия.

Огонь батарей с острова и из бухты был весьма точным, так что 4-й и 5-й минные отряды, не став испытывать судьбу, тоже развернулись и начали отходить на зигзаге в направлении позиции «Дмитрия Донского», чтобы не мешать вести огонь главным силам, уже заканчивавшим пристрелку. Похоже, теперь удалось выявить уже все огневые средства противника и пришла пора привести их к молчанию.

Главный десантный отряд из вспомогательных крейсеров с прорывателями в голове тем временем медленно приближался к Йокосуке с севера. Они не стреляли, крадучись пробираясь во враждебных водах, очень внимательно всматриваясь в волны перед собой и вокруг. Не мелькнет ли перископ или еще какое видимое проявление опасности. Оба бронепалубника, не наблюдая судов противника со стороны Иокогамы, также двинулись к Йокосуке, начав стрелять по фортам и довольно быстро догоняя десантную группу.

Все это вынудило противника перенести огонь большей части своих пушек на северные сектора. Только батареи острова Сару, судя по всему, не имевшие возможности стрелять в том направлении, продолжали посылать залпы по эсминцам уже вдогонку, едва различая в дыму свои верткие цели.

С флагмана, отметив сменившиеся приоритеты противника, приказали миноносцам с тралами и их прикрытию завесить дымом главные силы с юга, поскольку ранее поставленную завесу уже разогнало ветром. Сразу выбросив клубы густого выхлопа из труб, стелившиеся по воде силуэты двинулись назад к Йокосуке, разделяясь на две группы. Отстававшие, уж совсем приплюснутые четырехтрубные поспешно убирали тралы, готовясь к маневренному бою, а остальные шестеро с двумя и тремя трубами быстро набирали ход. Редкие залпы с острова Сару, а потом и тяжелых гаубиц из бухты Йокашикаши они словно не замечали и, размашисто петляя, продвигались в направлении мыса Хакодзакитё.

Остановить их так и не удалось, пока они сами не развернулись на обратный курс, когда тягучий маслянистый смог полностью скрыл русские броненосные колонны от береговых наблюдателей, находящихся восточнее военной гавани Йокосуки. Это лишило возможности корректировать стрельбу по знакам падения своих залпов половину японских батарей, что позволило броненосцам полностью сосредоточиться на укреплениях севернее порта, наиболее опасных для прорывающихся сил.

Расположенные там форты уже явно сдавали. Только вовсе не благодаря искусству корабельных пушкарей. Добиться чего-то подобного при таких условиях видимости всего за четверть часа было просто нереально. Это сказалось то, что примерно с половины шестого, судя по разрывам шрапнели над «окучиваемыми» японскими позициями, их начали обстреливать еще и с тыла. Шрапнель точно была не флотская. Корабли еще только готовились ввести ее в дело, выставляя задержки по трубке по мере уточнения дистанции.

Видя это, Йессен предложил воспользоваться моментом, опасаясь, что наиболее эффективный обстрел японских позиций с тыла может в любой момент прекратиться. Дубасов, после недолгого размышления, дал «добро» и распорядился подать сигнал эсминцам с морской пехотой и матросами на борту и их эскорту. Они как раз откатились на север и находились всего в пяти кабельтовых к востоку от мыса Нацушимато, так что оставалось только увеличить ход, повернуть на юго-запад и ломануться в порт, где и приступить к высадке. А броненосная колонна начала разворот «все вдруг», ложась на обратный галс, чтобы бить как можно круче с севера. Пусть этим увеличивалась дальность, зато исключалась вероятность поражения десантных сил своими же шальными перелетами.

Вторая волна десанта на высокобортных вспомогательных крейсерах к этому моменту еще только миновала мыс Косиба, аккуратно пробираясь за своим тральным авангардом из прорывателей. Мин на своем пути они пока не обнаружили и активно включились в дуэль с батареями. «Богатырь» и «Светлана» держались у них за кормой и старательно опекали, ведя частый огонь всеми калибрами.

Стрельба скорострелок сразу шести крейсеров менее чем с двух миль по мысу Нацушимато, в сочетании с непрекращавшимся обстрелом с тыла и огнем броненосцев по району батарей Хокадзаките быстро расстроила ответный огонь всего западного фланга японской обороны, практически открыв дорогу в торговую гавань.

Всем уже казалось, что дело сделано. Едва достигли бакенов, обозначавших японский фарватер, тральщики-прорыватели, выполнив свою задачу, отвалили в сторону, уводя за собой и бронепалубники. Дальше серьезных препятствий уже не ожидали, а мешаться под ногами у судов с десантом явно не стоило.

Но японцы, как вскоре выяснилось, имели туза в рукаве. Едва начал обозначаться прорыв в порт, они ввели в дело еще одну тяжелую пушечную батарею, размещенную на западном берегу входа в бухту Нагаура, в глубине которой и находилась торговая гавань. Она теперь била прямо в лоб атакующим с минимальной дистанции. Причем из-за плотного обстрела Хакодзакитё, окутавшегося дымом и пылью, ее с броненосцев не видели. Более того, даже из атакующих кораблей, только-только показавшихся из-за мыса Нацушимато, лишь ведущий вспомогательный крейсер заметил, откуда прилетело, и мог отвечать. И тот, после завершения уже начатого им поворота на боевой курс, всего из одной баковой шестидюймовки.

Вокруг головного «Риона», еще только нацеливавшегося в бухту Нагаура, встали высокие всплески, и не только. Сверкнуло желто-рыжим, сразу выплеснув клубящимся, зловеще-бурым вдоль правого борта. Это один из четырех снарядов первого же залпа «из засады» угодил в корпус позади мостика всего в двух футах выше ватерлинии.

Легко проломив обшивку, почти десятипудовый фугас (как позже выяснилось, калибра 240 мм) разорвался в кормовой угольной яме. Вырвав здоровенный кусок снаружи, он разрушил еще и внутреннюю, и кормовую переборки бункера, повредив осколками машину и вызвав возгорание в третьем трюме, забитом армейским имуществом.

Образовавшаяся в борту большая пробоина, нижним краем доходившая до ватерлинии, была очень опасной. Через нее сразу начали захлестывать волны, разливаясь по раскуроченным настилам, густо испачканным машинным маслом, хлынувшим из пробитой цистерны. Хлопотавшие у механизмов люди оскальзывались, пачкаясь во всем этом. Благо машину уже остановили, иначе не обошлось бы без увечных.

Следом за залпом этой батареи открыли огонь не менее двух десятков полевых пушек из окрестностей торговой гавани порта и со станции Таура, казалось, прямо с эшелонов, среди лабиринтов железнодорожных путей. Кроме того, из-под самого мыса Хакодзакитё блеснули высверки залпа с какого-то корабля, стоявшего на якоре. Но все это предназначалось уже головной десантной группе. На эсминцы, к тому моменту миновавшие огневой рубеж этой коварной батареи, разом обрушились десятки мелких и средних снарядов.

Но и это, как выяснилось, было не все. Откуда-то из-за возвышенностей Нацушимато ударило еще не менее двух батарей, в том числе гаубиц, плотно взявших в оборот вспомогательные крейсеры. Судя по плотному накрытию, те как раз достигли заранее пристрелянного ими сектора.

Столь горячий прием, считай на пороге, вызвал замешательство. Под неожиданно точным и опасным огнем шедшие в колонне вторым и третьим «Сунгари» с «Амуром» были вынуждены снизить обороты на винтах и начать осторожно обходить потерявшего ход собрата. При этом они несли потери в собственной пехоте, уже начавшей подниматься на палубы и готовиться к высадке.

Бывший замыкающим в колонне «Кубань» начал подготовку к буксировке «потерпевшего». Для этого он вовсе застопорил ход, что оказалось весьма кстати. Со случайно занятой им самой арьергардной позиции он имел лучший обзор в западном направлении, чем все остальные. Благодаря чему из его «вороньего гнезда» смогли определить район развертывания японских гаубиц, и крейсер сразу сыпанул туда пару бортовых залпов, давших немедленный результат. Накрытая батарея замолчала. А после еще трех залпов с переменными прицелами и целиками заткнулась и прочая мелочь, досаждавшая ополовиненным десантным силам, продолжившим движение. А тут и подмога подоспела.

Егорьев, сразу углядев обострение ситуации, развернул свои крейсеры, спеша прикрыть десант. Описав полную циркуляцию, они вернулись на пройденный фарватер, остановив машины и пустившись в дрейф позади образовавшегося затора, откуда и принялись гвоздить по всему подозрительному, что видели их артиллерийские офицеры с высоты своих рубок на мачтах. Но рассмотреть что-либо за своими кораблями в направлении порта не могли из-за дыма. Даже шедших в атаку видели далеко не всех.

Огрызались, как могли, и эсминцы, уже приближавшиеся к порту. Они отстрелялись торпедами по опасному носителю скорострелок не менее шестидюймового калибра, обнаружившемуся в дыму у Хакодзакитё. Дальность была смешной, а мотивация зашкаливавшей. К тому же непосредственно с входного фарватера порта оппонент открылся взорам с острых кормовых ракурсов. Было видно и линию противоторпедного бона, отгораживавшего его со стороны залива, но не от входа в порт. Так что, несмотря на острые углы атаки, позиция признавалась удобной, чем и воспользовались незамедлительно.

Дорогих «Уйтхедов» не жалели, но целились тщательно и, слава богу, попали. Сигнальщики с концевых четко зафиксировали как сам подрыв одной из самоходных мин под завешенным какими-то лохмотьями ютом японца, так и его быструю гибель. Завалившегося набок противника опознали как старый броненосный корвет «Рюдзе».

Встретить в бою этот раритет, честно говоря, не ожидали. Имелись сведения, что с него даже машины сняли, и он уже почти десяток лет использовался как несамоходный учебный артиллерийский корабль. Видимо, японцев совсем допекло, раз его, как и в Японо-китайскую войну, вместо утилизации выставили в качестве батареи на входе.

После этого продолжавшие рваться в гавань два вспомогательных крейсера получили возможность целиком сосредоточиться на тяжелых пушках Нагауры, чьи мощные брустверы, с которых снесло всю маскировку, теперь видели прекрасно менее чем в полутора милях впереди по курсу. Вместе с нашими полевыми батареями, стрелявшими откуда-то из-за высот западнее Йокосуки, совместным огнем они быстро заставили их молчать. В то время как бронепалубники доклевывали позиции армейских артиллеристов, а форт на Хакодзакитё усердно долбили броненосцы, не давая его гарнизону оглядеться. Противодесантные же батареи на подходах к гавани почти сразу оказались связаны боем на прямой наводке с быстроходным и вертким авангардом.

Теперь уже можно было сказать, что прорыв, хоть и с потерями, но состоялся. Все шесть задействованных в деле кораблей четвертого и пятого минных отрядов в 17:58 уже ворвались в торговую гавань Йокосуки, стреляя во все стороны. Четыре из них сразу ошвартовались к стенке, начав высаживать людей. А два оставшихся нервно елозили по акватории порта, ведя частый прицельный огонь по любым проявлявшимся очагам сопротивления и готовясь к броску в соседнюю бухту.

Однако канал Хаширимизи[18], уходивший на восток и соединявший Нагаура с бухтой Йокосука, в которой размещалась военная гавань, арсеналы и доки, оказался загодя перекрыт предусмотрительными японцами, затащившими в него несколько барж и лихтеров, полностью перекрывших проход от берега до берега.

Когда «Финн» с «Эмиром» подошли к ним, чтобы попытаться вытянуть из прохода, выяснилось, что между собой они связаны цепями, да вдобавок надежно заякорены. Раздернуть такую преграду быстро, нечего было и мечтать. Оставалось поскорее освоиться здесь, а в военный порт топать посуху, либо вокруг мыса Хакотдзакитё, все еще активно плевавшегося огнем, несмотря на страшный обстрел из залива.

Но пока и в этой бухте заняться было чем. Судя по всему, развернутые на позициях возле селения Кинагава, японские армейские батареи тоже изначально готовились отражать возможное нападение именно с воды. Но столь стремительный прорыв сорвал все их планы и пристрелки. Они пока еще не успели развернуть свои стволы в сторону порта, поскольку для этого требовалось выкатить пушки из вырытых для них двориков и разворачивать уже на открытом месте.

Вот только позволять этого эсминцы, почти не пострадавшие от их огня, явно не собирались. Они получили прекрасную возможность бить во фланг и тыл с минимальной дистанции, чем и пользовались. Никакой качки под берегом не было, а новые станки с механической наводкой по горизонту и вертикали позволяли плотно прочесывать довольно скученные японские позиции. До ближайших уверенно дотягивались даже пулеметы, трещавшие беспрестанно. Прорвавшиеся вспомогачи тоже приложились, едва цели открылись для них за скатом прибрежной сопки.

Коллективными усилиями к началу седьмого часа пополудни вся артиллерия западной стороны торгового порта Йокосука оказалась подавлена полностью. А морская пехота и добровольцы, едва сойдя на пристани с узких палуб миноносцев, в яростном, но коротком встречном бою уничтожили пытавшиеся контратаковать со стороны канала две сводные роты тыловых и обозных войск из состава гарнизона военно-морской базы Йокосука и овладели причальной зоной. Хоть их сводный отряд и уступал противнику в числе чуть не вдвое, плотная опека скорострельных и довольно многочисленных миноносных калибров сразу переломила ситуацию в нашу пользу.

Но с ходу продвинуться в направлении арсенала и доков не удалось. Засевшие среди строений японцы частым ружейным огнем быстро охладили наступательный порыв передового отряда. Попытка обойти очаг сопротивления через станцию Таура, а потом городскими кварталами, примыкавшими к ней с востока, также провалилась. Огонь всего пары пулеметов, простреливавших насквозь ровную поверхность пустых железнодорожных путей, с которых японцы уже успели убрать все поезда и бившие еще совсем недавно пушки, не оставлял никаких шансов на успех этой затеи.

Тем не менее, казалось, что рискованный план удался. В порту все шире разливалась трескотня винтовочной перестрелки. Бронепалубники ловили момент относительной безнаказанности, держась немного севернее пустых бухт Йокосуки, и накоротке надежно контролировали выходы из них. Они частили из всех стволов, активно участвуя теперь в добивании батарей на небольшом скалистом куске земли, разделявшем торговую и военную гавани. Ударно-штурмовые отряды броненосцев, развернувшиеся на третий боевой галс, почти застопорили машины, держась в верхней точке своей траектории, и били сейчас по тому же Хакодзакитё только средними калибрами и шрапнелью. Все крупное они перенесли на форты острова Сару и бухты Йокашикаши восточнее Йокосуки. А «Сунгари» и «Амур», к этому времени уже удалявшиеся к югу от усмиренного Нацушимото, стреляли прямой наводкой по хорошо видимым укреплениям на его гребне и полевым батареям в лощине за ним. Весь берег справа молчал, покорно снося их побои.

Правда, вызывал подозрение форт, чьи практически не пострадавшие мощные каменные сооружения и даже частью уцелевшие бревенчатые противошрапнельные навесы над орудийными двориками и постами наблюдения сейчас было прекрасно видно. Но с ним в самое ближайшее время все должны были прояснить десантники, уже заполнявшие палубы в готовности хлынуть на причалы.

Гораздо сильнее беспокоили сопки на мысе Хакодзакитё, что высились слева, совсем рядом, так же увенчанные капитальными береговыми укреплениями. Сейчас их густо затянуло гарью и пылью, и они все реже проявляли признаки жизни. Но яркие проблески выстрелов из чего-то мощного нет-нет да еще вставали круто вверх в буро-серых клубах. Это очень хорошо «замурованные» осакские гаубицы пытались отбиваться от главных сил, но что творится у них прямо под боком (считай под задом), похоже, не видели.

С появлением ополовиненного второго эшелона десанта «Украинцы» и оба их опекуна потянулись к выходу из гавани. Задерживаться в порту под ежеминутной угрозой нового усиления обстрела миноносцам было противопоказано. Поэтому, едва высадив свои войска и убедившись, что о них теперь есть кому позаботиться, оба (точнее полтора) минных отряда двинулись обратно в залив. С их мостиков коротко отмигали ратьеры, передавая эстафету прикрытия пехоты на берегу вспомогательным крейсерам, к тому времени уже подбиравшим подходящие места для швартовки.

Покинув торговую гавань тем же, но уже сравнительно безопасным маршрутом, эсминцы разминулись на входных створах с парой пароходов-крейсеров, возившихся с буксирным концом, а потом и с бронепалубниками Егорьева. Все крейсеры стреляли на оба борта по мысу Нацушимато и батареям на западной окраине военной гавани. Продолжая движение на север, миноносники огляделись вокруг.

Все изменилось. Благодаря отступившему горизонту, впереди, милях в пяти, не меньше, теперь хорошо различались европейские кварталы Иокогамы, раскинувшиеся на холмах северного берега бухты Негучи. А правее, в глубине залива, над тонкой белесой полоской штормовой мглы серели крапинки парусов кого-то мелкого, но не в меру любопытного. На северо-востоке, в двадцати пяти кабельтовых густо дышали угольным дымом и медленно ползли почти строго на юг две короткие, сомкнутые колонны броненосцев Чухнина и Йессена, окруженные всплесками, но не имевшие никаких видимых повреждений. На правом траверзе вдали едва угадывался дымящий трубами силуэт «Донского», а чуть ближе и южнее торчал горб недостроенного второго острова-форта. За кормой на юге и юго-востоке, закрытые пылевыми тучами от многочисленных разрывов, едва просматривались позиции японских батарей центральной и восточной части Йокосукского укрепленного района, стрелявших уже совсем редко. Остров Сару за всем этим вообще не угадывался. Зато в пасмурной мгле левее и еще дальше, где находился мыс Каннон и дымно-пылевой шлейф уже успевал растрепать рвущийся с океана ветер, тоже сверкали вспышки выстрелов. Но из-за большой дальности стрельба оттуда была явно бесполезной. Хотя и напрягала. Особенно тем, что дневная разведка не выявила в этом районе позиций, способных так далеко завернуть свое жало на запад. Опять сюрприз!

Уходящие эсминцы и готовившиеся высаживать пехоту вспомогательные крейсеры пытались при помощи световых сигналов связаться с нашими полками, которые должны были наступать от Дзуси, но на всех склонах заросших лесом гор, видимых с воды от восточного берега полуострова Миура, не было ни одного ответного проблеска. Вообще никакого шевеления там не видели. Только район командных возвышенностей северо-западнее порта, примерно в двух милях от входа в бухту, резко выделялся на общем фоне. Там серые шапки шрапнельных разрывов и бурые дымные султаны на склонах обильно пачкали осенние пейзажи. Явно шел жаркий бой. Однако понять, где наши, а где японцы, никакой возможности не имелось.

Когда уже перестали надеяться получить ответ, откуда-то из этих разрывов замигал фонарь. Но едва начавшись, сигнализация прекратилась. Разобрать то, что успели увидеть, не удалось. Только после довольно продолжительного совещания сигнальщики предположили, что с берега передали «нуждаемся», но с ошибками и без последней буквы. А через какое-то время оттуда же взлетели, одна за одной, две сигнальные ракеты белого дыма. В своде сигналов такого не было, и что это могло означать, никто сказать не мог.

Вскоре с мачты «Амура» сообщили, что на видимом из гавани отрезке тракта, уходящем из Йокосуки на северо-запад вдоль железной дороги, на какое-то время показалась пехотная колонна. Но она быстро скрылась за строениями станции Таура, и русские это или японцы – разглядеть за дымом просто не успели. Стрелять по ней не стали, опасаясь накрыть своих. О чем-то же пытались совсем недавно сигналить с берега.

А ситуация начала меняться. В разгар высадки 1-го батальона 7-го Восточно-Сибирского пехотного полка с «Амура» и «Сунгари» японцы возобновили обстрел гавани. Началось все с пулеметов, «прорезавшихся» со стороны форта Нацушимато. Это было довольно далеко, а потому не столь опасно. Но совсем скоро самураи ввели в дело и полевые батареи, похоже, развернутые за сопками взамен подавленных. Они явно стояли на заранее подготовленных позициях, оборудованных хорошей связью, и имели корректировщиков. Накрыли сразу. Да и в дальнейшем били точно, отслеживая все наши движения и оставаясь совершенно недоступными для морских пушек любых калибров.

Едва начавшаяся переправка на берег пехоты шла теперь под градом смертоносного металла, все гуще сыпавшегося со всех сторон, что вызывало большие потери еще на палубах и трапах, перекинутых на причалы. Едва успевали оттаскивать раненых и убитых, из-за чего темпы высадки резко упали. К тому же решимости ломиться в лабиринты портовой застройки, за которыми маячили кварталы с ярко выраженной чужой архитектурой, это никому не добавляло.

Одновременно резко усилились атаки, как со стороны военной гавани, так и с юга, и даже с запада. А попытка доставить войска с двух отставших вспомогательных крейсеров, все еще стоявших у Нацушимото, провалилась. Отправленная на весельных шлюпках с «Риона» и «Кубани» 1-я рота 2-го батальона «сибиряков» так и не смогла войти в бухту из-за плотного перекрестного пулеметного огня с обоих берегов. Причем эти пулеметы были не видны корабельным артиллеристам, а из раскачивавшихся шлюпок заставить их молчать – нечего было и мечтать.

Видя невозможность прорваться в гавань на веслах, командир роты капитан Постников решил высадиться на входе в порт, используя для этого причалы рыбацкого селения, обнаруженные в глубине бухты Кинагава. Но едва достигли тех пристаней, почти в самой вершине далеко вдававшейся узкой заводи, и рванули от них по берегу в обе стороны, чтобы зачистить зловредные пулеметные позиции, угодили под залповый ружейный огонь.

Когда огляделись, поняли, что уперлись в хорошо оборудованные полевые позиции не менее двух полнокровных рот, засевших на прибрежных возвышенностях выше хлипких, едва ли не картонных домишек, жавшихся к самой воде. Вскоре оттуда зачастил еще один пулемет, лишив возможности не только атаковать намеченные первоочередные цели, но даже и предпринять обходной маневр в южном направлении для соединения с войсками в порту. А подавить эту хитрую оборону с моря не давали возвышенности. Открытой оставалась только дорога назад, к шлюпкам.

В отличие от русских, оказавшихся теперь зажатыми на двух небольших участках берега, японцы по-прежнему могли свободно маневрировать силами и скрытно подтягивать войска по дорогам и тропам. Это невозможно было отследить в лесном массиве, покрывавшем гряду холмов, тянувшихся вдоль всего западного берега бухты Нагаура, и в плотной застройке городских окраин, а также станционных и портовых складов. Благодаря этому, они очень быстро получали большое численное преимущество на едва намечавшихся направлениях атак высаживающихся, легко отражая их. При этом огонь полевой артиллерии и пулеметов все время усиливался, несмотря на частую ответную стрельбу с палуб как прорвавшихся, так и застрявших на входе кораблей.

Под этим натиском десант, едва начав продвижение, был вынужден отступить назад к транспортам, заняв оборону в прилегающих строениях в зоне доступа флотских пушек. Там поднакопили сил, но, несмотря на их плотное прикрытие, снова продвинуться вперед не удавалось. Соответственно злосчастные батареи все так же оставались недоступными ни с воды, ни с суши, а потери неумолимо росли.

Командир первого батальона полковник Панфилов, командовавший высадкой, оценив сложившуюся ситуацию, понял, что под таким плотным огнем выгрузка тяжелого вооружения и дополнительных сил в порту невозможна. А без этого, с наскока всего двумя уже потрепанными батальонами, без собственной артиллерии на берегу, занять даже ближайшие японские форты было абсолютно не реально. Так что о возможности полного подавления береговой обороны в ближайшей перспективе речи пока не шло, о чем и распорядился передать старшему командованию через «Риона» с «Кубанью».

За их возней у входа напряженно следили с броненосцев, так что неприятное известие достаточно быстро достигло начальства. Тем не менее, держа в уме те полтора часа, что нужны транспортам для перехода от Кисарадзу до Йокосуки, и видя начатую перевозку войск с подранка и его «эвакуатора» шлюпками, Дубасов посчитал все еще возможным добиться перелома в ситуации. Он приказал вызвать конвой с основным армейским контингентом, отправив вернувшиеся из порта миноносцы и освободившиеся прорыватели для их встречи. Еще оставалась надежда, что по мере наращивания группировки на берегу, чаша весов все же качнется в нашу сторону.

Но спустя полчаса, получив очередной неутешительный рапорт из порта, он все же вынужден был скомандовать «отбой». Хотя все японские береговые батареи западной и центральной части Йокосукского укрепленного района молчали, а русский флот полностью контролировал подходы к Йокосуке, обеспечив доставку в порт и его ближайшие окрестности почти двух батальонов, не считая морской пехоты, стало ясно, что штурм провалился. Войскам, обосновавшимся еще утром на западном побережье полуострова Миура, судя по всему, так и не удалось прорваться к городу, и это стало критической каплей, обрушившей все.

К тому времени удовлетворение постоянных срочных запросов вспомогательных крейсеров о поддержке пехоты, избиваемой на берегу, с прикрытием которой они явно не справлялись, не позволяло вести достаточно плотный огонь по береговым укреплениям. К тому же, как выяснилось, стрельба броненосцев с предполагаемых планом дистанций была недостаточно эффективна, а подавляющее действие шрапнели и даже доработанных сегментных снарядов на японские укрепления вообще оказалось минимальным. Это резко контрастировало с результатами аналогичных стрельб при штурме Сасебо.

Как только противник смог привести к молчанию все русские батареи, бившие ему в спину, форты начали оживать. Вероятно, они были доработаны основательнее, чем те японские береговые крепости, с которыми приходилось иметь дело ранее. Пока еще это было не столь опасно, но вряд ли так будет продолжаться долго.

Вдобавок, в дополнение к тревожным докладам Панфилова, пришло еще и сообщение от «Нахимова», из-за своей вынужденной позиции выполнявшего рискованную роль передового дозора в Ураге. С него доложили о множестве дымов, показавшихся в проливе с южных румбов. Явно возвращался японский флот.

Хоть он, насколько пока было известно, и состоял всего лишь из вооруженных пароходов да легких минных сил, в условиях приближавшейся ночи это было достаточно опасно. Особенно учитывая тот факт, что караван хрупких транспортов, исполняя приказ своего адмирала, как раз только-только выбрался через игольное ушко прохода в бонах и начал движение на запад. Пока развернутся да обратно протиснутся… А из охраны при них лишь старичок «Донской» да два отряда эсминцев. Явно недостаточно. Если японцы успеют навалиться всем скопом, коли не сомнут, так обойдут такой жидкий заслон и непременно учинят кровавый погром в обозе.

Тянуть их всех сюда тоже не вариант. Поскольку схема минных заграждений Ураги была неизвестна, лишенные свободы маневра русские отряды не могли перехватить и уничтожить противника на подходах. Значит, с наступлением темноты следовало ждать новых сильных атак, которые, оставшись у почти разрушенной, но так и не павшей Йокосуки, придется отражать на неподготовленных позициях, да еще и с недобитым врагом в тылу.

Учитывая это, выбора не оставалось. Скрепя сердце, Дубасов приказал начать срочно принимать десант обратно на вспомогательные крейсеры и отступать из порта. А флоту всемерно прикрыть амбаркацию и готовиться отходить уже проверенным маршрутом в Кисарадзу.

Получив это распоряжение, «Амур» с «Сунгари» открыли сильный заградительный огонь по портовым строениям и предполагаемым японским позициям, что несколько ослабило давление и позволило пехоте вернуться на причалы, уже изрядно оглоданные шрапнелью и шимозой своих хозяев. С собой тащили всех раненых и даже убитых, кого смогли подобрать или успели откопать из-под завалов.

Картина разрухи вокруг пугала. В безудержном стремлении разнести в пыль пришлых чужаков, японцы не щадили и ничего своего. Всего за час боев в порту и вокруг него были потоплены, большей частью японским огнем, все баржи, буксиры, боты и прочая мелочовка. Краны и другие погрузочные устройства утратили лаконичную прямоту геометрических линий функциональных стальных конструкций, раскуроченных снарядами. Склады и портовые мастерские торговой гавани, так же как и станция Таура, тщательно обрабатываемые артиллерией сразу обеих противоборствующих сторон, лежали в руинах и разгорались все сильнее. Среди городских кварталов в нескольких местах тоже вставали столбы дыма. Шальные снаряды, наши и японские, частенько рвались и в жилой застройке.

К сожалению, добраться до гавани военного порта Йокосуки так и не удалось. Но от огня палубных пушек с минимальных дистанций вдоль канала и от входа в бухту (но оттуда уже не прицельно, просто сквозь дым) серьезно пострадали мастерские и два больших миноносца, стоявшие у стенки казенной верфи в достройке. Они стали приоритетными целями и затонули после нескольких прямых попаданий. Досталось также портовым плавсредствам и части построек минной гавани. Злополучная гирлянда барж, перекрывавшая канал между бухтами со стороны торговой гавани, тоже легла на грунт многократно простреленная насквозь. При этом почти новые стальные посудины плотно сомкнули борта, образовав подобие моста с чуть подтопленной серединой. Там вода едва поднялась над настилом палуб. Крупных судов в обеих бухтах военно-морской базы Йокосука в момент атаки обнаружено не было. Возможно, они скрывались в глубине военной гавани, полностью осмотреть которую так и не удалось.

Уже в сумерках вспомогательные крейсеры, в том числе и справившийся с повреждением «Рион», приняли на борт последние отряды пехоты и покинули порт, уходя той же дорогой, что и пришли. Батареи провожали их огнем, но теперь скорость «гостей» не ограничивалась тральным караваном, так что хотя бы иногда все же удавалось уклоняться от накрытий.

Максимально быстро продвигаясь вдоль берега на север, с них видели начало встречного боя наших и японских эсминцев, развернувшегося между насыпными фортами и мысом Каннон, и атаки бронепалубных крейсеров, отсекавших упорно рвавшиеся вперед вражеские минные отряды и вспомогательные крейсеры от броненосцев восточнее мыса Нацушимато.

Глава 16

При свете угасавшего дня русским еще удавалось пресекать опасные броски разъяренного противника. Однако быстро темнело, чем японцы явно собирались воспользоваться и продолжали напирать, без устали выискивая слабые места в достаточно тонком внешнем оборонительном периметре. Беспорядочная свалка маневренного боя постепенно смещалась к северу, становясь все менее управляемой. Но удача в тот вечер отвернулась от сынов Ямато. Их финальную торпедную атаку, казалось, уже состоявшуюся, сорвал «Дмитрий Донской».

Старый крейсер с приданными ему двумя миноносцами тихо простоял на своей позиции севернее разрушенного насыпного форта всю вторую половину дня, а потом и весь штурм Йокосуки. После знатного фитиля от начальства за допущенный обстрел стоянки никакой промежуточной информации до них не доводили. Приходилось довольствоваться тем, что видели. Обустройство поста наблюдения на руинах прошло в рабочем порядке, так же как и налаживание устойчивой узконаправленной светосигнальной связи с батареей на мысе Фуцу и с «Нахимовым» через нее или репетичные корабли, роль которых исполняли миноносцы. Катера в такую погоду, хоть и добрались до него, откачавшись и отдышавшись, старались больше не высовываться из-за высокого борта.

Уже ближе к вечеру с завистью проводили уходящие в бой корабли, приняв с флагмана лишь профилактический «втык» на тему «бдеть и не пущать!». Потом пытались разглядеть, что происходит на западе, где азартно гремели пушки. Но хлесткая мельчайшая морось, мельтешившая над заливом и мешавшаяся с дымами, загораживала почти все. Мелькавшие в ней размытые силуэты эсминцев ничего не проясняли.

Только после шести часов пополудни, когда видимость начала улучшаться, разглядели свои броненосцы. Судя по тому, что они имели возможность вести частый огонь, почти не двигаясь с места, решили, что наша берет. А когда от Йокосуки проскочили назад миноносцы и сразу после этого за спиной из бухты начали вытягиваться пароходы с оставшимися силами десанта, порывались даже сопроводить их, но эту функцию уже взяли на себя тоже подскочившие с запада «Украинцы», попутно отмигав, как обрубив – «держать позицию!»

Но потом обрадовали, сообщив, что десант уже бьется в самом порту, а «Донской», скорее всего, будет обеспечивать перебазирование на новое место пока остававшихся на стоянке тылов. Ему в помощь от Йокосуки уже выслали отряд ставших не нужными прорывателей, чьи силуэты, спешившие в сторону Кисарадзу, уже четко обрисовались на северо-западе. Но это еще не точно.

Такие новости вызвали немалый ажиотаж, но, как оказалось, праздновать победу было еще ой как рано! Не успели поделиться ими с «Нахимовым», тот огорошил сообщением о множестве больших судов и миноносцев, поднимавшихся проливом Урага в залив. Все это тут же ретранслировали на группу встречающих, одновременно готовя старичка к бою и выдвижению на перехват. В том, что вместе с эсминцами смогут отразить атаку, если она состоится засветло, не сомневались. Тем более что навстречу вполне успевали еще и крейсеры Егорьева, тоже двинувшиеся от Йокосуки. Так что поводом для возвращения конвоя, а значит, и отмены высадки остальных сил, она точно не станет.

Однако адмиралы, видимо, имели иное мнение на этот счет. Едва винт под кормой старого броненосного фрегата начал баламутить воду, снова приняли уже осточертевший семафор «держать позицию!». Одновременно свой приказ получили и транспорты, начавшие разворачиваться обратно в бухту. За их неуклюжей возней наблюдали с тревогой, поскольку на юге серый горизонт явно начал темнеть, пропитываясь угольной копотью. Враг был близок и многочислен!

Совсем скоро из артиллерийской рубки доложили, что видят цель. Большой вооруженный пароход огибал мыс Каннон. За ним еще суда, но пока не разобрать. Дальность до головного 32 кабельтова. Командир приказал начать пристрелку. Все, что видели, сразу передавали дальше на ближайшие миноносцы морзя прожектором. Чтобы и с приближавшихся крейсеров и с достаточно далеких броненосцев могли разобрать без ретрансляции. При этом стреляли, стреляли, стреляли.

С самого начала этой схватки функция «Донского» свелась к встрече все новых и новых пришлых. Бывало и попадали, но темные серые туши, беспрестанно выползавшие из мглы на юге, глотали это, даже не вздрогнув, величаво уходя дальше к западу и по непонятной причине не ввязываясь в бой. Собачью свалку миноносцев, вцепившихся друг в друга между фортами, наблюдали со стороны в готовности отсечь огнем чужаков, если те вырвутся оттуда в сторону стоянки. Возвращавшиеся главные силы с головной десантной группой надежно закрыл своей быстроходной парой Егорьев.

Солнце в тот день ушло за горизонт где-то за сырыми тяжелыми тучами под аккомпанемент выстрелов, гремевших над северным устьем пролива Урага. Уже в густых сумерках броненосцы со своими подопечными проследовали мимо первого форта и его бессменного стража, правя к проходу в боне. Вот тут и настал черед старичка реабилитироваться за досадный утренний прокол.

Со своей позиции с «Донского» видели, что все наскоки удалось отразить, и японцы, казалось, откатились к разгромленной базе. Но совсем скоро выяснилось, что они просто выискивали возможность подобраться незаметно. Когда шесть больших истребителей и два вооруженных парохода отделились от основной их группы и вновь двинулись к едва ползшим на восток нашим броненосным отрядам, на крейсере дали ход, положили руля, чтобы привести цели себе на траверз, и открыли огонь полными бортовыми залпами. При этом на фоне вечерней зари и всполохов набравших силу пожаров в порту прекрасно видели тех, в кого стреляли, в то время как атакующие корабли никак не могли его разглядеть в темной восточной части горизонта.

Японцы медленно поднимались от второго и третьего фортов, стараясь слиться с полосой мглы и клочьев жирного угольного дыма, сгоняемого ветром к полуострову Босо. Но этот дым вовсе не закрывал их от наблюдения с позиции за островом-фортом под номером один, а избранный ими курс открывал почти полную бортовую проекцию при оптимальной дистанции, так что, по сути, они сами лезли в прицел.

Первый же залп был точен. Тусклыми рыжими вспышками отметились не менее двух прямых попаданий в головного. Этот неожиданный выпад сразу поддержал и «Нахимов», до этого целый день тихо просидевший на своей мели. Его позиция так же позволяла вести прицельный огонь всем бортом. Правда дальность была значительно больше, хотя тоже в пределах уверенного поражения целей.

Показать его боеспособность уже не опасались. Считалось, что сгустившиеся сумерки позволяли больше не опасаться обстрела с грозного пушечного мыса, на виду у которого подранок торчал с самого утра. До его батарей было более трех миль, поэтому признавалось маловероятным, что с фортов смогут верно определить расстояние всего лишь по вспышкам дульного пламени. А для защиты от минных атак, вкалывая весь день как проклятые, успели подготовить боны, которые оставалось только вытащить катерами из-за корпуса, да заякорить на местах. Много времени это не займет, даже если волна не уляжется, а защиту обеспечит вполне надежную.

Оказавшись под внезапным и точным фланговым огнем, японцы сломали строй, вынужденно уйдя к своему берегу. Но, отказавшись от атаки главных сил, они быстро перестроились и атаковали своих обидчиков. Это оказалось неожиданностью для русских, решивших, что им удалось прогнать супостата. Наблюдатели с «Донского» увидели три истребителя, выскочивших из полосы плохой видимости прямо ему в левый борт, только когда те уже кренились в развороте, занимая позицию для торпедного залпа.

Открытый с опозданием огонь не смог предотвратить пуска торпед. Повезло, что ход успели набрать. Вполне возможно, что только благодаря этому ни одного попадания не случилось. Где прошли мины и сколько их было, в густых сумерках да среди толчеи волн даже не видели.

Но, дав первый залп, японцы даже не думали уходить. Они продолжали сближаться и явно не намерены были отпускать свою жертву, начав обходить крейсер с обоих бортов, быстро нагоняя. Теперь уже их низкие силуэты сливались со сгущавшейся сырой тьмой, совершенно бесследно поглощавшей все выпускаемые снаряды. Искр, летевших из труб, да пенившихся бурунов под форштевнями не хватало, чтобы захватить цели оптикой прицелов. Новых попаданий не было, а отвернуть некуда! Лишь стремительная контратака все так же державшихся неподалеку «Громящего» и «Видного», с только что присоединившимся отрядом Матусевича, не позволила противнику уверенно прикончить заслуженного, но не особо изворотливого ветерана.

Оба охранника, весь день томившиеся без великих дел, уверенно рванули в атаку, едва почувствовав поддержку у себя за спиной. Однако, к удивлению всех на палубах и мостиках, три миноносца 1-го минного отряда проявили в этой стычке несвойственную им скромность, даже не попытавшись вступить в перестрелку. Наоборот, с началом боя старались незаметно проскочить за спиной других наших кораблей.

Предположив, что они имеют повреждения, запросили, нужна ли помощь, но ответа не получили. А совсем скоро и вообще потеряли их из вида в ночи. При этом никак не могли отделаться от ощущения, что сделано все было умышленно.

Объяснялось такое их поведение просто. Поставленная Матусевичу задача по осмотру форта № 3 не терпела огласки, точно так же как и дальнейших отлагательств. Его отряд отправили на задание, едва главные силы и десантный конвой миновали свое заграждение у стоянки в Кисарадзу.

В штабе посчитали, что именно сейчас от нас не ждут никаких агрессивных выпадов, поэтому подобная вылазка вполне реализуема. Тем более что силуэтами эта троица была похожа на японцев и боевого опыта набраться успела. Спешно приняв на палубы морпехов, они рванули на запад, почти сразу уткнувшись в пару бдительных новобранцев, опекавших «Донского» с «Нахимовым». Те их сопроводили, благодаря чему очень вовремя оказались как раз там, где нужно.

Атаковать «Нахимова» столь же внезапно японцам не удалось. Он был своевременно предупрежден о приближении противника сигнальной вахтой, обосновавшейся на развалинах форта. Четыре десятка матросов, набранных с «Анадыря» и погибших прорывателей, при двух пулеметах и прочем нужном имуществе перевезли туда еще днем, едва стихли взрывы и погасли пожары. Остаток светлого времени они потратили на организацию обороны. Отдавать японцам назад эти развалины очень не хотелось. Слишком уж хороший вид с них открывался.

Они и обнаружили проходившие мимо три миноносца и два вспомогательных крейсера, сразу подсветив их ракетами. К этому моменту японцам предстояло пройти еще почти полторы мили до своей цели. Получив своевременное целеуказание, комендоры подбитого крейсера на фоне отсветов пожаров в Йокосуке различали силуэты приближавшихся кораблей, даже после падения ракет.

Открыв огонь по обоим вспомогательным крейсерам одновременно, удалось быстро добиться попаданий, вызвавших пожары. После этого накрытия не прекращались даже после того, как японцы прервали атаку и ушли к югу, перестав проецироваться на фоне зарева. В итоге ни один из вооруженных пароходов так и не приблизился на дальность уверенного минного выстрела.

Зато истребители, с самого начала укрывавшиеся в их дыму, смогли незаметно подобраться в темноте и выпустить несколько торпед. Сколько их было – не известно, но две утром нашли застрявшими в остатках противоторпедной сети. Отстрелявшись, миноносцы не ушли, а продолжили кружить рядом и периодически освещать «Нахимова» ракетами.

Ответный огонь немногочисленных трехдюймовок и нескорострельных устаревших орудий был малоэффективен. А вот почти постоянное освещение, обновлявшееся в течение получаса и все время дополнявшееся вспышками залпов, выдало место крейсера артиллеристам с мыса Каннон.

Вскоре оттуда последовали первые залпы. Однако приличная дальность и неудобства ночной стрельбы на довольно солидную дальность не способствовали высокой точности. Но, судя по всему, японцы корректировали стрельбу. Всплески постепенно приближались. Как только тяжелые фугасы стали падать в непосредственной близости от крейсера, они ушли, а неторопливый обстрел продолжился.

Крепостные артиллеристы были уверены, что «Нахимову» некуда деться, поэтому стреляли, не особо напрягаясь. А может, просто вносили коррективы после каждого выстрела. Так или иначе, снаряды падали по одному, в среднем через каждые три-четыре минуты. Не сказать, чтоб часто, но неизменно в опасной близости. Хоть за стеной усилившегося дождя вспышек дульного пламени и не видели, судя по уже хорошо знакомому вою, который предшествовал образованию каждого всплеска, их высоте и значительному разбросу, определили, что бьют 280-миллиметровые гаубицы.

Для неподвижного корабля это было достаточно опасно. Даже при их неприлично большом рассеивании, осколки порою цокали по бортам и надстройкам. Да и вероятность прямого попадания оставалась достаточно высокой. Случись такое – тонкие палубы не смогут задержать падающий почти отвесно снаряд и защитить нежные внутренности от тяжелой стальной бомбы, под пробку забитой шимозой. О том, что там может натворить эта колотушка, до двадцати пудов весом, страшно даже подумать! Осознание угрозы мотивировало к активным действиям. И действовали.

На батареях ошибались, надеясь на обреченность жертвы. В течение дня, работая изнутри, постоянно откачивали воду. К тому же, отдав якоря, стравив за борт якорные цепи и перетаскивая прочие тяжести в корму, удалось облегчить нос. Одновременно снаружи со шлюпок, снова используя водолаза, смогли вполне прилично закрыть пробоину вторым пластырем, усиленным деревом и даже бетоном.

Это позволило уменьшить поступление воды и частично осушить первую кочегарку и носовые погреба даже ручными водоотливными средствами. Причем все время следили за сохранением крена, чтобы не вызывать подозрений. А с началом вечернего прилива пустили в действие вспомогательный котел и принялись уже вовсю качать воду, чтобы подвсплыть. Едва дождавшись сумерек, начали разводить пары и в котлах второй кочегарки. А вскоре и пострелять довелось.

К началу бомбардировки уже имели в действии два главных котла и пробовали проворачивать машины на заднем ходу. Хоть пик прилива к тому времени и миновал, облегчившийся корпус заметно приподнялся, и к половине девятого часа вечера удалось соскользнуть с грунта, аккуратно выпятившись из-за своей противоминной ширмы.

Как только получилось сойти с мели, уведомили батарею на Фуцу об успехе, запросив помощи в проводке до стоянки флота. Оттуда новость ушла на «Урал». Штаб обещал прислать эскорт, приказав до его подхода оставаться неподалеку от прежней позиции, чтобы не разминуться или, не дай бог, не пострелять своих в наступившей темноте.

Но ждать охранников, находясь под огнем, капитан первого ранга Родионов посчитал слишком опасным. Сотрясения от собственной стрельбы, а потом еще и от близких разрывов и волны уже и так не лучшим образом сказались на результатах экспресс-ремонта. Течь усилилась, так что по его приказу, боясь окончательно обрушить заделку, осторожно переползли в направлении форта. Собрать развернутые с таким трудом противоторпедные сети даже не подумали. Не до того было. Лишь бы не влезть в них да не намотать на винты.

Пытались оповестить через батарею начальство, но не получилось. А связаться с постом на занятых развалинах искусственного острова, до которого было ближе, не рискнули. Сигнализацию могли увидеть и из залива. Поэтому на свой страх и риск двинулись дальше, так и не дождавшись сопровождающих. При этом катера все время держались под бортом, закрываясь корпусом крейсера от волн.

Осторожно набирая ход, правили в обход отмели, идущей на запад от мыса Фуцу. Но уже через десять минут бетонная заделка не выдержала. Видимо, все же дала трещину еще на прежнем месте стоянки, а теперь на ходу ее окончательно проломило. Насосы не справлялись. Нос начал быстро погружаться. Понимая, что до Кисарадзу так не дойти, Родионов приказал опять поворачивать вправо на мелководье.

На грунт вышли мягко, почти без толчка. Несмотря на большой риск, сразу отправили катер к берегу, чтоб определиться с местом и попытаться связаться со своими постами. Когда он вернулся, выяснилось, что «Нахимов» оказался прямо напротив форта № 1, всего в семи кабельтовых южнее его. Получалось, что от прежнего места смогли отбежать лишь на милю. То есть из зоны возможного обстрела с пушечного мыса так и не вышли. Да вдобавок его борт больше не закрывала противоторпедная сеть. Но зато теперь японские снаряды все с той же регулярностью безобидно рвались в темноте на юго-востоке.

Связаться с берегом не удалось. Сигналов с катера, заливаемого волнами, с форта так и не разглядели. А с крейсера пользоваться светосигнальной связью опасались. Японцы наверняка шарились где-то рядом. Пытались по радио докричаться до штаба, чтобы сообщить о смене места дислокации. Но получилось далеко не сразу. Только после нескольких повторов наконец удалось продавить короткую телеграмму, удостоенную положенной квитанции о получении.

Почти сразу после этого пришел запрос о состоянии корабля, а также об итогах дневных наблюдений за противоположным берегом пролива Урага. Но ответить на него уже не успели. Где-то на западе сверкнуло ярко-желтым, размытым расстоянием и сеявшейся с неба водой, гоняемой ветром. А спустя почти полминуты докатился грохот взрыва, приглушенный плеском волн и гулом терзаемого рангоута. В той стороне сразу началась сильная стрельба, и эфир заполонило помехами.

На случайную пальбу совсем не было похоже. Слишком долго и интенсивно. Явно начался бой. На мостике недоумевали – что бы это могло быть такое?! Берег на юго-западе вовсю мигал огненными зарницами. Судя по пеленгам, с мыса Каннон в кого-то заполошно стреляли. Появились белесые проблески электрического света, какие бывают от шарящих по воде лучей прожекторов.

Так шла минута за минутой. Казалось, что это зарево вот-вот разольется во все стороны. Вроде даже видели какие-то отблески севернее, хотя, скорее всего, показалось. На «Нахимове» все замерли в напряжении, в готовности немедленно открыть огонь, однако не довелось.

Все там же, на западе, сверкнула еще одна вспышка, не хуже первой, и стрельба резко оборвалась. Словно взрывы были сигналами к началу стрельбы и ее прекращению. Снова только шторм, тьма да размеренное дыхание механизмов. Но переговоры по радио было невозможно вести еще долго.

* * *

Миноносцы «Громящий» и «Видный», отбив у японцев «Донского», оставить его одного уже не решились. Поскольку тот уже имел приказ «идти в Кисарадзу», они проводили его до входных ворот гавани, передав на попечение брандвахте, где сами получили новое задание. Теперь требовалось обеспечить охрану «Нахимову», сумевшему самостоятельно отбиться от миноносцев, а потом еще и сняться с мели, и собиравшемуся теперь присоединиться к флоту на его стоянке.

Его позиция была известна, к ней и двинулись. Еще даже не выйдя из-за мыса Фуцу, с мостиков миноносцев увидели на юге белые точки опускавшихся осветительных ракет и услышали доносившуюся оттуда стрельбу. Огибая развалины форта, подали ратьером свой опознавательный и получили отзыв, а следом и сообщение о действующих поблизости японских миноносцах. Ракеты, что периодически взлетали юго-восточнее, с форта его гарнизон объяснить не мог. С него только подтвердили подозрение, что они видны именно там, где был «Нахимов».

Пока шел этот обмен светограммами, ракеты уже погасли, а буханье корабельных пушек сменили глухие разрывы чего-то весьма увесистого. Они доносились с юго-востока. По мере дальнейшего продвижения миноносцы оказались почти на середине северного устья пролива Урага. Теперь с них видели, что на мысе Каннон периодически сверкали вспышки выстрелов, указывая на явное авторство этих разрывов, но в кого оттуда стреляют, достоверно известно не было. Тьма кругом. Вероятность обстрела нашего крейсера через пролив в полной темноте казалась исчезающе малой.

Чтобы избежать встречи с противником, предположительно отходящим к Йокосуке после атаки, склонились еще дальше к югу, затем снова вернувшись на курс, выводящий к стоянке «Нахимова». Теперь отдельные сильные взрывы, четко увязанные одинаковыми временными интервалами со вспышками на пушечном мысу за спиной, оказались впереди. Не зная, насколько это может быть опасно, двигались медленно. Все так же в темноте обошли неспокойный район по дуге, выяснив, что обстреливают из тяжелых орудий именно то место, где должен быть «Нахимов». Но ракеты оттуда уже какое-то время не взлетали.

Опасаясь угодить под дружественный огонь со своего крейсера, начали передавать притушенным фонарем опознавательные, медленно и осторожно приближаясь. Но, дважды пройдя в разных направлениях под не прекращавшимся обстрелом весь район, отмеченный на выданных штабом картах, назначенного объекта охраны так и не нашли.

Предположив, что неверно определили свою позицию в темноте, двинулись к Фуцу, почти сразу наткнувшись на фрагмент противоторпедной сети, висевшей между какими-то поплавками. Ее гнало волнами к берегу. Хотели поднять находку на палубу «Видного», но очередная японская бомба, обдавшая осколками, брызгами и вонью вывернутого со дна ила вперемешку со сгоревшей шимозой, заставила отказаться от этой идеи.

Рывком выйдя из опасной зоны, снизили ход, начав промер глубин. Ориентируясь по лоту и счислениям, вскоре достигли побережья у мыса Фуцу. С помощью ратьера доложили о результатах поиска на батарею, получив условный сигнал о приеме. По нему смогли надежно определиться с местом, поняв, что действительно осмотрели стоянку нашего подбитого броненосного крейсера. По крайней мере, точно то место, где она должна была находиться. Но на ней однозначно никого нет. Утонуть он там не мог. Слишком мелко. Даже если б на бок лег, все равно из воды полкорпуса бы торчало. Значит, ушел куда-то.

На батарею отмигали запрос на дальнейшие инструкции и, чуть погодя, получили приказ «возвращаться в Кисарадзу», куда и поспешили, едва сдерживаясь, чтобы не нестись полным ходом. Там было неспокойно. Сразу в нескольких местах сверкали огненные всполохи. Почти все время глухо грохотало. То ли громовые раскаты, то ли далекая канонада.

Глава 17

Так сложилось, что три миноносца капитана второго ранга Матусевича за этот долгий день пострадали меньше всех остальных. А еще имели самый большой остаток по углю и котельной воде, что позволяло отложить их бункеровку, по крайней мере, до утра. Да вдобавок Матусевич доложил, что его вахтенный офицер мичман Горонович в ходе разведок, траления, прикрытия и прочей дневной суеты изловчился составить атлас профилей приметных вершин и хорошо видимых с воды ориентиров на побережье от мыса Каннон до мыса Косиба. Его карандашные зарисовки были достаточно точны и включали остров Сару с двух сторон и оба насыпных недостроенных форта, пока остававшиеся за японцами.

Это настолько обрадовало штабных, что еще в самом начале обратного перехода к Кисарадзу все «художества» мичмана приказали срочно передать на флагман для дальнейшего тиражирования. Самого же «Безупречного» после этого задержали под боком «Орла» для получения дальнейших распоряжений. Матусевич нутром чувствовал – озадачат в качестве поощрения. Не ошибся!

Ожидание оказалось недолгим. Даже обменяться предположениями на мостике эсминца не успели. Сочетание сразу стольких обстоятельств однозначно предопределило назначение именно первого минного отряда в качестве исполнителей скрытной вылазки к третьему форту, откуда прошлой ночью так неожиданно и точно били скорострелки. До рассвета требовалось окончательно решить вопрос с этой батареей, заметно сковывавшей все действия возле Йокосуки.

Дальше последовала суетная передача с флагмана последних данных, полученных штабными толмачами и аналитиками от пленных, а также после обработки захваченных бумаг. Все в жуткой спешке уже в процессе втягивания колонны покоцанных в ходе прорыва и высадки вспомогательных крейсеров на защищенный рейд. Эту процедуру прикрывал весь флот, поскольку опасались мести разозленных самураев.

Потом был рывок к «Богатырю» и приемка с него морпехов, общим числом в 59 человек на всех троих, и разворот на обратный курс. Уже когда начали разгоняться в западном направлении, оставляя слева по борту хвост пробиравшейся на стоянку броненосной колонны, встали в кильватер «Громящему» и «Видному», возвращавшимся к своему подопечному после сопровождения вернувшихся главных сил

Благодаря этому, навстречу японцам, пытавшимся атаковать «Донского», выкатились в одном строю с ними, чем их сильно смутили. Но в продолжении схватки корабли Матусевича уже не участвовали, тихо уйдя в тень. Далее, ничем не выдавая своего присутствия, на малом ходу миновали крайний западный сигнальный пост гарнизона Кисарадзу, на всякий случай обойдя его по широкой дуге.

Проход между первым и вторым фортами форсировали в самой его середине. Так сами не видели ни один из искусственных островов и надеялись, что и оттуда их тоже не разглядят ни свои, ни японцы. Поднять шум могли и те, и другие, а это было крайне нежелательно. После чего повернули строго на юг, безмолвно скользя навстречу тяжелой волне, катившейся с океана, довольно ощутимо трепавшей узкие низкие корпуса.

Если б не обширные парусиновые обвесы, натянутые на леерах и каркасе из тонких труб, рулевым и командному составу пришлось бы совсем туго. За последние пару дней вся вахта мостика уже успела оценить эти импровизированные ходовые рубки, сооруженные еще во Владивостоке перед самым выходом. Собранные из парусиновых щитов и тонкого остекления, они сейчас довольно хорошо защищали от ветра и брызг. Без них выдержать штормовой переход от Хатидзе, а потом еще и целый день непогоды и жарких стычек, начавшийся еще на исходе ночи, вряд ли смогли бы. Правда, в темноте обзор из них был неудовлетворительный, так что сигнальщикам приходилось ежиться на крыльях мостика. Туда же часто выбегали и офицеры, чтобы осмотреться и сориентироваться.

Вот и сейчас на левом крыле было тесно. Все взоры устремились на северо-восток. Судя по всему, вокруг стоянки флота что-то начиналось. Там взлетели ракеты, а потом началась и нешуточная стрельба. Но у отряда Матусевича имелась своя задача, так что ни хода, ни курса не меняли. Флот было кому защищать и без них.

Опасаясь, что в таких обстоятельствах при отходе из района боя в направлении Йокосуки, японцы могут выйти на его корабли, начальник отряда распорядился добавить хода, чтобы скорее пересечь горло пролива Урага. В этот момент с «Быстрого», замыкавшего короткую колонну, сообщили о двух неопознанных судах, прошедших у него за кормой куда-то на восток. С них миноносцы, похоже, не видели.

Обстановка была нервозной. Слева за кормой, за плоским носом мыса Фуцу стреляли, а небо, кроме ракет, озаряло еще и зарево уже начавшихся пожаров. Впереди, в проливе, перемигивались какие-то подозрительные огоньки. И было совершенно непонятно, суда это сигналят, либо что-то, просто болтающееся на волнах, периодически показывается на их гребнях. При этом справа зловеще и регулярно сверкали столбы пороховых газов крупнокалиберных гаубиц с грозного пушечного мыса. И каждый раз после такой вспышки невольно все сжималось внутри. А не в тебя ли швырнули очередным шимозным «чемоданом»?!

Однако благодаря именно этой стрельбе с береговых фортов удалось разглядеть башню маяка Канонзаки. Он оказался довольно близко. Ближе, чем предполагалось. Оставалось только поблагодарить японцев за столь любезное содействие с определением своего места в кромешной сырой темноте. Если учесть, что все прочие ориентиры с такого расстояния были не видны, это являлось большой удачей. Появился шанс прямо сейчас развернуться на цель и выйти к ней уже от японских позиций, откуда нас вряд ли ждут.

Так и сделали, последовательно положив руля вправо и встав на северо-западный курс. Опасный во всех отношениях мыс Каннон оказался теперь слева совсем рядом, не более чем в миле, а может, и меньше. Точно определить в таких условиях никто не брался. Пушки с него продолжали стрелять. Но вместо ожидаемого уже давно перехода на залпы, все так же гремели только одиночные выстрелы. Однозначно, били из тяжелых гаубиц, но не спеша, словно растягивая удовольствие.

Спустя примерно четверть часа впереди начали различать тусклые огни или какие-то отсветы. Они все время мерцали, то становясь ярче и больше, то уменьшаясь и тускнея прямо на глазах. По мере приближения стало ясно, что это небольшие костры, горящие на земле, судя по всему, в ямах или котлованах. А вокруг них мелькают фигурки людей, что-то таскающих. В бинокль уже можно стало разглядеть, что когда свет от пламени озарял такую фигуру, отсвет становился выше и ярче, а когда никого за костром не было, оставалось только едва видимое свечение. Судя по пеленгам, это и был искомый искусственный остров. И он отнюдь не заброшен. Удалось даже примерно определить его размеры.

Поскольку, выходя на задание, имели только весьма приблизительное, общее представление о цели, толкового плана атаки составить не удалось. Разработали лишь несколько возможных вариантов в зависимости от степени соблюдения режима скрытности при выдвижении к объекту, наличия или отсутствия гарнизона на нем, системы охраны и прочего. Так что теперь решили спланировать и согласовать дальнейшие действия. Ломиться без разбора, как носороги, опасались.

Чтобы укрыться от катившейся с океана волны, ушли западнее, за мыс Гошигазаки, где легли в дрейф примерно в миле от берега, предположительно, за пределами расположения батарей крепости Каннон. Начали совет, сойдясь вплотную, почти шоркаясь бортами. Командиры кораблей перескочили со своих палуб, скакавших вверх и вниз, на флагмана, чтобы иметь возможность тихо все обсудить.

Ни луны, ни звезд не видели. Продолжавшие сверкать вдали за сопками вспышки выстрелов, вместе с долетавшим грохотом нагоняли тревогу. Хотя вокруг все заливало ночной тьмой, и ничего подозрительного не видели, берег и воды вокруг были чужими, так что остерегались издавать даже малейший шум.

После недолгого совещания командиров и офицеров, пришли к выводу, что провернуть все тихо никак не получится. Исходя из этого, учитывая опасное соседство мыса Каннон с большим поголовьем здоровенных пушек, имеющих прожекторные батареи и прочие средства улучшения прицельности собственной стрельбы, требовалось отгородиться от них. Решили, что «Быстрый» передаст разместившихся на нем бойцов на оба оставшихся эсминца и обеспечит превентивное задымление промежутка между насыпной батареей и мысом, В этом случае, когда начнется стрельба, ничего кроме дыма с фортов уже не разглядят. А на самом острове предполагали управиться быстро, надеясь на эффект внезапности. Судя по кострам, нашего визита там не ждут.

Максимально осторожно и тихо пересадив людей, капитан второго ранга Рихтер повел свой миноносец вперед. Ход держали небольшой, чтобы ни искрами, ни бурунами не выдать себя раньше времени. С кормы видели, как «Безупречный» и «Блестящий» так же тихо двинулись на северо-восток, заметно забирая влево, чтобы выйти к форту со стороны острова Сару.

До условленного времени начала атаки оставалось еще четыре минуты, когда в той стороне, где они скрылись из вида, хлестко ударила очередь «максимки». Моментально скомканная ночная тишина сразу разразилась еще и винтовочным залпом, а потом частой ружейно-пистолетной стрельбой, закончившейся мощным взрывом, огненно-красной вспышкой осветившим весь горизонт на юго-западных румбах.

В этой вспышке, как на фотопластинке, отпечатались два низких силуэта с четырьмя трубами в ряд и что-то еще, едва возвышавшееся над волнами, почти закрытое клубами дыма и массой вздыбленной воды. Это что-то уже почти добралось до пологих скатов невысокого холма, которые жадно облизывали штормовые волны. В контурах самого холма выделялись резкие грани на вершине, явно не природного происхождения. Ничего больше разглядеть не успели.

Внезапность теперь была однозначно потеряна. С берега немедленно открылось сразу два прожектора, метнувшихся белыми лучами к подозрительным силуэтам. Но, не добежав до них, они уткнулись в борт «Быстрого», еще только начавшего пачкать пейзаж тяжелыми маслянистыми клубами, буквально выдавливавшимися из труб и сразу стелившимися низко над палубой, разливаясь за кормой клубящимся шлейфом, раздувающимся под напором ветра.

Следом за прожекторами ударили и пушки. Сначала четыре среднекалиберные скорострелки, расположенные на гребне высот за мысом Гошигозаки, с которого светил один из прожекторов. Потом, одна за другой, в дело вступили и тяжелые батареи правее и левее, выше и ниже.

Ручки машинного телеграфа сразу перекинули вперед до упора на самый полный ход. Командир, припав к амбушюрам переговорных труб, требовал, чтоб срочно давали дым. Что нужна завеса. Прямо сейчас. Их уже заметили! Плевать на все, но атакующую пару они должны закрыть.

О том, что заметили, в низах и так догадались. Грохот начавшихся близких разрывов там почти не слышали, зато прекрасно чувствовали. Узкий корпус миноносца ощутимо валяло из стороны в сторону от частой и резкой перекладки руля, а настил котельных поддавал в пятки от особо близких прилетов.

Понимая, что не успевают, мехи в кочегарках пихали в топки пропитанную мазутом ветошь, наплевав на неизбежные тучи искр, которые сразу за этим последуют, когда жирное тряпье, разъедаемое горячим пламенем, начнет расползаться на лоскуты и вытягиваться в дымоходы. Прекрасно осознавая, что этим притягивают к себе еще больше снарядов, именно этого и добивались. Понимая, что потом всю эту гарь, налипшую где не надо, придется самим же вычищать, если живы останутся. Подгонять никого не требовалось. Главное было именно сейчас дать побольше дыма, коль уже о нас тут все теперь знают.

Яркие вспышки залпов на берегу, видимые с мостика лишь в короткие мгновения, когда слепящий всех электрический свет убегал чуть в сторону, сливались с еще плясавшими в обожженных им глазах красными разводами. От этого многим казалось, что стреляющих пушек на берегу десятки. Фиксировать позиции в таких условиях было сложно. Скороговорки докладов и команд вклинивались в короткие паузы относительной тишины, не в силах перекрыть общий шум и грохот.

Время растянулось бесконечной чередой ожиданий падений снарядов, ложившихся совсем рядом, но пока мимо. Никто не знал – сколько еще продлится такое пока, но каждый делал свое дело, не обращая внимания на дзиньканье осколков и прочие опасные и «лишние» звуки и ощущения.

Уже после боя, разбирая хронометраж этих «плясок с бубнами», который, оказывается, скрупулёзно фиксировался вахтенным начальником, мичманом графом Кейзерлингом, выяснили, что прошло лишь две с половиной минуты. За эти бесконечные сто пятьдесят секунд тот же невозмутимый мичман Кейзерлинг насчитал не менее дюжины групп орудий разных калибров, «оголосившихся» с пушечного мыса. Хотя, конечно, достоверность подсчетов в таких условиях вызывала сомнения.

К счастью, скорострелок, кроме первых четырех, больше не обнаружилось. Да и те скорострельными были лишь относительно прочих. Будь иначе – вряд ли удалось бы отделаться столь легко. А так, петляя под снарядами, как заяц перед борзыми, верткий миноносец смог избежать прямых попаданий тяжелых «чемоданов», а два настигших его от среднего калибра, хоть и пустили пар, заметно убавив прыти, ни остановить, ни потопить не смогли. Начав замедляться из-за падения оборотов на винтах, он резко вильнул влево, пропав с глаз в собственном дымном облаке, не дожидаясь, когда большие пушки смогут выстрелить по второму разу.

Его самая опасная задача с этого момента считалась уже выполненной. Оставалось только удержать это облако между фортами и батареей, недостроенной, но стрелявшей прошлой ночью. Для чего требовалось просто ходить галсами за только что созданной «ширмой», постоянно подновляя ее.

Угольной пыли в ямах было в достатке. Бункероваться после штормового океанского перехода, когда от постоянной резкой качки ее намалывает, как жерновами, пока не довелось, так что дальше можно обойтись только сжиганием этих отходов, экономя масло. Конечно, риск словить любой случайный снаряд из десятков, густо сыпавшихся сейчас в дым, еще оставался. Но это было уже терпимо.

«Безупречный» с «Блестящим» с реализацией ключевого этапа всего дела провозились гораздо дольше. Правда в относительно более спокойных условиях. После неожиданной стычки с караваном тяжелогруженых барж, направлявшихся от мыса Каннон к уже просматривавшемуся впереди острову, самый первый и наиболее рискованный этап сближения, возможно, с боеспособными артиллерийскими позициями, пришлось завершать рывком.

Началась эта стычка с окрика по-японски с головного буксира, а закончилась стрельбой и взрывом груза боеприпасов. После чего, взбив высокие буруны под кормой, оба эсминца ринулись вперед. Оставив совершенно без внимания уцелевшую японскую посудину, единственную из четырех, они устремились к уже хорошо видимой деревянной пристани, смотревшей в сторону острова Сару. А на юге уже гремело. И даже сверкало, но лишь тусклыми отблесками на тяжелых сырых клочьях туч, без устали терзаемых ветром. Обзора в том направлении не было никакого.

Как и условились, первым швартоваться должен был флагман. Но в темноте Матусевич совсем немного просчитался с моментом перевода машин на реверс, и его корабль теперь явно слишком медленно замедлялся, чтобы успеть притереться к причалу. В последний момент пришлось дать полный вперед, освобождая место второму.

Командовавший его десантной группой унтер, явно из матросов, тоже это понял. Он крикнул на мостик, чтоб правили к пирсу, сколь можно ближе, мол, на ходу сиганем, а там и отвернете. Успеете, а мы там делом займемся, и рванул к своим, подхватывая оружие и что-то крича на бегу.

Начальник отряда, досадуя на допущенную промашку, бросил рулевому, чтоб исполнял, а сам поспешил к леерам, глянуть, что получится. Едва успел, слишком быстро все раскрутилось.

Буквально чиркнув бортом по пеньковым кранцам, узкий корпус словно отскочил от настила. На пристань успели перепрыгнуть только десяток бойцов с самой кормы. И то трое свалились в воду, не устояв на ногах под тяжестью снаряжения, а еще один удержался чудом, едва успев ухватиться за кнехт.

Насколько было видно с мостиков, оставшиеся на пристани семеро бойцов в легкую смяли работавшую там группу, пытавшуюся обороняться за дощатой сторожкой и какими-то массивными ящиками. Выбрались на берег и свалившиеся, уже в одних тельняшках, зато со своими карабинами. Как-то умудрились их не потерять. Хотя вся остальная поклажа утонула, включая намокшую одежду и патроны.

Шедший следом «Блестящий», по условному сигналу поняв, что место освободится раньше, чем ожидалось, времени терять не стал. Капитан второго ранга Шамов не оплошал, четко выполнив маневр, и спустя буквально пару минут начал высадку своей группы уже в штатном порядке.

К этому времени первый десяток уже засел в оборону на подступах к пристани. Это был явный успех! Но так легко дальше уже не будет. С берега слышались частые выстрелы и крики. Японцы атаковали, и их было много. Очень много, даже для всей полусотни с гаком. А уж на десятерых-то…

Но в простую математику вмешалась техника. В набегавшую и дико орущую «Банзай!» волну людей в грязных матросских одеждах, большей частью вооруженных лопатами, кирками и прочими строительными орудиями, скатывавшуюся сверху по невысокому склону, изрытому с северной стороны воронками, в упор хлестнули скупые точные пулеметные очереди с мостика эсминца и ударила носовая трехдюймовка. Все прочие орудия не могли действовать, поскольку их загораживали сбегавшие на деревянный настил десантники. Но и этого хватило, чтобы хорошенько проредить первые ряды. Находили своих жертв и пули морпехов с палубы и с берега.

Тут подключился и флагман, щедро отсыпавший из всех стволов. Но его сильно раскачало зыбью и собственными резкими маневрами, так что большая часть того, что он выпустил, ушла в молоко, безвредно вжикнув над головами атакующих. Но совсем низко, вынудив пригнуться и невольно сбиться с шага, хоть чуть, но потеряв скорость. А потом он заложил циркуляцию и на время вообще вышел из игры.

Зато «максимка» с его напарника наконец получил возможность проявить себя. Весьма вовремя, так как пулемет с мостика замолчал, подавившись перекошенной лентой, к слову, выплюнутой больше чем на три четверти. Такая преемственность автоматических стволов внесла заметную сумятицу в авангард противника, который удалось смять встречной атакой.

Но, как выяснилось, это был только авангард – малая часть гарнизона. Так что первым трем десяткам десантников, едва поднявшись на вершину ближайшего из двух холмов, образовывавших сам остров, пришлось занять оборону на враждебном берегу.

Быстро рассыпавшись по воронкам и двум найденным тут орудийным дворикам, плотным огнем они охладили порыв встречающих, заставив и их укрыться. Огляделись. Центром позиции стала пара круглых котлованов с установленными там армстронговскими шестидюймовками. Когда-то их ограничивали бревенчатые стены. Но сейчас от них остались только выглядывавшие кое-где обломки, изгрызенные осколками и пламенем. Было очень похоже, что пушки только что откопали и поправили дворики, должно быть, пострадавшие от нашего обстрела прошлой ночью. Костры, горевшие в нескольких глубоких рытвинах, судя по всему, оставленных снарядами броненосцев, давали достаточно света, чтобы осмотреться.

Батарея размещалась на совсем крохотном островке, лежащем на выходе из пролива. Вширь (почти строго с юга на север) он раскинулся не более чем на сотню метров и примерно в полтора раза меньше в длину. При этом на нем четко выделялись два холма, высотой метров под десять – двенадцать, и глубокая ложбина между ними. Она опускалась почти до уровня воды и, судя по наносу грунта за островом, была промыта совсем недавно штормами, пробившими небольшую брешь в каменной отсыпи, ограждавшей его со стороны океана.

Юго-западный из этих холмов, усеянный сейчас телами погибших и загородивший от японцев пристань с миноносцем, захватили морпехи, оттеснив своих противников, тех, кто остался жив, на северо-восточный. Пройти дальше с такими силами не получилось. Точнее говоря, это было не реально. Японские моряки опомнились. Как выяснилось, имелись у них и винтовки, причем не так уж и мало. И стрелять они умели, с ходу срезав троих из пяти, пытавшихся сгоряча перебраться прямо по верху на более удобную позицию. И патронов хватало. Укрывшись в таких же двух двориках и аналогичных рытвинах, они под командованием офицеров теперь плотно садили не менее чем из полусотни стволов через ложбинку, не давая гостям поднять головы.

При этом отмечалось их подозрительное кучкование вдоль уреза воды за обоими скатами, с севера и юга. Явно готовились атаковать. А ствол одной из пушек на чужой стороне медленно двигался по горизонту, выискивая цель. Она уже развернулась боковой и частично фронтальной проекцией широкого бронированного щита в сторону русских позиций. А в обоих теснившихся друг к другу двориках, занятых русской морской пехотой, прежние хозяева не успели починить орудия до того, как их шуганули. Судя по разложенному инструменту и частичной разборке, они как раз этим и занимались до нашего появления.

Положение оказалось аховым. Кругом мягкий песочек да мелкие камни. Пара выстрелов этой дуры в упор, и останется только прикопать то немногое, что найдут от десанта. Если, конечно, прямо сейчас не драпануть назад к эсминцу, которого пушкарям наверняка не видно из-за холма. Забиться по щелям на его палубе и аккуратно, пятясь задним ходом, чтобы не высунуться ненароком в простреливаемый сектор… Или, вообще, просто сдаться, в виду бессмысленности сопротивления.

Это если воевать правильно, по науке. Но ведь у русских же всегда все как-то не так!

Сначала, в довесок к не стихавшему грохоту на юге, вспыхнула стрельба в той стороне, куда ушел «Безупречный». Как выяснилось уже много позже, он встретился с дозорным судном «Юбари-мару» и тремя минными катерами дозорной линии острова Сару, отправленными для выяснения причины взрыва и прочего шума. Встреча оказалась неожиданной для обеих сторон, хотя чего-то подобного как раз и ждали. Но японцы предполагали найти возмутителей спокойствия ближе к насыпному форту, возле которого уже различали какую-то тень. А русские считали, что противник появится только минут через десять, и пока целиком сосредоточились на цели своего рискованного вояжа.

Когда со сторожевика разглядели четырехтрубный эсминец на северо-восточном курсе, вынырнувший из темноты всего в сотне метров с правого борта, а с него, соответственно, бывший каботажник и его свиту, это стало сюрпризом для всех. Японцы выпустили сигнальную ракету, но неудачно. Ей, видимо, хотели показать направление на противника, но с качнувшегося в развороте мостика всадили огненный росчерк в волны под своим бортом. Русские ответили парой снарядов. Потом выстрелы сыпанули горстью, но бестолково. Несколько неприцельных хлопков малокалиберных скорострелок и пулеметных очередей просто вспенили воду или с визгом ушли в ночь.

Но прежде, чем противники потеряли друг друга в темноте, форштевень «Безупречного» отрубил корму одному из катеров. Ни заслугой рулевого на миноносце, ни результатом ротозейства на катере это не было. Просто так сошлись траектории их движения. Времени среагировать не оставалось. После столь вопиющего вероломства остальные японцы, поняв, что имеют дело с отрядом миноносцев, ну никак не меньше, рванули обратно с докладом, а Матусевич поспешил к пристани.

Ее еще не успели разглядеть с мостика, как чуть не влетели во всплеск совсем близкого разрыва чего-то достаточно весомого. Судя по вспышке на острове-форте, сверкнувшей за доли секунды до этого, гостинец прилетел именно оттуда. Но ни отворачивать, ни «играть» ходами командир «Безупречного» уже не стал, поскольку было очень похоже, что у него для швартовки и высадки штурмовой группы имелась последняя попытка. И времени для ее реализации совсем мало. Так и катились к едва видимому бугорку среди волн, в ожидании следующего снаряда переведя машину на реверс, чтобы успеть погасить остатки инерции.

Но вместо выброса дульного пламени, считай в упор, прямо в лицо, сначала увидели впереди несколько тусклых вспышек у самого уреза воды, после чего донеслись несильные хлопки и очередной заполошный всплеск винтовочной пальбы. А потом все это закрыло наплывавшим горбом ближнего холма острова с угловатыми контурами пушечных щитов на его вершине, за которым еще стреляли и орали. Но после того, как оставшийся десант с палубы, не дожидаясь остановки, прямо на ходу попрыгал на пристань и резво перевалил за гребень, совсем не долго.

Назначенный в десантную группу подрывником прапорщик по морской части фон Крусcель, бывший вахтенный офицер с «Суворова», неожиданно оказался в ней старшим по званию, соответственно – командиром. Уперевшись в столь сильную японскую оборону, он приказал занять позиции у пушек.

Пули часто и глухо хлопали в песчаный бруствер, посвистывали над ним и дзинькали, рикошетя от покоробленных крупными осколками стальных ящиков щитов, не давая высунуться. Только через пробоины да небольшую прорезь для прицела в противоосколочной защите полуразобранной пушки можно было осторожно оглядеться, чем он сразу и воспользовался, одновременно на ощупь перезаряжая свой револьвер. Сам прицел был снят то ли для ремонта, то ли для замены, так что обзор оказался хорошим.

Рядом устроился урядник Сомов, к исходу этого длинного дня «доросший» до самого старшего по чину из всего сводного отряда морпехов, сначала бравших батарею на Фуцу, а после отлавливавших японских лазутчиков. Ох и ловки оказались, шельмы! Основные потери, большей частью среди последнего набора юнцов, мечтавших успеть урвать своего «Егория», от них и приключились.

Захар Никодимыч был степенный дядька из Сибиряков, охотник, лучший стрелок в Авроровском отряде. Привалившись спиной к железу, он обстоятельно обтер рукавом пыль с карабина, для верности еще обдул со всех сторон затвор, потом открыл его, загнал в приемник полную обойму, потом патрон в ствол, погладил пальцем курок, словно проверяя. Быстро выполняя привычные манипуляции, он негромко, словно самому себе, вполголоса говорил:

– Много их там, басурман проклятых. Постреляют нас, пока через этот ров перелазить будем. Тут в обход надоть.

Приведя в порядок оружие, стрельнул глазом на командира и принялся выковыривать из песка на дне дворика рассыпавшиеся латунные трубки, оглядывая их с обеих сторон и выбивая об голенище сапога.

В сухопутной войне Круссель понимал не много, но формулировку «нормальные герои всегда идут в обход» слышал. Говорят, так Рожественский сказал, когда перед строем награждал матросов и офицеров Небогатова за тот первый Токийский рейд его отряда. Сейчас, пожалуй, прапорщик полностью разделял такое мнение. Только вот куда тут в обход, когда весь островок переплюнуть можно. О чем и высказался своему ненавязчивому советчику.

Но тот не смутился, продолжив:

– С бонбочками человек трех с каждой стороны вплавь. Водица, конечно, не май месяц. Одначе на Крещение и холоднее бывает. А как оне вдарят, так и мы подсобим.

Тут Круссель не сдержался и резко осадил дремучего сухопутного, который, скорее всего, до войны шире своей речки-дерьмотечки ничего не переплывал.

– Куда тут вплавь, течение! Да и волна! Пока выгребать будут, их десять раз увидят да постреляют.

– Не-а. Те на воду-то смотрят, само собой. Да токмо все вдаль вглядываются, чтоб им с миноносца со спины не полоснули. А мы под бережком, да вброд. А чтоб не снесло, не дай бог, вместо патронов камней в подсумки. Дно ровное. Я давеча проверял. Тута у них все камнем отсыпано, а кое-где даже вроде как мостовая под воду уходит. Ежели тихо, то и воды не замутим. Да вот с энтим. – И взял трубку длиной фута в два с половиной, тут же в четыре приема полого согнул ее через колено под прямым углом, потом обтер рукавом короткий конец и взял в рот, задрав кверху длинный загиб, оказавшийся выше головы. Затем демонстративно шумно вдохнул и выдохнул через нее. – Думаю, должно получиться.

Пока моряк, изумленно кивнув в знак согласия, вертел в руках одну из трубок, судя по надписи на английском – пенала для запальных стаканов, удивляясь простоте и реальности задумки, Сомов уже подзывал к себе по именам бойцов, начав разъяснять им суть предстоящего дела и раздавая тут же сгибаемые трубки, которые еще и надставлял с одного конца второй, чтоб выше над водой торчала.

Те сразу принялись скидывать с себя одежду до исподнего, а кто и вовсе догола, чтоб потом в сухое одеться, складывая обмундирование, оружие и снаряжение позади пушки. Подпоясавшись ремнями с балластом, подбирали себе оружие. Кому чего сподручней. Но, попримерявшись, в конце концов взяли только шашки в пристроенных на спине меж лопаток ножнах и мешки с пятком завальцованных гильз от патронов пушки Гочкиса в каждом. Гильзы были снаряжены пироксилином с терочными запалами, залитыми парафином, чтоб не намокали. Это теперь входило в штатное вооружение морской пехоты. На каждую группу пришлось по одному такому сидору.

Пока шла эта возня, чтобы не прозевать возможные сюрпризы от оппонентов, назначили наблюдателя, вставшего за щит и следившего за японцами через прорезь. По броне, то чаще, то чуть реже, стучали пули, подстегивая адреналин в крови. Но, судя по частоте выстрелов, атаки пока можно было не опасаться.

Боец, едва взглянув в сектор своего обзора, возбужденно зашептал:

– Вашбродь, они пушку ворочають!

– Братцы, давай быстрей! – поторопил прапорщик.

Но это было лишним. Спешили и так как могли. Сомов уже проверял «оснастку» подчиненных, что-то по-отечески втолковывая им вполголоса.

Снова прильнув к своему проему в броне, Круссель увидел, что действительно, одно из орудий разворачивалось в их сторону. Отпрянув от прорези, он пихнул в плечо урядника и, указывая рукой в сторону чужих позиций и на прорезь, быстро сказал, чтобы тот через такое же окно выцеливал горизонтального наводчика, пояснив, с какой стороны пушки тот должен быть. Тем временем восемь голых фигур со своим странным вооружением, шепотом бормоча молитву, разбежались в обе стороны, не мешкая, плюхнувшись в воду.

Пока возились, за спиной, в отдалении начали палить из мелкашек и пулеметов. Потом мелькнула красная ракета. Хоть света от нее и было чуть, разглядеть совсем близкую стелющуюся по волнам знакомую четырехтрубную тень хватило. На это отвлекся даже назначенный наблюдатель, отвернувшийся от ложбинки, которую должен был контролировать. На него тут же шикнули, вернув на место.

Тут грохнул орудийный выстрел, тряхнувший, казалось, весь крохотный клочок суши, обдав жаром сгоревшего пороха даже за сталью щита. От неожиданности и с перепуга все дружно матюгнулись, невольно развернувшись, провожая снаряд. Он вздыбил воду под самой скулой «Безупречного», принявшего всю ее на палубу, вместе с осколками. А Сомов, быстро, но не резко встав за щитом и вскинув карабин, сразу выстрелил, тут же передернул затвор и выстрелил снова.

Судя по воплям-командам, долетевшим со стороны оппонентов, почти сразу заглушенным нестройным ружейным залпом, материться теперь пришлось уже японцам. В течение следующих двух минут Сомов стрелял еще трижды, каждый раз вызывая аналогичную ответную реакцию.

Стараясь не высовываться, почти не целясь, опустошали магазины и некоторые другие бойцы. В ответ частили «арисаки», все больше и больше. Но тоже предпочитали не попадаться на глаза. Сомов с еще двоими сибиряками-охотниками уже отвадили еще в самом начале сидения, повыбив самых боевитых.

Вдруг, ойкнув, отпрянул от своего места наблюдатель. Из левой брови у него обильно хлынула кровь, заливая глаз, но зрачок, насколько было видно в дрожащем свете костров, был цел и испуганно метался под часто хлопавшими ресницами. А паренек, совсем еще молодой, с мягким пушком над верхней губой, тихо шептал, спрашивая склонившегося над ним бойца:

– Меня убили?! Да?!

Тот сопел, пытаясь приладить бинт на бровь, чтобы в глаз не текло, ворчал, чтоб не ерзал, и так не видно ни черта, но на вопрос ответил:

– Ну, так уж и убили! Поживешь ишо. Должно, свинцом от пули брызнуло[19]. Фелшар достанет, когда вернемси.

А пушка молчала!

Тут на стороне противника у самой воды как-то необычно грохнуло сначала со стороны мыса Каннон, потом дважды от залива и вдогонку еще с обеих сторон. Сразу несколько глоток зашлось в криках боли, а потом оттуда докатилось басовитое: «Полундра!» На японских позициях пытались командовать, но с русской стороны в слитном реве ломанувшихся вперед морпехов этого уже никто не услышал.

Несмотря на заметное замешательство в стане врага, смять и одолеть его не удалось. Слишком много их было. Получалось, что на одного нашего пятеро чужих. Но, увязнув в быстро сложившихся нескольких очагах перестрелки с элементами рукопашной, атакующие связали самураев боем, позволив спокойно сойти на берег своим товарищам со второго миноносца и не дав больше пушке выстрелить. И все очень быстро закончилось.

Немногие уцелевшие японцы сиганули в воду, спасаясь вплавь. Им вслед даже не стреляли. Круссель сразу принялся закладывать заряды, чтобы добить пушки. Спешил, поэтому мало что замечал вокруг. Он и так был изрядно ошалевший от быстроты и невероятности всего происходящего. Но когда увидел, как здоровенный совершенно голый детина, ругаясь в голос и прижимая к своей пятой точке какую-то скомканную тряпку, волок за ногу к пристани японского морского офицера в разодранном окровавленном парадном мундире, не подававшего признаков жизни, и вовсе остолбенел. Какая-то дикость средневековая тут творится. Озверели они совсем, что ли!

– А ну стоять! Смирно! – рявкнул он во всю глотку. Обычно спокойный взгляд его сейчас лучился злостью и решимостью привести любого, кого придется, в чувство и напомнить о дисциплине, субординации и отношении к поверженному противнику.

Тот встал, вытянувшись во фрунт, что, учитывая костюм Адама, выглядело довольно неуместно. Свой трофей отпустил, с глухим стуком уронив ногу в офицерском сапоге на песок. Но левую руку по-прежнему держал за спиной, не выпуская из нее тряпку. Против ожидания, никакой свирепости ни на его лице, ни в глазах не было и в помине. Скорее обида, какая-то детская и непосредственная.

– Виноват, ваш бродь! Дозвольте одеться. Озяб малость.

Увидев и услышав это, прапорщик испытал даже некоторое неудобство, не зная, что и ответить. Водичка и впрямь холодная была, а на бережку еще и ветерком крепким да промозглым обдувало. Он сам в тужурке временами ежился, жалея, что где-то фуражку потерял. А тут еще Сомов подскочил. Разгоряченный после боя, он, забыв про субординацию, тихо зачастил на ухо:

– Его бы перевязать надоть, а он не дается. Стесняется. А япончик живой, только сомлел малость. Его Петруха по уху приложил. Да и то сказать, тот, как бонбочки кинули, мертвяком прикинулся, а опосля со спины напал да ему полкраюшки своей саблей фамильной рассек! Любой бы осерчал. Я бы так и вовсе пристрелил, наверно. А Петруха не злобливый, хоть и здоров как медведь. Тока сказал, что сам его на миноносец доставит и в штаб сдаст. А что без почтения – так обидно же! Мы, пока в Зиновьевы войска не перешли, он, считай, первый рубака у нас в сотне был, а теперь сабельный шрам на всю ж…пу будет. А что знамя ихнее, вона, не по назначению использовал – так просто нечего оказалось на рану приложить. Бинты-то еще сразу после высадки все извели. Вона скольких наших оне постреляли. А кровищи из нее было – жуть! А из одежки чего рвать, так что мы, что они, все перемазались, да в песке перевалялись. А знамя – ниче! С бою взято, оттого и в крови. Да и в щелоке потом замочим да сполоснем – как новое будет.

В этот момент на выручку начальнику десанта пришли японцы с пушечного мыса, сменившие прицел и положившие первый пристрелочный залп совсем недалеко. Все снова забегали, собирая найденные в полузасыпанном и обвалившемся окопчике командного пункта бумаги, своих раненых и всех убитых тоже, да и все прочее нужное.

Через минуты две-три уже были на палубах, предварительно запалив огнепроводные шнуры динамитных шашек, уложенных между услужливо откопанных японцами шестидюймовых снарядов. Они в большом количестве хранились у них прямо на позициях пушек, чтобы далеко за ними не бегать. Пушкари только заряды оттащили подальше, уложив за орудийными двориками в неглубоких котлованчиках под хорошо замаскированными навесами. Их даже нашли не сразу, поскольку ведущие к ним траншеи и входы засыпало, а кровлю обвалило. Эти импровизированные крюйт-камеры тоже подготовили к подрыву.

Следующие два прилетевших залпа с тяжелых батарей не оставили сомнений в том, что самураи лупят именно по своему форту. Они били, не видя целей. Просто по пристрелянным секторам, так как стена дыма на юге, нещадно терзаемая ветром, все еще оставалась непроницаемой. Похоже, не надеялись уже вернуть свою батарею целой и хотели прикончить вместе с ней и пришлых. Дожидаться этого не стали, поспешно отвалив и призвав сигналом «Быстрого», совсем невидимого где-то недалеко на юге. Он мигнул в ответ откуда-то из дыма, а потом и появился, быстро набирая ход. На запрос о повреждениях с него доложили, что боеспособны, пострадавший паропровод уже починили.

Дождь резко кончился. Остатки сырости ветер мигом вогнал в волны, очистив горизонт. Но ночная тьма сужала просматриваемое пространство всего до пары кабельтовых во все стороны. Когда отошли примерно на полмили к северу, все время слыша разрывы снарядов за кормой, в направлении оставленного острова сверкнула яркая зарница, потом еще сразу несколько, плеснувших желто-рыжим на низкие тучи, которые словно спугнуло этим светом. Так поспешно они разбегались в стороны над так и не достроенным фортом. Спустя несколько секунд долетел раскатистый грохот, а потом и упругая волна спрессованного воздуха. И сразу снова хлынул дождь, как будто небо пробило этим взрывом.

Опасаясь, что на фоне этой вспышки его отряд могли заметить, Матусевич повернул сначала на Иокогаму, потом опять на север. Только поднявшись до параллели маяка Трати, наконец, повернул к форту № 1. До него добрались уже после полуночи, доложившись, а потом, перебравшись восточнее.

Там шлюпками переправили десантников, большей частью раненых, и пленного офицера, очнувшегося, но угрюмо молчавшего и пыжившегося развязать сыромятные кожаные ремни, которыми его связали по рукам и ногам. С ними же отправили и всю документацию. Дожидаться возвращения шлюпок миноносцы не стали, быстро растаяв в сверкавшей зарницами ночи, влившись в силы охраны временной базы флота.

Пока морпехи выгребали на веслах против ветра, в волнах мало-мальски отполоскали от крови трофейное знамя. Фонарем отмигали пароль на пост мыса Фуцу, откуда выдвинули навстречу полувзвод с двумя повозками. На этих телегах всех раненых за три захода вывезли к лодочным сараям, где и сидели наблюдатели, прячась от непогоды. Отправлять болезных в Кисарадзу по непросохшей грязи да в темноте не решились, только выслав небольшой отряд верхами с пленным и бумагами.

Глава 18

Когда информация о стоянке сильного отряда русских кораблей в Кисарадзу подтвердилась донесением, пришедшим из Чибы, в штабе военно-морского района Йокосука началась настоящая паника. Становилось окончательно ясно, что атака Тагоэ с захватом железнодорожной станции Дзуси, несмотря на ее масштабность, всего лишь очередной отвлекающий маневр русских. Похоже, на этот раз они пришли не для разорения портов и мастерских и захвата трофеев, а для самоубийственной атаки на сам Токио! Такого развития событий никто не предполагал, и теперь было не ясно, как защищать без флота и береговой артиллерии непосредственно столицу империи.

Однако по мере поступления новых сведений, становилось ясно, что ситуация отнюдь не безнадежна. Под постоянными атаками преодолев мощные минные поля пролива Урага, русские, видимо, полностью выдохлись, так как просто отстаивались в бухте и не предпринимали никаких активных действий, кроме разведки. Причем исключительно в западном направлении. Сил для полной блокады практически беззащитного изнутри Токийского залива у них явно не хватало. Только возле Йокосуки они пытались препятствовать судоходству, но все их потуги легко парировались огнем батарей.

Никаких попыток продвинуться севернее в глубину залива, чтобы захватить столичный порт или его окрестности, не предпринималось. Высадка же сухопутного контингента непосредственно в Кисарадзу, для последующего марша на Токио, все не начиналась. Они ограничились только организацией контроля за прилегавшими к бухте селениями, довольно медленно осваивая совсем незначительную территорию.

Вполне обнадеживающими были и сведения из района Тагоэ. Из-за погоды от высадки основных сил отправленного туда десанта русским пришлось отказаться. Стоило признать, что они проявили завидное упорство, но против стихии оказались бессильны. На входе в бухту от противодействия со стороны японской береговой обороны и из-за навигационных аварий погибли два их больших парохода. После чего остальные, общим числом в несколько десятков, отошли. Русская пехота, сошедшая на берег с четырех других судов, все же сумевших встать на якорь в гавани и с тех, что застряли на камнях, понесла большие потери от огня противодесантных батарей и сохранила боеспособность лишь частично.

Однако благодаря значительному численному превосходству ей все же удалось потеснить ополченцев и местный гарнизон. Батальон полицейского полка, подошедший из Токатори и сразу брошенный в атаку, не смог сбросить противника в море и оказался уничтожен полностью. Более того, разгромив его и немногочисленные приданные пехотные части и отряд ополчения, русские вышли на вершины средней части полуострова Миура, заняв район Токатори. Развивая свой успех, они дошли до восточных склонов срединного хребта, где решили закрепиться.

Такое поведение совершенно не укладывалось в шаблонную схему, уже виденную ранее, и потому вызывало большое беспокойство. Из Иокогамы немедленно началась переброска частей второй бригады охранной дивизии с артиллерийскими бригадами. Но их удалось довезти железной дорогой только до станции Камакура. Первый же эшелон, выдвинувшийся дальше, в сторону станции Дзуси, угодил под внезапный ракетный обстрел у моста через реку Намери и оказался разбит и остановлен. Несколько повторных попыток стоили большой крови и к успеху не привели. Продвижение к району вражеской высадки стало возможно только грунтовыми дорогами, петлявшими среди холмов, что резко замедлило темпы движения подкреплений в опасный район.

С другой стороны полуострова производилась переброска войск водным путем до Сусаки. Но дальше пехота тоже шла пешком. Все это вызвало значительные задержки реакции и не позволило нанести первый ответный удар достаточно крупными силами. Тем не менее после подхода авангардов этой бригады дальнейшее продвижение противника удалось остановить. Японские войска продолжали накапливаться севернее и восточнее Токатори, в то время как русские уже не имели возможности доставлять подкрепления.

После анализа полученных сведений выходило, что они осознанно разделили свои силы, чтобы мощно атаковать сразу с двух сторон. Причем создавалось впечатление, что большую часть войск собирались выгружать именно на западном берегу полуострова Миура. Число виденных там транспортов отличалось в разы от того, что стояло сейчас в Кисарадзу.

Если бы им это удалось, уже сегодня они, вполне возможно, были бы в Йокосуке, а к вечеру даже в Иокогаме, перерезав железнодорожную линию «Токайдо»[20] и лишив столичный гарнизон возможности доставки подготовленных войск из центральных районов страны. Далее, скорее всего, последовала бы массированная высадка в самой Токийской бухте. Прямо на пристани.

Но подвела погода, резко ограничив высаженный в Тагоэ контингент и не позволив с ходу атаковать Йокосуку с Иокогамой. В итоге развить первоначальный успех не удалось. А теперь их отряды в Токийском заливе и заливе Сагами не имеют никакой возможности оказать помощь друг другу. Даже простой обмен информацией между ними для согласования дальнейших действий невозможен.

У адмирала Иноуэ появилась уникальная возможность бить противника по частям. Для этого требовалось только как можно скорее собрать в одну ударную группу все имевшиеся в окрестных водах вспомогательные крейсеры, чтобы атаковать вместе с миноносцами. Причем более предпочтительным выглядело сначала нанести удар по многочисленному десантному конвою, явно недостаточно прикрытому боевыми кораблями, а уже потом по увязшим в мутных водах Токийского залива потрепанным при прорыве главным силам русского флота, судя по всему, пока не способным к активным действиям.

Чтобы плотнее запереть их за мысом Фуцу, флот поспешил выставить две дополнительные линии минного заграждения южнее уже имевшегося поля между мысами Миогане и Томозаки, по самой кромке возможных для минирования глубин. Кроме того, с миноносцев и барж предполагалось в самое ближайшее время максимально уплотнить уже имевшееся заграждение в том районе. Одновременно множество срочно мобилизованных дополнительно небольших портовых и каботажных судов отправили к Иокогаме и Токио для ускорения постановки новых и усиления уже имевшихся там заграждений. А затем для несения дозорной службы на подходах к этим портам.

Противник сидел тихо. Это позволило успешно завалить минами фарватеры у Иокогамы и в самой Токийской бухте, развернуть уже отмобилизованные отряды ополчения и войска, расквартированные вблизи этих городов на оборонительных рубежах, где начали строительство укреплений. Сама же Йокосука считалась достаточно надежно прикрытой минными полями, капитальными береговыми сооружениями и полевыми батареями, чтобы продержаться под натиском противника даже неделю. Ее не слишком многочисленный гарнизон подкреплялся гардемаринами находившейся там школы флотских механиков и тыловыми службами флота. К тому же всего через пару дней он должен был многократно усилиться ополченцами, собираемыми сейчас по всему полуострову Миура. Оружие и снаряжение для них уже ждало своего часа в арсеналах базы.

Поскольку уровень тревоги внутри залива удалось резко снизить, появилась возможность вплотную заняться «гостями», обнаруженными за его пределами. Для связи с находившимися в море кораблями дозорных сил и их прикрытием к стоянке в порту Симода на западном берегу залива Сагами с рейда Курихама отправили вспомогательные крейсеры «Анегава-мару» и «Миябара-мару». Попутно они должны были провести поиск противника в южной части залива и у северного берега острова Осима, где предположительно укрываются от волн русские транспорты, ушедшие от побережья к полудню. Хотя шторм еще не стих, ждать улучшения погоды было нельзя. Требовалось как можно раньше обнаружить конвой, чтобы успеть организовать его разгром.

Давать передышку русским, прорвавшимся в Токийский залив, тоже не собирались. Через береговые сигнальные посты на все минные отряды, находившиеся в заливе, передали последние сведения о найденной стоянке и приказ: «Атаковать! Но только при благоприятной ситуации!» Категорически запрещались самоубийственные атаки. Силы нужно было сберечь для решительной схватки, которая еще впереди.

В результате в течение полутора часов японские миноносцы поотрядно вступали в бой с русскими дозорными судами в северной части бухты Кисарадзу, а затем снова с боем прорывались через разбросанные в южной части залива пока редкие русские дозоры в свою базу. Несмотря на явное превосходство пришлых в тоннах и калибрах, обошлось без серьезных повреждений, хотя потерь в экипажах избежать не удалось. Но жертвы были не напрасны. Миноносцы смогли торпедировать еще несколько русских кораблей уже в самой бухте.

Тот факт, что вероломный враг устилает дно на всем пути своего следования разбитыми судами, не мог не радовать. Однако во всем этом вторжении с самого начала было слишком много непонятного, необъяснимого. Причем по мере накопления информации его становилось только больше. И это порождало чувство неуверенности и неопределенности. Вот и сейчас едва наметившиеся оптимистичные планы разгрома снова стали сомнительными и шаткими.

Во второй половине дня пришли тревожные вести с восточного берега залива. В Кисарадзу с транспортов начали высаживать войска. Точных сведений об их численности не имелось, но передовые русские конные отряды уже продвинулись прибрежными дорогами почти до Яваты. Остановить их смог только выдвинутый навстречу гарнизон со станции Сога. Русские встали в оборону, захватив мосты через реки. Судя по всему, для обеспечения предстоящей переправы главных сил.

Отмечались и вылазки малых судов, обследовавших побережье в районе Ясаки и даже Чибы. Возможно, они вели разведку мест для новой высадки, уже гораздо более масштабной и ближе к Токио, рассчитывая перебросить пехоту с легким вооружением и горными пушками по воде, а тяжелую артиллерию выгрузить в уже занятом ими порту и подтянуть потом по дорогам, используя захваченные переправы. Так будет быстрее и проще, чем брать штурмом Йокосуку с Иокогамой, а потом еще и Токийскую бухту, к тому же не достаточно глубоководную для океанских пароходов.

Такие новости вызвали серьезную озабоченность у командования крепости Токийского залива. Создавалось впечатление, что противник намерен повторить свой трюк с захватом поездов, сработавший на Хоккайдо. От Чибы до центральных районов Токио можно было добраться по железнодорожной линии Собу[21] за считаные часы. Ее конечная станция Рёгокубоки располагается всего в двух километрах от императорского дворца. Фактически остается только перемахнуть через реку Сумида и пройти несколько кварталов по прямой. А никакой обороны на этом направлении до сих пор нет. Абсолютно все боеспособное на данный момент развернуто и даже выдвинуто в сторону полуострова Миура.

Часть поездов с войсками, уже отправленных к Йокосуке, развернули в Иокогаме. Предполагалось прогнать их до конечной столичной станции Симбаси[22]. Там, прямо на привокзальной площади, пересадить солдат в трамваи, которые для этих целей решили мобилизовать у всех трех столичных трамвайных компаний[23]. Так можно было максимально быстро перевезти их на другой берег реки Сумида, где снова пересадить уже на линию Собу.

Одновременно с каменоломен юго-восточных пригородов начали выводить подвижной состав, чтобы этими грузовыми эшелонами сплошным потоком доставлять пехоту в Тибу, отгоняя разгрузившиеся поезда обратно в карьеры за Сакурой. А южнее Тибы, на рубеже, уже занятом гарнизоном из Соги, с помощью ополченцев с восточного берега полуострова Босо, только что доставленных эшелоном, подошедшим из Охары, спешно начинали создавать восточную линию обороны.

Чтобы разгрузить западную часть линии Собу, все эшелоны, шедшие с востока от станции Теси, задержали в Сакуре. Она находилась в половине дневного перехода от побережья, так что считалась недоступной для противника. Таким способом, помимо скорейшей переброски своих войск, лишали русских потенциальной возможности воспользоваться трофейным железнодорожным транспортом.

От мысли уничтожить мосты через Эдо и рельсовые пути восточнее этой реки пока отказались. И без того начатое срочное изъятие военными трамваев с городских улиц вызвало немалую панику в столице и неудовольствие гражданской администрации города. Однако подготовить все для это сочли необходимым.

А в Йокосуке с раннего утра шла авральная приемка на борт мин из минного арсенала всеми судами, способными ставить заграждения. Загрузившись, они покидали порт, а выполнив работу, снова возвращались к минной пристани за новой партией. Вернувшиеся миноносцы и истребители также принимали мины на палубы.

До четырех часов дня вспомогательными крейсерами и крепостными минными заградителями было выставлено более четырехсот мин в две линии параллельно основному заграждению между мысами Томозаки и Миогане. Миноносцы и истребители совершили по один-два рейса от Йокосуки до северной кромки этого заграждения, дополнительно выставив 29 банок по четыре – шесть мин. Большей частью заваливали «рогатой смертью» полосу прорыва противника, точно определенную по обнаруженному еще ночью шлейфу обломков и тонущих судов.

Настойчивые требования армейского командования сосредоточить усилия флота на минировании внутренней акватории залива флотское руководство исполнять не спешило. Адмиралы надеялись еще дать маневренный бой противнику, когда тот попытается осуществить новую высадку. А воевать в теснине мелководного залива, да еще и на своих же минных полях – изощренная форма самоубийства. К тому же в данный момент они считали приоритетным не допустить объединения русских группировок. Не собирались они отменять и уже намеченную атаку вражеского отряда в заливе Сагами, подготовка к которой шла полным ходом.

Закончив с усилением заграждений, минные отряды собрались в бухте Канега, где объединились со вспомогательными крейсерами «Анегава-мару» и «Миябара-мару», вернувшимися с разведки в восточных и юго-восточных водах, и «Касаги-мару II», «Синано-мару II» и «Америка-мару II», также закончившими дополнительное минирование пролива Урага.

Здесь крейсеры и миноносцы получили приказ адмирала Иноуэ атаковать русский конвой, о появлении которого у северной оконечности острова Осима сообщили наблюдательные посты. Он появился там в самый разгар боев у Тагоэ и в проливе Урага. Судя по всему, это был оперативный резерв, который противник предполагал ввести в бой на направлении наметившегося успеха.

Из-за дождя с берега разглядели лишь его малую часть из четырех или пяти крупных пароходов. В охранении видели как минимум один броненосец. Получить более подробный рапорт о составе конвоя не удалось. Оборвалась телеграфная связь. Но и того, что узнали, хватило для приказа о проявлении осторожности. Тяжелые пушки броненосца были очень опасны для простых вооруженных пароходов, хоть и достаточно крупных, поэтому начало атаки отложили до наступления темноты.

Вероятность того, что противник сможет ускользнуть в последний момент, считалась не слишком большой. В данный момент, помимо береговых служб, наблюдение за ним вели вспомогательные крейсеры «Нипон-мару» и «Кумано-мару», занявшие позиции со стороны залива. Кроме них в ближайшее время от Симоды должны будут подойти «Кориу-мару», «Кейджо-мару и «Кайджо-мару», чтобы окончательно замкнуть блокадный периметр.

Особым пунктом боевого приказа начальника военно-морского района Йокосука снова строжайше предписывалось атаковать только из выгодного положения, не подвергая себя излишнему риску. После утопления войск агрессора корабли еще понадобятся для добивания остатков русского флота в самом Токийском заливе.

Получив все необходимые распоряжения, начальники отрядов и командиры быстро договорились о взаимодействии и условных сигналах в бою, после чего начали выдвижение на исходные позиции. Однако уже в 17:59, едва обогнув мыс Кен, обнаружили справа сигнализацию боевым прожектором с маяка на острове Дагашима. Посланный к нему истребитель «Асаио» быстро вернулся с известием, что русские атакуют Йокосуку всем флотом. Получен новый приказ: «Миноносцам возвращаться, а вспомогательным крейсерам продолжать выполнение поставленной задачи».

Это было принято с явным облегчением. Сражаться и умереть за Японию и императора все были готовы, но тяжелая встречная волна ставила под сомнение боеспособность низкобортных минных судов вне залива. Развернувшись и быстро набирая ход, дюжина истребителей и четыре миноносца пошли обратно, готовясь к бою.

Проходя мимо мыса Сенда, получили с брандвахты семафор, что русские легкие силы и несколько вооруженных пароходов уже прорвались в торговую гавань Йокосуки и высаживают пехоту. Миноносцам предписывалось немедленно атаковать со стороны берега их броненосцы, уже поврежденные огнем батарей и не имеющие прикрытия, связанного боем в самом порту.

Однако, едва миновав мыс Каннон, шедшие в плотном строю японские корабли были неожиданно встречены шестью русскими истребителями. Из-за слишком ранних сумерек, вызванных плотными шлейфами дыма от сильных пожаров в порту и из многочисленных труб, закрывших западную часть горизонта, видимость была неважной. Это стало причиной позднего обнаружения противника. Бой на встречных курсах быстро потерял стройность и превратился в индивидуальные боевые эпизоды с участием отдельных кораблей, что не позволило японцам использовать численное преимущество. К тому же очень скоро к русским подошло подкрепление в виде еще восьми истребителей, что даже вынудило самураев временно отступить к югу и выйти из боя.

Противник не преследовал, быстро сбежав из-под обстрела береговых пушек и держась на фланге своих главных сил, явно ни с чем откатывавшихся от Йокосуки к востоку. Предпринятая вскоре новая попытка прорыва на дальность прицельного минного выстрела была также отбита благодаря подошедшим крейсерам, перехватившим четвертый и пятый отряды истребителей и миноносцев, все же преодолевших заслоны. Плотный огонь шестидюймовок и грамотное маневрирование быстро вынудили сойти с боевого курса и их.

Снова перегруппировавшись и объединившись с еще не полностью боеготовыми «Акеси-мару» и «Нико-мару», срочно выведенными с ремонта и довооружения, проводимого на верфи в бухте Урага, японцы атаковали в третий раз уже в густых сумерках. На этот раз не просто бросались вперед, в надежде достать врага, а действовали организованно, по согласованному плану.

Все почти получилось. Головная завеса отступавших не обнаружила начала движения японских ударных сил. Но у самого форта истребители и вспомогательные крейсеры были внезапно обстреляны со стороны берега, а потом и с обнаруживших их бронепалубных крейсеров. Атака снова сорвалась.

Хоть каким-то утешением могло стать то, что виновники этого, два старых крейсера, оказавшиеся отрезанными от своего флота, попали под удар. Разделившись на два дивизиона трехкорабельного состава, второй ударный отряд атаковал их уже в полной темноте. Но снова не повезло.

Отходившего к Кисарадзу «Донского» спасли русские миноносцы, прикрывшие его в самый последний момент, а вот недобитый «Нахимов», сидевший на мели весь день у мыса Фуцу и считавшийся небоеспособным, никуда уйти не мог. Хотя его артиллеристам и удалось серьезно повредить оба вспомогательных крейсера, но отбить развивавшуюся параллельно с этим торпедную атаку из темноты им оказалось просто нечем. Истребители спокойно вышли на выстрел и дали залп.

Однако три торпеды, выпущенные с оптимальной дальности в неподвижную цель, почему-то не взорвались. Промахнуться всеми тремя, учитывая высокую квалификацию отборных экипажей, казалось маловероятным. Следовательно, имелись подводные препятствия на их пути. Предположив, что цель окружена противоторпедными сетями, от повторных заходов отказались. А учитывая явную обреченность цели, командовавший отрядом капитан первого ранга Вада решил предоставить сомнительную честь прикончить престарелого «паралитика» крепостным артиллеристам мыса Каннон. Очень кстати на отходе из атаки удалось встретиться с «Нико-мару», через которого при помощи боевого прожектора связались с артиллеристами. Немного погодя было встречено еще и дозорное судно «Цукуба-мару» из самой северной линии патрулей пролива Урага. Ему перепоручили наблюдение за беспомощным русским кораблем и освещение его ракетами при необходимости.

После чего «Ненохи» и «Ушио» начали кружить вокруг него, наблюдая за падениями снарядов, пока «Цукуба-мару» переползал с места на место, стараясь занять удобную для наблюдения позицию. Державшийся чуть южнее «Яйей» через вспомогательный крейсер все это время передавал поправки, корректируя огонь. Вскоре к месту обстрела подтянулись еще два дозорных парохода, также вставших в цепь ретрансляторов. Налаженная таким образом цепочка связи работала исправно, и истребители смогли отправиться дальше.

Они получили предписание идти в Иокогаму, где собирали ударные силы для ночного удара по Кисарадзу. На отходе слышали разрывы тяжелых снарядов у себя за кормой. Уже зная, что осакские гаубицы с фортов мыса Каннон накрыли свою цель, моряки не могли понять, почему до сих пор они стреляют так редко. Склонности некоторых офицеров заставить врага помучиться перед неминуемой смертью разделяли далеко не все.

Зарево от пожаров в торговой гавани Йокосуки бросалось в глаза издалека, а его отсветы освещали все вокруг. Так что ориентироваться в темноте было легко. Однако на душе от этого скребли кошки. Судя по всему, интриганы-армейцы не справились и там, снова запятнав несмываемым позором и честь флота.

Из обмена светограммами с берегом на истребителях вскоре узнали, что русским удалось внезапным броском с севера ценой тяжелых потерь прорвать оборону со стороны залива и высадить войска в порту. Однако, несмотря на это, их штурм все же провалился. Сейчас идет проверка фарватеров, на которых могли появиться мины.

В военной гавани больших разрушений не было. Только на казенной верфи пострадали мастерские рядом с доками, и затонули у стенки несколько судов, в том числе и стоявших в достройке. Но утешало это слабо. Ведь почти все сооружения в торговой гавани оказались разрушены и теперь жарко пылали, взывая об отмщении. Горящий порт жег душу, словно пощечина. В таком взвинченном состоянии офицеры с истребителей и сошли на берег по служебным делам или за новыми инструкциями.

Всех командиров и начальников отрядов сразу после прибытия собрали в конторе порта, куда провели прямую телефонную линию из штаба морского района Йокосука и доставили последние сводки. Никакого обсуждения не было. Просто ознакомились с обобщенными сведениями и получили боевой приказ. Уже имелось достаточно информации о противнике, чтобы атаковать его прямо на стоянке. Пришла пора для ответного хода. Для необходимого ремонта и пополнения боезапаса дали всего один час.

Даже когда разгорелся бой возле фланкирующей батареи флота на недостроенном форте № 3, работы не прекращали и в море никого не выслали. На фортах мыса Каннон имелось достаточно артиллерии, чтобы с этим справиться. Пусть эти зазнавшиеся крепостные артиллеристы хоть что-то сделают. Вообще, всю эту ночную вылазку, предпринятую русскими, сочли отвлекающей, не заслуживавшей внимания ударных сил. Время было слишком дорого, чтобы сейчас размениваться на такие мелочи. Предстоящая ночь должна была решить все!

Глава 19

Пока адмирал Дубасов пытался взять Йокосуку, в бухте Кисарадзу продолжались работы по усилению обороны. Доставленный на транспортах составной длинный бон, изготовленный еще во Владивостоке из стальных понтонов и якорных цепей небоеспособных кораблей, наконец закончили. Протянутые в два ряда и соединенные между собой уже на плаву, эти цепи надежно закрепили на якорях и постоянно контролировали катерами, освободившимися после завершения работы.

Внутреннюю линию заграждения на нескольких участках даже оснастили дополнительно противолодочной сетью с подрывными патронами, также привезенной в разобранном виде из Амурского залива. Хотя заряд взрывчатки там был невелик, его, по результатам уже довольно давних испытаний, вполне хватало, чтобы покалечить шлюпку или катер или показать место подлодки, пытающейся пробираться в гавань под водой, и привлечь внимание дозорных сил к подозрительному участку.

Хотя на руках у капитана первого ранга Радлова и имелся приказ об обеспечении получасовой готовности к переходу для оставшихся транспортов с десантом и их эскорта (а значит, скоро и базу придется сворачивать), работы не останавливались ни на минуту. Меньше чем через пару часов на залив опустится ночь, так что весь конвой вполне мог и не успеть перейти в Йокосуку. Да и войска с берега до утра точно снимать никто не будет, так что мало кто сомневался в том, что вся эта напряженная дневная суета окажется очень нужной и полезной.

Японцы пока перестали засылать разведчиков к бухте по сухому пути, ограничившись только наблюдением с прилегающих возвышенностей. Восточнее порта еще до начала сумерек отмечали активную работу минимум двух гелиографов и прочую сигнализацию. Но приблизиться с той стороны к активно возводимой линии обороны никто больше не пытался. С юга никаких поползновений за весь день отмечено не было. В долине реки Които, среди разбросанных крестьянских полей ни пешего, ни конного противника вообще так и не видели. А западнее, на побережье после захвата батарей больше не стреляли. Это позволило максимально сосредоточиться на морской обороне.

Прежде всего, в сравнительно спокойной обстановке закончили оборудование раздвижных входных ворот на юго-западном фланге заграждения, рядом с приткнувшимся к берегу «Анадырем». На сам пароход спешно устанавливали дополнительные прожекторы, пулеметы и малокалиберную артиллерию, блиндируя это бухтами троса, мешками с углем и брусьями из запасов аварийных партий. В трех кабельтовых восточнее него из сетей Буливана выгородили защищенную стоянку для «Богатыря», который, совместно с полевыми батареями, окопавшимися на берегах реки Които, должен был своими пушками прикрывать проход.

Второй бронепалубник «Светлана» так и не получил своей защищенной стоянки. Для ее сооружения уже не хватало ни материалов, ни времени. Его планировалось использовать в качестве подвижного артиллерийского резерва для поддержки катерных дозоров непосредственно у бона на любом угрожаемом направлении.

После ухода флота появилась еще одна забота. Из-за сложностей с выводом в довольно узкий проход броненосцев и прочих боевых и десантных единиц произошла небольшая задержка. Только незавершенность главного заграждения, на тот момент еще имевшего достаточно широкие прорехи, позволила в приемлемые сроки выпустить из гавани всех, избежав навалов и повторных заходов. Накладок при маневрировании такой массы крупных судов в тесноте да на мелководье хватило, даже с избытком.

Хоть никакого явного выражения неудовольствия от высшего руководства и не последовало, капитан Радлов, как начальник тыла, устроил «разбор полетов» сразу же, так сказать, по горячим следам. Недочеты учли, весь вечер старательно исправляя «косяки», параллельно с продолжавшимися доводочными работами. При этом с тревогой вслушивались в канонаду, гремевшую совсем недалеко за сырой мглой на западе. А когда оттуда прибежали миноносцы с известием, что флагман вызывает конвой к Йокосуке, выдохнули.

Стало быть – сладилось!

В соответствии с имевшимися инструкциями, сразу отправили пару прорывателей, что чинились в бухте и не участвовали в общем веселье, чтобы забрать с берега передовые отряды, державшие оборону у мостов на тракте в направлении Чибы. Их стремительный рывок на север вызвал немалую панику среди японских мелких парусников и пароходиков, ползавших по отмелям у Содегауры и подозрительно кучковавшихся в бухте Явата.

Глядя на начавшуюся суету, командиры довольно крупных вооруженных пароходов досадовали, что у них все же не вспомогательные крейсеры или хотя бы миноносцы. Момент, чтобы прихлопнуть всю эту шелупонь, был самый подходящий. Глядишь, предстоящей ночью спокойнее было бы. Имевшиеся на палубах мелкие пушки и митральезы для этого дела не годились.

К тому же ни проводить, ни попытаться рассеять ни времени, ни возможности уже не имелось. Отход передовых отрядов от мостов пришлось прикрывать своей артиллерией. Учитывая несерьезность имеемых калибров, это требовало максимальной сосредоточенности. Японцы плотно наседали, так что в устье реки рядом с Гои пришлось даже устроить небольшую высадку, чтобы фланговым ударом открыть путь к отступлению заметно поредевшему северному отряду.

Оказалось, что там, помимо моста на прибрежном тракте, японцы начали заготовку материала и масштабные подготовительные работы, чтобы строить еще и железнодорожный мост. Поэтому было много рабочих и охраны, активно протестовавшей с самого начала. А потом подтянулись еще и войска с расположенной совсем недалеко станции Сога. Передовые дозоры этого гарнизона «опекали» отряд с самого начала.

В Нагауре все прошло гораздо спокойнее. Там до железной дороги было далеко, а охрана из ополченцев всерьез сопротивляться не могла. Уходя, разорили телеграф, забрав аппарат с куском провода аршин в сто, не меньше, и телеграфиста. Закончили у обоих мостов уже в сумерках, на всех парах поспешив обратно.

А в Кисарадзу, за время их отсутствия, все изменилось. Из бухты через ворота еще даже не успели выйти все транспорты, задействованные в предстоящей высадке, начальство скомандовало «отбой», предупредив, что флот возвращается на стоянку. В свете таких новостей тот факт, что «эвакуаторы» своим рейдом смогли отогнать за отмели Банзу назойливую японскую мелочь, пришелся очень кстати.

Правда сразу после их возвращения она появились снова. И уже явно начинала наглеть в предвкушении скорого разгула. Судя по ее поведению, больше похожему на разведку боем, предстоящая ночь обещала быть весьма содержательной. Но это, пожалуй, и к лучшему. Устали все жутко, а потому считали, что лучше отбиваться в полную силу на подготовленных рубежах, чем тащиться по минам или сидеть в тревожной темноте и тишине и гадать, какую пакость эти узкоглазые опять выкинут.

* * *

Но высшее командование такую точку зрения отнюдь не разделяло. Оно пребывало в весьма растрепанных чувствах. За истекшие сутки произошло слишком много непредвиденного. Неожиданности сыпались отовсюду, начиная с погоды и вызванных этим навигационных ошибок, и заканчивая сюрпризами от противника. В то, что они закончились, совершенно не верилось.

Самый главный козырь – внезапность атаки – оказался потерян еще на старте, ни одна из домашних заготовок не сработала так, как планировалось, а теперь еще и предстояла ночевка во враждебных водах с разозленным и недобитым врагом под самым боком. И требовалось срочно принимать решение – оставаться здесь и пытаться отразить неизбежные нападения, либо бросить все, что мешает движению и, снова воспользовавшись приближающейся темнотой, пытаться вырваться из залива, все больше начинавшего напоминать ловушку.

Между тем никакой определенности с общей ситуацией, в первую очередь из-за отсутствия сведений о положении дел, у Небогатова не было. Для решения этой первоочередной проблемы великий князь Михаил предложил отправить для связи с первой ударной группой и выяснения обстановки в районе Тагоэ какой-нибудь из эсминцев.

Согласовать дальнейшие действия сейчас было просто жизненно необходимо, так как от первоначальных планов ничего уже не осталось. Судя по тому факту, что светосигнальную связь с нашими силами, атакующими из залива Сагами, так и не удалось установить, там ситуация примерно та же. Они, вероятно, тоже столкнулись с непредвиденными трудностями, заметно осложнившими дело.

Дубасов с таким предложением был полностью согласен и приказал снять с дозоров и вызвать в гавань «Громящего» с «Видным» для пополнения запасов и последующей отправки их связными судами за Миуру. Но по независящим от них причинам миноносцы задержались и смогли встать на бункеровку только после полуночи. Такая задержка уже ставила под сомнение возможность их успешного прорыва через пролив Урага в южном направлении и благополучного возвращения назад до рассвета, учитывая необходимое время для поиска отряда Небогатова и обмена штабной корреспонденцией.

Командир «Видного» капитан второго ранга Бурнаховский, назначенный старшим в группе, отправил соответствующий запрос в штаб. Но в ответ нарвался на встречный запрос об обосновании задержки выполнения ответственного задания, которое никто не отменял. Там явно нервничали и торопили. Да и было от чего.

Не став углубляться и осложнять далее, бункеровку свернули, едва начав, иначе вообще не имело смысла трогаться с места. Это обстоятельство наложило серьезные ограничения на автономность посыльных. Но иного выбора не оставалось. В итоге эсминцы отправились в свой опасный рейс уже после завершения первого раунда ночных схваток с японскими миноносцами, в самый разгар нового приступа стрельбы где-то в районе Обицу, снова сопровождавшегося мощными световыми эффектами.

* * *

Японские атаки начались еще до наступления полной темноты. Кроме отбитых нападений эсминцев и вспомогательных крейсеров со стороны Ураги уже в глубоких сумерках, как и ожидалось, резко активизировалась японская мелюзга. Первую вылазку удачно сорвали прорыватели-эвакуаторы, так что массированного наплыва в самый неподходящий момент (когда еще только заканчивали втягиваться в открытый проход в боне) не получилось. Но спустя менее чем полчаса после их возвращения попытка повторилась.

Поодиночке и группами небольшие суда потянулись к северному краю бухты сначала вдоль побережья со стороны Чибы, а потом и со стороны Иокогамы и Токио, где, видимо, хотели спрятаться, но передумали, осознав, что за ними никто не гонится. Об их появлении своевременно сообщили береговые посты, после чего объявили боевую тревогу.

Наткнувшись на катерные дозоры, выдвинутые навстречу и сразу выдавшие каскады осветительных ракет, они не стали вилять, а наоборот – бросились вперед. Несмотря на серьезные одномоментные потери от дружного залпа с катеров сторожевыми минами[24] и сразу за этим хлестнувших в накатывавшие шеренги пулеметных очередей и мелких снарядов, они вяло огрызались, но упорно лезли дальше. А получив серьезную поддержку в виде нескольких каботажников, вооруженных легкими скорострельными пушками, обслуживаемыми хорошо обученными расчетами, довольно быстро отжали наших катерников сначала до Содегауры, а затем и до самого заграждения, где в дело вступили ждавшие этого батареи и пулеметные позиции, существенно перекрывавшие по огневой мощи «пукалки» вооруженных шлюпок.

Дальше была бойня! Ее участники позже рассказывали, что в мерцающем свете спускавшихся на парашютах люстр казалось, будто противник накатывался сплошной волной, совершенно игнорируя достаточно плотный артиллерийский и пулеметный огонь с катеров, а потом и с берега. Небольшие японские пароходы, шхуны, катера, боты, сайпаны, даже чуть ли не гребные рыбацкие посудины, в подавляющем своем большинстве даже не имевшие никакого вооружения, упорно ползли к бухте. На смену разбитым или подожженным в освещенной полосе из дыма, не успевавшего развеиваться, сразу появлялись другие, за ними следующие, во все возрастающих количествах.

На патрульных катерах в такой суматохе перезарядить орудия минами повторно уже даже не пытались. Несмотря на отработанный до автоматизма процесс, времени такая возня с полутораметровым боеприпасом, засовываемым в дула с целой охапкой пыжей, отнимала немало. Так что просто активно палили штатными боеприпасами во все чужое, что видели. А поскольку видели много чего такого, вскоре почти полностью израсходовали боезапас для пушек и пулеметов. В кожухах бурно кипела вода, воняло перегретым металлом и сгоревшей краской, вздувшейся и слезавшей с постоянно обливаемых стволов пластами. Начались заклинивания.

Дистанции сохранялись минимальные, так что в ответ тоже прилетало обильно. Из экипажей больше половины оказались убиты или ранены, из-за чего многим пришлось уйти за сети. Ломаная линия этих заграждений, связывавших островки притопленной портовой и речной мелочи, густо утыканной пушками и пулеметами, на некоторое время стала настоящим волноломом, о который разбивались накатывавшиеся волны самоубийц.

В столь бесперспективных фанатичных атаках трудно было уловить хоть тень смысла. С самого начала было ясно, что после потери внезапности не оставалось даже малейшего шанса продавить эту линию, а потом еще и преодолеть под огнем от полутора до двух с половиной миль простреливаемых вдоль и поперек вод внутренней акватории до стоянок больших кораблей. Но японцы лезли и лезли на убой.

И это была только первая за ту ночь «Банзай-атака». От висевших в небе осветительных ракет и множества горевших на плаву небольших судов над северным входом в бухту Кисарадзу стояло яркое зарево, очень хорошо видимое почти из любой точки залива, несмотря на штормовую хмарь, секущую ветренной сыростью. Его отсветы доставали даже до стоянки флота. Возможно, именно для этого все и затевалось. Не воспользоваться таким прекрасным ориентиром самураи просто не могли.

На всех кораблях в Кисарадзу с минуты на минуту ждали появления более опасных миноносцев и вспомогательных крейсеров. И они появились. Но самую первую их вылазку удалось сорвать еще до ее начала.

Когда «Громящий» и «Видный» еще на закате неожиданно ввязались во встречный бой с тремя японскими истребителями рядом с разрушенным и захваченным островом-фортом и «Донским», они первым делом отмигали фонарем о встрече с противником и его численности на сигнальный пост мыса Фуцу. Это сообщение разобрали и на остальных эсминцах, прикрывавших последние тяжелые корабли, еще только ждавшие своей очереди на проход сквозь открытые ворота в юго-западной части заграждения.

К этому времени 2-й, 4-й и 5-й минные отряды Тихоокеанского флота уже в полном составе собрались западнее мыса Фуджими, начав распределять между собой сектора несения ночного дозора на подступах к стоянке. Всего в миле восточнее них слабо мерцали задействованные на время прохода флота на стоянку тусклые огни, отмечавшие путь в Кисарадзу. Они периодически перекрывались темной тушей очередного броненосца или вспомогательного крейсера, проскальзывавшего между ними. В акватории бухты едва угадывались еще и огни копошившихся лоцманских катеров, разводивших всех на отведенные размеченные места.

Охранники от такого пренебрежения элементарными правилами скрытного базирования исходили холодным потом. Хотя прекрасно понимали, что выполнить все маневры на толком не освоенном, мелководном рейде совсем без освещения просто нереально, раз засветло добраться до гавани так и не успели. Это и вызвало неминуемую задержку с прохождением через раздвижные ворота, и заставляло теперь всех жечь нервы в напряженном ожидании.

Все так же штормило, «замыливая» тучами брызг стекла легких ограждений ходовых рубок. Такая погода вынуждала не только наблюдателей, но даже и вахтенных офицеров посменно топтаться на открытых участках мостиков, напряженно вглядываясь в горизонт. В относительно уютные внутренние помещения рубок (не отапливаемые, но хотя бы не продуваемые насквозь) заходили лишь ненадолго, чтоб чуток согреться постоянно приносимым туда с камбуза горячим чаем. Им же пытались одолеть накопившуюся усталость, начинавшую давить все сильнее.

Разгоревшийся и достаточно быстро стихший бой у западных форпостов слушали в напряжении. Но от ушедших в том направлении совсем недавно кораблей Матусевича и двух других «Невок» запросов о помощи не поступало, так что продолжили совещание, постоянно следя за горизонтом. Потом благополучно пропустили к бухте «Донского», приняв от него полномочия внешнего дозора.

Когда уже двинулись к намеченным позициям, расходясь в цепь, снова с юго-запада, судя по пеленгу, опять с первого форта, затрепетал ратьер, извещая о посторонних, проскочивших чуть западнее, совсем недалеко от него, и двигавшихся в северо-восточном направлении. То есть вдогон за едва залезшим в логово флотом, все еще толпившимся у входного бона, судя по продолжавшейся там возне, пока еще не до конца закрытого.

Эсминцы, не мешкая, ринулись на перехват. Почти сразу на фоне пожаров Йокосуки обрисовались низкие силуэты миноносцев, явно японских, быстро смещавшихся к северу и вскоре пропавших в темноте. Действуя поотрядно, рассыпались веером и продолжили поиск, с тревогой оглядываясь на багровое зарево, начавшее разрастаться у Содегауры и быстро приближавшееся к бухте. Слушали частые хлопки малокалиберных пушек и трескотню пулеметов, перемежавшуюся какими-то взрывами. Но на полноценную минную атаку это все же не тянуло. Да и соответствующего сигнала и запроса о помощи не было, так что продолжили прочесывание намеченного сектора.

Спустя четыре минуты после первого контакта державшийся на правом фланге поисковой цепи 2-й отряд Андржиевского снова обнаружил японские минные отряды. Они уже разворачивались для атаки, совершенно неожиданно оказавшись с другого борта, позади правого траверза.

Возглавляли штурмовые порядки противника четыре двухтрубных миноносца. Их силуэты резко обозначились на фоне ярких всполохов, которые широкой полосой залили приливные отмели у Банзу. Несколько западнее, с приличным отрывом от головных, черными тенями на серо-рыжем фоне обрисовались еще четыре группы по три единицы быстроходных, явно военных кораблей. Скоро разглядели, что все они с четырьмя трубами, кроме одного, на котором их было только две. Истребители!

Коротко мигнув об этом пиронафтом на остальные эсминцы, Андржиевский положил право руля, разворачивая свой отряд для фланговой атаки, приказав блюсти скрытность и усилить наблюдение по всем румбам. В котлах не шуровать, освещения не открывать! Более крупных чужих судов поблизости пока не видели, но они вполне могли находиться где-то рядом. Готовились ко всему.

А японцы довольно быстро приближались к внешней линии заграждений, их намерения легко угадывались. Времени дожидаться подхода других отрядов не оставалось, поэтому «Грозный» вел свое трио в атаку, хоть схватка и обещала быть неравной. Уже на боевом курсе к нему успели подтянуться оба «Финна», державших соседнюю позицию в цепи.

Пять русских эсминцев ударили в южный фланг строя противника из темной северо-западной части горизонта. Супостат как раз только начал маневрирование для выхода в атаку. Выбирая ее направление, японцы так и не увидели русских до того момента, как те открыли огонь, сразу отбросив все ограничения.

Часто стреляя на оба борта, «Грозный», «Громкий», «Бодрый», «Финн» и «Эмир Бухарский» украсились еще и искрами, обильно сыпанувшими из труб. Под кормой взбило пену, начав разводить белые отвалы и от форштевней. В таком виде они вклинились в зазор между японскими истребителями и миноносцами, вынуждая первых уклоняться с курса, избегая охвата головы, а вторых рыскнуть в сторону, спасаясь от продольного огня в спину. Видимых попаданий не зафиксировали, но это было только начало.

На наборе скорости пересекая голову японского строя, они даже просто своим появлением вызвали замешательство в их колоннах. К тому же дали залп осветительными ракетами, окончательно похоронив все надежды на внезапность, после чего пропали в темноте, прежде чем ответный огонь обрел хоть какую-то упорядоченность. Повреждений никто из наших, да и японцев, скорее всего тоже, не получил, но атака развалилась, еще даже не начавшись.

Едва погасли ракеты, на спешно приводивших себя в порядок самураев навалились «Украинцы», снова прошедшие сквозь японский строй, на этот раз прямо через его середину от юго-западного фланга к северо-восточному. Осветить поле боя никто больше не пытался, но очень плотный огонь вели обе стороны. Правда, японцы опять начали стрелять с запозданием, поскольку до самого нападения не видели новой угрозы. В то время как сами представляли собой заранее обнаруженные и распределенные цели.

Снова строй противника смешался. Русские же сохранили порядок в компактной отрядной колонне и, начав набирать ход одновременно с открытием огня, опять избежали тяжелых повреждений. Но попадания на этот раз были с обеих сторон. Разглядеть во всеобщей свалке, кто кого и насколько серьезно достал, в итоге оказалось невозможно из-за быстрой потери визуального контакта.

Сразу начав плавный разворот на обратный курс, русские трехтрубные минные крейсеры совсем скоро снова пересекли район боя. Теперь уже не таились, приглашая оппонентов на бой, но там уже никого не было. Только поблескивали мазутные пятна, в которых плавали какие-то мелкие обломки. Вряд ли удалось так легко кого-то прибить. Скорее всего, просто шлюпку раскроили или еще чего-то такое. А может, кто-то вытряхнул за борт старую грязную ветошь.

Скинув сигнальный плот, спустя минуту разразившийся ракетным сигналом отбоя тревоги, сбавили обороты на винтах и начали скрытно занимать свои распределенные сектора, готовясь к отражению новых нападений. Но довольно долго на глаза попадались только отдельные небольшие суда, и те едва ковылявшие на северо-запад или запад. Судя по всему, они уже получили свое и на остатках плавучести отползали из свалки у дельты реки Обицу. По ним не стреляли, не желая раскрывать позицию.

Результатом этого внезапного нападения стали тяжелые повреждения двух японских кораблей. «Хато» лишился левой машины, у которой бронебойной болванкой прошило цилиндр высокого давления. А «Яйей» пострадал от взрыва собственных боеприпасов. После прямого попадания детонировали кранцы первых выстрелов одной из бортовых 76-миллиметровых пушек. В результате осколками изрядно посекло оборудование в кормовой кочегарке и перебило главный паропровод. Истребитель полностью лишился хода, и его взял на буксир «Кисараги», оттащив в Иокогаму. Подбитый «Хато» обеспечивал прикрытие на переходе. Имелись повреждения и потери в людях на других кораблях. Таким образом, еще даже не начав атак, японцы лишились трех ударных кораблей.

Русские катерные дозоры у ворот бонового заграждения, получив такое явное предупреждение о близости противника, готовились с минуты на минуту дать встречный бой. Однако сначала минута сменялась минутой, потом час шел за часом, а чужаков в зоне их ответственности все не появлялось. Бесплодно переварив вскипевший в крови первый адреналин, половину ночи с воды и берега в акватории бухты вдали от отмелей Банзу прислушивались к раскатам боя, доносившимся с севера, и до рези в глазах вглядывались в темноту вокруг.

Но их время еще не пришло.

А бой миноносцев ненадолго стих. В конце концов он, с небольшими паузами, растянется почти до самого рассвета. Но после этой четко выполненной атаки до полуночи единственным значимым событием стало лишь очищение внешней линии бона от «налипшей» мелочовки противника.

Заграждение было достаточно мощным, чтобы миноносцы и даже значительно более крупные суда не имели никаких шансов преодолеть его с ходу. Потому японцы, буквально ощупав почти всю линию и убедившись в этом, пытались тайком проделать в нем проходы небольшими подрывными зарядами, чем и занимались их просочившиеся с севера катера под прикрытием миноносцев.

Наша охрана такое безобразие сразу засекла, но, попытавшись препятствовать, нарвалась на пару увесистых плюх, поспешив наябедничать начальству, ответственному за сохранность бона. Те условным ракетным сигналом обратили внимание внешних дозоров на проблемный участок, который тут же и «дезинфицировали», кого-то даже удачно подстрелив. После чего нашим катерам оставалось только в относительно спокойной обстановке уничтожить вехи в двух местах, где цепи все же успели подорвать. Но сама линия устояла, лишь получив совсем узкие разрывы, найти которые без разметки было практически невозможно.

Зато во второй половине ночи эсминцам снова довелось сцепиться с японцами уже всерьез. Вражеские минные отряды обнаружили с берега в районе Содегауры, контролируемого высадившимися войсками. Это уже севернее Банзу, но район тоже изобиловал мелями, потому считался недоступным для миноносцев. Так что их появление там стало неприятным сюрпризом. А направление, учитывая уже заметное утомление наших скромных сил, отбивавшихся в этом секторе обороны, весьма опасным. Выдвинутый на перехват отряд эсминцев вынужденно действовал осторожно, опасаясь «влипнуть», как уже бывало. Так что гораздо лучше ориентировавшийся на местности противник сумел подловить их и ударил первым.

Пока стягивали дополнительные силы к району завязавшегося боя, самураи, пользуясь превосходством, теснили и рвали авангард, а заодно и дозоры, войдя в раж. Но постепенно ситуация изменилась в нашу пользу. В последовавшей череде групповых и одиночных жарких стычек, неся ощутимые потери, все же удалось отжать противника в направлении Йокосуки. Исключительно благодаря этому серьезно подбитого «Войскового» японцы добить так и не успели. Смогли вывести из-под удара и двух других подранков – «Блестящего» и Громкого».

Все трое пострадавших к половине второго часа ночи благополучно добрались до внешнего охранного периметра, связавшись при помощи фонаря с одним из патрульных катеров, а через него с начальником охраны рейда капитаном второго ранга Похвистневым, державшим свой штаб на одном из прорывателей во второй линии заграждений.

Такому пополнению он был очень рад, сразу нарезав им позиции в дельте реки, куда инвалидов сопроводил лоцманский катер. Там они и простояли до утра, заметно опустошив свои погреба к исходу ночи. Стоит заметить, с явной пользой для дела. Когда рассвело и, получив новый приказ, пришлось покинуть позицию, им далеко не сразу удалось отыскать проход среди многочисленных останков ночных возмутителей спокойствия, затонувших на окружавших их мелях.

А капитан второго ранга Рощаковский, будучи старшим в дозоре, едва противник снова пропал из вида, развел оставшиеся в его подчинении силы обратно по своим секторам. Вокруг все время мелькали какие-то стремительные тени. С позиции внешнего дозора на фоне зарева «пульсирующего», но не стихающего боя в северном углу бухты Кисарадзу, порою видели и мелькавшие силуэты одиночных миноносцев, носившихся большими ходами то с севера на юг, то обратно. Они словно выманивали на себя, приглашая напасть.

На это не велись, прекрасно понимая, что в самое ближайшее время стоило ждать повторной минной атаки. Без сомнения, ее поддержат и с севера. С берега уже сигналили ракетами, что японцы снова копят силы у Содегауры. На этот раз они даже не особо скрывались, осмелившись показаться на глаза нашим крайним северным патрульным миноносцам капитана второго ранга Матусевича, только что вернувшегося из своей рискованной вылазки к третьему японскому форту.

Кроме мелкого плавучего хлама там заметили и несколько полноценных миноносцев. И они, действительно, совсем скоро двинулись на очередной приступ. В отражении этого нападения корабли 1-го минного отряда снова отличились. Они атаковали навстречу, не дожидаясь завершения развертывания японских штурмовых цепей. Первый натиск это сбило, но не более. Втроем им не слишком много удалось сделать. Эти чертовы смертники просто обтекли их со всех сторон, с поразительным равнодушием снося получаемые повреждения и безвозвратные потери. На второй заход времени уже не осталось. Соваться под плотный огонь своих же из бухты и с ее берегов не решились.

В это время Рощаковский, собрав под своим крылом пять оставшихся новейших эсминцев, нарезал нервные галсы в трех – пяти милях от Кисарадзу на северных и северо-западных подходах к бухте. Чуть западнее того места, где только что воевал с настырным и опасным противником. Но до начала пятого часа утра контактов больше не имел. Только с 04:07 до 04:45 снова несколько раз сцепился с японскими миноносцами. Но каждый раз он явно превосходил противника и уверенно гнал его на север, пока не терял из вида.

Кроме этих незначительных и коротких эпизодов, до самого рассвета стрелять больше не довелось. Все это время со стороны стоянки доносились звуки не стихавшего боя, взлетали ракеты. Зарево, с самого вечера мерцавшее над отмелями Банзу, словно прорвало сдерживавшую его плотину и растеклось дальше к югу. Помимо зависавших в небе ракет и мельтешения прожекторных лучей, там тоже начало мерцать багряным от занявшихся пожаров. Иногда рыхлое брюхо тяжелых туч, подпираемых дымными шлейфами, «забрызгивало» мерцающей электрической подсветкой. Тогда казалось, что по облакам пытаются передавать какие-то сигналы.

Но все это блекло и терялось в многочисленных отблесках взрывов и дульного пламени. Что-то там творилось нехорошее. Трескотню пулеметов и хлопанье миноносных и катерных пушек периодически перекрывали залпы средних калибров. Порою даже явно слышались громовые раскаты чего-то совсем уж тяжелого. И, что гораздо хуже, глухие удары мощных подводных взрывов.

Прояснить обстановку с эсминцев никак не могли. Радиосвязь не действовала, а разобрать хоть какие-то световые сигналы в переплетении многочисленных траекторий ракет, почти постоянно чертивших разноцветные дуги в узких просветах между тучами и густевшими хвостами гари, не удавалось. С самого вечера о ситуации на эскадре и вокруг нее на эсминцах ничего известно не было, но особенно погано от этого стало только сейчас.

Похоже, все линии обороны и многочисленные заграждения так и не смогли сдержать самурайского натиска. С тревогой готовились к продолжению схваток, когда, покончив с главными силами, гостеприимные хозяева обратят внимание и на них. Пересчитывали остававшийся в погребах боезапас, переоценивая достойность потенциальных целей с точки зрения его экономии. Чинили, что было можно исправить без лишнего шума и световых эффектов. Задача пока оставалась прежней и требовалось ее выполнять.

Глава 20

Для японцев эта ночь не задалась с самого начала. После того, как русские эсминцы скрылись в ночи, и хлопки малокалиберных скорострелок стихли, они еще в течение получаса искали друг друга. Только после этого удалось объективно оценить понесенный урон. Все остались на плаву, но некоторые наиболее пострадавшие корабли, потерявшие боеспособность, пришлось отправить в Иокогаму, а начало атаки отложить до возвращения сопровождавшего их «Кисараги». С ним надеялись получить дополнительные инструкции от штаба военно-морского района и последние сведения о противнике.

Однако вместо информации и инструкций, вернувшийся истребитель доставил только приказ вице-адмирала Иноуэ о назначении капитана первого ранга Кобояси начальником всех минных сил Токийского залива. В соответствии с ним он наделялся полномочиями, позволяющими мобилизовать для выполнения поставленной задачи любые корабли из состава дозорных групп Ураги и диверсионных соединений из прибрежной флотилии обороны Токийского залива. Теперь под его руководством отрядам миноносцев, патрульным судам и местным «Кокутаям», до этого никогда не действовавшим совместно, надлежало наладить взаимодействие и общими усилиями уничтожить русские корабли на их стоянке.

Короче говоря, предстояло за остаток ночи сформировать боеспособное соединение из совершенно разнородных сил и провести тем, что получится, результативную атаку. При этом параллельно занимаясь доразведкой и подготовкой путей прорыва на закрытый и хорошо охраняемый рейд.

Учитывая явную основательную подготовку противника и уже имевшиеся потери, новоиспеченному начальнику минных сил оставалось лишь сожалеть, что отряды новых вспомогательных крейсеров, с которыми отрабатывалось взаимодействие все последнее время, имели другую задачу и находились сейчас совсем в другом месте. Будь они рядом, такого погрома точно не случилось бы, а атаковать смогли бы уже в самое ближайшее время. Но что есть, то есть. Было ясно, что простые бессистемные наскоки приведут только к неоправданным потерям. Нужно срочно менять тактику.

Недолго посовещавшись с капитаном первого ранга Вада, начальником 2-го ударного отряда, решили первым делом наведаться в бухту Явата. Там, по полученным из штаба сведениям, в течение дня накапливались отряды «Кокутай». Организация взаимодействия с ними представлялась самой сложной. Формирование и сколачивание этих соединений и так было далеко от завершения, а теперь еще их спешно пополняли всем, что могло плыть.

Организованности и управляемости это точно не добавляло. А избежать повторения ситуации, когда начатая слишком рано атака наименее боеспособных формирований сорвала выход на цель основных ударных групп, было необходимо. Туда же требовалось вызвать и привлекаемые силы из дозоров Ураги. После того, как они прозевали вторжение накануне, им предоставлялась редчайшая возможность реабилитироваться.

Таким образом, эта гавань в самом восточном углу залива должна была стать теперь местом встречи всех участников предстоящих атак. К тому же там рассчитывали получить самые свежие сведения от наблюдателей с гор о созданной русскими системе обороны и точных местах сегодняшней стоянки их броненосцев, что явно будет не лишним. Штаб крепости не соблаговолил поделиться этой информацией с командованием военно-морского района, но надеялись, что удастся договориться напрямую на более низком уровне.

После ухода истребителей отряды миноносцев оставались в дозоре у Кисарадзу, для оказания помощи легким силам, ведения наблюдения и разведки. Им следовало сохранять постоянное давление на противника, не давая ему передышки. Но, по возможности, избегая серьезных схваток, для сохранения полной боеспособности.

Придя в Явата, Кобояси и другие начальники отрядов, находившихся в его подчинении, и командиры приданных вспомогательных кораблей немедленно встретились с капитаном второго ранга Такеси. Он являлся офицером второго отдела МГШ и был представителем флота в штабе крепости Токийского залива. Помимо задачи по организации взаимодействия армии и флота, которое никак не ладилось, он еще возглавлял комитет по морским мобилизационным ресурсам крепости Токийского залива. В его личном подчинении находились отряды «Кокутай», входившие в состав только еще создающихся легких диверсионных сил.

По его приказу они вели морскую разведку бухты и подходов к ней в течение большей части сегодняшнего дня и атаковали ее с вечера. Вполне возможно, они могли дополнить сведения, которые надеялись получить с берега. В частности, от их разведчиков рассчитывали получить схему заграждений на подходах к бухте.

Ожидания оправдались. Такеси имел достаточно полную информацию о противнике, постоянно обновляемую и дополняемую. Это сэкономило массу времени. Узнав от него о серьезности выставленных русскими заграждений, Кобояси отказался от первоначального намерения форсировать их одновременно в нескольких местах. Это потребовало бы слишком много времени и будет стоить большой крови. Вместо этого решили использовать все еще продолжающийся бой у северных подходов к русской стоянке для отвлечения внимания, а всеми минными силами, при поддержке уже вызванной из бухты Урага резервной группы вспомогательных крейсеров и отряда мобилизованных пароходов из числа дозорных судов, атаковать ворота в боновом заграждении у мыса Фуджими. При этом пароходы должны будут просто таранить раздвижные заграждения, проломив их своими корпусами, а минные силы ворваться в охраняемые воды следом за ними.

Все это спланировали еще до подхода судов с юга. Ждать их, теряя драгоценные ночные часы, не стали, сразу начав предварительное развертывание. А навстречу пароходам и вспомогательным крейсерам отправили снова «Кисарадзе». Спустя чуть более получаса он уже вернулся, доложив, что к назначенному времени запрашиваемые корабли будут на предписанном им месте.

А в Явата тем временем проработали основной и резервный варианты атаки. Предполагалось, что в случае явного успеха легких диверсионных сил на севере еще до начала штурма ворот истребители должны будут поддержать их. Если удастся полностью продавить оборону на этом направлении, они стремительным броском разовьют атаку в глубину бухты со стороны Банзу. Но только после того как получившие условный сигнал пароходы и вспомогательные крейсеры проведут масштабную демонстрацию у ворот на юге, для максимального отвлечения внимания.

Общее совещание закончилось одновременно с предварительным развертыванием сил около полуночи. Согласованные сигналы связи и опознавания удалось довести до всех командиров добровольных отрядов и кораблей управления «Кокутаев». Минные отряды начали готовиться к выдвижению на исходные рубежи атаки. Однако в первоначальные планы сразу пришлось внести довольно существенные изменения.

Пришедший с дозорной линии миноносец «Цубаме» сообщил, что на фоне отсветов боя у Содегауры патрульные суда видели силуэты русских больших трехтрубных истребителей, маячивших западнее отмелей Банзу. Вероятно, где-то неподалеку от них должны сидеть в засаде и остальные, выжидая удобного момента, чтобы повторить свое недавнее успешное нападение.

Гонца сразу отправили обратно с наказом сообщать и далее обо всем подозрительном, а Кобояси распорядился выделить из состава атакующих сил достаточно мощное прикрытие в виде 2-го ударного отряда истребителей. Это соединение, хотя уже и понесло потери, оставалось наиболее опасным для русских минных крейсеров, вооруженных сильнее, чем предполагалось.

В состав этого отряда входили все оставшиеся в строю новейшие японские истребители, обладавшие мощной артиллерией из шести 76-миллиметровых пушек. Они получили задачу в первую очередь связать боем дозорные-засадные отряды и любой ценой оттянуть их к Йокосуке, обеспечивая условия для выхода на исходные рубежи ударных сил. Только после ее выполнения 2-й ударный отряд мог атаковать русских на стоянке.

В свете такого изменения тактики, на первом этапе им предстояло действовать в основном артиллерией, что для командира отряда, последним местом службы которого был мостик не слишком резвого бронепалубного крейсера «Нанива», являлось гораздо более привычным, чем стремительные торпедные атаки.

Одновременно с установлением контакта с противником 2-го ударного отряда со стороны Содегауры должны будут ввести в бой и три последних оставшихся отряда «Кокутай», в данный момент закончивших сосредоточение у Анегасаки и готовых к последнему броску. Три оставшихся при них миноносца из 9-го и 11-го отрядов их поддержат. Это создаст у противника иллюзию главной атаки именно на севере и, возможно, вынудит передвинуть туда свои резервы как в бухте, так и вне ее.

Корректировка планов несколько задержала выход, состоявшийся в итоге только после полуночи. В районе Банзу как раз наметилось некоторое затишье. Ночь, сейчас лишь чуть приподнимаемая над волнами догоравшими посудинами, увязнувшими в иле в нескольких местах, сгустилась даже над этими раскаленными водами.

Первыми покинули бухту суда управления «Кокутай». Они ушли в 00:37 и ждали условного сигнала севернее Содегауры под охраной миноносцев. Следом за ними потянулись «Хатсусио», «Камикадзе», «Ненохи», «Кисараги» и «Ушио». Держась примерно в полумиле от берега и постепенно увеличивая это расстояние, они осторожно двинулись на юго-запад. Примерно в тот район, где видели русских. И только после них начали движение истребители ударной группы, шестью низкими тенями тихо скользнувшие вдоль самой границы прибрежных отмелей, ведомые лоцманским катером.

Но, как планировали, опять не получилось. Первыми попались на глаза противнику как раз те, кого старательно прятали под берегом. Прикрывая их, 2-й ударный отряд вынужденно ввязался в бой раньше, чем достигли исходных рубежей «Кокутаи». Севернее бухты Кисарадзу снова загремели пушки и повисли букеты осветительных ракет.

В начавшемся переполохе малым, хрупким и неповоротливым суденышкам прибрежных диверсионных сил пришлось атаковать, лишившись своей единственной защиты – темноты. Из-за этого и для капитана первого ранга Вада начало боя оказалось неблагоприятным.

Тем не менее, несмотря на непредвиденные сложности, он смог добиться главного. Уже с первых минут стало ясно, что вцепившись в его корабли, противник сразу потерял из вида ударную группу. Теперь оставалось только изловчиться как-то не оторваться от преследователей, одновременно не дав себя прикончить.

Ведя ответный огонь по кормовым секторам, японцы снизили ход, резко маневрируя и придерживаясь общего направления на Йокосуку. Противников удалось довольно хорошо разглядеть. Они имели высокий полубак и две либо три трубы и вели огонь, не пользуясь освещением. Их явно было больше, чем кораблей в отряде капитана первого ранга Вада. Но они сейчас шли против волны и ветра, поэтому точно стрелять не могли. Довольно скоро убедившись в этом, японцы решили, что потерпеть такой обстрел еще минут восемь – десять вполне возможно.

Приказав держать руль прямо, начальник отряда старался обеспечить максимально комфортные условия для работы своих канониров. Но тут японцев атаковали еще и с носовых углов, принудив к индивидуальному резкому маневрированию. Прожекторы никто не открывал. Стреляли по мелькавшим в темноте силуэтам и по вспышкам дульного пламени. А минимальные дистанции боя и довольно значительные скорости противников привели к полной потере строя и управления соединениями с обеих сторон.

В 01:09 чей-то удачный залп кучно лег в середину корпуса «Ушио», начавшего травить пар из-под третьей трубы, но ход истребитель сохранил и спустя пару минут даже смог уклониться от тарана одного из русских кораблей, внезапно выскочившего со стороны берега. Резко переложив руль лево на борт, успели встать на встречный курс, и удар получился скользящий, почти безвредный. После чего подранок снова резко переложил руля и вышел из боя.

А сама схватка постепенно смещалась на запад. Точно определить численность противника так и не удавалось. Причем, судя по всему, ни одной из сторон. Русские активно пользовались световой сигнализацией, призывая подмогу, и она прибывала. А японцы все так же пытались объять необъятное. То есть и не нарваться, и не оторваться.

В конце концов одной из сторон это надоело. Или, что более вероятно, те, что отгоняли чужие миноносцы от своей стоянки, сочли свою задачу выполненной и легли на обратный курс, задробив стрельбу.

Но японцы, видя, что та атака, которую они прикрывают, до сих пор не началась, вовсе не собирались прекращать бой. Воспользовавшись тем, что его удаляющийся противник четко обозначился на фоне зарева, Вада перешел к преследованию. Ни одного своего корабля поблизости в этот момент он не видел, поэтому двинулся в атаку только на одиноком «Хатсусио». Быстро сойдясь на минимальную дистанцию с ближайшим силуэтом, японцы открыли огонь, сразу добившись попаданий. Не успев ответить, русский выбросил большое облако пара и остановился, засыпаемый снарядами.

С него выпустили сигнальную и несколько осветительных ракет, взывая о помощи. В ответ, кроме усилившегося обстрела с «Хатсусио», из темноты прилетело еще несколько залпов с других японских кораблей. Но продолжалось это недолго. Остальные русские начали разворачиваться в контратаку, не позволив добить своего.

Торпеда, выпущенная «Хатсусио» считай в упор, поднырнула и прошла под килем уже начавшего гореть в корме дрейфующего противника. Вторая, вышедшая из аппарата уже на циркуляции, проскочила перед носом. Зато сам «Хатсусио», оказавшись в световом пятне, оказался обстрелян и получил несколько попаданий. Но серьезного ущерба не было, и он все же смог благополучно скрыться.

Зато «Ненохи», бросившийся ему на помощь, влетел прямо в середину неровного русского строя. Не успевая отвечать, он угодил под перекрестный огонь сразу с нескольких кораблей. Попадания посыпались градом. Одним из первых повредило котел в носовой кочегарке, отчего резко упало давление в магистрали и снизился ход. Казалось, что теперь не уйти. Но и его добить не успели. Справившийся с повреждениями «Ушио» внезапно атаковал северный фланг русского строя и, пройдя его насквозь, снова смешал едва восстановленный порядок.

Бой опять превратился в неуправляемую свалку и индивидуальные перестрелки отдельных кораблей. На шумок подтягивались новые отряды, так же активно участвуя в бою и получая снаряды в ответ. Несмотря на явное численное превосходство у русских, реализовать его они не смогли. Доблестный 2-й ударный отряд благополучно вывернулся. Никто так и не был потоплен, хоть количество вымпелов и сократилось.

Когда вышли на исходный рубеж для атаки бухты, недосчитались «Ушио». Последний раз его видели, когда он уходил от преследования сразу двух вражеских эсминцев и яростно отстреливался. Ждать его появления было некогда. Отряд влился в состав ударной группы, готовясь к новому бою.

Командир «Ушио» лейтенант Хирада, поняв, что загонщики попались опытные и оторваться не получается, сошел с курса, ведущего к назначенной точке общего сбора. Теперь путь для отхода оставался только к мысу Фуджими. Обладая некоторым превосходством в скорости, его кораблю все же удалось выйти из-под огня и скрыться под берегом. Но на этом везение закончилось. В кромешной темноте, усугубившейся тучами соленых брызг, швыряемых ветром в лицо верхней вахте, истребитель вылетел почти всем брюхом на отлогую отмель.

В таком беспомощном состоянии он и стал свидетелем изрядно припозднившейся, но все же состоявшейся атаки входных ворот русского заграждения, не имея возможности оказать хоть какую-то помощь. Повреждений по корпусу не было, а спустя полтора часа, благодаря начинающемуся приливу удалось даже самостоятельно сойти с мели. К этому времени стрельба у входного канала и даже в самой бухте Кисарадзу уже стихла.

* * *

Японские истребители, составлявшие ударную группу, тем временем беспрепятственно продвигались к исходным рубежам для атаки. С них видели бой капитана первого ранга Вада и прекрасно понимали, как сильно он рискует. Надеялись, что это не напрасно. Сам Кобояси не сомневался, что на его кораблях все от последнего матроса до командиров истребителей полны решимости сделать все, что от них зависит.

Уже высматривали впереди берег, который должен был вот-вот показаться, чтобы вдоль него пробраться к назначенной точке рандеву с дозорными судами и вспомогательными крейсерами, когда был замечен сигнал общего сбора, поданный от Содегауры командиром седьмого «Кокутая». Оставив пять истребителей на месте, «Марусаме» метнулся назад к отмелям, где заранее оговаривалась точка встречи. Корабль управления седьмого добровольческого отряда обороны, прикрываемый всеми тремя миноносцами, уже спешил навстречу, презрев скрытность и активно работая ратьером, чтобы привлечь к себе внимание. Он спешил поделиться экстренными новостями.

Оказалось, что была встречена шлюпка, пробравшаяся в общей суматохе из бухты Кисарадзу. С ее экипажем военный комендант порта передал схемы русской якорной стоянки, основные ориентиры и прочие очень нужные именно сейчас бумаги по штурманской части, а также сообщение, что сегодня после часа ночи в горах восточнее бухты будут зажжены костры, обозначающие створ на оставленный русскими проход в их заграждении. Ориентируясь по этим кострам, можно будет уверенно вывести к нему ударную группу. Имелся на шлюпке и лоцман, бравшийся провести даже пароходы средних размеров непосредственно к проходу и дальше в бухту.

Быстро приняв на борт столь ценного человека и штурманскую документацию, флагманский истребитель полным ходом понесся обратно. Стоило поспешить. Оставленных подчиненных нашли быстро. Они успели за это время определиться с местом по береговым ориентирам, так что оставалось лишь двинуться в нужную сторону.

Добравшись до западной оконечности мыса Фуджими, узнали, что сигнальный пост на мысе все еще контролируется японским гарнизоном, хотя днем русские отрезали его от основного берега, блокировав подходы постами. Более того, даже сохранилась телеграфная связь с Йокосукой по одной из линий, видимо, не обнаруженной противником. Это радовало. Теперь можно было без опаски отстояться в относительно спокойных водах, согласовывая дальнейшие действия. Волна сюда почти не доходила.

Там встретились со вспомогательными крейсерами «Акеси-мару» и «Нико-мару». На них передали лоцмана, наспех ознакомили с планом предстоящей атаки и поставили задачу подавить батареи и отвлечь на себя пушки брандвахты для обеспечения прорыва торпедных кораблей в саму бухту. Также передали пакеты с основными ориентирами и расположением целей, уже известных Кобояси к тому времени.

Пока занимались всем этим, на востоке, правее уже ставшего привычным кроваво-красного пульсирующего зарева, появились три небольшие мерцающие точки, коротким пунктиром сбегавшие к воде. Костры! С японских кораблей их видели все. Наверняка видели и русские, так что мешкать не стали. Поспешили воспользоваться предоставленной возможностью.

* * *

Все это время на северном направлении продолжалась очередная атака. Несмотря на преждевременную потерю внезапности, для японцев сначала все складывалось удачно. Преодолев, хоть и с потерями, огневой заслон и атаковав русские катера, в очередной раз пытавшиеся уничтожить световые маркеры проходов в боне, начали их преследование. В этот раз повезло. Удалось удержаться на минимальной дистанции, что затруднило противнику стрельбу с больших кораблей поддержки и береговых позиций. В результате этот огонь не смог остановить резко усиленные японские москитные силы. С ходу сумели проделать еще два довольно широких прохода, и бой уже разгорелся в непосредственной близости от брандвахтенных судов, одно из которых даже сумели подорвать метательной миной.

Но тут передовой отряд «Кокутай» угодил под кинжальный огонь шестидюймовок и более мелких, но тоже весьма опасных пушек с русского бронепалубного крейсера. Он медленно приближался с севера сразу за еще не пройденным заграждением и бил прямой наводкой. К нему вскоре присоединился еще один крупный артиллерийский корабль, тоже вооруженный многочисленной скорострельной артиллерией, но разглядеть его не удавалось. Он приближался и стрелял не менее точно. Воодушевленные оказанной поддержкой, многочисленные русские катера бросились в контратаку.

Капитан второго ранга Такеси, державший свой флаг на корабле управления седьмого «Кокутая», находился сразу за штурмующими колоннами. Так что поле боя видел прекрасно. Он сразу понял, что под таким огнем прорваться в бухту с этого направления вряд ли удастся. Оставалась только возможность скрытного проникновения малых судов по мелководью. Для реализации этой идеи он немедленно занялся переформированием еще не вступившего в бой седьмого отряда, собираясь лично возглавить предстоящую вылазку.

В этот момент ему доложили, что вернулся один из первых прорвавшихся в бухту катеров. Этому суденышку удалось незамеченным пробраться вдоль всего заграждения и обнаружить мощные двойные боновые ворота у его южного края. То есть со стороны мыса Фуджими, где всеми планами атаки предполагалось наличие лишь легкого раздвижного заграждения поперек прохода.

Понимая, что такое препятствие не под силу пятисоттонным мобилизованным каботажникам, которых привлекли для тарана ворот, тем более под перекрестным огнем с брандвахты и берега, он поспешил предупредить Кобояси. Без соответствующей подготовки своими ограниченными силами тот просто не сможет форсировать боны и будет расстрелян в упор. Такеси приказал отходить и дать ракетный сигнал общего отбоя атаки.

Широкая панорама активных действий подчиненных ему сил полностью перекрывала все южные румбы. Из-за чего он не мог видеть, что творится у противоположного берега бухты, и не знал, началась там атака или нет. Предположив, что его сигнал с истребителей могли и не увидеть, приказал его продублировать. А для большей надежности к мысу Фуджими отправил еще и «Цубаме» с миноносцем № 72 с последними известиями.

Остатки легких диверсионных сил Токийского залива тем временем начали выходить из боя и приводить себя в порядок под охраной оставшегося миноносца. Но не все. Значительная часть добровольцев просто не могла разглядеть поданного сигнала из эпицентра битвы и упорно продолжала свою войну. Так что пушки не молчали, и ракеты продолжали взлетать и медленно опускаться, разливая свой свет над побоищем.

Кобояси к этому времени благополучно уклонился от своевременно обнаруженного русского парного катерного дозора и по открывшемуся на короткое время впереди прожектору даже смог точно определить расположение русской брандвахты у прохода. Сигнала отбоя атаки он тоже не видел. Да и никто бы не смог вычленить несколько ракет цветного дыма в переливавшихся над устьем Обицу всполохах.

Увидев мерцание японского опознавательного слева от своего курса, он был немало раздосадован и озадачен. Такое легкомыслие могло стоить потери внезапности. А для повторного захода может уже не хватить времени. Створные костры еще горели, но это не могло продолжаться долго. Его размышления прервал доклад сигнальщиков о повторном сигнале, с довеском о срочной информации. Выбора не оставалось. Пришлось давать отбой и разворачиваться.

Отойдя от берега, вскоре встретились с «Цубаме» и «семьдесят вторым». Узнав причину их появления, Кобояси полностью одобрил принятое капитаном второго ранга Такеси решение. Чтобы обеспечить гарантированный прорыв боновых ворот, требовалось провести перестроение.

Были нужны более крупные пароходы в голове атакующих порядков. Вспомогательные крейсеры для этого вполне годились, но тогда они уже не смогут прикрыть дальнейший прорыв, лишившись подвижности. После этого их неизбежно быстро прикончат с брандвахты и берега. Поэтому «Цубаме» срочно отправили в бухту Урага, чтобы привести оттуда подходящие суда.

В течение следующего часа при помощи посыльных миноносцев продолжался интенсивный обмен сведениями и инструкциями между северной и южной группами японских сил. Они носились на всех парах вдоль заграждения, разгоняя русские катера и совершенно не заботясь о маскировке. Яркие факелы искр из их дымовых труб видели издалека, но сынов Ямато это не смущало. Время было дорого.

Бой второго ударного отряда к этому времени стих, но, к огромному удивлению гонцов-скороходов, никто их не атаковал. Вероятно, катера просто не имели серьезного прикрытия, а русские истребители держались дальше в заливе и не хотели выдавать своей засадной позиции обстрелом одинокого небольшого миноносца, к тому же не проявлявшего агрессивных намерений. Не исключено, что подозревали какой-то подвох.

Было уже начало третьего. Сосредоточение японских сил для решающего удара заканчивалось. После всех стычек, проявившихся после них «болячек», вынудивших отправить кое-кого на ремонт, контингент окончательно определился. На смену выбывшим подошли «Хатсусио» и «Камикадзе», хоть как-то починившиеся в Йокосуке. Чуть позже из Иокогамы подтянулся и «Кисараги».

Но все вновь прибывшие корабли имели повреждения разной степени тяжести после боев с большими русскими истребителями и смогли восстановить свою боеспособность лишь частично. Других пополнений, пригодных к использованию, ни в Йокосуке, ни в других портах Токийского залива больше не нашлось. Вспомогательные крейсера все еще искали русский войсковой конвой в заливе Сагами, и никто даже не знал – успешно или нет.

Наконец появился и «Цубаме». А с ним и три дозорных судна. Замызганные, явно ушатанные до предела частыми выходами в море, кое-как вооруженные пароходы точно не могли считаться усилением ударной группировки. Однако они оказались заметно крупнее тех, что уже были призваны ранее, а значит – свою задачу выполнить могли. Большего от них и не требовалось.

С появлением этих пополнений и «Цубаме» сосредоточение можно было считать законченным. У Кобояси теперь имелось все, что нужно. «Вспотевшего» на побегушках «Циклона» и опекавшего его «семьдесят второго» отправили назад к Такеси. Новым приказом предписывалось начинать атаку, обязательно «засветив» с самого начала приданные миноносцы. Это, по замыслу, должно было убедить русских, что полноценный удар нанесут снова с севера.

С учетом всех последних вводных, изменения в общем плане коснулись только таранной группы, в которую свели все пять имевшихся теперь тихоходов. В теории все смотрелось реалистично. Однако как будет на деле? Привлеченные к акции соединения никогда ранее не действовали вместе и имели принципиально различный уровень подготовки. Часть из них вообще сформировали только вчера, укомплектовав теми, кого удалось найти. Учитывая это, для максимального упрощения взаимодействия никаких сложных комбинаций не предусматривалось. У каждого имелась своя, предельно простая задача.

Никаких вариантов отхода после атаки даже на предварительной стадии планирования ни для одной из атакующих групп не прорабатывалось. Все понимали, что просто прорваться на рейд Кисарадзу удастся немногим. А уж вернуться оттуда точно не рассчитывал никто. К этому были готовы. О такой красивой смерти настоящий воин мог только мечтать.

Глава 21

После подхода брандеров истребители покинули свою стоянку. Спешили, но все равно не успели. Створные костры, так удачно обозначавшие проход, уже прогорели и погасли. Но появились другие ориентиры. Восточная группа штурмового диверсионного соединения Содегауры начала свою атаку как раз когда корабли Кобояси огибали мыс Фуджими. Почти стихшая перестрелка у Банзу разгорелась с новой силой. Причем ни одна из сторон не скупилась на световые эффекты, так что проблем с навигацией не было никаких.

Однако вместо навигационных рисков проявилась опасность другого рода. Теперь опасались, что отряды будут обнаружены с берега раньше времени на фоне быстро разраставшегося зарева беспрестанно взлетающих на северо-востоке ракет. Хоть и двигались в отдалении, огибая обширное мелководье, тот факт, что русские контролируют все от самой Содегауры до мыса Фуцу, мог в любой момент выйти боком. А потому на максимально возможных для пароходов девяти узлах спешили проскочить опасные воды, старательно придерживаясь изобаты в три фатома.

По мере приближения к цели, ход сбавили на треть. В мерцающих отсветах точно определять расстояние было невозможно, и нужного направления удавалось придерживаться лишь приблизительно, в строгом соответствии с чутьем лоцмана. Тот каждый раз успевал отдать команды на руль, на несколько секунд опережая обнаружение береговых ориентиров. Костры створного знака остались в прошлом и помочь уже не могли. По этой причине на разгонную прямую пробирались на ощупь. На головном постоянно бросали лот с обоих бортов, страхуясь на случай ошибки.

На подходах к проходу истребители вообще почти застопорили машины, оттягиваясь все дальше от авангарда. Лениво перемешивая воду винтами, всем своим видом излучая спокойствие и силу, они словно медитировали перед боем. Их постепенно обошли дозорные суда «Кавасаки-мару», «Арима-мару» и «Дзуйхо-мару», сразу пристроившиеся в кильватер старым каботажникам «Собу-мару» и «Одаки-мару», с самого начала возглавлявшим заключительный короткий переход.

Все эти «Мару», несмотря на скромный тоннаж, рядом с поджарыми хищными миноносцами казались разожравшимися толстяками. Однако они, хоть и надсадно пыхтели, стучали, дышали своими машинами, не мотались столь размашисто на курсах, как истребители, оставаясь послушными рулям даже на такой черепашьей скорости.

Их провожали с палуб и мостиков минных отрядов отнюдь не насмешливыми взглядами, понимая, что именно они, назначенные на роль брандеров, должны с первых минут обеспечить успех всей атаки. А пароходики деловито, без лишних нервных рывков, выстраивали свой боевой порядок, прекрасно сознавая, на что идут, явно зная себе цену.

Задачей передовой группы было прорвать боны и растащить их как можно дальше, обеспечив свободный проход для ударной группы и прикрыть ее прорыв огнем. Последнее всем казалось довольно затруднительным, учитывая, что все пять судов вместе взятые уступали по суммарному весу минутного залпа одному единственному истребителю чуть ли не вдвое. А про выучку расчетов вообще говорить не стоило. Так что эта стандартная формулировка явно подразумевала: «своей шкурой».

В напряженной тишине приближались к передовым оборонительным позициям. Вдруг с удивлением обнаружили далеко впереди снова те же три створных огня, разгоравшихся все ярче. Похоже, после целого дня пребывания здесь, противник все так же контролировал только порт, а на берегу распоряжались исключительно хозяева этих мест. Это сразу подняло боевой дух, одновременно позволив откорректировать курс.

Однако почти сразу недалеко от первых трех появилось еще несколько похожих точек, быстро набиравших яркость. Тогда первые начали мигать, чтобы привлечь к себе внимание. Другие тоже, с той же периодичностью, в точности повторяя все комбинации точек и тире. Видимо русские, так и не сумев добраться до лазутчиков, пытались «размыть» их сигнализацию ложными огнями.

И это им удавалось. Вглядывавшиеся в берег сигнальщики вскоре уже не могли разобрать, где какой огонь, так что ориентироваться по ним и далее стало невозможно. Но нужные пеленги кое-кто все же взять успел. Оставалось не вилять на курсе. Но тут пароходы, еще только выдвинувшиеся вперед, угодили под обстрел с двух дозорных катеров, с трудом удержавшись от соблазна заложить маневр уклонения. Вдобавок их осветили прожектором с совсем близкого берега и тоже сыпанули гранатами. Довольно точно.

Слабый ответный огонь пароходов, имевших всего по одной устаревшей пушке и пулемету, лишь привлекал дополнительное внимание, не давая ни малейшего шанса отбиться. Русские катера его игнорировали и дважды выпускали торпеды, но попаданий не добились. Вытянув линию своего курса в струну, японцы дали максимальные обороты на винты, благополучно пропустив обе пенные дорожки под кормой. Но это было только начало!

Вскоре к прожектору с берега добавились и осветительные ракеты. В их белесом мерцании с двинувшихся следом истребителей разглядели, что пароходы с большими иероглифами на бортах оказались объектом атаки уже для четырех паровых шлюпок. Те наседали с носовых румбов их левых бортов, а батареи били справа, уже пометив обоих головных тлеющими точками начинавшихся пожаров.

Возможно, наскоки катеров, становившиеся все настойчивее, совсем скоро дали бы результат, если бы на них не навалились с севера три японских собрата. Это нападение было явно неожиданным для русских и дало брандерам и их эскорту шанс достичь своей цели. Похоже, к такому же выводу пришли и на берегу. Хотя катерный бой развернулся под самыми бортами авангардной группы, по этой мешанине японских и русских судов открыли огонь новые батареи, а также гораздо более серьезные пушки с большого судна, стоявшего несколько восточнее.

Как только начала рваться шрапнель и фугасы, катера гостей и принимающей стороны сиганули в разные стороны. Свою задачу и те, и другие выполнили. Дальше уже была не их зона ответственности. В дело в полную силу вступила артиллерия. Причем, помимо батарей и сторожевого судна, высверки залпов мелких скорострелок мелькали вдобавок и откуда-то дальше к северо-западу. Там, сразу за заграждением, похоже, стоял еще один пароход средних размеров.

Русские теперь стреляли очень часто, но пока еще бестолково. Несмотря на множество всплесков и близких разрывов, новых попаданий и повреждений на брандерах и дозорных судах после ухода катеров появилось совсем немного. Воодушевленный этим, «Собу-мару» уверенно разгонялся и пер вперед со стороны берега. В кабельтове дальше к северу, усердно работая машиной, ломился к воротам и «Одаки-мару».

Стараясь обогнать друг друга, словно лошади на бегах, совсем скоро они уже ткнулись своими форштевнями в бревна бонов, рывком натянув связывавшие их цепи и тросы. В этот момент прямо у них по курсу открылся еще один боевой прожектор и, практически в упор, грянул залп довольно крупного калибра.

В отличие от всех предыдущих, он был прицельным и кучно лег вокруг «Собу-мару», сразу дав несколько попаданий. Один снаряд, судя по пару, выплеснувшемуся из вентиляторов и трубы, добрался и до машинно-котельного отделения старого судна, полностью лишив его хода.

По инерции пройдя еще около полукабельтова, быстро валившийся на левый борт и сильно загоревшийся пароход все же порвал первую линию бона, но оттянуть его в сторону уже не смог. Помимо разбитой машины, русские снаряды проломили его деревянную обшивку в нескольких местах, буквально разнеся в щепу весь левый борт. Подошедший к быстро кренившемуся брандеру «Арима-мару», не стопоря машину, сбросил обе свои шлюпки, а с его кормы зацепили оборванный конец заграждения, начав буксировку к берегу.

Будучи хорошо освещенным пожаром на подбитом судне-таране, «Арима-мару» вполне закономерно стал следующей прекрасной мишенью для русских артиллеристов. Сразу получив целую серию попаданий, пароходик также запарил. Руль заклинило в положении право на борт, орудие разбило, а трюм начало затапливать через две пробоины. Но он упорно тянул свою ношу. Теряя ход, ему удалось уволочь южный кусок заграждения с прохода и, едва коснувшись прибрежной мели, отдать оба якоря. В машинном отделении открыли кингстоны и холодильники, чтобы ускорить затопление, после чего команда начала спасаться.

По нему с остервенением били береговые батареи и брандвахта. Шальным снарядом разбило шлюпку под левым бортом, вытряхнув из нее в воду немногих переживших такое. Носовую часть разворотило несколькими попаданиями, при этом перебив и якорные цепи. Еще недостаточно огрузневшее судно соскользнуло с отмели. Свежим ветром его погнало обратно в проделанный проход.

Обнаружив это, едва отвалившая уцелевшая шлюпка вернулась под борт, и люди из нее поднялись на палубу. Работая в полузатопленном машинном отделении, на остатках пара в котле дали ход. Но винт едва провернулся, лишь чуть замедлив дрейф, а после залило и выжатые до капли котлы, безвредно лопнувшие от резкого перепада температур.

Корпус набирал воду через пробоины и все открытые подводные отверстия, что были, но слишком медленно. Тогда, жертвуя собой, остатки экипажа подорвали артиллерийский погреб. Однако подводная часть от этого, видимо, не пострадала, и «Арима-мару» с почти поголовно погибшей командой на борту продолжал гореть и дрейфовать, сужая и без того не широкий проход, пока не лег на грунт на ровном киле между берегом и уже едва возвышавшимся из воды левым бортом «Собу-мару». Его разбитые деревянные надстройки, торчавшие из воды, ярко пылали, застилая густым дымом опасно сузившуюся часть пробитого прохода.

Его напарнику «Одаки-мару», таранившему бон левее, повезло больше. В самый напряженный момент «Собу-мару» закрывал его своим корпусом, так что он пострадал заметно меньше и смог благополучно форсировать заграждение, сразу начав загибать свой край на север. Но кроме батарей были еще и корабли, охранявшие ворота. Обстрел с воды быстро набирал силу, и продержаться долго не удалось и ему.

Почти одновременно в корпус ударило четыре снаряда, встряхнув все судно, а следом еще два разнесли переднюю часть надстройки. Командир экипажа добровольцев мичман Мацумото погиб на мостике. Единственного выжившего сигнальщика Миямота сбросило на палубу бака. Он на несколько минут потерял сознание. Но прежде успел разглядеть справа по борту, сразу за брандвахтой, трехтрубный башенный военный корабль, опознанный как крейсер «Олег». Его вскоре закрыло дымом от горевших южнее пароходов, так что из прохода он оказался совершенно не видим.

Когда Миямота пришел в себя, вокруг продолжали рваться снаряды. Его «Одаки-мару», ярко совещенный ходовыми огнями, явно притягивал к себе всю артиллерию противника. А за кормой парохода, стоявшего неподвижно из-за намотанного на винт одного из тросов заграждения, уже проносились низкие темные тени уходивших в свою последнюю атаку истребителей капитана первого ранга Кобояси. Судя по их курсу, они шли прямо под русские пушки, не зная об этом.

Бросившись к прожекторной площадке, Миямота отмигал морзянкой: «Враг прямо по курсу». Хотел повторить, но уже не смог. Очередным попаданием прожектор снесло за борт, а его самого разорвало на куски. Пароход горел, медленно погружаясь и дрейфуя вдоль заграждения. По нему больше не стреляли, и остатки машинной команды, поднявшиеся на палубу, так и оставшуюся над водой, когда он затонул, видели все, что затем произошло в проходе и дальше в бухте.

Когда стало ясно, что бон порван, но все головные суда выведены из строя, флагманский пароход-таран «Кавасаки-мару» добавил хода и двинулся вперед, разрубив форштевнем цепь второго основного заграждения недалеко от «Одаки-мару». Бон, державшийся на массивных стальных поплавках, то ли ботах, то ли небольших баржах, лопнув как струна, остался на месте, открыв только совсем узкий проход, едва превышавший ширину корпуса.

Видя это, его командир лейтенант Хитоми призвал к себе сигналом последний пароход авангардного отряда «Дзуйхо-мару», на пару с которым принялся тянуть оба конца заграждения в разные стороны. Воспользовавшись заметным ослаблением стрельбы с брандвахты, удалось открыть канал почти в кабельтов шириной, но тут их накрыли с большого корабля, стоявшего во тьме совсем рядом.

Его огонь оказался просто убийственным. Русские пушки стреляли с небольшой дистанции, а уже набравшие силу пожары за спиной обреченных судов обеспечивали оптимальные условия для прицеливания, так что попадания сыпались градом. Машины и котлы разбило, мачты и трубы свалило, разорвав и покалечив все и всех. От мгновенного потопления «Кавасаки-мару» и «Дзуйхо-мару» спасли только относительно крупные размеры. Все же, чтобы заполнить водой почти тысячу тонн водоизмещения, нужно время.

Но дело было сделано! Уже в агонии японцы зажгли сигнальные маркеры и все ходовые огни, чтобы упростить ориентирование спешившим следом за ними истребителям. Одновременно дав условный сигнал ракетами, что проход готов. Частые попадания запалили разбитое в труху дерево, давая дополнительные четкие ориентиры атакующим отрядам. С палуб, пожираемых огнем, перекосившихся от кренов и диферентов, кричали «Банзай!». Спасаться было почти некому, да и не на чем.

Первый раунд боя, можно сказать, остался за японцами. Дальше была АТАКА!

Возглавил ее Кобояси, стоя на мостике своего «Марусаме». Точнее говоря, он был главный. Но впереди него шли два вспомогательных крейсера. Это были корабли, неудачно атаковавшие «Нахимова» еще в самом начале этой ночи. С тех пор они отстаивались на верфи в бухте Урага, исправляя повреждения, и вот теперь для них пришла пора – попытаться взять реванш.

Они, как им и было предписано, не мешали прорыву ударной группы. Ввязавшись в перестрелку с батареями и брандвахтой на границе заграждения, оба прижались к самым мелям, закрывая истребители от многочисленных стволов на берегу своими высокими бортами. По числу вспышек дульного пламени батареи казались опаснее брандвахты.

Хоть их туши сразу и ушли вправо, с «Марусаме» и идущих следом за ним истребителей не имели возможности разглядеть завязку боя впереди. Все заволокло дымом. Только слышали грохот пушек и вспышки залпов, скоро дополнившиеся заревом набирающих силу пожаров, озарявшим густые рваные дымные хвосты, тянувшиеся поперек прохода.

Лишь когда вышли из «тени» вспомогательных крейсеров, стегавших по холмам в устье Които в упор, смогли разглядеть горящие суда-тараны. Разбитые силуэты точно было уже не опознать, но они достаточно хорошо обозначили границы прохода в обеих линиях сетей! Едва осознав это, заметили впереди еще и сигнал об успешном прорыве заграждений. Значит, все получилось!

Теперь сомнений в том, что путь свободен, не оставалось. Флагман Кобояси, выбросив из-под кормы высокий бурун, начал разгоняться, держась на боевом курсе, мигая ратьером себе за спину «делай как я!». Остальные восемь кораблей с минимальной задержкой потянулись за ним, образовав неровную цепочку.

«Марусаме» беспрепятственно достиг прохода, разогнавшись почти до 15 узлов и продолжая ускоряться. Это казалось невероятным, но его, похоже, не видели, поскольку не стреляли. Он прошивал своим узким корпусом дымные разводы, стелившиеся местами по самой воде, казавшиеся единственным препятствием на пути к вожделенным целям.

Но вдруг, неожиданно для всех, он словно подпрыгнул вверх и метнулся влево, сразу начав быстро валиться на правый борт и парить изо всех труб. С «Камикадзе» и «Хатсусио», шедших следом, гораздо лучше видели, куда бегут. С них успели разглядеть в пробитом флагманом коридоре едва возвышавшийся над волнами почти на середине прохода борт лежавшего на боку затонувшего парохода и успели шарахнуться в разные стороны, обойдя его и разразившись морзянкой ратьера с предупреждением остальным.

Но, несмотря на полученное предостережение, четвертый в строю «Кисараги», замешкался с маневром и не успел полностью избежать контакта, чиркнув о подводное препятствие левым винтом. Все остальные благополучно разминулись с остовом «Собо-мару» (а это был он) и ворвались в бухту.

При этом замыкавшие японскую колонну истребители успели разобрать переданный прожектором с одного из плавучих костров, еще дрейфовавших по обе стороны от прохода, сигнал о противнике прямо по курсу. Жаль, поздно! Всего за несколько секунд до того, как этот противник показал себя сам.

Повреждения «Марусаме» оказались очень серьезными. От удара образовалась глубокая длинная вмятина от правой скулы до третьей трубы, вдоль которой разошлись заклепочные швы, и в нескольких местах была порвана обшивка. Первая и вторая кочегарки и прилегавшие к ним угольные ямы правого борта быстро затапливались. Котлы сорвало с фундаментов, лопнул главный паропровод. Оба минных аппарата заклинило из-за деформации палубы, руль не действовал. Девять человек вылетело за борт, весь остальной экипаж получил травмы, причем 11 матросов и два офицера очень тяжелые. Сам Кобояси был сильно контужен при падении и потерял сознание. В таком состоянии его снесли в шлюпку с тонущего истребителя и позже доставили в госпиталь. Очнулся он только через пять дней, когда война уже кончилась.

«Кисараги», повредивший винт, сразу затрясло как в лихорадке. Немедленно остановили машины, но вскоре дали ход левой, постепенно доведя обороты до семидесяти. Ни вибрации, ни стуков не было. Тогда пустили и правую. Но уже с тридцати оборотов началась «лихорадка», вызвавшая сильные стуки в корме.

Во время всех этих экспериментов с механизмами «Кисараги» только чудом удержался в проходе, едва не намотав боны на винты. Но от остальных истребителей безнадежно отстал, в гордом одиночестве выкатившись из полосы задымления последним. Прямо под пушки уже поджидавшей его брандвахты и береговых батарей. Тут его и накрыли с минимальной дистанции.

Едва ковыляющий под одной машиной хорошо освещенный корабль на дистанции прямого выстрела современных скорострельных пушек был за считаные минуты превращен в погружающуюся в воду развалину, не успев даже толком ответить. Из всего его экипажа только 12 матросов и один офицер смогли добраться до шлюпок тонувшего рядом, но удачно закрытого дымом «Марусаме».

После выхода из строя флагмана головным оказался «Хатсусио». Командовавший им капитан второго ранга Ясиро приказал подать сигнал «принимаю командование» и продолжил атаку. Почти весь проход удалось проскочить без попаданий, хотя стрельба по истребителям велась с трех сторон. Снаряды летели с берега справа, с дозорных судов и катеров слева и с брандвахты, обнаруженной на левой раковине. Она стояла кормой к атакующим, словно попалась в безнадежной попытке убежать. Ее размеры впечатляли, но вот состояние, судя по глубоко сидевшему в воде носу, упиравшемуся в дно, явно было не из лучших.

Миновав стоявших на якорях, горящих и тонущих «Кавасаки-мару» и «Дзуйхо-мару», выпустили торпеду в этот огромный однотрубный пароход с двумя мачтами, ощетинившийся бесчисленными вспышками выстрелов. Его позиция позволяла простреливать выход из канала кинжальным продольным огнем, так что расход дорогого боеприпаса на обеспечение прорыва остальных признали вполне обоснованным. Однако, судя по всему, промахнулись.

Хотели разрядить и второй аппарат, но стало уже не до того, поскольку новый флагман угодил под накрытие с кого-то гораздо более опасного, скрывавшегося во тьме впереди по курсу. Первый же его залп оказался точным, и «Хатсусио» получил попадание в нос не менее чем шестидюймовой гранатой. От ее взрыва вздыбило бугром палубу перед боевой рубкой. Что творилось под ней, страшно было представить. Появилось несколько крупных подводных осколочных пробоин в кубрике и носовом патронном погребе, который быстро заливало. На подаче и у носовых орудий убило двоих и ранило пятерых матросов. Но в рубке никто не пострадал. Руль тоже действовал. Пожара не было.

Сохранивший ход и управление истребитель резкой перекладкой руля вправо вышел из-под огня, откатываясь к берегу. Только благодаря этому он смог сразу выскользнуть из поля зрения русских наблюдателей, отвлеченных появлением новых целей, которые также встречали огнем, и покинул столь опасную освещенную зону, получив возможность наблюдать за всем из тени.

На нем, быстро оценив преимущества случайно занятой позиции, повернули снова на восток. Теперь Ясиро удалось хорошо разглядеть своего обидчика. Им оказался большой трехтрубный башенный крейсер. Скорее всего, «Богатырь». Его силуэт четко проецировался на фоне отсветов довольно далекого, но очень жаркого боя у Содегауры и Банзу. Пока в низах затыкали дыры, через которые хлестала вода, на мостике прикидывали возможность стрельбы оставшейся во втором аппарате миной.

К большому разочарованию, несмотря на вполне благоприятные условия, «Хатсусио» не удалось воспользоваться своим положением. Носовой аппарат оказался заклинен осколком и не поворачивался на достаточный угол, чтобы торпеда благополучно вышла из трубы. А поскольку кормовой еще только предстояло спешно зарядить, ход сбросили, а вскоре и вовсе застопорили винты, затаившись во тьме.

На палубе кипела работа. Начали выковыривать рваный кусок стали, засевший между шестерен механизма разворота носовой минной трубы, стараясь при этом не шуметь, а дальше копошились вокруг запасной мины. Требовалось привести ее в боеспособное состояние и запихать на место уже израсходованной как можно скорее.

Между тем на узком пробитом канале в бонах становилось тесно. Рвавшиеся в бухту японские миноносцы створились для встречавших их комендоров с русского крейсера. Все прелести этого ощутил на своей шкуре невезучий «Камикадзе». Он еще только починил повреждения в машине, полученные в начале ночи. В этой атаке шел изначально третьим и первое попадание получил случайно. Русский снаряд, выпущенный по «Хатсусио», но из-за рикошета от воды ушедший перелетом, угодил в его левую скулу на ватерлинии у самого стыка переборки поперечной передней и первой угольной ямы левого борта.

Пройдя вдоль корпуса почти параллельно его диаметральной плоскости, шестидюймовый фугас разорвался уже в бункере левого борта второго котельного отделения у его внутренней переборки. При этом осколки и взрывная волна проникли в саму кочегарку, самую большую из трех, выведя из строя сразу два котла. Но перебитые трубки оказались в самой верхней части, так что вырвавшийся из них пар выбросило в дымоходы. По этой причине обварившихся не было.

Зато оказалась перебитой нефтяная топливная магистраль, находившаяся под давлением[25]. Мазут брызнул во все стороны, в том числе и к раскаленным топкам, что вызвало сильный пожар в отсеке, добивший раненых и контуженых, что не успели выбраться. Этот пожар не смогла потушить даже мутная вода Токийского залива, тугой струей хлеставшая в пробоину, вытянутую вдоль ватерлинии. Горящая тягучая жижа просто всплывала вверх, продолжая пылать.

Выбросив белое паровое облако и окутавшись смрадным маслянистым дымом, «Камикадзе» быстро терял скорость. Появился и нарастал крен на левый борт. Вслед за первым попаданием последовали другие, но уже меньшего калибра и разрушительной силы, не ускорившие поступление воды. Тем не менее это уже была агония. Пламя рвалось из вентиляционных раструбов, вздувая волдырями краску на кожухах и палубном настиле.

Но машины еще дышали. Командир истребителя старший лейтенант Иида приказал положить лево руля, чтобы хотя бы успеть уйти с пути остальных и стрелять торпедами по открывшейся прямо по курсу ближайшей и наиболее опасной цели. До нее было не более полутора-двух кабельтовых. Хотя с такого ракурса, да еще и ночью трубы створились, в ней опознали большой башенный бронепалубный крейсер.

Однако торпеда успела выйти лишь из носового аппарата. Да и та, выпущенная еще в начале циркуляции и с острых носовых углов, проскочила мимо. В кормовом ее вообще заклинило на выходе из-за быстро возраставшего крена влево. Она так и осталась свисать головной частью за правый борт, безнадежно застряв в трубе смятой и загнутой винторулевой группой.

А «Камикадзе» продолжал получать новые попадания, частью сквозные. Раскорячившись задиравшимся все выше правым бортом к противнику, провожаемый частым огнем русских противоминных пушек в упор, он быстро потерял управление и окончательно лишился хода, продолжая неумолимо заваливаться влево. Из-за этого едва появлявшиеся подводные пробоины в правом борту поднимались выше уровня воды, не давая шанса на спрямление крена естественным путем. Вскоре вода хлестала уже во все отсеки, лишая смысла любые попытки борьбы за живучесть. Из низов вызвали на палубу тех, кто уцелел. Они помогали поредевшим расчетам пушек и видели со своего тонущего истребителя прорыв «Асасио» и «Сиракумо».

Идя почти ноздря в ноздрю, они форсировали проход сразу за головными четырьмя. При этом «Асасио» лишился сбитой снарядом носовой 76-миллиметровой пушки, а «Сиракумо» заметно травил пар после сквозного попадания во вторую трубу и разрыва довольно крупного снаряда у первого минного аппарата. С них, должно быть, не видели «Хатсусио» и его удачный уход под берег. А потому в точности попытались повторить маневр подбитого «Камикадзе», считая, что он идет за флагманом. При этом в момент начала поворота в «Асасио», вполне еще боеспособного на тот момент, пришлось сразу несколько новых попаданий.

Хотя видимых последствий это не имело, державшийся правее него «Сиракумо» переложил право руля и вскоре удачно выскочил из светового пятна, став вторым истребителем, счастливо вильнувшим из-под огня к мелям. Он быстро мелькнул под самым носом «Богатыря», сразу растаяв в ночи. Но атаковать злополучный крейсер торпедами не удалось и ему из-за больших потерь в расчетах обоих минных аппаратов, восполнить которые, к сожалению, смогли не сразу.

Три истребителя первого минного отряда отстали от головной группы, замешкавшись с боевым разворотом перед началом форсирования заграждения, а затем из-за полученного предупреждения о подводной опасности среди прохода. Это привело к тому, что первые попадания они получили еще на входе в пробитый канал, так как русские к их появлению уже успели оправиться от неожиданности. Их брандвахтенные суда оставили в покое уже тонувшие пароходы и били только по миноносцам. К тому же вспомогательные крейсера, как и оговаривалось с самого начала, с уходом из поля их зрения последних японских истребителей, начали отход на север, а потом повернули к точке сбора в бухте Китагава, чем резко ослабили давление на батареи, также накинувшиеся на прорывавшиеся корабли.

«Усугумо» получил три небольших снаряда с дозорных судов слева и осколочную гранату в якорную полку с полевых батарей, стрелявших справа. Ее взрывом сбросило якорь и проредило расчеты пушек 76 мм и 57 мм в районе мостика. Якорь волочился по дну, пока канат не вытравило полностью и не оборвало, покалечив еще двоих из расчета пушки правого борта под мостиком. Остальные истребители имели попадания и потери в экипажах на палубах, но боеспособности не потеряли.

На выходе из прохода точность огня отбивающихся резко снизилась, из-за ухудшения видимости, вызванной задымлением завершающего участка. Но этот же дым мешал вернуться на верный курс после нескольких попыток уклониться от накрытий. Начальник отряда, старший лейтенант Шооно, на время потерял ориентацию, едва не напоровшись на тонущий «Кавасаки-мару». Столкновения удалось избежать только благодаря резкой перекладке руля вправо.

Едва разминувшись с совершенно разбитым и полыхающим от носа до кормы брандером и выскочив из дыма, едва не воткнулись носом в крупный корабль, оказавшийся чуть левее курса. Он открыл кинжальный огонь с минимальной дистанции. Грохот его залпов, адресованных кому-то другому, слышали и до этого, определив по ним примерное место, так что аппараты уже разворачивались влево, а мины были готовы к стрельбе. Оставалось занять удобную позицию.

По курсовому углу так и было, но расстояние оказалось мало, а из-за этого угловая скорость смещения цели велика. Ни замедлиться, ни довернуть уже не успевали. К тому же, если дать залп минами сейчас, плюхнувшись в воду и неизбежно «просев» на первом отрезке траектории, они гарантированно проскочат под килем. А нарезать круги под таким сильным обстрелом слишком опасно.

От него пытались уйти, еще больше приняв вправо и дав полный ход на новом курсе. Но это привело лишь к тому, что шедшие плотной группой на 14 узлах истребители почти нарвались буквально на стену огня.

Бывший замыкающим в короткой колонне «Усугумо» поднял сигнал «Атакую» и повернул прямо на противника, отвлекая на себя его внимание, что в итоге позволило «Харусаме» и «Араре» сравнительно благополучно покинуть хорошо освещенную и пристрелянную зону на выходе из пробитого брандерами канала. На «Араре» был только поврежден котел в первой кочегарке, выведено из строя два орудия и радиорубка, а на «Хатсусио» разбило штурвал в ходовой рубке. Управление успели перевести на запасной пост в корме, так что истребитель лишь чуть вильнул на курсе.

Бросившийся в самоубийственную атаку «Усугумо» оказался почти строго носом к противнику. То есть под продольным огнем. Кучно накрытый следующим залпом, он словно споткнулся, окутавшись паром, но еще продолжал свою атаку, прикрывая остальных уже из последних сил. Но выйти на позицию для торпедного залпа ему было не суждено.

В течение следующей минуты он получил сразу четыре попадания снарядами главного калибра с русского крейсера, не считая мелочовки россыпью. После них истребитель не имел управления и стремительно терял скорость, продолжая тем не менее приближаться к своему противнику. На нем даже начали разворачивать на правый борт носовой аппарат. Но прежде чем его хобот уставился в борт цели, последовал новый полноценный залп, окончательно прикончивший покалеченный корабль. После очередной серии попаданий на палубе не осталось никого, кто мог бы управляться с оружием. Все пушки молчали, а корабль быстро садился носом и кренился на правый борт.

Проскользив на остатках инерции всего в восьмидесяти метрах за кормой «Богатыря», он нырнул носом под воду раньше, чем остановился. Корма задралась чуть вверх, показав замершие винты, потом качнулась влево и быстро скрылась с поверхности в водоворотах и брызгах вырывавшегося из корпуса воздуха. В этой бурлящей мешанине вдруг появились верхушки его труб и мачта, словно руки утопающего. Медленно вставая вертикально, они чуть погрузились в воду и замерли. Сразу подошедшие баркасы из шлюпочного дозора, до того жавшиеся к трапам под левым бортом крейсера, успели спасти только шестерых матросов из более полусотни человек экипажа.

Хотя ему и не удалось дотянуться до преграждавшего путь крейсера, прорыв «Харусаме» и «Араре» он обеспечил. Их низкие силуэты бесследно растаяли в непроглядной ночи на фоне затемненного северного берега бухты Кисарадзу. Поскольку истребитель лег на грунт на ровном киле, а глубина в месте его гибели на тот момент едва превышала 7 метров, над водой так и остались торчать четыре пенька труб и мачта.

К этому времени покалеченные «Камикадзе» и «Асасио», единственные, оказавшиеся северо-восточнее прохода, вели жаркий артиллерийский бой с русскими катерами и сторожевыми судами на левом фланге внешнего оборонительного периметра бухты Кисарадзу, активно оттягивая внимание на себя.

Они оба еще пытались двигаться вперед и изображать угрозу. Их командиры надеялись спровоцировать броненосцы выдать себя залпами по столь заманчивым целям. Судя по полученным перед атакой схемам стоянки, тяжелые артиллерийские корабли были где-то здесь, совсем недалеко. Если повезет, может даже еще успеют дотянуться своими минами.

Но «Камикадзе» не успел. Хотя он горел, как погребальный костер конунга и скоро совсем потерял возможность двигаться, стрелял так же часто, как в начале боя. До тех пор, пока из-за быстро начавшего расти крена не лег на борт и не скрылся под водой, оставив после себя густое облако тяжелого дыма.

А второму чуть повезло. Его заволокло «последним вздохом» умирающего собрата, дав короткую передышку. Воспользовавшись ей, механики «Асасио», державшегося на воде чуть лучше, смогли дать относительно нормальный ход. Весьма своевременно, судя по промелькнувшим за кормой нескольким русским катерам, уже разыскивавшим его среди смрадных шлейфов, быстро истончавшихся и расползавшихся клочьями под напором ветра.

Дальше снова повезло. Видимо, наткнувшись на уже перевернувшегося «Камикадзе», а вместо второго истребителя найдя кучу плавающих обломков, русские решили, что он затонул совсем, и отвлеклись. Пусть и ненадолго. Всего на пару минут. Но этого хватило.

С «Асасио» хорошо видели их перемигивание за спиной и продолжали тихо удаляться, боясь спугнуть удачу. Чудом не добитый истребитель постепенно приближался к какому-то большому затемненному силуэту, на секунду мелькнувшему в отсветах боя на севере. Старались ни единым звуком не выдать своего присутствия. Еще не зная, кого нашли, развернули в его сторону оба торпедных аппарата, надеясь окончательно прицелиться, подобравшись ближе и толком разглядев потенциальную цель.

Но надежды на скрытность рухнули, когда из темноты справа, в сравнении с полыхавшим впереди горизонтом казавшейся особенно густой, резко сверкнула вспышка слитного залпа сразу с двух крупных кораблей. Расстояние было плевое, так что от вспышки до вставшего дыбом моря под самым бортом не прошло и секунды. Даже звука выстрелов никто еще не услышал. И сразу все заполнил грохот разрывов, сменившийся ревом и гулом рухнувшей вниз воды, обильно захлестнувшей палубу. В этом почти полностью потонул глухой, словно всхлип, звук протыкаемого осколками и разрываемого ударом разъяренной воды тонкого металла, и сразу последовавшие вопли раненых.

Несмотря на жуткую мощь, этот удар все же не смог остановить миноносец, совсем скоро выкатившийся из облака взбитых в пыль брызг, перемешанных с дымом от сработавшей взрывчатки. Хотя из люков его машинного отделения снова повалил пар, механизмы еще продолжали работать, пыхтя усердно и ритмично, ровно вращая винты.

Судя по всему, в сторону «Асасио» дали одновременный залп из всех калибров сразу два броненосца. Чем все же показали свое место. Их уже опознали как «Александра II» и «Сисоя». Оделив его всем сразу, они не оставили его своим вниманием, а продолжили нудную долбежку мелочовкой, так сказать, на добивание.

Одновременно в четко обозначенного одинокого японца вцепился железной хваткой легких скорострелок еще кто-то помельче, уже слева, частя тонкими проколами борта, труб и надстроек, как швейной машинкой.

Оглушенный, но еще живой японец, оказавшись под перекрестным огнем, постоянно получал попадания, но не прекращал ответного огня и упорно тянул вперед. До намеченной точки заветного залпа торпедами оставались секунды. Казалось, что момент его триумфа неумолимо приближался, несмотря ни на что. Но вдруг низкий узкий корпус разнесло на куски страшным взрывом в кормовой части. Вероятно, от попадания снаряда или осколка сдетонировали боевые части торпед.

Однако, хоть он и не успел воспользоваться своим главным аргументом, его столь фееричный уход серьезно изменил общую ситуацию. Здоровенные вспышки дульного пламени от залпов самых главных башен полноценных броненосцев озарили половину бухты. Естественно, их увидели с «Харусаме» и «Араре», только что благополучно разминувшихся с «Богатырем».

Уже удаляясь от него на восток, оба истребителя сразу резко повернули влево. Но в этот момент их внезапно осветил прожектор с крейсера, оставшегося почти в полумиле за кормой. Сразу открыли огонь и его пушки, а с мостика взлетели осветительные и сигнальные ракеты, высветившие немалую часть юго-западного угла бухты. После этого прожектор стал уже не нужен.

При свете дистанция оказалась меньше. Она не превышала трех кабельтовых, но постепенно увеличивалась. А вот условия освещения, наоборот, ухудшались. Так что, не попав сразу, крейсер продолжал в основном мазать, ведя беглый огонь и густо, но бестолково засевая снарядами воды вокруг истребителей. Видимо, в азарте спешили извести как можно больше боезапаса, в надежде перевести количество в качество. Однако не преуспели.

С мостиков истребителей такую благосклонность судьбы оценили, сочтя добрым знаком. Игнорируя непрекращавшиеся накрытия, они продолжали сближение, спеша выйти на дальность уверенного минного выстрела по целям, которые ценой своей гибели обозначил «Асасио».

Но ночной бой полон сюрпризов. Совершенно неожиданно всего в двух румбах справа по курсу открылись еще силуэты. Там в одну линию, уходившую на северо-восток, стояло сразу несколько больших высокобортных судов. Прежде чем удалось их опознать, они тоже опоясались многочисленными яркими вспышками залпов.

Их огонь с самого начала оказался очень сильным и точным, ведь профили японцев четко вырисовывались на фоне все еще взлетавших над проходом и «Богатырем» осветительных ракет, а дистанция не превышала четырех кабельтовых. Вокруг постоянно падали и рвались снаряды, засыпая истребители градом осколков и заливая палубы тоннами воды. Были и попадания.

Понимая, что в таких условиях пройти вдоль вражеского строя, чтобы бить торпедами прицельно, ему не дадут, начальник 1-го отряда истребителей старший лейтенант Шооно положил право руля, стремясь скорее уйти с линии прицеливания на фоне освещенной зоны у себя за спиной и проскочить позади обнаруженных кораблей. Так оставалась хотя бы минимальная, но реальная возможность продольным минным залпом накрыть их всех, особенно, конечно, концевые. Пусть с неудобных кормовых ракурсов. Но, учитывая значительную ширину корпусов и то, что они стояли без хода, шансы на успех все же были достаточно большими. К тому же вероятность наличия сетей с этого направления также заметно снижалась.

Шедший в кильватер «Араре» в точности повторил маневр головного. Японцам даже удалось подойти к двум ближайшим русским, достоверно опознанным как броненосцы типа «Бородино», на приемлемое для точного торпедного выстрела расстояние.

В 02:46 примерно с 500–600 метров «Харусаме выпустил обе торпеды по второму с хвоста колонны броненосцу. Следом благополучно отстрелялся и «Араре», избравший своей целью ближайший к нему корабль, замыкавший строй. Хотя торпед в аппаратах больше не осталось, Шооно еще раз положил вправо на борт и, описав полную циркуляцию под убийственным огнем, вернулся на северный курс, продолжив вести свой отряд вдоль колонны и вызывая ее огонь на себя. Он надеялся ценой своей гибели дать шанс атаковать противника другим кораблям, вполне возможно, прорвавшимся в бухту.

Попадания следовали одно за другим. Грохот разрывов, свист вырывающегося из пробитых котлов и магистралей пара, крики раненых и обожженных сплелись с визгом рикошетов и гулом ветра в оборванном рангоуте. Но все это было не зря!

Спустя всего полминуты прекрасно видимые столбы торпедных взрывов встали у темных бортов обоих атакованных броненосцев. Насколько еще могли разглядеть с мостиков, обе цели оказались поражены. Концевой корабль сразу двумя торпедами, угодившими под вторую трубу и позади кормовой башни главного калибра, а другой, стоявший немного дальше, под мостик.

На истребителях, уже безнадежно выведенных из строя, остатки выбитых команд кричали «Банзай» и продолжали палить на оба борта из еще уцелевших орудий до 02:51, когда «Харусаме», успевший добежать до головного четвертого корабля колонны, получил попадание тяжелым снарядом в середину корпуса и, переломившись надвое, быстро затонул. На «Араре» к этому времени очередной, уже пятый попавший в него шестидюймовый снаряд разрушил машинное отделение. После чего он окутался паром и дальше просто катился по инерции, скоро совсем остановившись. Неподвижную, прекрасно освещенную цель быстро окончательно прикончили сосредоточенным огнем.

Капитан второго ранга Ясиро все это время занимался восстановлением боеспособности своего истребителя. Еще едва ворвавшись в бухту и уведя его из-под огня, он сразу снизил ход до малого, а потом и вовсе остановил машины. Занятая позиция позволяла, не двигаясь с места, стрелять по «Богатырю», который так горячо встречал японцев на входе. Терять ее не хотелось.

Кроме того, требовалось оглядеться, чтобы понять, откуда лучше атаковать остальные цели, которые еще только предстояло найти. Да и заклиненный носовой минный аппарат надеялись успеть ввести в действие прежде, чем крейсер, так досадивший всем, сменит позицию и выйдет из благоприятного сектора стрельбы.

Стоя на мелководье, где качки не было совсем, заделывали пробоины и откачивали воду. При этом внимательно смотрели по сторонам, что позволило своевременно обнаружить еще один японский корабль, случайно оказавшийся в этой «тихой гавани». Им был «Сиракумо». Его подозвали коротким тусклым мерцанием красного фонаря. Тот не заставил себя уговаривать, сразу встав под борт. Теперь уже два японских истребителя отслеживали события, развивавшиеся севернее.

Но с самого начала из-за задымления разглядеть удавалось не слишком много, а потом и вовсе все заволокло тяжелыми клубами гари, закрыв и крейсер. За этим занавесом, как за ширмой, воспользовавшись затишьем, спешно готовили новую торпеду, чтобы запихнуть ее в трубу разряженного кормового аппарата. Надеялись, что отлично обученному расчету удастся закончить всю возню с ней до выхода на цель. Головную часть уже присоединили и сейчас закачивали воздух в резервуар. Прекрасный, совсем новенький английский «Нортхол»[26] исправно гнал в потроха стальной сигары паспортные литры в секунду.

На мостике «Хатсусио», тем временем занимались предварительной прокладкой маршрута. Выскочить на какую-нибудь из многочисленных здешних мелей именно сейчас было бы очень обидно, так что к вопросу подошли серьезно. Поначалу надеялись, что подтянется кто-нибудь еще. Это позволило бы провести более мощную групповую атаку, но никто так и не появился.

А за дымом от судов, горящих у пробитых ворот, и подбитых рядом с ними истребителей, размазываемым по самой поверхности воды рваными лоскутами, гремел бой. Частые хлопки скорострелок порой совершенно тонули в грохоте залпов средних калибров. Периодически мелькавшие лучи прожекторов беспомощно вязли, запутывались в этом дыму, радостно выплескиваясь длинными языками, едва нащупав малейший просвет в нем. Но быстро снова обрезались очередной грязно-серой извивавшейся кляксой. В больших количествах взлетали цветные и осветительные ракеты.

Когда же канонада резко начала набирать обороты, перейдя в сплошной тяжелый гул, сопровождавшийся высоким заревом с громовыми раскатами самых главных калибров, и даже чего-то более внушительного, Ясиро понял – ждать дальше нельзя. Соседу мигнули, чтоб шел следом, а в машину скомандовали «средний вперед». На палубе, отбросив скромность, принялись отчаянно лупить кувалдой. Торопились успеть ввести в строй заряженное, но заклиненное, поскольку перезарядиться уже явно не успевали. Запасную мину все еще готовили к выстрелу. Все довоенные нормативы давно перекрыли, но все равно… Физика и термодинамика – науки тонкие и точные, эмоциям и энтузиазму не поддающиеся.

Держась рядом, оба истребителя осторожно обходили дым, а потом и крейсер, открывшийся за ним. Теперь, учитывая дефицит заряженных и исправных минных аппаратов, он уже не считался приоритетной целью. Все потому, что позади него четко проецировались на фоне перебегавших по воде лучей искусственного света и уже тускневших бликов осветительных ракет сразу четыре массивных двухтрубных контура новейших русских броненосцев. Деталей силуэтов с такого ракурса было не разобрать, но их одинаковость сразу бросалась в глаза. Это, без сомнения, были самые желанные цели – главные русские силы.

Они щедро отпускали залп за залпом в кого-то слева от себя. Судя по всполохам, встававшим дальше за их линией, вполне успешно. Это давало шанс на отвлечение внимания, следовательно, на успешную атаку.

Хотя от «Хатсусио» до них было более полутора миль, густо испачканных угольной копотью, гарью пожаров и вонью сожженного пороха, в том, кого именно они сейчас видят слева от себя, на истребителях не сомневались. Японцы оказались за кормой и чуть правее русских, уже за их линией. То есть все заслоны остались позади. Но – самое главное – их еще никто не видел!

Поняв это, капитан второго ранга Ясиро резко умерил свой пыл. Все так же на малом ходу он повернул на северо-восток, рассчитывая атаковать противника со стороны занятого им берега, откуда точно не будут ждать нападения. Ход приказал довести лишь до 10 узлов, не шуметь и строжайшим образом соблюдать светомаскировку. Артиллерией не пользоваться до самого торпедного залпа.

В этот момент совершенно внезапно слева по борту открылся боевой прожектор, обращенный в сторону маленького японского отряда. Сначала решили, что попались, но почти сразу этот луч зацепился за два низких силуэта, что обнаружились в пяти кабельтовых западнее. Они едва возвышались над волнами и были увенчан парой тонких дымовых труб каждый. Такие катера были в японском флоте. Но эти не пытались прятаться, а шли прямо, почти параллельным курсом с истребителями, что-то сигналя фонарем. С броненосца-осветителя им ответили короткой серией точек-тире, сразу после чего прожектор погас.

На истребителях только успели вздохнуть с облегчением, как в небо взлетели новые осветительные и сигнальные ракеты, и стрельба усилилась. Все четыре обнаруженных больших корабля, уже однозначно идентифицированных как новейшие русские броненосцы, принялись бешено лупить на оба борта, в том числе и по тем самым обнаруженным катерам, теперь уже точно японским, как оказалось, атакующим их с кормовых углов. Силуэты этих утлых суденышек то резко проявлялись в свете ракет, то вновь пропадали из вида, совершенно теряясь среди многочисленных белых светящихся всплесков, пока окончательно не исчезли среди них. Уцелеть там не мог никто. Но прежде…

Несмотря на такой мощный огонь, им, судя по всему, все же удалось выпустить не менее трех торпед, о чем явно свидетельствовали хорошо видимые высокие столбы вздыбленной взрывами воды. Но с позиции истребителей прекрасно видели, что здоровенные всплески, по крайней мере два из них, встали, не дотянувшись нескольких метров до бортов ближайших к «Хатсусио» броненосцев.

Похоже, русские все же сподобились загородиться сетями по кругу, и отчаянная атака маленьких храбрецов не дала результата. Броненосцы снова уцелели. Однако Ясиро был здесь и собирался это исправить в ближайшее время.

Оставшиеся под его командованием корабли до сих пор не обнаружил никто. В немалой степени это являлось безусловной заслугой их товарищей, вышедших в атаку раньше. Скорее всего, это именно по ним до сих пор били броненосцы всем своим левым бортом. Таким отвлечением внимания противника и удобной собственной позицией явно стоило воспользоваться.

Ход снова снизили, чтобы исчез белый бурун, начавший появляться под форштевнем. Предполагалось максимально сблизиться и стрелять наверняка по двум кораблям, только что атакованным катерами. Там защитные заграждения уже потрепало взрывами, и имелся реальный шанс, что удар все же достигнет цели, а не увязнет без пользы в том, что растянуто вокруг них.

Но по мере сближения стало видно полное отсутствие откинутых выстрелов противоторпедных сетей. Вместо них имелся растянутый пунктир каких-то небольших предметов, державшихся на поверхности воды. Приглядевшись, поняли, что он расположен вдоль дальнего, левого борта броненосцев. Яркие вспышки каждого залпа прекрасно их подсвечивали, всякий раз заставляя вздрагивать самые близкие к изрыгавшим огонь дульным срезам.

Получалось, что со стороны бухты такой защиты нет, а значит – можно атаковать любого, на выбор!

Корабль, стоявший третьим с хвоста колонны, вероятно, был флагманом. С него постоянно передавали фонарем какие-то сигналы, репетуемые вдоль всей линии, а вскоре с него начали мигать точками-тире и в направлении гавани порта. Разобрать сигнализацию не удавалось, но на нее всегда отвечали с нескольких мест в бухте и, похоже, из Кисарадзу тоже. Эти передачи принимали также и на всех судах главной линии, и даже еще двух броненосцах, уже показавшихся еще дальше к северу. Все они отвечали пусть тусклыми, но видимыми вспышками. Вот только прочитать смогли лишь: «Ясно вижу».

С «Хатсусио» мигнули на державшийся рядом «Сиракумо» приказ оттянуться за корму и стрелять из кормового аппарата в концевой корабль, а из носового в следующий в строю. Но только по сигналу с головного истребителя. Понимая, что времени ни на перезарядку, ни даже на дозарядку уже не будет и уже почти готовую мину в кормовой аппарат теперь засунуть – точно не успеть, было приказано сложить в носовые кубрики все оставшиеся боевые части от неиспользованных торпед и подготовить их к взрыву. А ту, что лежала сейчас на палубе позади световых люков машинного отделения головного истребителя, привести в боевое состояние и развернуть носом вперед, чтобы если не удастся активировать уложенный под ней заряд, сработала от удара. После залпа планировалось сразу идти на таран и подорвать хоть кого-то еще из русских вместе с собой.

Отдавая эти последние распоряжения, Ясиро продолжал осторожное сближение, снова начав набирать ход. Чтобы бить наверняка, было желательно незаметно подобраться к выявленному русскому флагману хотя бы на два кабельтова, выйдя на его траверз. Но тут капризная удача отвернулась от японцев.

Совершенно неожиданно из темноты справа по борту, казалось, с самой поверхности воды, взлетела красная ракета, а за ней сразу две осветительные. В их свете стала видна большая весельная шлюпка, заполненная людьми. Они гребли в направлении берега от броненосцев и находились всего в пятидесяти метрах от «Сиракумо». С нее сначала захлопали одиночные винтовочные выстрелы, потом донеслись обрывки команды и грянул нестройный ружейный залп.

Хоть ее и раскачивало на волнах, менее чем с сотни шагов все равно кто-то да попал. Чиркнули искры рикошетов, у кормовых орудий и минных аппаратов кто-то вскрикнул раненым, молча свалились или осели на своих местах убитые. Следом совсем близко и часто застучали выстрелы малокалиберных скорострелок, начавших булькать в воду совсем рядом или втыкать снаряды в борта и надстройки. При этом японцы, оказавшиеся в световом пятне, не могли понять, откуда по ним бьют. А вокруг рвалось уже что-то вполне серьезное, в то время как злополучная шлюпка благополучно пропала в ночи на кормовых углах.

В течение следующей минуты японские корабли, идущие всего на семи узлах и оказавшиеся вполне прилично освещенными, были закиданы снарядами сразу с трех русских вспомогательных крейсеров, чья стоянка обнаружилась всего в шестистах – семистах метрах правее. Хоть и не слишком много пушек стояло на тех вооруженных пароходах, но с двух-трех кабельтовых промахов было мало.

Но гораздо хуже было другое. Все трое, помимо снарядов, выпустили еще и свои осветительные ракеты. Малая дальность позволила вывесить их точно над японским дуэтом, окончательно похоронив последние надежды затеряться в ночи.

Однако столь внезапное близкое и опасное соседство оказалось для японцев не только минусом. Грозные броненосцы, опасаясь залепить шальными перелетами по своим, открыть огонь немедленно не смогли. Сначала чуть выждали, когда линия прицеливания начнет смещаться на чистую воду, потом робко прощупали дистанцию одиночными трехдюймовками, чтоб не обмануться в темноте, даря атакующим лишние секунды.

Конечно, это радовало, хотя ощущения были – как на гильотине. Есть какое-то движение, но пока не опасное. Зато совсем скоро, как только зафиксируют, сразу – РАЗ – и ВСЕ! А перед смертью не надышишься.

Да и без броненосцев, за тот короткий промежуток времени оба истребителя уже получили по нескольку попаданий, прежде чем начали набирать ход. Комендоры со вспомогачей не особо беспокоились за толстые шкуры броненосцев, что маячили за смертельно опасными, хоть и тощими силуэтами чужих миноносцев. Для японцев о тщательном выцеливании уже не было и речи. Лишь бы успеть! И успели!

В 02:53 «Хатсусио», к тому моменту отчаянно паливший из всех стволов на оба борта, выпустил свою единственную торпеду из носового аппарата. Его все-таки смогли развернуть куда надо. Почти одновременно с ним отстрелялся и «Сиракумо».

В следующую секунду правые борта броненосцев озарились залпами шестидюймовых башен. Четыре первоклассных корабля линии в упор всего по двум миноносцам! Но и это было еще не все. С кормы им вторили пушки «Богатыря», стрелявшего всем бортом, а с носа «Сисоя» и «Александра II», отвесивших полноценные кормовые залпы.

Истребители, на которых почти в одно мгновение сошлись сразу столько коротких снарядных траекторий с разных сторон, совершенно закрыло тоннами воды, что швырнуло ввысь сгоревшей за доли секунды взрывчаткой из более чем полусотни плюхнувшихся вокруг них и ударивших в борта снарядов только средних калибров. А ведь еще прилетела и мелочовка. Пусть «дубовая» бронебойная да чугунная, но колючая. И в разы больше, если считать поштучно!

Это было страшно! Тонкошкурые узкие корпуса неминуемо должно было смять и разметать этой бурей огня, дыма и пены. Однако когда стена всплесков опала, оба японца еще оставались на поверхности воды. Правда, «Сиракумо» сильно парил из-под четвертой трубы и, хоть неудержимо катился влево, быстро замедлялся. Вероятно, машины на нем уже встали. А «Хатсусио» пока уверенно держал ход, также поворачивая прямо на броненосную колонну, но на глазах садился носом и валился вправо. Причем гораздо больше, чем должен бы был от резкой перекладки руля. Так или иначе, они оба приближались, и довольно быстро.

А между тем в их расстреле образовалась пауза, пока пушки перезаряжались. Но она оказалась короткой. Совсем скоро самый крупный из вспомогательных крейсеров сыпанул из всех стволов вдогонку. Снаряды кучно легли вокруг низкого силуэта «Хатсусио». А чуть погодя туда же приложились еще и «Светлана» с «Донским», только что подскочившие на шумок. За вновь поднятой водяной взвесью сверкнуло несколько тусклых вспышек. Должно быть, от прямых попаданий.

Факт попаданий полностью подтвердился спустя всего пару секунд. Снова открывшись взорам, головной «обронил» свою вторую трубу, свалившуюся влево и сразу скатившуюся за борт. Вдоль его палубы тут же размотало белую ленту пара, вперемешку с густыми клубами горячего угольного дыма, полностью закрывшую все позади мостика.

Еще через пару десятков секунд оба истребителя, уже отдалившиеся друг от друга и заметно приблизившиеся к броненосцам, опять почти полностью пропали за многочисленными всплесками. Вверх периодически выбрасывало дымные шапки и обломки, что свидетельствовало о новых попаданиях. Потом там, где был «Хатсусио», глухо, но мощно грохнуло, подняв к тучам огромное темно-серое облако, подпираемое снизу адским жаром.

Упругая волна спрессованного взрывом воздуха разбила в пыль еще только встававшие и уже опадавшие ближайшие всплески, размазав их вдоль метнувшихся в стороны выбросов дыма, тут же начавших закручиваться в клубы. Они переплетались между собой сами, цепляя жилы черной угольной гари и чего-то пепельно– серого и бурого. И все это словно пыталось поймать тучи ослепительно белого пара, вырвавшегося на свободу из теснины котлов. А в эту шевелящуюся мешанину, казавшуюся живой, все летели снаряд за снарядом, не давая воде успокоиться.

Только спустя три с половиной минуты обстрел прекратился. В свете разгоравшегося мазута, медленно спускавшихся на парашютах ракет и слабых лучей небольших прожекторов с русских катеров, появившихся на поле боя уже к шапочному разбору, видна была только торчавшая из воды кормовая часть какого-то одного из японцев. Сквозь небольшие прорехи в растаскиваемых крепким зюйд вестом разводах аспидно-черной гари ее не могли толком разглядеть, поскольку вокруг, прямо на воде, продолжала гореть нефть. Днище перевернувшегося и почти полностью затонувшего второго в окружении большого количества плававших обломков обнаружили на самом краю вонючей мазутной лужи уже позже. Спасшихся видно не было.

* * *

С истребителя «Ушио», оказавшегося на мели у мыса Фуджими после окончания перестрелки с русскими большими миноносцами, видели, как у него за кормой ушли в свою последнюю атаку корабли, возглавляемые капитаном первого ранга Кобояси, ставшим легендарным благодаря многочисленным публикациям в газетах. Он считался символом мужества и удачи, так что в успех атаки верили.

Однако она все не начиналась. Уже терялись в догадках, когда все же загремело на входе в гавань. А потом стали видны и отсветы боя непосредственно в бухте. Значит – прорыв состоялся! Отхода вспомогательных крейсеров не заметили, но по стихшей стрельбе средних калибров на границе заграждения поняли, что они ушли.

Все это время экипаж лихорадочно разгружал носовую часть корабля, чтобы сойти на глубокую воду. Винты проворачивались, не задевая грунта, и это обнадеживало. Работали и со своим якорным хозяйством, используя шлюпку. Наконец в 03:17 корпус дрогнул, потом медленно пополз назад, а вскоре и закачался на волне. Удалось!

Не теряя времени на подъем шлюпки, сразу ринулись в бой, лишь забрав из нее людей. Обогнув мыс, направились ко входу в гавань, держась в отдалении от берега. На востоке, где-то в стороне Кисарадзу, все еще стреляли. Небо там озаряли сменявшие одна другую ракеты, запускаемые в нескольких местах почти постоянно. Но разглядеть в их свете что-либо с такого расстояния не удавалось. К тому же там было очень много дыма. Намного ближе, примерно на границе заграждения, были видны три горящих судна. Они, судя по всему, уже затонули на мелководье и теперь хорошо освещали прилегавшие к берегу воды, что исключало возможность прорыва одиночного корабля следом за отрядами, ушедшими на восток еще недавно.

Лейтенант Хирада, всего неделю назад вступивший в должность командира истребителя, это прекрасно понимал. Он решил попытаться преодолеть заграждение где-нибудь на середине входа в бухту. Но о том, что оно из себя представляет, он не имел ни малейшего понятия.

Удаляясь от побережья в северо-восточном направлении, с палубы и мостика хорошо видели справа по борту отблески многочисленных залпов, заставлявших вздрагивать залитую светом многочисленных ракет огромную рваную дымную тучу. Там шел жаркий бой. Но вдруг все резко стихло. Только запоздавшие ракеты пятнали темное небо в нескольких местах, да с треском полыхали зарницы над отмелями Банзу.

Боясь опоздать, Хирада приказал прекратить поиск возможных проходов и идти в бухту. В 03:37, находясь по счислению примерно в четырех милях к северо-западу от порта Кисарадзу и в двух с половиной к северу от мыса Фуджими, «Ушио» повернул на восток и довольно быстро обнаружил бон. Подойдя к нему ближе, разглядели, что это мощная цепь, держащаяся на деревянных и железных понтонах. Русских сторожевых кораблей и катеров видно не было.

Сразу спустили шлюпку и отправили ее к понтонам. В этот момент мористее в сторону мыса Фуджими прошли два неопознанных больших катера. Истребитель с них, вероятно, не видели. Между тем матросы на шлюпке, работая ломами и топорами, смогли разломать два понтона, оказавшихся деревянными угольными плашкоутами. Но цепь, судя по всему якорную, с какого-то крупного судна, разъединить не удалось.

Тогда решили ее притопить, начав навешивать колосники и прочие грузы, перевозя их челночными рейсами от истребителя, лежащего в дрейфе рядом с заграждением. Хирада и его экипаж считали, что это единственное препятствие на его пути, поэтому люди работали с энтузиазмом, надеясь до рассвета все же успеть внести свою лепту в разгром противника. Чуть дальше на фоне зарева периодически проявлялись какие-то неясные тени, но признаков тревоги пока не было. Старались не шуметь.

Наконец очередной промер показал, что «Ушио» вполне может пройти над заграждением. Шлюпку оставили прямо над сделанным проходом и, ориентируясь по ней, двинулись вперед. Но, пробираясь над боном, задели его правым винтом, а потом и пером руля, деформировав его и заклинив в положении 5° вправо. На малом и среднем ходу вибрации не ощущалось. Удавалось даже править, меняя обороты на винтах, но на первых порах удерживать вытянутый корпус на нужном курсе получалось не очень. Однако, несмотря на повреждения, решили продолжить плавание, оставив шлюпку на прежнем месте в качестве бакена, но приняв обратно на борт большую часть тех, кто в ней находился.

Довольно скоро обнаружили впереди поплавки второй линии заграждений, похожей на уже пройденную, но показавшейся слабее. Поскольку, ставший неуклюжим, истребитель уже не успевал отвернуть, Хирада приказал с ходу таранить ее. Это было ошибкой. Она оказалось заминированной. Когда до линии цепей оставалось еще метров десять, под левой скулой раздался взрыв. Совсем не сильный. Должно быть, в мине нештатно сработал заряд. Появились только незначительные течи в первом и втором кубриках, от срезавшихся заклепок. Но нос истребителя ощутимо отбросило вправо, из-за чего удар получился скользящим.

Из-за этого порвать цепь форштевнем не удалось. Со страшным лязгом и снопом выбитых ударом искр «Ушио» скользнул в сторону. При этом уже и так увечным правым винтом снова приложились к заграждению, а в носовых отсеках усилились течи. Почти сразу со стороны Банзу показалась пара катеров, привлеченных взрывом. Они осветили истребитель прожекторами и открыли огонь из пушек и пулеметов.

Японцы ответили, но были тут же обстреляны еще и с незамеченного ранее судна, стоящего в трех кабельтовых южнее. С него выпустили несколько сигнальных ракет, вероятно, призывая кого-то на помощь, и открыли боевой прожектор, хорошо осветивший миноносец. Стрельба сразу стала точнее, начались попадания. К счастью, калибр был небольшой.

Не желая затягивать бой, находясь в ловушке между двух цепей, на минном поле и без возможности полноценного маневра, Хирада приказал отходить. Но выполнить это распоряжение удалось далеко не сразу. С большим трудом наконец развернувшись, содрогаясь от сильной вибрации, вызванной вращением уже дважды поврежденного винта, «Ушио» двинулся к проходу, где его ждала шлюпка.

Но еще не дойдя до нее, был атакован и со стороны залива другой парой катеров. Хотя японцы многократно превосходили их по огневой мощи, они успели прикончить вельбот до того, как их отогнали.

Несмотря на то, что корабль все время рыскал на курсе, внешний бон форсировали без происшествий, после чего легли в дрейф и подняли на борт плававших в воде людей, цеплявшихся за обломки. К этому времени был получен неутешительный доклад механиков, по сути, ставивший под сомнение даже возможность просто дальнейшего самостоятельного плавания, не говоря об активных боевых действиях.

Оказалось, что помимо гнутого винта у «Ушио» забиты грязью и илом холодильники, множество течей в носу, а 12 попавших в него снарядов вывели из строя одну пушку и оба минных аппарата. С таким букетом повреждений истребитель представлял сомнительную опасность для противника. Пришлось отправляться на ремонт.

Виляя, как маркитанская лодка, корабль двинулся сначала на запад. Но, опасаясь задеть свои же мины, в больших количествах выставленные за прошедший день с небольшим углублением на подходах к Йокосуке или Иокогаме, вскоре повернули на юг и с первыми лучами солнца вошли в бухту Урага.

Последними в эту ночь пытались атаковать русский флот миноносцы, вернувшиеся из Иокогамы после перезарядки минных аппаратов. Но, наткнувшись еще на подходе к бухте Кисарадзу на русские эсминцы, они рассыпали строй и не смогли провести организованной атаки. Миноносец № 72 пытался атаковать в одиночку вдоль отмелей, но из-за повреждений не имел возможности дать более 13 узлов.

Тем не менее ему удалось незамеченным проскользнуть мимо батарей и дозорных катеров, фактически оказавшись за заграждением. Блуждая в ближайших русских тылах, он всадил одну из своих торпед в полузатонувшее крупное судно, обстрелявшее его, но атака на обнаруженный сразу за этим крейсер сорвалась. После этого, счастливо избежав новых серьезных повреждений, миноносец смог прорваться обратно в залив и ушел в Иокогаму.

Миноносец № 73 еще на подходе к бону встретил русские катера, которые тут же атаковал. Один из четырех удалось подбить сразу, после чего начали преследование отходящего на юго-запад противника. Но гонка была недолгой. Почти сразу на винт намотался то ли обрывок троса от бона, то ли сеть, что вынудило вскоре остановить машину, едва отойдя немного к западу. На этом атака и закончилась. Беспомощный корабль развернуло лагом к волне и сильно раскачивало, снося в северо-восточный угол залива и осложняя работы по очистке винта. Уже на рассвете его обнаружили с парохода «Риоджун-мару», высланного для разведки, и на буксире привели в Иокогаму.

Миноносец «Цубаме» пытался прорваться возле отмелей Банзу одним из проделанных там проходов, но был обнаружен и обстрелян с дозорных судов, а потом и с крейсера, опознанного как «Дмитрий Донской». В результате к повреждениям от боя с русскими эсминцами добавились новые, приведшие к затоплению кормового патронного погреба и нескольких смежных помещений.

С трудом выйдя из боя и восстановив нормальную работу руля, командир миноносца старший лейтенант Тадзири решил попытаться преодолеть заграждение в его средней части, где, как ему казалось, нет русских дозоров. Но после трех неудачных попыток, сопровождавшихся перестрелками с катерами и более крупными патрульными судами, отошел к Содегауре.

Там обнаружили два сильно поврежденных парохода и несколько катеров – все, что осталось от отрядов «Кокутай». Они готовились пробраться в предрассветной дымке в бухту и атаковать ближайшие русские суда.

Тадзири, как старший по званию, возглавил эту группу. Когда начали движение, из-за повреждений и неисправностей в машинах оба парохода и один катер отстали. Для всех прочих судов этой группы атака тоже не состоялась.

На подходе к бухте встретили посыльный катер из Яваты, с которого передали приказ адмирала Иноуэ всем боеспособным минным кораблям возвращаться в Йокосуку. Оба оставшихся минных катера и «Цубаме» были вынуждены отказаться от атаки и повернули на запад-юго-запад. Тут выяснилось, что из-за повреждения цистерны пресной воды в нее попадает морская вода. Это привело к постепенному засолению котлов и выходу их из строя. Миноносец в сопровождении катеров едва дотянул своим ходом до военной гавани.

Новейший истребитель «Ненохи», отбившийся от своего отряда в ходе ночных перестрелок с русскими кораблями, к исходу второго часа ночи, после безрезультатных поисков в заливе, подошел к мысу Косиба для получения последних сведений о противнике. Пользоваться радио все еще было невозможно из-за помех, поэтому через сигнальный пост рассчитывали связаться со штабом и получить дальнейшие инструкции. Передав ратьером опознавательный сигнал, получили положенный отзыв, а потом и приказ: «Перейти в подчинение к капитану первого ранга Кобояси и атаковать русскую стоянку вместе с его отрядом. В случае если встретиться с ним не удастся, действовать далее по обстоятельствам, но с максимальной настойчивостью». Точных данных о границах контролируемой русскими береговой черты в районе Кисарадзу не имелось, так же как и о численности высаженных там войск противника, поэтому у берега следовало действовать осторожно.

Командир истребителя старший лейтенант Томаока немедленно приказал выдвигаться к месту сбора – мысу Фуджими. Слева по курсу мерцало зарево боя. Судя по пеленгам, где-то в районе Банзу. Там начали стрелять еще с вечера, но поддержка действовавших со стороны Содегауры «Кокутаев» была не его задачей.

Правили к точке рандеву, в который раз проверяя оружие и механизмы. Но едва прошли три мили в нужном направлении, увидели прямо впереди взлетевшие в небо россыпи осветительных и сигнальных ракет. Немного погодя докатился и грохот резко усилившейся канонады. Это означало, что Кобояси уже начал свою атаку.

Вскоре появились и ориентиры. Теперь продолжали движение в направлении горящих на плаву судов у южного берега бухты Кисарадзу, на самом входе в гавань. По прикидкам штурманов, они дрейфовали и медленно тонули где-то у устья реки Които. Панораму самой бухты закрывал дым от этих кострищ. Дальше за ними все было освещено ракетами. Метались из стороны в сторону лучи прожекторов.

В последовавшей за этим череде перестрелок с катерами и дозорными крейсерами истребитель так и не смог прорваться в бухту, зато лишился командира, а вместе с ним и пятой части своего экипажа, половины артиллерии и обоих минных аппаратов. То есть «Ненохи» потерял возможность нанести хоть какой-то ущерб противнику и ушел для исправления повреждений в бухту Нагаура. Оттуда сразу доложили в Йокосуку о результатах боя и полученных повреждениях и получили приказ следовать в бухту Урага для срочного ремонта.

Глава 22

К исходу первых суток пребывания на подступах к японской столице главные ударные силы русского флота остро нуждались в отдыхе. После сложного штормового перехода, закончившегося ночным прорывом мощных заграждений и целым днем почти непрерывных разведывательных стычек с противником, все при той же штормовой погоде, а потом еще и штурма с серьезным артиллерийским боем и отражением сумеречных минных атак, люди едва держались на ногах.

Хоть какой-то шанс «отдышаться» имелся только в Кисарадзу. Надеялись, что там это удастся. Благодаря расторопности своего плавучего тыла, отгородившего бухту от остальной акватории залива основательными боновыми заграждениями и дозорными линиями, удалось организовать довольно безопасную защищенную стоянку.

В принципе, так и получилось. Но лишь относительно, и довольно выборочно.

До самой полуночи броненосцы удачно отстаивались в «тени» юго-западной части мелководной гавани, загораживая собой суда с войсками, частью уже потрепанными в оказавшейся бесплодной высадке. Самим им стрелять в течение нескольких часов после заката ни разу не довелось, так что отдых, хоть короткий и весьма относительный, силы охраны водного района им обеспечить все же смогли. Но только им, и только до начала первого часа ночи. Потом все изменилось.

Несмотря на самоотверженные усилия экипажей сторожевых катеров и прорывателей, вскоре после полуночи, по мере полного израсходования всего, отнюдь не малого, запаса сторожевых мин, все больше небольших японских судов начало успешно проскальзывать за внешний оборонительный периметр. Особенно после возобновления их массированных атак, отражать которые стандартным набором артиллерии уже не удавалось.

За внешней линией дозоров и заграждений прорвавшихся тоже встречали. Сначала таким отловом занимались катера резерва. А когда и их стало не хватать, при этом нарушители неуклонно росли в числе и размерах, огрызаясь все болезненнее, подключились и «Донской» со «Светланой», чьи позиции оказались ближе всех к полыхавшему с самого вечера северному флангу обороны рейда. Но поголовно выловить просочившихся было просто нереально.

Это привело к тому, что стоявшие севернее главных сил «Сисой» и «Александр II» тоже начали периодически клевать чужаков, проскользнувших мимо всех заслонов, своими мелкими калибрами. Благо многих из них было прекрасно видно на фоне беспрестанно сменявших друг друга многочисленных зарниц и пожарищ в районе обширных отмелей в устье реки Обицу. О посменном дежурстве назначенных орудий и их расчетов и отбое для остальной команды в таких условиях речи уже быть не могло. Сыграли тревогу, сорвав людей с мест отдыха. Впрочем, далеко от своих заведований никто и так не уходил.

А потом застучало, засверкало на западе. Должно быть, наши эсминцы внешнего дозора сцепились со своими японскими сородичами. Сигналов тревоги от них не видели, а бой миноносцев с самого начала признавался неизбежным в любом случае, поэтому считалось, что ситуация развивается пока штатно. Надеялись, что минным крейсерам удастся сорвать атаку еще на стадии развертывания ударных сил противника.

С началом пальбы еще и в стороне раздвижного заграждения стало ясно, что отбить всех самураев эсминцам все же не удалось. Судя по интенсивности стрельбы, там к стоянкам рвался кто-то довольно многочисленный и более крупный, чем на севере, следовательно, и опасный в гораздо большей степени. Его встречали. Он парил, горел, тонул, но упорно ломился вперед, не обращая внимания на потери.

Доклады с берегового сигнального поста, еще днем развернутого восточнее Охори, становились все тревожнее. Оттуда видели сразу несколько довольно больших пароходов, упорно таранивших наши раздвижные ворота, невзирая на сильный заградительный огонь с берега и дозорных судов. И им это удалось, хоть и ценой своих жизней. Потом появились и большие миноносцы. А совсем скоро вообще началось черт знает что!

Когда закончилось тихое стояние, на флагманском броненосце адмирала Йессена время понеслось вскачь. Там не успевали радоваться, осознавая, что очередная атака из промозглой, насквозь продуваемой тьмы под кормой, переставшей быть безопасной, обошлась без повреждений.

Судя по всему, нападавшие были прекрасно осведомлены об отсутствии противоторпедных сетей позади колонны, чем и пытались воспользоваться, не жалея сил. Всего за несколько минут произошло несколько нападений исключительно с кормовых углов. Отразить удавалось далеко не все, и атакующие едва не добились решительного успеха. Причем неоднократно!

В первый раз помешал «Богатырь», едва сам не ставший жертвой самурайских торпед. Схватку крейсера с прорвавшимися в бухту четырехтрубными истребителями было очень хорошо слышно. Вот только разглядеть толком все ее перипетии не удалось из-за заволакивающего район его стоянки дыма от горящих японских судов, разорвавших достаточно прочные раздвижные ворота своими уже агонизирующими телами. Сколько миноносцев шло следом за пароходами-самоубийцами и какова их участь, с броненосцев так и не поняли. Ясно стало только одно – они все же прорвались в гавань!

С этого момента нападения ждали в любой момент и с любого направления. И оно последовало почти сразу. И даже почти увенчалось успехом. От верной гибели «Орла» и стоявшего впереди него «Бородино» спасло только то, что японцы, скрытно подрезав корму главной броненосной колонны и выйдя на ее левый борт, отстрелялись минами, уже начав подниматься вдоль нее к северу. Видимо, командиры прорвавшихся мимо «Богатыря» японских миноносцев желали отстреляться как можно ближе к нашему траверзу.

С обоих кораблей, замыкавших броненосный ряд, прекрасно видели вспышки пороховых зарядов, выбрасывавших мины из аппаратов, а потом и пенные дорожки, тянувшиеся к бортам и фосфоресцировавшие в ярко-белом свете осветительных ракет. Но с такого угла самоходные мины все же задели самый край защитных заграждений, где и взорвались без ущерба, не дотянувшись до обшивки подводной части бортов чуть более десятка метров.

Но это было еще не все. Чуть раньше, чем торпеды с этой первой пары истребителей, эффектно, но почти безобидно рванули в заграждении, обнаружили еще и подозрительные катера, приближавшиеся все с тех же кормовых углов, но уже справа, из глубины бухты.

Хоть левый борт броненосцев и корабли с ближайших стоянок в тот момент гремели всеми стволами, вбивая в волны прекрасно освещенные цели со стороны залива, наблюдатели на противоположных бортах не оплошали и смогли разглядеть едва различимые, безмолвные тени.

Это было очень похоже на скоординированную атаку с разных направлений. Недолго думая, новых противников тут же осветили прожектором, запросив опознавательные, одновременно беря на прицел. Однако сразу стрелять не решились, опасаясь, что видят своих, спешащих на помощь. Тем более что паровые шлюпки от яркого света, пролившегося на них, не шарахались, что-то отмигав в ответ, словно называя себя.

Хоть сигнальщики и не разобрали отзыва, вахтенный офицер мичман Сакеллари, командовавший противоминными пушками и прожектором на правом крыле кормового мостика «Орла», немедленно приказал огня не открывать, а боевое освещение вырубить.

Он тогда еще не знал, что как раз в этот момент все корабли на рейде начали принимать радио с «Кореи» о чужих катерах позади флагмана в луче его прожектора. С транспорта их определили как «однозначно чужих», но достать своими пушками не могли, а мигать фонарем опасались.

Спустя меньше минуты, потребовавшейся на прохождение всех инстанций, новых нападающих снова осветили с броненосца, уже ракетами, и тоже взяли в оборот, все же не позволив спокойно подойти на выстрел.

А потом поднял тревогу один из баркасов шлюпочного дозора ближней охранной зоны стоянки конвоя. С него разглядели (точнее расслышали) уже других японцев (пару истребителей), пробиравшихся между броненосной колонной и транспортами. Охранявшие конвой вспомогательные крейсера сразу начали палить, добившись попаданий. Потом стрельбу подхватили и все остальные, кто видел противника. А таковых оказалось немало. Но, несмотря на лавину огня и стали, обрушившуюся на два небольших кораблика, на этот раз предотвратить прицельный минный залп уже не удалось. А защита была потрепана.

Из трех выпущенных торпед одна все же достигла цели. Стрельба еще не стихла, когда «Орел», стоявший ближе всех к южному берегу бухты, содрогнулся от мощного взрыва. С правого борта позади второй трубы с жутким грохотом взметнуло вверх большим и белым, переливавшимся и мерцавшим в искусственном свете, лившемся со всех сторон. Масса вздыбленной, мелко взбитой воды закрыла половину корпуса, поднявшись выше марсов. Потом все это ухнулось вниз, оставив тучу мелких брызг, тут же размазанных ветром по борту вместе с бурым вонючим облачком, что осталось от сработавшей взрывчатки.

Ростры и правое крыло кормового мостика оказались залиты каскадами брызг, обрушившимися вниз и не успевавшими схлынуть с настилов через шпигаты, ограждения и трапы. Бурные потоки увлекали с собой все, что не было закреплено, и всех, кто не успел во что-то вцепиться. Броненосец сильно качнуло, после чего он сразу заметно просел вправо. Буквально подпрыгнувшие на своих местах средняя и кормовая шестидюймовые башни замолчали, так же как и расположенная между ними вторая трехдюймовая батарея правого борта.

Немедленно приняли меры по одержанию крена, начав перепускать воду между наружными бортовыми отсеками пострадавшего и целого борта, дополнительно открыв кингстоны затопления для спрямления корпуса[27]. Но, несмотря на все усилия, броненосец продолжал валиться вправо. Впрочем, результат от принятых экстренных мер почувствовали довольно скоро. А через пару минут крен даже начал выравниваться и скоро стабилизировался на отметке в 4°. Похоже, затопление удалось локализовать. К этому времени уже пошли рапорты о повреждениях.

Находившийся на мостике инженер Костенко принимал их и тут же производил расчеты дополнительных мероприятий по выравниванию корпуса. Ничего фатального пока обнаружено не было. Попадание пришлось на район 47-го – 49-го шпангоутов, как раз в один из наружных отсеков, заполненных котельной водой. Поскольку в жидкости любое давление распространяется во все стороны одинаково, вызванный взрывом гидродинамический удар полностью разрушил все его внутренние переборки, расширив зону затопления в нос и в корму вдоль борта. Зато, благодаря такому распылу силы взрывной волны, ограничил проникновение в глубь корпуса.

В итоге с правой стороны бортовые коридоры заполнились водой почти на треть длины корпуса, зато затопления больших отсеков не произошло. Из кормового отделения второй кочегарки доложили, что начавшееся поступление воды через угольные горловины бортовой и правой поперечной угольных ям перекрыли, задраив их. Так же быстро справились с поступлением воды через несколько сбитых заклепок и ослабший шов и в правом машинном отделении. Течи заделали подручными средствами. Продольная броневая переборка, отделявшая бортовые коридоры от угольных ям, хотя и деформировалась, но держалась хорошо. В носовом отделении второй кочегарки вода не появилась вовсе. Средний погреб и подбашенные отделения от взрыва также не пострадали. А сами башни через четверть часа ввели в строй сначала на ручном приводе, а потом и в штатном режиме.

Вскоре стало окончательно ясно, что подводные повреждения ограничились угольными бункерами и примыкавшими к ним отсеками в районе стыка второго котельного и машинного отделений правого борта. Кормовая поперечная переборка в кочегарке под напором воды сейчас смялась, обильно сочилась по швам, но держалась. Ее спешно подкрепляли и заделывали течи. Выше скоса нижней броневой палубы вода так и не поднялась. Насосы вполне справляются с ее поступлением, так что плавучести броненосца пока ничего не угрожает. За счет начавшегося прилива под его чуть перекосившимся днищем даже еще осталось фута два-три воды. Точнее сейчас уже густой мутной взвеси разодранных и раздавленных взрывом водорослей и дохлой рыбы.

Однако, как показали совсем скорые дальнейшие события, неприятности для русского флота еще не закончились. После уничтожения прорвавшихся в бухту японских истребителей, вся ее северо-западная часть оказалась освещена довольно хорошо. Весь линкорный ряд с ближним и дальним охранением был как на ладони, так же как и половина конвоя за ним. Сразу столько жирных целей, несомненно, привлекли к себе самое пристальное внимание всех, кто хотел до них добраться.

Пока флагман справлялся с последствиями пропущенной «плюхи», всевозможная своя и трофейная мелюзга суматошно обследовала всю акваторию бухты, не найдя в ней больше чужих кораблей. Осматривали и прорехи во входных воротах бона и в сетях со стороны залива, прикидывая, как это перекрыть, а после и восстановить. Но дальше осмотра дело не пошло. Нечем, да и некому пока было. Это изрядно нервировало.

Добавляла тревожности и недавняя атака чужих катеров, судя по всему, пришедших вместе с истребителями и сумевших, несмотря на плотную охрану рейда, скоординировать свои действия с ними. Комендоры на всех палубах еще не остыли и были готовы палить во все, что увидят. Да порой и палили, не дожидаясь ничьих приказов. В первые минуты после подрыва «Орла» не единожды и со всех сторон обстреляли шлюпки из дозорной линии вспомогательных крейсеров, одна из которых так своевременно обнаружила противника.

При этом было убито и ранено несколько человек. Обстрел бросившихся спасаться под берег вельботов и баркасов, продолжавших отчаянно отмигивать все положенные опознавательные знаки и фонтанировать сигнальными ракетами, оказался на удивление точным. Он продолжался до тех пор, пока командир отряда вспомогательных крейсеров капитан второго ранга Генке не передал на флагман семафором, что это его шлюпки находятся сейчас под огнем, за что сразу получил адмиральского фитиля.

Дело в том, что распоряжения выставить дозоры из гребных судов в пределах стоянки начальство не давало, а сам Генке об этом не уведомил. Но это «не уведомил» тоже было достаточно относительно. Мельтешить флажками в темноте признавалось бесполезным, мигать фонарем опасным, а радио, по причине помех, гарантий не давало. К тому же беспроволочный телеграф все еще чинили после дневного боя. Поэтому послали катер, который просто не успел добраться до начала стрельбы, а после уже был отогнан вместе с другими.

Однако идею Генке оценили. Учитывая, что с севера уже довольно давно докладывали о просачивании небольших групп противника по мелководью в глубь бухты, нечто подобное организовать стоило повсеместно. Начальника охраны внешнего оборонительного рубежа озадачили выделением необходимых для этого сил. Но этих сил в его распоряжении имелось критически мало. Несмотря на это, в самый разгар боя возле устья Обицу для продолжения поиска «безбилетников» непосредственно на стоянке флота и транспортного отряда несколько катеров пришлось отозвать даже оттуда.

В общей суматохе совершенно забыли уточнить, сколько и каких катеров капитан второго ранга Похвистнев выделил из состава охраны большого заграждения для осмотра внутренней акватории бухты. Они прибывали от бона парами, сразу показывая стандартный катерный позывной, соответствовавший времени, и приступая к прочесыванию стоянки и прибрежных отмелей.

Последними приблизились уже не два, а три катера. Но позывной они показали верный, что, естественно, никого на эскадре не встревожило. Благополучно опознанные по нему как свои, они сразу двинулись на северо-восток, обходя противоторпедное заграждение главной броненосной стоянки. К ним больше никто не приглядывался.

В слабом свете частых сигнальных ракет, взлетавших в нескольких кабельтовых западнее над бонами и в заливе за ними, высокие силуэты «Суворовых» с этих катеров были достаточно хорошо видны, в отличие от них самих. Их поведение ничем не встревожило сигнальные вахты, по-прежнему в основном наблюдавшие за морем со стороны залива. Хотя силуэты вроде и отличались от обычных, решили, что это кто-то из трофеев.

Пройдя в промежуток между «Славой» и «Сисоем», катера разделились. Два из них начали разворачиваться на юго-запад, двинувшись в сторону довольно далекого «Александра III», а третий повернул на ближайшего «Сисоя». Углядев этот непонятный маневр, с «Великого» запросили фонарем: «Куда направляетесь?», на что снова получили в ответ все тот же стандартный катерный опознавательный сигнал, без каких-либо дополнений. После повторного запроса, вообще ответа не последовало, а катер начал увеличивать скорость.

«Сисой» сразу взвыл сиреной, подавая сигнал тревоги, и открыл огонь. В ответ с катера затрещал пулемет, впрочем, быстро захлебнувшийся. Дистанция была небольшой, и суденышко уже почти вошло в мертвую зону для артиллерии неподвижного броненосца, приближаясь с острых кормовых углов, куда могло бить не так уж и много его пушек. Но все же еще не вошло. А последовавший почти сразу точный залп шестидюймовок из каземата и не позволил войти. Когда всплески опали, нарушитель уже быстро ложился на левый борт в облаке пара, испускаемого распоротым котлом.

Два других катера из той же группы, с началом сигнализирования с «Сисоя», также добавили хода. Но проявлять агрессию как-то иначе никто из них даже не пытался. Однако кое-что подозрительное в их поведении все же было. Один, тот, что шел головным, почти выйдя на траверз «Александра III», вдруг резко повернул прямо на него, а другой, самый крупный из всех трех, продолжил упорно тянуть к «Славе».

Но на мостике «Александра», возглавлявшего ряд «Бородинцев», прекрасно видели все сигналы, что подавали с «Сисоя» в правых носовых секторах, а также реакцию на них. Старшему офицеру, капитану второго ранга Племянникову, еще не отошедшему от нападения миноносцев, это все показалось странным. А потому он сразу распорядился запросить позывной корабля, к которому приписан тот катер, что шел прямиком к броненосцу.

Ответ получился неразборчивым, что в сочетании с хорошо видимым дальнейшим развитием событий впереди послужило ему достаточным основанием для приказа уже на немедленное открытие огня из обеих пушек расположенной под мостиком первой трехдюймовой батареи правого борта.

Подозрительное суденышко не пыталось возмущаться или отвернуть, а продолжало приближаться, начав стрелять в ответ из чего-то мелкого позади надстройки, окончательно развеяв последние сомнения относительно своей принадлежности. Тогда броненосец ввел в дело сразу все уцелевшие противоминные стволы правого борта, осветив одним прожектором своего наглеца, а вторым того, что шел к соседу-новобранцу, еще «необстрелянному» и, должно быть, именно поэтому так опасно «затупившему» в самый неподходящий момент. Из кормового трехдюймового каземата сыпанули огоньком еще и в его сторону.

Такое размазывание «усохших» по причине боевых повреждений средств отражения атаки едва не вышло гвардейцам боком. Часть противоминных пушек в носу и именно вдоль этого борта пострадала еще при прорыве проливом Урага, так что залп получился совсем невпечатляющим. Тем не менее достаточно точным. Ближайшую цель, так и не успевшую плюнуть миной из трубчатого аппарата, что громоздился у него на носу, прикончили разом. Но попасть в дальнего, что шел на соседа, не удалось. А сам сосед оплошал и не сумел отбиться, что позволило приблизившемуся к нему большому катеру успеть сбросить обе свои мины с бортовых решеток.

Хотя всплеск активности, случившийся в промежутке между броненосными колоннами, а потом и охвативший голову главной из них видели, можно сказать, все. Да и по радио о случившемся на «Славу», как и на другие, передали незамедлительно, на самом новом из сильнейших русских броненосцев не сразу поняли причину, по которой стоящие впереди корабли бьют по нашим (как всем тогда казалось) катерам. А потому непозволительно затянули с приказом на открытие огня трехдюймовками. Уж слишком быстро все произошло.

Только когда с обоих бортов шедшего на корабль катера шлепнулись в воду массивные тела торпед и пулеметные очереди с подобравшегося уже совсем близко «своего» начали стегать по мостикам, броненосец, наконец, «разродился», сразу дополнив залп противоминных батарей еще и грохотом одной из шестидюймовых башен, в секторе ответственности которой оказался коварный визитер.

Хоть и били в упор – суетились. Соответственно – мазали много. Однако весом мгновенно вспоровшего воду железа все же компенсировали недостаточную точность, зацепив противника, скорее случайно. Причем не разнесли в щепки прямым попаданием, как всем хотелось, а просто процарапали одним из осколков что-то паровое. Жестяную надстройку и палубу катера сразу поглотило вспухшим белым шаром. А потом это облако накрыл второй, уже более осознанный залп. Никто больше не сомневался в национальной принадлежности атаковавшего.

Японцы выпустили обе свои мины явно в большой спешке и с довольно приличной дистанции. Тем не менее одна из них все же попала. Она угодила в борт в районе 25-го шпангоута, примерно в трех – трех с половиной метрах ниже ватерлинии. Носовое отделение динамо-машин правого борта и часть соседних небольших помещений быстро затопило.

Освещение в подбашенном отделении погасло. Находившимся у электрических машин двум матросам-машинистам едва удалось выбраться из отсека сквозь каскады хлеставшей в пробоину воды. Да даже не воды, а грязной жижи, забивавшей глаза, нос, рот. Передвигались на ощупь, заходясь в кашле и выронив фонари, теряя время в бесплодных попытках выгрести ошметки ила из-под век. Кашель услышали и пришли на помощь, успев выволочь бедолаг в безопасное место.

Освещение во всей носовой части корабля сразу погасло. Появился дифферент на нос в два фута и крен на правый борт в 3°. Повезло, что это была катерная торпеда, имевшая гораздо меньший заряд взрывчатки. В противном случае повреждения были бы гораздо серьезнее, поскольку продольная противоторпедная переборка, располагавшаяся в этом месте явно слишком близко к борту, не выдержала даже такого удара, разойдясь по шву под скосом броневой палубы, где ее толщина была вдвое меньше, чем в основной части.

В отличие от верхней вахты, трюмные сработали безупречно. Несмотря на темноту, вытащив замешкавшихся людей, люки в поврежденные отсеки сразу задраили и надежно подперли их горловины, остановив распространение воды. Двери, ведущие в помещения носовых погребов главного калибра, также успели закрыть, так что целиком подбашенное отделение не затопило[28]. Воду из цепного ящика, кладовой мокрой провизии и примыкавших помещений, фильтровавшуюся через сальники проводов и резиновые уплотнения, откачали и максимально уменьшили течи, а крен выровняли перепусканием воды между бортовыми отсеками и затоплением нескольких коридоров левого борта в корму от 57-го шпангоута. В результате предпринятых мер почти исчез и дифферент.

Адмирал Дубасов в этот момент как раз намеревался вернуться на свой флагман, но вынужден был пережидать очередную перестрелку. Глядя с мостика штабного «Урала» на то, как быстро выравнивается уже второй подорванный японцами броненосец, он пребывал в состоянии тихой ярости.

Мало того, что все же состоявшийся прорыв в Йокосуку закончился позорным бегством, о чем только что докладывал Михаилу, так теперь еще и оставшиеся под его командованием силы тают на глазах. О чем опять нужно сообщать выше, чтобы снова редактировать планы на утро.

А командиры пострадавших кораблей первого ранга беспардонно врут в своих рапортах, пытаясь скрыть истинный масштаб катастрофы и ввести в заблуждение начальство. При этом совершенно непонятно – на что рассчитывая! Он никак не мог поверить, что это не следствие полной посадки на грунт в мелководной гавани из-за обширных затоплений, а результат своевременно и грамотно выполненных превентивных инженерных работ, усиленный хорошо организованной борьбой за живучесть.

Поскольку все это требовалось осмыслить, а после еще и сформулировать для нового объективного доклада великому князю, он затребовал подробного достоверного отчета от своего флагманского инженера-механика барона Оффенберга, с которым вел эскадру с Балтики, и который теперь являлся главным механиком на всем флоте вторжения.

Владимир Христианович, заслуженно имевший чин старшего судостроителя[29], вместе со своим коллегой по цеху Евгением Сигизмундовичем Политовским всю ночь мотался по рейду, решая, как и что исправлять и в какой последовательности. Но в эту минуту как раз находился здесь же на «Урале».

Наспех приведя в порядок мундир в своей каюте, по вызову он явился на мостик и доложился по всей форме, холодно поблескивая стеклами очков. После конфуза с машинами новейших эсминцев типа «Украина», последствия которого удалось устранить только благодаря помощи немецких специалистов, сложившиеся теплые отношения между ним и комфлота разладились. Теперь они всегда держались друг с другом подчеркнуто вежливо, а на отвлеченные темы разговоров не вели.

Тогда Дубасов сгоряча обвинил инженерный корпус в недогляде, хотя с технической точки зрения их вины в этом не было[30]. Да к тому же высказался в том духе, что наши техники все еще не дотягивают до уровня германцев. А барон, знавший всю «мазутную» изнанку этого спорного вопроса и по роду своей деятельности прекрасно представляя в полной мере некоторые финансовые аспекты их строительства[31], уходящие корнями к ТАКИМ фамилиям, молча снести подобного, естественно, не мог. Так что последовало бурное объяснение, не приведшее стороны к общему мнению.

С появлением Оффенберга в просторной ходовой рубке парохода-крейсера густой аромат хорошего табака, смешанный с парами чая и кофе, «обогатился» сажным духом, густо сдобренным машинным маслом и еще какой-то механической «отдушкой». Все эти прелести настолько успели въестся в его ухоженные усы и бороду, что поспешным туалетом не смывались. Но он сам этого уже не замечал за усталостью, а Бирилеву было не до того.

Поскольку вмешиваться в руководство отражением нападения не требовалось, начальник морских сил получил возможность выслушать сухой и лаконичный доклад о разработанных совсем юным РУССКИМ инженером Костенко с «Орла» весьма прогрессивных методах радикального повышения боевой живучести. О том, что благодаря усилиям РУССКОГО же флагмеха Политовского, облагодетельствованного самим Рожественским, эти копеечные улучшения успешно внедрили на всей второй эскадре еще до того, как достигли родных берегов. А потом уже на островах Бонин и на прочих военных судах, туда добравшихся. В число которых входит и «Слава». В то время как МТК не нашел возможности реализовать некоторые предложенные мероприятия той же направленности в заводских условиях еще на Балтике[32].

Барон не смог удержаться и подпустил еще одну «шпильку» своему шефу, уточнив, что ничего подобного ни в одном флоте мира нет и в помине, в том числе кайзеровском, столь высоко почитаемом некоторыми нашими весьма авторитетными адмиралами. Германцы, конечно, мастера, насчет любых механизмов. Тут не поспоришь. Вот только выдумать такое «на коленке» им не под силу.

Однако долго рассуждать на технические темы не довелось. После столь вероломной атаки, обе броненосные колонны снова открыли огонь по всем катерам и шлюпкам, оказавшимся поблизости. Но благодаря тому, что за несколько секунд до этого с подорванного ранее «Орла» подали ракетами сигнал «всем малым судам покинуть стоянку», потопить больше никого не успели.

Далее последовала паническая стрельба с «Кореи», якобы обнаружившей атакующие ее миноносцы и катера, а потом серия перестрелок наших катеров между собой и их погоня за перископом подводной лодки. При этом тот факт, что видели его на глубинах всего в три морские сажени, в первое время никого не смутил.

В итоге до рассвета перископов насчитали целых семь, каждый из которых обстреливали со всем усердием не только с плавучей мелочовки, теперь опасливо обходившей своих опекаемых десятой дорогой, но и с пароходов транспортной группы и «Дмитрия Донского».

Все это сопровождалось периодическими срабатываниями сигнальных или подрывных зарядов на сетях внешнего заграждения, за которыми неизменно следовал осмотр обозначившегося сектора, чаще всего со стрельбой. Что, в свою очередь, порождало не прекращавшийся поток светограмм и семафоров, которыми обменивались большие корабли и отряды между собой, штабом и берегом. Их тусклое сигнальное мерцание «размывалось» периодической работой прожекторов, иногда сразу нескольких, и белесым химическим светом «люстр», постоянно мотавшихся в воздухе пачками. Их было так много, что казалось, будто они выбиваются ветром вместе с дождем прямо из туч.

Подобная активность вызывала вопиющий расход осветительных и сигнальных ракет. Зато, столпившиеся на ограниченной акватории русские корабли почти все время видели друг друга. Несмотря на это, к началу четвертого часа утра ни на берегу, ни на флагманских и штабных кораблях не имели четкого представления, что же именно творится в бухте и вокруг нее. Из-за чего стремительно нарастала общая нервозность, вот-вот готовая сорваться в панику. Все ждали атаки основных японских ударных сил, для которой противник искусно создал максимально выгодные условия. То и дело начиналась пальба. Но всякий раз быстро выяснялось, что напрасная.

Во всей этой бестолковщине совершенно не участвовали силы охраны внешнего оборонного периметра, со спокойствием фаталистов ожидавшие неминуемого мощного нападения у самого бонового заграждения, что стояло поперек входа в бухту. Зачастившие в последние два часа мелкие подрывы, каждый из которых приходилось «отрабатывать», почти всякий раз с боем, приковывали к себе все их внимание и казались зловещей прелюдией. Постоянно возникавшие новые угрозы требовалось парировать. Параллельно затыкали появлявшиеся прорехи, довольно успешно, стоит заметить, так что за спину оглядываться было просто некогда…

Разрушенные южные входные ворота сразу после потопления авторов этого безобразия перекрыли сильным дозором, успешно отразившим несколько попыток повторного прорыва мелких судов. Усиленные подбитыми эсминцами позиции у Банзу противником вообще так и не были прорваны, в полном понимании этого слова, даже после отзыва части катеров. К утру стрельба с той стороны, не смолкавшая с самого вечера и ставшая уже почти привычной, явно стихала.

Капитан второго ранга Похвистнев и его штаб, благодаря неплохой общей освещенности акватории, сохраняли полный контроль за внешним периметром обороны. К тому же чуть севернее их зоны ответственности кое-где еще догорали последние смертники из «Кокутаев», выхватывавшие из тьмы изрядные куски водной поверхности, сморщенной напором ветра.

А по воде, то тут, то там, гнало скопища мелких обломков, оставшихся от тех, кто пошел ко дну. Но никакого шевеления среди этого дрейфующего хлама больше не угадывалось. К исходу ночи уже пообвыклись, так что когда доводилось пострелять, руки не дрожали. От этого стало вроде даже чуть спокойнее. Тут и начало резать слух странной пальбой, волнами метавшейся по акватории глубоко в тылу.

Причина этого была непонятна. Офицеры пребывали в полном недоумении и все никак не могли понять, откуда же взялись японцы в самой бухте?! Причем дальше к западу, у самых пристаней Кисарадзу, Сакураи и Касамы, где периодически вспыхивали короткие, но ожесточенные перестрелки. Слать запросы не спешили, надеясь, что нужную информацию до них доведут и без лишних движений. Но себе за спину теперь тоже поглядывали.

Когда солнце уже выползло из-за горизонта за многочисленными слоями всепроникающей ветреной сырости, начав наполнять ее размытым, серым светом, благополучно вернулись эсминцы «Громящий» и «Видный», отправленные среди ночи на поиски отряда Небогатова. Но поставленную задачу им выполнить так и не удалось.

Продираясь сквозь волны и ветер, они форсировали пролив Урага самой его серединой, потом обогнули южную оконечность полуострова Миура, поднявшись вдоль его западного берега до самой бухты Тагоэ и старательно нарезали в ее окрестностях не по одному галсу. Однако снова не смогли отыскать того, кто должен был там находиться. Не было даже никаких признаков близкого присутствия крупного корабельного соединения.

Развернувшись на юго-запад и проскочив по диагонали Сагамским заливом, прошлись по второй заранее оговоренной точке встречи у северного берега Осимы. Не найдя никого и там, продолжать поиск далее уже не могли. Помимо весьма свежей и опасной погоды начала давать о себе знать нехватка топлива. Так ни с чем и вынуждены были вернуться.

Снова пройдя заливом и форсировав в обратном направлении узость Ураги, вообще ни с кем не встретились. Только уже различая на правом траверзе развалины насыпного форта № 1, с которым обменялись опознавательными, обнаружили слева от себя небольшие паровые дозорные суда противника. Но они даже не пытались преградить путь возвращавшимся миноносцам. Сами миноносники их тоже трогать не стали по причине крайней непривлекательности потенциальных целей.

А на той стороне Токийского залива, не видимое с русских кораблей за взвесью штормовой хмари, что упорно гнало с океана, все еще светилось в остатках рассветных сумерек зарево пожаров разрушенной Йокосуки. Их почти не тушили, лихорадочно готовясь к отражению новых атак незваных гостей, оказавшихся дьявольски хитрыми.

Несмотря на радужные доклады, начавшие поступать из района Кисарадзу, в штабах военно-морского района и крепости Токийского залива подозревали, что это еще далеко не все, что русские приготовили для сынов Ямато.

СХЕМА 1

Район действия отряда адмирала Небогатова в октябре 1905 года

СХЕМА 2

Район сосредоточения сил Тихоокеанского флота и встречи с эскадрой адмирала Дубасова

СХЕМА 3

Маршрут перехода с Курильских островов на острова Бонин

СХЕМА 4

Остров Титидзима

СХЕМА 5

Выдвижения с Хатидзе

СХЕМА 6

Движение сил вторжения ночью 24.11.1905 г.

СХЕМА 7

Карта Токийского залива, 1905 год

СХЕМА 8

Прорыв главных сил через пролив Урага

СХЕМА 9

Действия отряда адмирала Небогатова в заливе Сагами

СХЕМА 10

Первый штурм Йокосуки

Примечания

1

Маяки Надзима, Дагашима, Каннон и Синагава строили в шестидесятых – семидесятых годах XIX века одновременно с военным портом и арсеналом в Йокосуке под руководством французского инженера Франсуа Леонса Верни, работавшего в Японии более 12 лет.

2

В Токийском заливе и ведущем в него проливе Урага в случае шторма с южным ветром, что бывает чаще всего, наблюдается повышение уровня воды, достигающее 1,2–1,5 метра выше максимальных приливных значений. Подобное явление наблюдается в любых закрытых акваториях, куда загоняет волну с моря, оно называется штормовым нагоном.

3

Насыпные форты в проливе Урага начали строить одновременно с первыми тремя батареями мыса Каннон. К моменту начала Русско-японской войны боеспособным был только форт № 1, сооруженный на конце песчаной отмели, идущей от мыса Фуцу. Два других, по мнению многих иностранных специалистов, вообще были авантюрными проектами, так как возводились на больших глубинах и в районе с сильными приливно-отливными течениями. Да вдобавок были подвержены мощному ветро-волновому воздействию от частых тайфунов. В реальной истории к 1905 году имелись сведения только о вооружении форта № 1, где по проекту стояли 14 осакских короткоствольных 280-миллиметровых гаубиц. На втором еще только заканчивали кирпичную кладку внутренних помещений, которую предстояло обсыпать песком и залить бетоном, а третий, строившийся в самой середине судоходного канала, ведущего в Токийский залив на глубине в целых 39 метров, представлял собой небольшой искусственный риф, истерзанный штормами. О наличии на обоих этих незаконченных рукотворных островах какого-либо вооружения никому ничего за пределами Японии известно не было.

4

Форт под номером три начали строить в 1892 году. Отсыпку конуса проводили щебнем и бутом. Выше уровня воды сразу укрепляли бетоном, засыпая внутреннюю часть песком. В октябре 1899 года недостроенный остров сильно пострадал от тайфуна. Проект начали пересматривать. После ряда консультаций с зарубежными специалистами работы продолжились, но в сентябре 1902 года недостроенный остров снова размыло. Для защиты от волн дополнительно уложили 100–150 тонн бетонных блоков со стороны океана. В годы Русско-японской войны в реальной истории на отсыпанной части разместили четырехорудийную фланкирующую батарею, вооруженную флотскими шестидюймовками и укомплектованную личным составом флота. Только в 1907 году закончили отсыпку всего острова, приступив к сооружению подземных помещений. Но в июле 1911 года объект снова серьезно пострадал от тайфуна. Тогда для защиты от штормов с южной стороны его оградили массивными бетонными блоками, установленными на подводном основании. В итоге закончили стройку только в 1921 году, вместо планового 1912 года. Это был, можно сказать, трудовой подвиг, обошедшийся стране в колоссальную по тем временам сумму 1,15 миллиарда иен! Цифра, сопоставимая со всеми затратами на Русско-японскую войну, которые составили 1,7 миллиарда иен. Но уже в 1923 году форт оказался разрушен землетрясением и на три четверти ушел под воду. В данный момент даже остатки его насыпной части срезали, чтобы они не мешали судоходству. Однако часть бетонных сооружений перенесли в Йокосуку и установили на берегу, где они экспонируются в качестве музея.

5

Острова Идзу расположены цепью почти строго в южном направлении от входа в Токийский залив. Ближе всех к Токио Осима (примерно 100 км), а самый дальний Аогасима (350 км).

6

В реальной истории вход в Токийский залив, помимо крепостных и обычных минных полей с береговыми артиллерийскими батареями, защищали также и береговые торпедные батареи. Но об их расположении (и даже о том, что они вообще есть) тогда ничего известно не было. Ходили слухи, что для этого закупили в Англии две станции управляемых торпед Бренана (вид управляемого оружия, разработанный австралийским изобретателем Луи Бреннаном в 1877 году. Представляла собой механическую торпеду, приводившуюся в действие расположенной на берегу паровой машиной, выбирающей тонкие тросы с расположенных внутри торпеды катушек, которые через редукторы вращали винты. Сама торпеда несла сигнальную мачту с флажком и могла менять курс, наводясь на цель при помощи двух проволок, управлявших рулевой машинкой. Дальность хода ограничивалась длиной проволоки (1800 метров), а скорость – ее прочностью. На последних моделях ее довели с начальных 20 узлов до 27. Заряд 200 фунтов (91 кг), глубина хода 3,7 метра). Но это были лишь слухи, до сих пор не подтвержденные документально. Японцы всегда умели хранить свои секреты. Скорее всего, на вооружении реально развернутых береговых торпедных батарей стояли дальноходные мины Уайтхеда калибра 450 мм и длиной 6,5 метра. Их специально закупили для береговой обороны. Они оснащались 3-цилиндровой машинкой и имели резервуар сжатого воздуха объемом в 510 л с рабочим давлением 130 кг на см^2. Благодаря чему были способны пройти на 22 узлах до 3000 ярдов (2743 метра), 2000 ярдов на 26 узлах и 1000 ярдов на 30 узлах. Учитывая, что расстояние между островами-фортами с первого по третий и от третьего форта до батарей мыса Каннон было всего около 2,5 км, это позволяло простреливать с указанных позиций под водой достаточно узкую судоходную часть северного устья пролива Урага насквозь, теоретически создавая непреодолимый заслон для любых сил вторжения.

7

Фатом – он же морская сажень. Мера длины, равная 6 футам, 2 ярдам или 72 дюймам. В метрической системе примерно 1,83 метра. Поскольку насыпной форт № 1 был построен на самом конце косы, отходящей от мыса Фуцу, и глубина у его западного края около 4 метров в малую воду, а форт № 2 сооружен на глубинах от 8 до 12 метров, в нашем случае, учитывая прилив и штормовой нагон глубина в проходе между фортами в это время получается от 7 до 11 метров.

8

Технология строительства фортов-островов совершенствовалась от объекта к объекту и на первых двух была следующей. Сначала из бутового камня, песка и щебня, возимого небольшими деревянными сайпанами, отсыпалась отмель, на которой в отлив начинались работы по укреплению прибойной зоны. Для этого использовался очень прочный камень андезит, из которого выкладывался скат. При строительстве первого форта блоки из него лишь подгоняли друг к другу. На втором они уже вытесывались по единому стандарту в виде куба с длиной граней примерно в 1 метр. Потом на одной из сторон получаемого блока, смотрящей в глубь будущего острова, снимались фаски в половину длины. После этого их доставляли на место и укладывали на угол, из-за чего торчавший к волнам блок выглядел ромбом. Так они зажимали своей массой друг друга, образовывая монолитную кладку с рассекавшими волну стыками плит, образовывавших наклонную поверхность. Едва сам остров начинал немного возвышаться над водой, выполнялась внешняя обваловка и приступали к кирпичной кладке внутренних помещений, которые потом засыпались новыми слоями песка. Все наружные сооружения (брустверы орудийных двориков, основания башен, прожекторные и наблюдательные посты) выполняли из бетона (на первом форте частично из искусственного камня – чисто японского ноу-хау, чуть уступавшего в прочности). О трудоемкости процесса красноречиво говорят сроки строительства. Форт № 1 с 1881 по 1890 год. При этом его стоимость составила почти 380 тысяч иен. Сам остров был готов к 1887 году. Форт № 2 с 1889 по 1914 год. Он обошелся в 791 тысячу иен. Остров был готов к 1899 году. Из-за более сложных систем вооружения (пушки 150 и 270 мм в бетонных брустверах, закрытых бронированными колпаками-башнями) достраивался дольше. Хотя к 1908 году основные строительные работы закончили, доводка артиллерии и прочего оборудования продолжалась еще несколько лет.

9

Береговая батарея на мысе Фуцу является довольно приметным сооружением. Построенная на невысоком плоском песчаном языке мыса, заросшем мелколесьем и кустарником, она возвышается над ним своими мрачными бастионами. Использованный для насыпей грунт имеет вулканическое происхождение и потому почти черный. А примененный в облицовке орудийных двориков андезит также имеет черный цвет. В результате с воды в то время она выглядела угрожающе, доминируя над узкой полосой светло-серого пляжа, сбегавшего к воде из-под тонкой зеленой шапки довольно густой растительности, кое-где разбитой полями.

10

В наши дни ее можно достаточно хорошо разглядеть на спутниковых снимках. Опоясывающий сооружение ров, заполненный водой, бросается в глаза. Она является музеем под открытым небом.

11

Влас Михайлович Дорошевич родился 17.01.1864 в литературной семье. Его мать Александра Ивановна Соколова из дворянского рода Денисьевых была известной русской писательницей и журналисткой. Отец Сергей Соколов. Обоих считали богемой. Отец рано умер, а мать оставила сына в возрасте шести месяцев в дешевом номере гостиницы. Ее хозяин Михаил Дорошевич его усыновил. Но спустя десять лет мать высудила право забрать ребенка. Образование он получал в нескольких гимназиях, поскольку неоднократно исключался за неудовлетворительное поведение и неуважение к начальству. В итоге экзаменовался экстерном. Еще гимназистом работал репортером в «Московском листке» и «Петербургской газете». Первый литературный опыт получил, переложив повесть Гоголя «Страшная месть» для лубочного издания и продав ее начинающему издателю Ивану Сытину. С тех пор с ним сотрудничал. Тяготел к «народничеству». Роль журналиста видел вовсе не в развлечении публики. В одной из ранних публикаций, названной «Дневник профана», сформулировал основные принципы своей работы, которых придерживался на протяжении всего периода активной творческой деятельности. «Я объявляю себя стоящим вне всяких партий, не принадлежащим ни к какой литературной корпорации, и потому с большей свободой, основываясь только на здравом смысле, присущем всякому русскому человеку, буду судить о всех событиях общественной жизни, с калейдоскопической быстротой происходящих перед нами. «Карать» и «клеймить» я тоже не обещаю…» В 90-е годы XIX века прославился художественными портретами известных артистов, в том числе Шаляпина. Его тезис «Мы ходили в университет и учились в Малом театре» стал широко известен. Ездил за границу (Европа, Турция, Иран, Индия, Цейлон, Китай, Япония, Америка). Эти путешествия нашли отражение в творчестве. В 1903 году вышли его книги «Как я попал на Сахалин» и «Сахалин», где он называл его «мертвый остров» и «помойная яма». Так же в 90-е годы выпустил цикл фельетонов о русском судопроизводстве. Участвовал в ряде судебных дел, окончившихся оправданием подсудимых, за что министр юстиции Муравьев назвал его «вторым прокурором, четвертым судьей и тринадцатым присяжным»

12

В те времена якорное устройство было довольно сложной конструкцией, состоящей из многих элементов, включая даже специальную кранбалку для укладки якоря на место по-походному. Пертулинь – цепь или трос, удерживающий якорь в убранном положении на якорной полке или на палубе.

13

В 1901 году японцы пригласили для консультаций известного немецкого фортификатора майора Ренэ. Он обследовал пострадавший от штормов недостроенный остров форта № 3, признал его недостаточно надежным, хотя расчеты и проведенные испытания показывали несущую способность основания в 18 т на м^2. Для повышения общей устойчивости рекомендовал радикально увеличить объемы бетона.

14

Кайзером Вильгельмом II почти с самого начала его правления целенаправленно проводилась продуманная политика внедрения специально подготовленной либо потенциальной агентуры во все сферы жизни Российской империи.

15

Все эти небольшие селения позже оказались в черте города Кисарадзу.

16

При строительстве форта № 1 с целью экономии средств часть внешней защитной конструкции отливалась раствором на основе извести, вулканического пепла и песка с добавлением еще нескольких ингредиентов. В итоге получался монолит, лишь незначительно уступавший в прочности классическому бетону. Поскольку все исходное сырье для этого находилось буквально под ногами, стоимость снижалась. Значительно большая трудоемкость процесса никого не беспокоила. Рабочая сила была дешевой.

17

Для бомбардировки кораблей Первой Тихоокеанской эскадры, блокированных в осажденном Порт-Артуре, осенью – зимой 1904 года японцы привезли на Квантунский полуостров в том числе и 280-миллиметровые осакские гаубицы, снимая пушки и с батарей, охранявших вход в Токийский залив. После окончания Русско-японской войны обратно они не вернулись. Их использовали при строительстве береговых укреплений в Корее. На фото с борта самолета, датированном 1923 годом, прекрасно видно пустующий центральный орудийный дворик главной батареи форта № 1.

18

Военный порт Йокосука расположен в одноименной бухте, а торговый порт Йокосука в соседней бухте Нагаура. Бухты разделены мысом Хакодзакитё. При строительстве арсенала (1865–1878) между ними прорыли судоходный канал Хаширимизи, что позволило объединить портовые акватории.

19

При попадании в толстый лист стали или броню потенциальная энергия пули превращается в кинетическую с выделением теплоты. А в начале ХХ века использовались только мягкие свинцовые безоболочные пули. Причем во время РЯВ они были еще и тупоконечные, что повышало склонность к рикошету. Это приводило не только к расплющиванию, но даже частичному расплавлению пули, буквально разбрызгивавшейся по остановившей ее поверхности. При этом брызги влетали в любую щель или проем. Из-за этого подобные ранения были очень распространены среди танкистов в Первую мировую войну, когда приборами наблюдения являлись только узкие смотровые щели, подвергавшиеся нещадному ружейному обстрелу.

20

Железные дороги в Японии изначально (до 1907 года) развивались преимущественно частным капиталом. Одной из первых в 1872 году была построена линия «Токайдо». К 1889 году она соединила Токио и Кобе. В столице империи ее конечной станцией была Симбаси, располагавшаяся всего в 600 метрах к югу от границ внешних садов императорского дворца.

21

Вокруг Токио к 1905 году различными частными компаниями было построено несколько железнодорожных линий, образовывавших достаточно плотную, но разрозненную сеть. Незначительную часть из них объединили, но общего кольцевого движения по рельсам вокруг столицы и сквозь нее тогда еще не было. Некоторые линии уходили в сельскохозяйственные районы. Другие к каменноугольным копям, а какие-то к карьерам известняка, щебня и других строительных материалов, которые во все больших количествах впитывал в себя разрастающийся мегаполис Токио – Иокогама – Йокосука. Такой железнодорожной веткой и была линия Собу, уходившая из Токио от станции Рёгокубоки на восток через Чибу к станции Теси, что в устье реки Тоне. От Чибы в самом конце XIX века ее начали продвигать на юг, образовав линию Сотобо, проходившую к 1905 году через станцию Сога, что на берегу Токийского залива чуть южнее Чибы, потом на восток через Хонда, Токе, Ядзуми, выходя на берег Тихого океана в Казусе и спускаясь далее к югу до Охары. Но по восточному берегу Токийского залива южнее Соги железнодорожных путей не было. Хотя масштабные подготовительные работы для их строительства велись.

22

Кроме развитой пригородной сети железных дорог имелось еще и несколько весьма разветвленных линий для перевозки грузов и пассажиров непосредственно в черте города. Некоторые из них также были объединены, но снова не все. Из-за этого сквозного железнодорожного сообщения с запада на восток в то время еще не было.

23

Часть городских железнодорожных линий Токио в самом начале ХХ века перевели на электрическую тягу. Они принадлежали железнодорожным компаниям (после электрификации переклассифицированным в трамвайные) «Токё Сигай Тецудо», «Токё Дэнся Тецудо» и «Токё Дэнки Тецудо». В 1906 году они объединились в «Токё Тецудо».

24

В реальной истории на Второй эскадре во время плавания изготовили сторожевые мины, «предназначенные, главным образом, для употребления в сторожевой цепи против прорывающихся миноносцев». Об этом говорится в циркуляре Штаба эскадры № 38 от 12.01.1905 г. Мина была надкалиберной и крепилась к шесту, вкладываемому в ствол 47-миллиметровой пушки. После ряда испытаний и опытных стрельб вышел циркуляр № 141 от 21.02.1905 года. Согласно ему «запальный пироксилин для заряжания сторожевых мин и пороховые заряды для стрельбы ими следует принять с броненосца “Бородино”. На каждую мину надо принять 15 сплошных шашек призматического пироксилина, относительно 2-х рассверленных шашек поступать по циркуляру № 38. Для порохового заряда принять три шашки призматического пороха». Мина приспособлена для стрельбы из 47-миллиметровой пушки и при угле возвышения орудия около 12° и при нижеуказанном заряде пролетает около 500 футов по воздуху и 20–40 футов по воде, при этом точно держит данное направление. Взрыв мины происходит при попадании ее в твердый предмет. Мина состоит из железного корпуса, к переднему донышку которого присоединяется ударник с боевой и предохранительными чеками, совершенно того же устройства, что у метательной мины, задняя крышка снабжена патрубком для вставления ясеневого хвоста. Мина заряжается запальным пироксилином: на оболочку капсюльной трубки надеваются две рассверленные шашки, остальное пространство заполняется сплошными шашками и кусками пироксилина. Вес заряда при 2–3 % влажности не должен превышать 10 фунтов (от 9½ до 10); при хорошей же плотности заряжания в мину можно поместить около 13 фунтов. Поэтому под крышку приходится ставить деревянную крестовину для удержания заряда на месте. Для выбрасывания мины из пушки после целого ряда выстрелов с миноносца «Быстрый» остановились на следующем заряде: в пустую гильзу патрона 47 мм насыпается на донышко 4 грамма артиллерийского пороха, на него ставятся 3 шашки призматического пороха, вес которых – 150 граммов. Шашки удерживаются на месте картонным пыжом, остальное пространство в гильзе заполняется паклей (слабо), хвост мины вставляется в дуло орудия; хвост должен быть такой длины, чтобы при прилегании патрубка к дульному срезу конец хвоста отстоял от конической части каморы на 4½, каковое пространство заполняется пыжом. Пыж состоит из асбестовых кружков, перетянутых по производящим образуемого цилиндрика парусной ниткой, накрест. При испытаниях употреблялось от 22 до 25 кружков, вырезанных из листового асбеста в 3/16 толщиною. Пыж забивается пробойником и при вставлении хвоста прижимается им к гильзе. При выстреле орудию дают угол возвышения около 12°, для установки служит минный уровень. Можно сделать на станке постоянную метку. Приготовление мины к выстрелу производится следующим образом: 1) открывают затвор орудия и забивают пыж; 2) ыставляют на место гильзу и закрывают, затвор; 3) в это же время присоединяют к ударнику капсюльную трубку со вложенным в неё капсюлем, убедившись, что обе чеки на месте; 4) навинчивают ударник на мину, (кожаная прокладка должна быть на месте); 5) вставляют хвост мины в дуло орудия, нажимая им на пыж; 6) вынимают предохранительную чеку, которая передается офицеру. На минный или паровой катер мина подается с навинченным ударником, со вставленным капсюлем и предохранительной чекой. Сторожевые мины заряжаются и хранятся согласно правилам по минному делу, относящимся до запальных стаканов; заряды для стрельбы ими хранятся, как заряды для стрельбы метательными минами. Главные веса и размерения сторожевой мины следующие. Полный вес мины с зарядом и ударником около 23 ф. Вес корпуса с ударником 13½–13⅓. Вес ударника ⅞–2. Вес заряда 9½–10. Длина хвоста от патрубка до заднего конца 4 ф. 11 д. Полная длина хвоста 5 ф. 2 д.»

25

Истребители типа «Асокадзе», к которому принадлежал «Хатсусио», в реальной истории начали вступать в строй уже после окончания войны. Их изначально оборудовали смешанной системой отопления котлов. Кроме угля впервые в японском флоте использовалась еще и нефть. Как и все первые такие системы, до модернизации и окончательной доводки она была довольно пожароопасной. А в нашем случае, учитывая авральное введение кораблей в строй и последующую активную эксплуатацию, «детские болезни» неминуемо усугублялись.

26

Во времена Русско-японской войны в Японии еще не изготавливали достаточно надежных компрессоров для обслуживания минного вооружения миноносцев, поэтому использовали английские. В основном фирмы «Нортхол». Их ставили по две штуки на каждый миноносец.

27

В конце XIX – начале XX века теория живучести и непотопляемости еще только разрабатывалась. Большой вклад в это дело внесли корабельные инженеры И. Г. Бубнов и А. Н. Крылов. Последний разработал «таблицы непотопляемости», показывавшие влияние затопления отдельных отсеков корабля на крен, дифферент и остойчивость. Такие таблицы к началу 1903 года он подготовил для броненосцев «Полтава» и «Севастополь». Чуть позже для «Петропавловска» и «Ретвизана». Однако МТК не рекомендовал снабжать корабли таблицами Крылова. Тем не менее по личной инициативе автора и при поддержке Рожественского ими были обеспечены все или по крайней мере новые броненосцы 2-й эскадры. (Достоверно известно, что в ходе войны они использовались на «Ретвизане» и «Орле».) Методика спрямления, или одержания крена затоплением бортовых отсеков противоположного борта признавалась полезной, но недостаточно быстрой, и из-за этого малоэффективной, а потому Крылов рекомендовал использовать для этого еще и «динамическое одержание крена», то есть перекладку руля на поврежденный борт и полный ход. Велись работы по созданию и внедрению на строившихся и уже построенных больших кораблях автоматической противокреновой системы путем обеспечения сообщения бортовых отсеков противоположных бортов через междудонное пространство. На броненосцах типа «Бородино» междубортные отсеки соединили между собой трюмной трубой диаметром 180 мм с запорными клапанами. Значительно усовершенствовал ее молодой инженер В. П. Костенко, сразу после окончания учебы прикомандированный к броненосцу «Орел» перед его отправкой на Дальний Восток. Совместно с трюмным механиком Н. М. Румсом им удалось добиться возможности уменьшения крена на 8–10 градусов всего за 2–3 минуты, против исходных 15–20, что обеспечивали уже имевшиеся на кораблях самые новые заводские доработки. И это несмотря на крайне ограниченные возможности по улучшению конструктивного обеспечения живучести в условиях тяжелейшего океанского плавания. Поперечное спрямление осуществлялось путем перепускания воды с борта на борт через те самые трюмные трубы. А чтобы иметь запас перепускаемой воды, заполнили питательной водой для котлов по три бортовых отсека с каждой стороны выше 5-го стрингера в шахматном порядке. В итоге перепускание воды одновременно с утяжелением «целого» борта, облегчало «поврежденный», удваивая спрямляющий момент без уменьшения запаса плавучести. Кроме того, соединили часть наружных и внутренних отсеков простыми брезентовыми рукавами, обеспечив возможность искусственного затопления через кингстоны холодильников, имевших большой диаметр. Перед боем, для усиления действия системы, залили еще пару наружных бортовых отсеков за пределами кочегарок просто забортной водой. Результат очевиден. Несмотря на полученные в ходе сражения очень тяжелые повреждения и резко возросший верхний вес, что вызвало опасную валкость корабля, благодаря принятым мерам «Орел» не перевернулся.

28

В реальной истории точно такие повреждения получил броненосец «Слава» в своем последнем бою 04.10.1917 от одного из попавших в него немецких 305-миллиметровых снарядов, разоравшегося под водой у самой обшивки борта ниже броневого пояса. Сила взрыва, учитывая массу взрывчатки и ее качества, примерно равна мощности боевой части катерной торпеды времен Русско-японской войны. Но в нашем случае на корабле не было падения дисциплины, так что двери в подбашенное отделение задраить успели и его не затопило. Поэтому корабль принял через эту пробоину гораздо меньше 840 тонн воды, как было в реальной истории. В противном случае он непременно уткнулся бы носом в грунт на мелководном рейде Кисарадзу.

29

Барон Оффенберг Владимир Христианович – выходец из богатой аристократической семьи. В 1877 году с отличием окончил кораблестроительное отделение Технического училища Морского ведомства в Кронштадте. Был главным строителем броненосцев «Георгий Победоносец», «Пересвет», «Победа» и «Александр III». В 1903 году произведен в чин старшего кораблестроителя. В реальной истории в октябре 1905 года назначен строителем броненосца «Император Павел I».

30

В реальной истории белый металл в подшипниках главных механизмов «Украинцев» пришлось заменять уже в 1907 году после 12 000 миль «пробега», в то время как машины крейсера «Богатырь», отходившие к тому моменту 50 000 миль, в этом еще не нуждались. Однако стоит учесть, что более легкие механизмы миноносцев изначально, еще на стадии проектирования, рассчитываются на гораздо меньший ресурс, поскольку рабочие обороты и прочие параметры имеют совершенно другие. Кроме того, из-за ряда технических моментов, обладая меньшими размерами, они просто не в состоянии работать без капитального ремонта столько же, сколько массивные машины крейсера. Хотя, справедливости ради, необходимо отметить, что и завод-изготовитель, с самого начала зная, что окончательно все будут собирать только в России, не особо выкладывался в плане качества. Поскольку заводской гарантии в этом случае никто требовать уже не мог.

31

Минные крейсеры типа «Украина» строились в рамках программы усиления флота на добровольные пожертвования под патронажем великого князя Александра. Во всех документах декларировалось, что одной из целей программы является развитие отечественного кораблестроения. Вероятно, из этих соображений подрядчиками были выбраны слабые предприятия, которым пришлось заказывать большую часть конструкций за границей. В случае с «Украинцами» на заводе фирмы «Вулкан», где изготавливали штевни, кронштейны валов, цилиндры машин, коленчатые и гребные валы с котлами и многое другое. В строительстве участвовали и казенные предприятия. Сами корабли собирались после доставки комплектующих из Германии и с отечественных предприятий на небольшом частном заводе Ланге в городе Рига, плотно опекаемом великим князем Александром. Именно его управлением осуществлялось заведование этим предприятием. Заводоуправление курировал тайный советник С. В. Рухлов, являвшийся «товарищем» великого князя по главноуправлению «Особым комитетом по усилению флота на добровольные пожертвования». Несмотря на столь высокое шефство (а может, как раз именно поэтому), организация работ на предприятии оставалась неудовлетворительной, а стоимость заоблачной. Даже этот очень выгодный заказ не смог поправить дела. Примерно так же обстояли дела и со строительством остальных кораблей в рамках этой программы. В итоге каждый корабль обошелся более чем в миллион рублей, что необоснованно дорого даже для военного времени. Зато одна из германских верфей полностью обновила свое оборудование, а другая получила 100 % прибыли, в то время как русские заводы так и остались убыточными.

32

Адмирал Дубасов с января 1901 по август 1905 года был председателем Морского технического комитета (МТК).

Content

Сергей Протасов
Нам бы день простоять, да ночь продержаться!  : роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания